Вячеслав Ефимович Малежик

Птицы перелётные

© Малежик В., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Предисловия

В том, что Вячеслав Малежик, помимо уникального таланта композитора и исполнителя, обладает несомненным литературным даром, я убедился давным-давно, ещё в те годы, когда мы вместе выступали на «вечерах-сборниках», которые на различных сценах щедро устраивал комсомол. Под таинственный, серебряный рокот гитары он своим удивительным голосом пел собственные, настоящие стихи, а другие, порой очень хорошо, исполняли чужие тексты. Могу ошибиться, но, по-моему, как прозаик Малежик дебютировал на широкую аудиторию именно в «Литературной газете», которую я в ту пору возглавлял. А когда он по-дружески показал мне свою оригинальную прозу, я горячо рекомендовал её одному из наших крупнейших издательств. Как и в песенном творчестве, в литературе Малежик чрезвычайно разнообразен, он изящно вводит в повествование элементы фантастики, мистики, детектива, владеет искусством художественной детали, умной иронии, сочетающейся с искренним чувством и щемящей ностальгией по временам, когда «мы так любили “Битлз”».

Я очень рад, что с выходом этой книги взыскующая публика сможет не только слушать, но и читать блистательного Вячеслава Малежика.

Юрий Поляков, писатель, лауреат Бунинской премии

В своей новой книге Вячеслав Малежик подтверждает оригинальность стиля и «чувство пути», без которого, по замечанию Александра Блока, не бывает Поэта. Она, как и предыдущие, в основе своей автобиографична. Поэтому портреты её героев лаконично-зримыми строками нарисованы так объёмно и многогранно. Радует то, что литературный голос Вячеслава окреп и возмужал. Уверен, что его «Птицы перелётные» долетят до чутких сердец наших читателей!

Юрий Ремесник, член Союза писателей России,

соавтор нескольких песен из репертуара Вячеслава Малежика

С первых же строк книги погружаешься в волшебный аромат эпохи. К тому же подготовленный и посвящённый читатель, а на таких можно рассчитывать, без всякого труда расшифрует несколько представленных прототипов медийных персонажей. Чёрт возьми, чем же Графский не Градский, а Эскин не Лерман?! Да и кто скрывается в главной роли – тоже отнюдь не секрет. Пусть это, конечно, и не документальная книга, и представленные события, безусловно, не в полной мере отражают исторические коллизии, но дух прошлых лет, лет зарождения отечественного рок-н-ролла, передан довольно симпатично и дословно. И уж куда более по́лно, чем в некоторых нынешних лубочных киновариациях и пресловутых мемуарах. Без сомнения, получился срез времени и судьбы, срез целого поколения.

Книга – почти готовый сценарий фильма. И дорогой читатель, имея толику воображения, легко представит себе его, выбрав по своему вкусу актёров и актрис, сдобренных проверенным слогом московского биг-бита. Представьте – и вы окунётесь в волшебный мир. Только представьте – и «Птицы перелётные» прилетят к вам и помогут!

Григорий Макаров, соавтор нескольких песен

из репертуара Вячеслава Малежика

Птицы перелётные

(повесть)

Часть 1

Птицы

В последнее время я всё чаще пускаюсь «по волне моей памяти» в те годы, когда мои сверстники делали первые шаги в своей взрослой жизни. Годы, когда увлечения вытачивали остов будущей профессии, а удачи и ошибки формировали мастерство и характер, сиюминутный успех и судьбу.

Я поведаю историю двух друзей – Андрея и Игоря; историю, которую мог бы прожить и кто-то ещё, смертельно влюбившись в гитарную музыку и рок-н-ролл. И начну я с эпизода, когда наши герои в конце сентября 1964 года спустились в подземный переход у метро «Проспект Вернадского», чтобы послушать своего соседа Серёгу Ерохина, который устроил импровизированный концерт для случайных прохожих.

1

Серёга Ерохин взял ми-минорный аккорд и прислушался, как звуки гитары, отразившись от стен перехода, наполнили их незатейливую концертную площадку. Милиционер и женщина-дворник остановились в некотором отдалении от Ерохина и сопровождавших его парней и девчонок, чтобы проследить за развитием событий. У парней тоже были гитары, они готовились вступить, чтобы поддержать своего лидера. И он, дождавшись момента, когда стихнет последний отзвук его инструмента, запел. Это была песня Жана Татляна «Фонари». Ребята рядом с Ерохой постепенно поймали его ритм и начали играть вместе с ним. Мощная звуковая лавина, которую создавали три пацана с гитарами, невольно заставила поздних прохожих замедлить свой шаг, а кого-то и просто остановиться, чтобы послушать этот импровизированный концерт в подземном переходе, что был на выходе со станции «Проспект Вернадского». Ероха уверенно солировал в запеве, а затем вместе со своей «бандой» грянул припев. Девчонки, сопровождавшие мальчишек, тоже встроились в этот хор, и получилось очень даже неплохо…

– «И не дают они людям сбиться с пути…»

Ребята пели довольно складно, а кто-то даже построил в вокальной партитуре терцию, и получилось почти как у Татляна. Всё это делалось с каким-то, не побоюсь этого слова, отчаянием. После второго припева один из гитаристов, долговязый носатый блондин, начал на тонких струнах играть мелодию; другой, полный парень в пёстрой кепке, принялся что-то там дергать в басовом регистре. А девчонки хлопками добавили ритма. Потом Серёга снова вступил и, сделав в конце песни замедление, которое музыканты назвали бы раллентандо, эффектно закончил «Фонари». Невольные зрители зааплодировали, и Серёга театрально раскланялся перед своими нежданными поклонниками.

Андрей и Игорь стояли чуть в стороне и наблюдали за происходящим. Ещё утром Ерохин пригласил их на своё «выступление». Серёга, с их точки зрения, уже был практически взрослым парнем, работал то ли на заводе, то ли ещё где-то, и гитару прикупил на свои кровные, не прибегая к помощи родителей. К своим новым друзьям, Андрею и Игоряхе, он относился снисходительно, хотя был старше их всего на год. Но обладание непустым кошельком и покровительство авторитетных ребят, которых он называл мужиками, давало ему основание вести себя с ними этак снисходительно-участливо. В глубине души он понимал, что ребята владеют чем-то таким, что не даёт ему возможности чувствовать себя полноценным вожаком стаи, но он гнал от себя эти мысли. И невольно искал их дружбы… Дружбы этих одиннадцатиклассников, которые тоже играют на гитарах, но вдобавок умеют петь по-английски – непонятно о чём, однако было в этих песнях что-то такое, от чего у Серёги иногда опускались руки… Он не понимал, как они играют эту музыку, какие аккорды берут и как поют на голоса, почему их песни звучат так лирически проникновенно и так лихо, что хочется под их заводное пение начать танцевать. Он эти записи слышал уже на магнитофоне у своих друганов, вот только когда Игорь с Андреем пели живьём, они проникали в душу Серёги значительно глубже.

– Это потому, что они играют на шестиструнных гитарах, а у меня семь струн, – сам себе объяснял он.

Душа болела, но подойти к ним и спросить, как и почему, не позволяла дурацкая гордость. Вообще-то Серёга узнавал звучание аккордов в игре ребят, и он знал, что тоже их использует; но как их собрать вместе и расположить в нужном порядке… Не получалось, хоть ты тресни! Не один вечер он посвятил себя попытке разобраться в секретах Игоря и Дрона, но где-то что-то не срасталось, а попросить ребят объяснить он никак не мог себя заставить. А потом он оказывался в компании своих взрослых дружков, и умение спеть «Серебрится серенький дымок…», «По тундре…», «Я помню тот Ванинский порт» возвращало Серёге комфортное настроение, и мысли о рок-н-ролле уходили куда-то в сторону.

2

– А он неплох, – сказал Игорь, повернувшись к Дрону.

– А я тебе о чём говорил! – откликнулся Андрюха. – Он даже не понимает, как здорово поёт.

– Ты говоришь, он живёт в твоём доме?

– М-м-м, ну да, в первом подъезде. Он узнал, что я играю на гитаре, и позвал послушать себя и свою «банду». Конечно, они играют всякую туфту, а так… Кстати, обрати внимание, они даже гитары подстроили, а это уже хороший знак. Он мне говорил, что однажды слышал, как мы с тобой пели в моей квартире. Это мы с тобой так орали, что было слышно на улице! А меня одного он слышал несколько раз. Мы часто играли в подъезде, там так звучит… э-э-э… говорят, в церкви такое же звучание.

– Скажешь тоже – в церкви…

– А что? Ты же слышал вокал на пластинках Пресли? Как будто его записывали в храме…

– Ага, или в твоём подъезде… Дрон, вот ты говоришь, создадим группу – а где мы возьмём гитары со звукоснимателями? Как мы их озвучим? Ты же понимаешь, что контрабас не будет звучать, как бас-гитара.

– Игорёк, завтра я тебя веду на экскурсию в магазин «Лейпциг», и ты увидишь настоящую бас-гитару, а ещё соло и ритм. Погоди, давай ещё послушаем. Они какой-то инструментал затеяли.

Ерохин и товарищи начали неспешно играть популярную песню «Рыжик» из репертуара Тамары Миансаровой. Прохожие со всё возрастающим интересом слушали ребят, но потом кто-то сказал, что появились милиционеры, и ерохинская компания в темпе покинула «сцену», причём каждый гитарист ушёл в свой выход, дабы сбить блюстителей порядка со следа. Но никто их след брать не собирался, и представитель власти неспешно ушёл в сторону кинотеатра, а жизнь подземного перехода вернулась к своему обычному режиму.

– Ну что, пошли? Я всё понял. Да, твой Ероха хорош. Но у него своя группа, и вряд ли он захочет играть с нами, тем более наших Shadows. Зачем ему, умеющему петь, нужны мы? – начал нудить Игорь.

– А мы его научим нашей музыке. Она значительно интересней его бесконечной «цыганочки». И потом – он же должен… м-м-м… расти!

– А он об этом знает?

– Так мы его спросим. А ещё мы предложим ему петь в нашем ансамбле, а мы будем у него на подпевках.

– Да петь «битлов» у нас и без него неплохо получается!

– Неплохо, – оптимизм Дрона зашкаливал, – а надо, чтобы мы были лучше всех. Короче, завтра я зову тебя и Ероху в «Лейпциг» и попробую его уговорить поиграть с нами на басу…

– Только где его взять?

– А мы… м-м-м… сделаем этот бас!

– Дрон, не дури. Какой из тебя Страдивари?

– Никто из нас с тобой и не будет делать басовку. Я знаю Серёгу. Когда я, добыв дерево и инструменты для производства этого баса, скажу, что решил его смастерить… Да он меня тут же «уволит» и доделает всё сам! А он, к слову, большой мастер – что брюки сшить, что электричество починить, что гитару сделать. Вот увидишь…

– Да зачем мы ему? Он и так герой для своих бандюганов.

– Вот посмотришь, он сделает бас, и ему захочется на нём сыграть. У него-то усилков нет, и никакая гитара такого низа не даст, как наша будущая басовка через аппарат.

– Ну, Дрон, ты даёшь… У нас нет баса, нет усилителей, а ты говоришь об этом, как будто всё это в фабричной упаковке ждёт нас и мечтает, чтобы мы на этом сыграли.

– Игорёк, у нас этого нет, зато у нас… м-м-м… есть мечта на этом сыграть, а это даже более мощный аргумент, чем все твои дурацкие сомнения. Кстати, ты в курсе, что у нас в актовом зале есть кинопроектор и усилитель «Кинап»? Так вот я с киномехаником уже обо всём договорился.

– О чём?

– О том, что он поможет наши электрические гитары, которые мы обязательно приобретём, подключить к акустической системе актового зала. Вот так!

– Класс… Ну что, ко мне? Поиграем и попоём что-нибудь, пока родители не легли спать?

– А-а-а… не, – наконец выкатил свою фразу Дрон, – мне ещё надо сочинение дописать, а то меня предки сожрут.

– Что ж, привет предкам. У тебя мамашка просто чумовая! Она со мной общается, как подружка… Тебе с ней повезло.

– Ладно, не тяни на своих, они у тебя тоже очень даже ничего. А моя матушка… Так она на «Мосфильме» работает – волей-неволей должна соответствовать. Всё, пока!

– Пока.

3

Родители Игоря получили квартиру в новом московском районе, и его семья теперь соседствовала с журналистами и дипломатами, работниками органов и профессурой московских вузов. Он начал невольно сравнивать и анализировать жизнь, а ещё принялся читать нужные книги, которые ему подкидывала старшая сестра, учившаяся в продвинутом архитектурном институте. Фамилию Игорь носил Кулик, и в старой школе его никто не звал по имени – все величали его Куликом, правда, кто-то пытался назвать его Птицей, однако это прозвище к нему не прилипло, и в новую школу он пришёл просто Игорем Куликом. Но как-то раз кто-то назвал его Болотом, и это прозвище приросло, точно родное, и вскоре он уже отзывался на него, и это никак не напрягало парня.

Наверное, лишние квадратные метры повлияли и на родителей нашего героя, и однажды отец подарил ему приёмник «Сакта», и Болото все вечера рыскал по коротким волнам, разыскивая забугорные песни. Он к тому времени окончил музыкалку по классу баяна, и его просто не могла не заинтересовать эта мелодичная, с красивыми гармониями, сыгранная на необычных инструментах музыка. Энергия, с которой пелись эти песни, увлекала и подчиняла Игоря. И он, вникнув в суть новой для него культуры, начал её примерять на себя. Сначала он попробовал сыграть полюбившиеся мотивчики на баяне. Получалось похоже, но как-то не так… Как – не так, он ещё для себя не решил, но не так. И Игорь никому не показывал, как звучит «Twist again» на трёхрядной гармошке. Но однажды его школьный сосед по парте Юрка Давыдов сыграл тот же твист на гитаре – и Болото понял: «Вот оно! Гитара, гитара и ещё раз гитара».

Вы помните, что сердобольный Никита Сергеевич Хрущёв ввёл в те годы в школах производственное обучение, и Болото, как и все его сверстники, учился 11 лет, параллельно получая профессию авторемонтника. Практику класс Игоря проходил на автобазе, и за год он научился притирать клапана в распределительном блоке автомобиля и мыть в мороз в солярке грязные детали движка машины. И была первая зарплата, и на неё Болото купил себе недорогую, впрочем, и не самую дешевую гитару. Какое-то время он откладывал момент освоения инструмента, зато после «выступления» Юрки Давыдова он решил, что время пришло. Кстати, Игорь, наверное, исходя из эстетических соображений, купил себе шестиструнную гитару, не хотел быть похожим на всех дворовых музыкантов, которые играли на семиструнках. Он обратился к своему приятелю Вите Кондакову, который целый месяц ходил в гитарный кружок при заводе, прежде чем бросить почему-то опостылевшие занятия, и тот показал, как настроить шестиструнку, как взять основные аккорды, чтобы подыграть себе популярные во дворе песни. В тот же вечер Игорь вытащил баян и подстроил струны под ноты: ми, си, соль, ре, ля, ми. Это было легче всего… Потом предстояло освоить аккорды. Кондак не заморачивался на постановке руки, и поэтому будущему музыканту пришлось самому искать правильное положение пальцев и кисти, чтобы струны в аккорде звучали. Он помнил свои первые уроки игры на баяне и быстро сообразил, что пальцы должны ставиться на гриф практически перпендикулярно ему, чтобы не демпфировать другие струны. Собрав воедино ля-минорный аккорд, Болото почувствовал, что гитарный строй разъехался, и он неспешно подстроил струны. Имея определённую усидчивость, приобретённую ещё во времена музыкалки, Игорь с достойным упрямством начал осваивать новый инструмент.

Сказать, что получалось быстро, не скажу, но, наверное, быстрее, чем у просто новичка. Часа по четыре в день Болото мучил свою гитару, и под таким любовным натиском она не устояла. Игорь знал песни из репертуара своей сестры, которые она и её одногруппники по институту пели в компании. Он даже подыгрывал им эти песни на баяне. И у него получилось… Никто не показывал ему, когда надо менять гармонию, он это чувствовал. Болото подсмотрел, как ребята во дворе ритмически оформляют свой аккомпанемент, и, придя домой, сумел – конечно, не сразу – повторить пару-тройку «боев» из арсенала дворовых музыкантов. Короче, через две недели Игорь закатился на школьную вечеринку и ко всеобщему удивлению спел несколько песен из репертуара сестры и даже подыграл ещё ребятам, которым тоже хотелось поучаствовать в импровизированном концерте.

Этот период времени Игорь впоследствии вспоминал с нежностью, потому что успехи в деле освоения инструмента и разучивания песен приходили ежедневно. Он практически всё своё время посвятил гитаре и новой музыке, часами сидел около «Сакты» и рыскал по разнообразным волнам, выуживая эту самую новую музыку. Многие песни он узнавал и даже помнил ключевые слова… И Игорь начал подбирать полюбившиеся композиции, распевая откровенную тарабарщину вместо истинных слов… А однажды всё тот же Юра Давыдов принёс в школу фотографии английской группы The Beatles, и пару уроков Болото с Давыдом рассматривали фотки, обратив внимание на причёски музыкантов и на необычного вида гитары. Удивляла их форма и то, что инструменты были практически плоскими: тогда ещё не вошло в обиход словечко «доска», которое довольно точно обозначало их «духовную» и «физическую» суть. Это уже потом ребята поняли, что плоская гитара не резонирует, отражая громкий звук во время концерта, и поэтому её использовали во время выступлений на сцене, где играли бит-музыку. А тогда… А тогда ребята любовались дивом дивным на фотографиях и мечтали хотя бы подержать подобный инструмент в руках.

Вообще в новую школу, где Игорь уже освоился и даже успел пару раз подраться, информация о заграничной жизни проникала значительно интенсивнее, нежели в сто сорок вторую школу у Белорусского вокзала, где он учился в младших классах. Однажды кто-то принёс сорокапятку The Beatles. Там были «P.S. I Love You» и «Money». Все долго рассматривали обложку, читали, что на ней написано, а потом хозяин миньона Рома Сергиенко сказал:

– Её невозможно разбить.

– Врёшь?!

– Не веришь? – спросил Рома и, вытащив с этими словами пластинку из конверта, пустил её, словно летающую тарелку, в противоположную стенку.

Пластинка сначала летела параллельно полу, затем резко набрала высоту и со всей дури врезалась в застеклённый портрет В. И. Ленина. Грохот разбитого стекла… Сорокапятка, нужно отдать ей должное, осталась цела, зато портрет… Но кто-то быстро принёс из туалета ведро и швабру, и к началу урока следов вандализма на полу не осталось. На протяжении пяти дней никто из учителей не замечал разбитого портрета, а потом, придя в школу, все увидели, что вождь революции снова застеклён, а учителя… А учителя не показывали виду, будто что-то случилось. Видно, наставники сами боялись получить взбучку за плохую воспитательную работу среди учеников. Вот такие дела…

Однажды вечером Игорь услышал, как во дворе под окнами его квартиры какой-то парень поёт битловскую песню. Пел неплохо, правда, верхние ноты у него не брались, и он их как-то сознательно смазывал. Но в целом пение и игра на гитаре впечатляли… Болото как по тревоге оделся и выскочил во двор. В окружении нескольких ребят играл на гитаре и пел парень в клетчатой рубахе и светлых брюках. На ногах у него были надеты кеды, и это почему-то особенно отпечаталось в мозгу Игоря. Певец доброжелательно и одновременно снисходительно оглядел нового зрителя и продолжил своё повествование под гитару. Он закончил песню и неожиданно представился Игорю.

– Меня, кстати, зовут Андрей, но я откликаюсь, когда меня величают Дроном.

– А я – Игорь, и в школе меня часто называют Болото.

– Клёво! Болото!.. Ты любишь «битлов»?

– Да, они мне нравятся. Я их песни даже подобрал…

– Можешь нам сыграть? – спросил Дрон, протягивая гитару.

– Могу и спеть, только слова я не знаю, пою незнамо что…

– Это неважно, просто спой.

Игорь взял инструмент, проверил строй; подтянул третью струну и приготовился…

– Уважаю, – пробормотал Дрон, – подстроил гитару. Это наводит на интересные размышления.

Игорь решил не исполнять ничего из дворового репертуара и сразу запел битловскую «All My Loving». Он знал, что она неплохо получается у него, во всяком случае, девчонки постоянно просили спеть эту песню, когда одноклассники собирались на вечеринку.

– Очень… м-м-м… неплохо! – сказал Андрюха, едва Болото поставил точку, взяв ми-мажорный аккорд.

– Спасибо, – ответил Игорь, не обижаясь, что кто-то безапелляционно ставит оценку его игре. В конце концов, он прибежал послушать, как играет этот парень в кедах.

– Вот только в запеве перед си-мажорным аккордом есть ре-мажорный, давай покажу.

С этими словами Дрон взял гитару и сыграл место, в котором Игорь неправильно снял гармонию.

– Клёво, а я не услышал. У меня нет магнитофона, и я снимал песню по памяти. Из слов запомнил только «All my loving I will sent to you…»

– Если ты всё это снял по памяти, то ты просто орёл! – вынес свой вердикт Андрюха. – А правильный текст я тебе напишу. Кстати, я мечтаю собрать группу и имею честь пригласить тебя в ней поучаствовать. У тебя есть гитара?

– Конечно, есть…

– Тащи её сюда, попробуем сыграть что-нибудь вместе.

Болото сорвался и через пару минут уже вновь сидел рядом с Дроном и подстраивал свой инструмент.

– Что сыграем? – спросил Андрей, когда они разобрались со строем.

– Ты начинай, а я, если знаю, подхвачу.

Дрон взял аккорд-вступление из «Hard Day’s Night» и запел первую часть песни. Игорь запомнил, какой аккорд и как именно его взял Андрюха, и начал довольно уверенно подыгрывать. Во втором куплете, поняв, что Андрей поёт нижний голос, Игорь негромко подстроил сверху терцию, и ребята, сидевшие с ними и вживую услышавшие битловское двухголосье, невольно зааплодировали. В припеве Дрон, который не доставал верхние ноты, замолчал и дал спеть мелодию Болоту. Может, Андрюха был тактичен, а может, хотел посмотреть, что там наверху сумеет достать его новый партнёр, не знаю, но получилось это, как у Леннона с Маккартни: вторую часть поёт Пол, а Джон умненько молчит. Когда ребята дошли до проигрыша, уже Игорю было интересно, что сыграет Андрюха. И Дрон довольно уверенно сыграл триоли, которые ну никак не получались у Игоря Кулика.

– Я не верю своим ушам! Ты сыграл это соло!

– А что, у тебя не выходит? Ну-ка, покажи, как ты его играешь.

Игорь попытался исполнить, но у него, как и обычно, триоли не вытанцовывались.

– А, вот в чем твоя ошибка – тут одну ноту надо играть, лишь ударяя пальцем левой руки по струне, не используя медиатор.

Они расстались практически друзьями, решив встретиться на следующий день в школе. Утром на первой перемене Дрон вручил Болоту слова «All My Loving».

4

В отличие от Болота, который жил в рабоче-крестьянской среде (даже несмотря на то, что мать его была учительницей), Андрей Брунов, или попросту Дрон, был мальчиком из московской аристократии, ну, если не нравится аристократия, то из интеллигенции. Его матушка работала на «Мосфильме» и могла гордиться тем, что была близка к съёмочной группе Ивана Пырьева. И для Дрона он был просто дядя Ваня. К ним в гости часто приходили киношники, и вольница так и витала в квартире: свобода сквозила в разговорах, которые велись в доме Бруновых. Это невольно проникало в его сущность, и к десятому классу в нём можно было заметить черты, которые впоследствии назывались инакомыслием. Отец в воспитании Андрея принимал условное участие, и всё равно Андрей невольно впитывал в себя ауру, которую распространяли картины отца, весьма приличного художника, и они, эти самые картины, нечасто, но всё же продавались, и за неплохие деньги. Вот так…

Кто показал и дал распробовать тлетворную «собачью» музыку Андрюхе, сейчас и не вспомнить. Но, послушав её, он погиб – погиб сразу и бесповоротно. И не было сомнений – идти заниматься к педагогу или нет. Выбор был сделан, и Дрон, у которого голова всё равно была впереди всего его существа, дисциплинированно играл этюды, понимая, что базис – прежде всего, и поспешать нужно неторопливо. Он мечтал собрать ансамбль, как у «битлов», но никто из тех, кто занимался с ним, не врубался в эту музыку, без которой Андрюха уже не мог жить. Был ещё Ерохин, вот только его надо перенастраивать, а пока на это не было сил. Да и уверенности, что это надо сделать именно сейчас, тоже не было. Конечно, Серёга играет не то, однако в нём был виден какой-то животный магнетизм, и Дрон понимал, что Ероха – это не просто так…

– Вот найду гитариста – и тогда уж пообщаюсь с Ерохиным, – решил для себя Андрей Брунов, откладывая разговор в долгий ящик.

Серёга Ерохин устраивал Дрона как певец, как самородок и, что уж совсем неожиданно, как артист. Но Андрей боялся получить отказ. Он не был уверен, что рок-н-ролл увлечет Ероху. Он и так король – пусть подворотни, но король… Захочет ли он поменять ориентацию на короля рок-н-ролла?

Ответа не было, и Дрон ждал, мечтая, что Серёга выучит тарабарщину (Ероха совсем не знал английский), а он, то есть Андрей Брунов, будет у него на подпевках, а ещё станет играть партию соло-гитары. Однажды Андрюха решил прощупать почву и показал соседу записи The Shadows, объяснив, что вся эта музыка сыграна на трёх гитарах и барабанах. На Серёгу это произвело впечатление, но он не поверил, что из гитары можно извлекать такие низкие звуки. Значит, заинтересовался, почти клюнул! Теперь следовало осторожненько его подсечь и обратить в свою религию.

«На ловца и зверь бежит… Боже мой, как же вовремя появился Игорь! Если Ероха захочет попробовать, то мы сможем его увлечь своей игрой и умением петь на два голоса, как Джон и Пол. Что ж, всё вроде складывается… Завтра с утра я встречу Ероху, и вместе с Болотом мы рванём на “экскурсию” в магазин». Один из постоянных гостей дома актёр Мартынов договорился в «Лейпциге» (ещё в том старом «Лейпциге» на Ленинском проспекте), чтобы ребятам дали поиграть на этих заветных гитарах, включив те в усилки. Продавщицу зовут Надежда, и завтра она точно работает…

5

Утром Андрей созвонился с Серёгой Ерохиным и предложил махнуть в магазин потрогать гитары.

– А кто нам их даст в руки? – спросил с недоверием Ероха.

– Ты меня недооцениваешь: у меня там всё схвачено… Прорвёмся!

– Где и во сколько? – только и спросил Серёга.

– Э-э-э… в шесть вечера, метро «Университет», в центре зала. Я, кстати, хочу тебя познакомить ещё с одним парнем, играющим на гитаре. И мы тебе что-нибудь споём.

– Замётано! – сказал Ероха и нажал на отбой.

Дрон и Болото, которые весь день в школе обсуждали свой предстоящий поход в «Лейпциг», без пятнадцати шесть уже были в центре вестибюля станции метро «Университет». Ероха ещё не подъехал, и Дрон воспользовался его отсутствием, чтобы предложить Игорю пройтись до магазина пешком, а по пути окончательно убедить Серёгу отправиться в страну Рокэнроллию. Новых аргументов не приводилось, но ведь и дураку понятно, что биг-бит и рок-н-ролл – лучшее, что придумало человечество к этому дню.

Однако Ероха опоздал на 15 минут, и потому решили ехать на шестьдесят шестом автобусе. По дороге поговорить не удалось, и оставалось надеяться, что душа музыканта не устоит перед самим инструментом. Автобус подкатил к остановке «2-я Строительная», и трое музыкантов вышли из него, чтобы совершить паломничество к святыням – в музыкальный отдел магазина. Ребята подошли к магазину «Лейпциг» и застыли в состоянии восторга… Из-за стекла на них смотрели три красавицы-гитары, которые гордо висели в витрине и благодушно позволяли себя рассматривать потенциальным покупателям и просто зевакам.

«Этерна», «Элгита» и просто басовая гитара без имени излучали сияние, от которого хотелось зажмуриться. Они были так хороши, что в тот момент никто не обратил внимания на цену инструментов.

– Ты говорил, что на них можно сыграть? – агрессивно спросил Дрона Ероха.

– А ты хочешь? – спросил Андрей.

– Ещё бы…

– Пошли, – практически за рукав потащил Ероху в магазин Дрон. Болото молча последовал за ними, и вся троица углубилась в музыкальный отдел.

– Извините, – обратился Андрюха к миловидной продавщице, – можно нам попробовать сыграть на инструментах?

– А, вы, наверное, те ребята, которых мне отрекомендовал Николай Петрович?

– Да-да… Меня зовут Андрей, это Игорь, а это наш главный – Серёга.

– Ну что, ребята, тогда вперёд! – сказала продавщица, указав рукой на инструменты.

Ероха сразу же снял с витрины бас-гитару, но без усилителя она была нема. На помощь пришла Надежда, предложившая Ерохе кабель и усилитель, который включил парень, нарисовавшийся из подсобки. Дождавшись, когда усилитель нагреется, он покрутил ручки и предложил Ерохе вывести громкость на панели гитары. Серёга крутанул потенциометр и дёрнул струну «ми». Звук снёс ребят от усилка, и в животе что-то перевернулось.

– Чума, – выговорил Ероха, – хочу!

Игорь ликовал, но никоим образом не выдал своих чувств.

– А ты видел, сколько она стоит? – спросил Дрон.

– Неважно, – ответил Серёга Ерохин. – Я хочу – и я буду играть на такой гитаре! Дрон, ты поможешь мне разобраться с этой игрушкой?

– М-м-м… помогу, конечно. Но как мы её купим, на какие шиши?

Андрей, да и Серёга не заметили, что приобретение баса стало для них как бы общим делом. Игорь это отметил про себя, но не стал акцентировать внимание. Ему вообще показалось, что в их отношениях наметился какой-то новый этап. У них троих появилась новая общая идея, которую ещё никто не произнёс вслух, но которая готова была вот-вот появиться на свет.

– Если я за выходные не найду денег на эту красавицу, то сделаю такую же сам… В конце концов, этот бас тоже люди делали, а чем я хуже их? Наденька, – обратился он к продавщице, – а можно я её «сниму»… Короче, срисую эту гитару.

– Конечно, какие проблемы? – ответила Надя, которая с интересом поглядывала на Серёгу. Он выглядел рядом со школьниками Игорем и Андреем почти взрослым мужчиной. – Заходите, когда вам будет удобно, и я отвечу на все ваши вопросы.

– Наденька, а вы придёте на наш первый концерт? – спросил Серёга.

– А когда вы будете играть?

– Играть? Нам ещё рано об этом даже мечтать… Нам ещё инструменты надо достать, аппаратуру где-то надыбать… И барабанщика у нас нет.

Андрей взглянул на Болото, который стоял с широко открытыми глазами, и понимающе, одними уголками губ улыбнулся ему. Кажется, Ероху не надо будет охмурять, а значит, проблема поиска хорошего певца и басиста отпадает сама собой. Надо только подсадить Серёгу на рок-н-ролл. А трудности? Так они только сплачивают коллектив.

Серёга тем временем, вооружившись рулеткой, снимал размеры бас-гитары.

– Ну, скоро ты? – спросил Игорь.

– Минуточку, уже скоро… Наденька, а можно я ещё потрогаю красавицу?

– Конечно, Серёженька. Эх, а вот меня так никто не называл… Сначала я подумала, что ты так обо мне!

– Потерпи чуток, я осмелею и тогда…

– Может, ты у меня и телефончик попросишь? А то я дам…

– Дашь чего?

– Дурак… Телефончик дам!

– Эх, а то я размечтался…

– Серёжа, ну так ты приходи, помузицируем.

– Конечно приду, тем более твоя гитара мне ещё больше нравится, – понизив голос, почти пропел Ероха, с интересом разглядывая фигуру Надежды, которая наклонилась, чтобы снова включить усилитель. Посмотреть у девушки было на что, и она об этом прекрасно знала. Ероха даже растерялся, не зная, чему отдать предпочтение – то ли гитаре, то ли фигуре продавщицы. Любовь к музыке победила, и он снова водрузил ремень инструмента себе на плечо. В этот раз Серёга уже не так волновался и даже попробовал сыграть какой-то пассаж на гитаре. Ему понравилось, ребятам тоже. А Надежде понравился Серёга. И он, не став ещё «битлом» местного разлива, сразил наповал одну из своих будущих поклонниц. Закончив своё музицирование, Ероха бережно снял гитару с плеча, выключил усилитель и повесил инструмент на место.

6

По дороге из магазина ребята бурно обсуждали свой поход в «Лейпциг», сосредоточившись на впечатлениях от инструментов.

– Да, конечно, «Элгита» и басовка нам не под силу… Каждая стоит сто восемьдесят рублей! – сказал Ероха.

– Ага, а «Этерна»… Мои родители умрут, когда узнают, что гитара, да которая без усилителя ещё и не звучит, стоит двести тридцать. И для них не будет аргументом, что в ней три звукоснимателя…

– Да мы пока можем и на своих семирублёвых поиграть, прикрепив к ним съёмники, – подключился к разговору Дрон.

– Почему семирублёвых? Я за свою отдавал аж пятнадцать целковых, – ухмыльнулся Болото.

– Ребята, я попробую достать денег, а потом мы заработаем и отдадим их. Надо выкупить басовку. Потихонечку-полегонечку мы обустроим нашу группу. Москва не сразу строилась. А ещё же надо усилители, микрофоны… Ну, положим, микрофоны мне обещали за пару бутылей вынести из трамвайного депо – придётся паре трамваев ездить без объявления остановок. Но ведь ещё шнуры, стойки…

– Ероха, а откуда ты всё это знаешь? – спросил Дрон. – Ты же… э-э-э… не любишь эту музыку!

– Что значит – не люблю? Просто я её никогда не учил и не пел, потому что исполнять такую музыку в моём окружении было не для кого. Я же слесарь «Метростроя».

– Парни, может, ко мне, – предложил Игорь, – в моё болото? Предки ещё с работы не вернулись, попоём что-нибудь.

– Тогда я за гитарой сгоняю, – поддержал его Дрон. – А ещё лучше – пошли ко мне? У меня маг есть, мы попоём и ещё что-нибудь послушаем, чтобы Серёга подобрал себе репертуарчик.

– Тогда вы к Дрону, а я домой за гитарой – и к тебе, – подытожил Игорь.

– Знаешь, Андрей, – сказал Ероха, когда Кулик повернул за угол дома, – а я, пожалуй, смастерю бас. У меня есть друзья на мебельной фабрике, они мне помогут вырезать деку и гриф, колки я сам выточу. А вот струны и звукосниматель – это проблема…

– Это как раз не проблема… Сниматель, к слову, можно сделать самим; главное – намотать катушки индуктивности.

– Я слышал, что эти катушки можно вытащить из телефонных трубок.

– Ага, а телефон сто́ит, как твоя… м-м-м… гитара, – с сомнением произнес Дрон.

– Да зачем покупать телефон, когда вся Москва заставлена таксофонами? У меня есть пара знакомых хулиганов, которые для меня целую телефонную будку принесут, а не только трубку. Короче, это моя проблема.

– Отлично, а я тебе принесу схему, как делать сниматель, и ещё формулу, как рассчитывать гриф, чтобы правильно разместить лады.

– Отлично, договорились… Останется только найти басовые струны.

– Что-нибудь придумаем, – пожал плечами Дрон. – Для бас-гитары не годятся виолончельные, они без металлической основы и не будут сниматься звукоснимателем, а вот струны в пианино или рояле – то, что нам надо. Так что…

– Ты хочешь сказать, что мои хулиганы…

– Да нет! Придётся что-то придумывать самим, чтобы не нарушать невинности школьного инструмента, – ухмыльнулся Дрон.

Ребята зашли в подъезд дома, где жил Андрей, и поднялись на третий этаж. Брунов открыл дверь своей квартиры и пропустил Ероху в прихожую. Серёга решительно разулся и прошёл в комнату Дрона, которая сразу узнавалась по большой фотографии «битлов», украшавшей стену напротив входа. Ероха с интересом разглядывал гитару с четырьмя колками.

– А басист-то у них – левша, – прокомментировал он, внимательно разглядев музыкантов и их инструменты. – Я тоже сделаю себе бас-скрипку.

– Да, Маккартни левша… Серёга, мне… м-м-м… нравится, с каким рвением ты взялся за дело. Ты ещё не сказал «да», но я так понимаю, что ты не против поиграть с нами? И кстати, мне кажется, хочешь играть на басу?

– Ты правильно всё понимаешь… Только я хочу не просто играть, но и петь. Ты хотел мне что-то для начала показать из вашей музыки… Давай так: я к тебе завтра приду со своим мафоном и перекатаю пару плёнок. Подбери мне что-нибудь из того, что было бы можно сыграть… У тебя шнуры есть?

– Шнуры есть; а репертуарчик, будь спок, я подберу… О, Болото подтянулся… Сейчас мы тебе что-нибудь споём, – сказал Андрюха и пошёл встречать гостя.

Игорь деловито прошёл в комнату, снял со своей шестиструнки дерматиновый чехол и в выжидательной позе сел на стул в центре комнаты. Андрей взял свою гитару, сел напротив Болота и дёрнул первую струну. Ребята неторопливо подстроились. Дрон дал счёт, и ребята, не сговариваясь, начали битловую «I Should Have Known Better». Они играли с открытыми струнами в соль-мажоре, и, казалось, музыка их аккомпанемента наполнила комнату и всю сущность Ерохи. А потом они запели в унисон, синхронно произнося слова и выводя несложную, но в сочетании с гитарами такую яркую мелодию. И Серёга Ерохин пропал, и ему было неважно, что как солист он поёт лучше, что с него теперь может слететь, ну, может, съехать набок его корона короля подворотни. Он отчаянно захотел играть с этими ребятами такую музыку и поклялся самому себе, что сделает бас и научится исполнять басовые партии так, чтобы это не мешало его пению.

– Клёво, – выдохнул в конце песни Ероха. – А где мы возьмём барабанщика и установку?

– Ну, кстати, ударник знакомый у меня есть, – откликнулся Дрон. – Мы с ним на даче всё детство по соседству отдыхали. С установкой сложнее.

– Ребята, мы везучие, и если судьба нас свела вместе, то и барабаны откуда-нибудь возьмутся, – сказал Игорь и заулыбался.

7

Андрей скатал Серёге две бобины фирменной музыки, и Ероха углубился в её изучение. На мебельном комбинате его дружок смастерил из целого куска древесины корпус (как он сам его называл) будущей басовки. Причём сказал, что надо ещё будет сделать пазы для электроники. Гриф тоже был готов. Серёга сам выточил колки и приделал их к «крокодильчику» грифа. Вроде всё получалось, однако, приложив гриф к деке, Ероха результатом остался недоволен. Будущая гитара на басовку Пола походила как-то не очень. Слишком большой гриф и какая-то несерьёзная дека. Вроде скрипка, но какая-то уж больно карикатурная.

– Главное, чтобы строила, – заметил Дрон, когда увидел «комплектующие», принесённые Ерохой к нему домой.

С этими словами он подошёл к книжной полке и достал журнал «Знание – сила». Открыв его на нужной странице, он показал Серёге формулу и чертёж, как надо расположить лады на грифе. Через два часа гриф с намеченными карандашом метками, где надо вбивать лады, отбыл вместе с Серёгой к нему в мастерскую.

– Серёга, ну а как тебе песни?

– Пока слушаю!

– Нравятся?

– Спрашиваешь!

Через пару дней Ероха позвонил Дрону и отчитался по прослушанным песням. Неожиданно (хотя почему неожиданно, если вспомнить русскоязычные пристрастия Серёги?) ему понравился Клифф Ричард, причём и лирический, и рок-н-ролльный Клифф; Элвис тоже не оставил его равнодушным, а ещё Пол Анка… «You Are My Destiny» и «Put Your Head On My Shoulder» были названы Серёгой в числе первых. Впрочем, чему удивляться? Клифф и Пол Анка пели в одной манере. Брунов обещал через пару дней принести Ерохе тексты, чтобы тот засел их учить.

А Игорь тем временем уговаривал отца купить ему самый дешёвый магнитофон, но отец сказал: «Мы не так богаты, чтобы покупать дешёвые вещи», и в доме появилась «Яуза-10» – весьма приличный по тем временам стереомагнитофон с пластмассовым микрофоном. А ещё… Если его – вернее, его выносные колонки – засунуть под кровать, вывести низы до упора, то можно получить очень даже басовитое звучание.

Короче, когда у Ерохи появится бас, можно потихоньку приступить к репетициям. А у самого Игоря к тому времени уже был звукосниматель, и он опробовал звучание электрогитары через «Яузу». Болото успел даже записаться на новый магнитофон, но остался недоволен результатом. Того кайфа, что был у «битлов», не получилось, и он даже не стал выносить свою запись на суд «общественности».

8

Ероха ехал на работу. Он, восемнадцатилетний слесарь «Метростроя», работал у чёрта на куличках. Метро «Электрозаводская»…

«Час десять туда, час десять обратно, да ещё в час пик, – размышлял Ероха. – Какой же я дурак, что бросил школу! Погнался за карманными деньгами, решил мужчиной себя почувствовать».

Ну да, теперь он мог сделать Галке, красавице-подружке, которая повелась на его песни и на независимый нрав, подарки, не обращаясь с просьбами к родителям. А предки ну очень трудно расставались с денежными знаками – себе на водку и пиво без проблем, а сыну приходилось всё добывать своими руками: гитару, модные брюки… А модные брюки, которые всё чаще вместо «техасы» называли джинсами, он сшил сам, предварительно закупив материал и распоров старые штаны, сидевшие на нём как влитые. И что? Получилось! Все пацаны спрашивали: где купил, где достал…

«Дурак, – продолжал терзаться Серёга, – учился бы в школе, как Дрон и Болото, и не надо было бы тратить уйму времени на дорогу; и не потребовалось бы ложиться в дурку, чтобы откосить от армии. А Галка… Вот заодно и посмотрел бы, как Галка любила бы его без дорогущих подарков!» Ну да, все ребята твердят, что она – вылитая Вивьен Ли, а с другой стороны, и про него говорят, что он – Ален Делон.

«Ничего, вот создадим группу и посмотрим, на чьей улице будет праздник. У этого, как его, Болота голос очень даже оригинальный, и в руководители он вроде не рвётся. А Андрюха… Внешне он, конечно, не очень – рыхловат. Зато второй голос вполне прилично поёт, а на гитаре играет просто здорово. Стратег… Но молод ещё. По сравнению со мной будет пожиже. Игорь симпатяга, хотя тоже ещё кутёнок… Так что лидерство моё неоспоримо будет, да и постарше я их, и жизнь уже похлебал достаточно. У Игоря вроде музыкалка по баяну, а Дрон где-то игре на гитаре учится. Проблем, касающихся музыки, во всяком случае на первых порах, не будет. М-да… Ребята – совсем щенки, небось не целованные ещё, придётся над ними шефство взять, а то влюбятся ещё в кого-нибудь сдуру… Ох, что-то далеко я вперёд ускакал, – одернул себя Серёга. – Что там Дрон говорил про басовые струны? Вроде как ихняя училка по английскому обещала достать? Тоже битлов любит? Ну-ну… Надо будет, кстати, подумать, как укрепить гриф на своей самоделке, а то, не дай бог, стану натягивать струны – и гитара сложится, словно книжка».

Серёга вытащил из бокового кармана текст «Bleu Swade Shous». Как же здорово поёт Элвис! «Сначала деньги, потом ботинки… Можешь сжечь мой дом, угнать мой автомобиль, только, пожалуйста, не наступай в танце на мои голубые замшевые ботинки!»

– Да, это тебе не «На крылечке вдвоём…».

9

Ребятам сильно везло. Казалось, что им покровительствуют силы небесные. Практически в один день Юлия Михайловна (та самая «англичанка»), взяв с Дрона обещание спеть на вечере что-нибудь по-английски, принесла ему басовые струны, которые для неё достал поклонник. Струны, правда, не для баса, а для рояля, но они были с металлической основой и вполне годились для электрической гитары. А Ероха принёс лихо сработанную им и ещё одним из его приятелей бас-скрипку. Они, конечно, промахнулись с формой, и гитара больше напоминала ружьё, но блин, который первый и который комом, ждал, когда на него натянут струны. Ероха явно не спал в эти радостные дни, волновался. А Андрей вместе со струнами принёс ещё смонтированный звукосниматель. Игорь, который не отличался мастеровитостью, смиренно ждал, когда на гитару натянут струны, пристроят съёмник и можно будет приступить к «ходовым испытаниям».

И на следующий день Дрон торжественно пригласил всю команду «на открытие бас-гитары». Ероха сорвался с работы, и в пять часов изделие торжественно развернули из одеяла (настоящего чехла для него ещё не было). Включив приёмник, ребята воткнули шнур в разъём баса, а затем другой его конец – в соответствующий «вход» усилка. Серёга в волнении надел на себя гитару и повернул на ней ручку громкости. Инструмент фонил, но от прикосновения пальцев к струнам раздался столь желанный низкий звук. Ероха осторожно прошёлся по грифу гитары. Было похоже, что она строила.

– Дай мне соль-мажор, – попросил начинающий басист.

Дрон взял мажорный аккорд на третьем ладу. Серёга осторожно начал крутить колки и в итоге, удовлетворенно хмыкнув, попросил взять ре-мажор… Потом были ля- и ми-мажор. Теперь требовалось проверить, будет ли держаться строй в разных концах грифа. Серёга нашёл ноту до на четвёртой, второй, третьей и первой струне. Гитара строй держала, и это было несомненной победой всего «конструкторского бюро».

– А что мы будем делать с этим безумным фоном? – спросил Серёга.

– Я думаю, надо заземлить гитару, и это… э-э-э… решит проблему.

– А как играть на басу? – спросил Ероха.

– Я знаю, что если запись под девятнадцатую скорость запустить на тридцать восьмой, – включился в разговор Игорь, – то басовая партия будет звучать как партия соло-гитары, и «снять» её не будет проблем.

– Отлично! Послезавтра я буду готов репетировать вашу битловскую песню в соль-мажоре и «Дану» Клиффа Ричарда.

– Предлагаю собраться у меня, – предложил Болото, – родителей не будет, они уедут на дачу. Бас мы врубим в мою «Яузу», одну гитару дроновскую туда же, а я сыграю акустику.

– Замётано, – подвёл итог встречи Ероха.

– А я свяжусь со своим знакомым… э-э-э… «Кулибиным» и решу проблему фона. Завтра мы к тебе с ним заскочим, – прощаясь, сказал Брунов.

10

А в субботу была первая репетиция… И неожиданно проявились лидерские качества Игоря, который учился в музыкальной школе, где наряду со всякими «сольфеджиями» был урок оркестра, когда Игорь играл в составе группы баянистов партию бас-баяна. Болото помнил, что они репетировали «Сарабанду» Корелли – полифоническое произведение, и препод заставлял их отрабатывать отдельно партии баса, к примеру, с первыми баянами. Помнил, как они репетировали сложные куски, прежде чем начали играть все вместе и всё произведение целиком. Теперь же Игорь применил свой опыт, приобретённый в музыкалке, при освоении «I Should Have Known Better». Ероха и Дрон удивились проявлению инициативы со стороны Болота, но, увидев в его действиях определённый рационализм, приняли её. И результат не заставил себя ждать. Песня «битлов» почти сразу зазвучала: Серёга добросовестно выучил партию баса, а Кулик с Бруновым и без того были отлично сыграны – сказывался их опыт совместных акустических «концертов», так что даже не удивительно, что в итоге всё так быстро срослось. Интересно было, что получится с «Даной»? С одной стороны, Серёге надо спеть основной вокал, а с другой – Игорю с Андрюхой надо сделать подпевки. Болото предложил сначала порепетировать под одну гитару. Вышло совсем неплохо.

– Теперь бы нам не испортить всё инструменталом, – усмехнулся Ероха.

– А вот и испортим, – засмеялся Дрон.

– А давайте сыграем инструментал отдельно.

Это был их день. «Дана» прозвучала отменно. Сергей Ерохин – солист нового ансамбля – исполнял проникновенно и чувственно; инструментальная группа подчёркивала его бархатный баритон.

– А я не верил, что всё получится так прилично. Можно помечтать о первом концерте, – сказал Ерохин.

– Можно будет пригласить Наденьку, – мечтательно проговорил Игорь.

– Какую Наденьку? – ухмыльнулся Серёга.

– Да из «Лейпцига».

– Болотище! Да после нашего выступления все Наденьки, Катеньки и даже Тамарочки будут наши. Не суетись под клиентом! – почти продекламировал Ероха.

– Кстати, если уж говорить о нашем выступлении – как мы будем называться? – неожиданно поменял направление беседы Дрон и добавил тоном, явно подслушанным в теле- или радиотрансляции очередного съезда КПСС: – Вносите свои предложения в президиум, товарищи!

– Я об этом уже думал, – почти перебил Дрона Ероха, – а давайте назовёмся «Шторм»!

– Ну, не знаю… на мой взгляд, очень… м-м-м… претенциозно. Для подобного названия надо так играть, чтобы нам никто не мог бросить упрёк! – Андрюха отреагировал моментально, но тщательно подбирая слова. – Я тоже думал о названии, и мой выбор – «Совершенно секретно».

– Ты бы ещё «КГБ» назвался, – хмыкнул Ерохин. – Мы же не собираемся играть всякие социальные и политические песни… и, к слову, будьте готовы – нас за наше творчество по головке не погладят. Игорь, а ты что предложишь?

– Мне нравится название «Птицы». Во-первых, среди них есть певчие птицы, потом – птицы летают в дальние страны и оттуда могут принести на своих крыльях песни, которые будут нравиться и нам, и нашим слушателям.

– Ага, а в-третьих, потому что фамилия твоя – птичья… – съехидничал Дрон.

– Болото, а мне нравится твой ход мыслей! Ну что, голосуем? – спросил Ероха. – Единогласно! Отныне мы зовёмся «Птицами». Переходим ко второму вопросу нашей повестки: ударник! – продолжил Дрон, теперь уже явно пародируя какое-то профсоюзное собрание.

– А какие есть соображения? – спросил Игорь.

– Я переговорил со своим соседом по даче. Он учится в Гнесинке по классу ударных инструментов. А, и кстати! – включился Дрон. – Я же знал идею Болота с «Птицами» к моменту разговора с этим соседом, ну и накидал варианты, как мы можем назваться в будущем. Так вот, мой друган – он, к слову, битломан – предложил название «Певчие птицы».

– Но мне всё-таки просто «Птицы» нравится больше. В нём есть место для фантазии, – откликнулся Игорь.

– Ага, а можно было бы назваться просто «Певчие»… Правда, в этом названии есть отсылка к церкви.

– Хорошо, давайте будем «Птицами», по-моему, это здорово! – решительно заявил Ероха. – Главное, чтобы не петухами.

– Ага, и не мокрыми курицами, – ухмыльнулся Дрон.

– Хватит бандитских шуток, птицы – нормальное слово. Давайте привыкать к нашему новому имени, – подытожил гитарист и певец Игорь Кулик.

11

Ребятам явно фартило. Потенциальный ударник Шура Грачёв, сосед Дрона по даче, дал согласие играть с ребятами: «Я буду на репетициях с бубном, а на выступления стану привозить “тройничок” – малый барабан, тарелку и хай-хет. И ещё мне пообещали одалживать том-бас, на котором снизу натянута кожа и приделана специальная педаль, как на большом барабане в настоящей установке».

Ероха, услышав фамилию нового члена группы, усмехнулся:

– Ну-ну… Какие перелётные, какие певчие? Птицы – это Кулик, Грачёв и две вороны: я с Дроном.

– Да, забавно получается, – хмыкнул Болото. – Главное, чтобы болото нас не засосало и чтобы мы были предвестниками весны, как на картине «Грачи прилетели»…

А через пару дней Ероха пришёл на очередную репетицию, притащив что-то завёрнутое в одеяло.

– Игорь, забери, – этак небрежно произнёс Ероха. – Ты мне должен четвертной!

– Что, у нас начинаются… э-э-э… товарно-денежные отношения? – спросил Дрон, взглянув на Игоря.

– Вообще-то эту вещь у меня бы за стольник оторвали с руками. Но Болоту она так нужна, что я перешагну через своё спекулянтское начало.

– Что там? – спросил Игорь.

– А ты не трусь, открой!

Игорь подошёл к столу, где лежала нежданная-негаданная покупка, уже сделавшая его должником Серёги, и начал осторожно распелёнывать одеяло. Он нащупал гриф и резко сорвал одеяло с предмета. У него в руках была гитара-доска – фирменный инструмент… Парень не верил своим глазам: он держал в руках «Элгиту»! Инструмент был не нов, но не потерял своего товарного вида. Игорь и Андрей были ошеломлены и онемели от удивления. Наконец Дрон, взяв себя в руки, спросил:

– Серёга, откуда это у тебя?

Ероха ухмыльнулся и с видом фокусника, который открывает свои фирменные секреты, произнёс этак небрежно:

– Да вчера у одного таксиста купил за четвертной… Не грусти, Игорёк, хозяин не объявится, и милиция не придёт отбирать у тебя инструмент. Не дрейфь, прорвёмся. А четвертной я с тебя сдеру. Считай, что тебе сильно повезло в жизни.

– Почему ему? – отойдя от шока, сказал Андрей. – Всем нам.

– Да, что-то нам прёт карта, даже страшно от этого становится, – подвёл Ероха итог последним событиям.

– Класс, я теперь могу забрать съёмник с гитары Игоря и поставить его на свою, – задумчиво пробормотал Андрей.

12

В тот субботний вечер вся молодёжь от пятнадцати до двадцати лет, проживавшая в ареале метро «Проспект Вернандского», будто взбесилась. Все ожидали вечера в сто шестьдесят девятой школе, который устроила «англичанка» Юлия Михайловна. Он назывался безобидненько: «Лондон… Его язык и традиции». Все понимали, что будут какие-то доклады об Англии, несколько сценок – их сыграют на английском языке ученики старших классов, а затем последует премьерное выступление «Птиц». Молва о них уже разошлась по окрестностям, и даже ребята, жившие на улице Кравченко, собирались прийти на выступление. Многие опасались выяснений отношений «удальцовских», где, собственно, и находилась школа № 169, и «кравченковских», у которых была устойчивая репутация отпетых хулиганов. Кто-то из администрации предложил на всякий случай отменить вечер, но Юлия Михайловна сумела убедить, что так педагоги потеряют авторитет у учеников. Тем более что интерес к языку после рождения «Птиц» явно вырос. Да что там говорить, преподавателям (а большинство из них были совсем молодыми девчонками и парнями, поскольку из старой учительской гвардии никто не хотел ехать работать на окраину Москвы) самим было интересно, что там играют и поют Брунов, Кулик и их друзья. И потом – многие из учителей посулили своим знакомым и детям знакомых провести их на мероприятие. В общем, все были повязаны обещаниями и обязательствами, и не состояться ВЕЧЕР попросту не мог. Я думаю, и дети важных милицейских начальников хотели попасть в школу № 169 в ту субботу. Хорошо, что слухи не дошли до высших эшелонов власти, а то те наломали бы дров.

Что в итоге было сделано директором и завучем? Пригласили пару милиционеров в форме из числа родителей учащихся. Обычно на вечерах присутствовал кто-то из преподавателей и члены родительского комитета, а в этот раз о «традициях Лондона» захотел узнать весь учительский состав, да и мамы-папы проявляли неожиданную активность.

Ажиотаж, который начался ещё с пятницы, вызвал у «Птиц» неведомое доселе волнение. Дрон говорил, что это творческая лихорадка и она пройдёт, когда они выйдут на сцену. Последние два дня ребята репетировали в актовом зале школы с усилителями, ударной установкой и микрофонами (их Ероха таки купил у какого-то слесаря трамвайно-троллейбусного депо). Получалось неплохо.

– А как здорово, что мы будем петь на вечере английского языка… Не придётся никаким партийным дуболомам объяснять, почему мы не поём по-русски, – заметил, обращаясь непонятно к кому, Болото.

– Вообще-то это проблема. Нам, я думаю, придётся что-то выучить и на русском, чтобы была отмазка, – прокомментировал рассудительный Дрон.

– Ну почему итальянскую оперу, – встрял в разговор новичок, студент Института имени Гнесиных Шура Грачёв, – можно петь на языке оригинала, а нам по-английски нельзя?

– А потому, Шура, что американский язык – это язык наших классовых врагов, – торжественно продекламировал Ероха.

– Знаете, – многозначительно произнёс Игорь, – мы будем вынуждены, как большевики, сочетать легальные и нелегальные методы борьбы. Что мы, зря учим историю, что ли? Знание нас вооружило.

– Ты, вооружённый, поменьше языком чеши, а то…

– Что – а то?

– А то, что стены нынче тоже слышат, – подвёл итог политической дискуссии самый взрослый, Ероха.

– Кстати! Вы кого-нибудь приведёте на наше выступление? – спросил Дрон.

– Я приду с Галкой, – сказал Ероха.

– Серёг, дай мне телефон Наденьки, я хочу её пригласить.

– Ну ты даёшь, Болото! Она дала телефон мне, а будет твоей девушкой? Ладно, мне не жалко, пользуйся, пока я добрый; всё равно со мной Галка будет.

Ребята волновались, и трудно представить человека, который бы в этой ситуации не волновался. На концерте (про то, что на вечере будут какие-то сценки на английском, а ещё Юлия Михайловна споёт под аккомпанемент Дрона, все забыли и потому воспринимали мероприятие именно как концерт) зрители ждали, когда же на сцену выйдут «Птицы». Игорь увидел в зале своего соседа по дому Серёгу Саломыкова, которого никто, ну просто никто не мог пригласить на вечеринку. Позднее тот рассказал Болоту, что влез через окно туалета на третьем этаже по водосточной трубе. И таких верхолазов было человек десять. Пока эту тропу не обнаружили бдительные милиционеры и не организовали там пост, ребята успешно проникали в туалетное учреждение. Слава богу, что всё прошло без падений с трубы и никто никому не разбил лицо в богатырской драке, а то, что курили… Ну, курили, ну, пили портвейн из горла́. Так ведь точно так же пили бы и курили и на каком-нибудь вечере «ЗДРАВСТВУЙ, ЗОЛОТАЯ ОСЕНЬ».

13

В зал набилась куча людей. Практически всё свободное пространство было заполнено ребятами. Учителя чинно восседали на стульях в первом и втором рядах, отгоняя от себя мысли о том, что будет, случись что-либо… Сдержанные аплодисменты, сопровождавшие «сценки из лондонской жизни», выросли в хорошую овацию после пения «англичанки» Юлии Михайловны, и вот…

Объявили маленькую паузу для подготовки сцены перед выходом «Птиц». Ребята оделись в лучшие из своих нарядов. Хотя… Ероха был в джинсах (а он так называл сшитые им самим из вельвета брюки); Дрон раздобыл какую-то жилетку, из-под которой торчала клетчатая рубаха, и, конечно же, на ногах были кеды; Игорь, отец которого считал «техасы» рабочей одеждой, был упакован в цивильный костюм с белой рубашкой с длинным воротником («соплями», как звали такой воротник модники) и в галстуке. А Шура, чтобы одежда не мешала ему играть, был в каких-то брюках и ковбойке, этакой полурубахе-полусвитере. Ребята вышли на сцену, начали подключать свои инструменты и поправлять микрофоны себе под рост. Смешно, но проблему стоек и гитарных ремней пришлось тоже решать. В итоге отец Грачёва предложил использовать музыкальные пульты в качестве стоек для микрофонов, а Ероха прикупил три поводка для выгула собак, которые превратились в ремни для гитар. Ребята оторвались от своих инструментов, показывая, что у них всё готово. Шум в зале прекратился, и в полной тишине, громко цокая каблучками, вышла Юлия Михайловна.

– Ребята, встречайте! Вокально-инструментальный ансамбль «Птицы»!

В едином вопле восторга слились аплодисменты и крики, я думаю, трёхсот человек (больше в актовом зале просто не уместилось бы). Этот первобытный вопль мгновенно возник, сразу достигнув трёх forte, и так же мгновенно стих. И в полной тишине все услышали, как барабанщик Шурик Грачёв четыре раза ударил палочкой о палочку, давая счёт заглавной песне их выступления. Большинство впервые услышало столь громкую, вернее, мощную музыку.

И она, эта неслыханная и невиданная музыка, мгновенно покорила зрителей, и все они сразу же принялись хлопать в такт первой песне. А когда «Птицы» эффектно её закончили, весь зал, будто получив единовременную инъекцию, вскочил с мест (это кто сидел), а учителя, пытавшиеся сохранить трезвость восприятия, тем не менее поддались общему настроению и забыли не только о том, что они воспитатели, но и сколько им лет.

Игорь, придя в себя после ошеломительных первых минут выступления, взглянул в зал и впервые в жизни почувствовал почти на материальном уровне энергию, идущую от зрителей, захлестнувшую его практически с головой. Это было похоже на морскую волну, но он ещё не бывал на море и поэтому сравнил с быстрым течением воды на стремнине, когда невозможно сопротивляться потоку и остаётся лишь отдаться в его власть. И он отпустил себя, и музыка и музыканты увлекли его в водоворот новых ощущений, когда ты одинаково понимаешь и физический жест, и движение души своего партнёра, зачастую заранее предвосхищая его мысли и действия. Зрители были в плену музыкантов и подчинялись любым их требованиям. Игорь потом тысячи раз выходил на сцену, но ощущения того первого выступления в актовом зале школы № 169 на исходе осени 1964 года остались у него навсегда. Болото видел зрителей как в каком-то кино, в котором роли играли знакомые ребята и учителя, превратившиеся в статистов. А главными героями были они – «Птицы», вылетевшие из гнезда и спевшие свои песни.

Игорь увидел Надежду (она прошла по пригласительному билету, который Болото оставил на входе) прямо под сценой. Наденька стояла рядом с ерохинской Галиной и буквально пожирала глазами Ероху. Две красавицы – Галина и Надежда, и обе тащатся от Серёги. Они были действительно хороши. Одна – тоненькая, с точёной фигуркой, эдакая европейская штучка с иссиня-чёрными волосами, разбросанными по плечам и спине. С Ерохой у них отношения длились больше года, и они иногда даже строили общие планы. Изучение физических особенностей мужского и женского тела у них продолжалось, но они уже, точно внимательные супруги, знали, как доставить друг другу удовольствие, оставшись наедине в квартире Галкиных родителей, или, если вдруг перепадала такая возможность, зависнуть у кого-то из друзей на даче. Они старались предохраняться, но, тем не менее, Галка однажды попала, и Сергуня, как называла она его, организовал ей какого-то подпольного врача, вернее, врачиху… Всё прошло не очень гладко, и теперь девушка безумно боялась последствий. А Ероха что? А что Ероха? Привычно успокаивал её, говоря, что они под охраной Небес, поскольку только там решается, дарить или не дарить людям такую любовь, как у них.

Зато Надежда была как бы её противоположностью – с очень ярко очерченной фигурой, которую могут сколько угодно ругать женщины и эстеты, но мужчинам такие девушки нравятся, и всё тут. А ей очень, ну очень нравилось нравиться… Она, если охарактеризовать Наденьку одним словом, была желанная, а это часто более действенное оружие на любовном фронте, нежели все стандарты, что так рекламируют журнальные аналитики. Она была чуть старше Игоря, Дрона и Шурика и поэтому для себя объектом притязаний выбрала Ероху. Но вот беда – он пришёл с девчонкой, и надеяться оторвать его от такой красотки сразу вряд ли получится. Что ж, подождём, а пока… А пока, может, Игорёк? Боже мой, но он такой ребёнок… Так на неё смотрит…

Игорю же определенно нравилась Надежда, и он испытывал первые признаки ревности, не поселявшейся до этого дня в его душе.

«Интересно, как Серёга будет сегодня с ними разбираться?» – подумал Болото.

Впрочем, Серёга и не думал заморачиваться на этом… Ну, две девчонки, ну, две красавицы. Но если любить не их, таких классных парней (а «Птицы» стремительно набирали висты), то кого? Пусть нюни утрут. Игорь, Дрон и Шура думают, как завоёвывать девичьи сердца. Ха-ха-ха! Ероха ситуацию для себя перевернул с ног на голову – это девчонки должны завоёвывать их и добиваться внимания таких музыкантов, как они! Вот такая жизненная правда, и пусть кто-нибудь опровергнет её. А ребята? А ребятам он всё объяснит, и они тоже сумеют разбить не одно девичье сердце.

Температура концерта явно поднималась, и после «Little Child», исполненной дуэтом Игорем и Андреем, Ероха спел про «Голубые замшевые ботинки». Ребята сами удивились, насколько заводно звучит их музыка, когда её играешь громко. Директриса, женщина лет сорока или около того, и нанятые милиционеры поглядывали друг на друга, но к решительным действиям не приступали. Однако «Птицам» хватало разума не переходить черту, разделяющую веселье и бесчинство. Чтобы отпустить немного страсти, которые их музыка пробудила в ребятах, они сыграли «Тill There Was You». Солировал Кулик, и его несильный, готовый вот-вот сорваться голос с неожиданной трещинкой тем не менее привлёк к себе внимание, особенно девичьей части аудитории. Болото, пацан, выглядевший лет на пять моложе своего истинного возраста, пробуждал в женщинах, да и в девчонках (а кто сказал, что они не будущие женщины?) желание взять над ним шефство, спрятать у себя на груди. И пусть кто-то возразит, что это недостойно мужчины. А потом – такое чувство лучше, чем отсутствие чувства как такового. Пускай прячут на груди, а там разберёмся… Игорь Кулик со своей сольной песней оказался интересен публике, и на контрасте с Ерохой выглядел очень даже ничего.

И вот последний номер: «Тwist And Shout». Почти весь зал, ну, те ребята, что слышали эту песню, подпевали «Птицам». А те эффектно закончили петь и играть и, выключив свои гитары (а они репетировали конец своего выступления), ушли со сцены. «Птицы» стояли за кулисами, а зал скандировал название их группы, требуя продолжения концерта.

– Может, мне им «Фонари» спеть? – смеясь, спросил Ероха.

– Ты что, дурак? – среагировал Дрон.

– Шучу, шучу я, – ответил Ероха, вытирая пот с лица.

– Ребята, поздравляю, у нас всё получилось! – прошептал-прокричал Болото. – Надо подумать, что делать дальше… Уж больно громко у нас вышло, так просто это не пройдёт; как бы соответствующие начальники не приняли мер.

– О чём ты думаешь? Мы победили сегодня, всё остальное будет завтра. Будут проблемы – будем их решать, – парировал Шурик.

– Ребята, мы победили, – прокричала Юлия Михайловна, почему-то целуя Дрона.

– Пусть будет так, как получилось. Ура! – крикнул Игорь. И все подхватили это «Ура!» и, счастливые, начали обниматься друг с другом.

14

Наденька стояла недалеко от дверей школы и ждала, когда ребята выйдут на улицу. Около десяти девчонок и парней тоже поджидали «Птиц». На что надеялись девчонки – неизвестно; молодые музыканты ещё не научились пользоваться плодами своей популярности. Зато Надежда, зная силу своих чар, сразу взяла быка за рога.

– Кто меня сегодня пойдёт провожать?.. Так, Серёжа у нас занят, поэтому я выбираю Игоря. Мне так понравилось, как он сегодня пел! Ты не трусь, Игорёк, я живу поблизости, на Первой улице Строителей, рядом с метро «Университет».

Игорь, который и не мечтал о том, что у него сегодня будет свидание, да ещё с девчонкой старше него (а это было определённым показателем доблести в мальчишеской среде), пробормотал:

– Тогда я быстренько отнесу гитару в школу, подожди меня пару минут.

– Давай, Игорёк, одна нога здесь, другая там, – смеясь, сказал Ероха, – и помни, что на тебе честь коллектива, смотри не подкачай!

– Не боись… Всё сделаю в стиле рок-н-ролл! Биг-бит ура!!! – задорно отчеканил Болото и рванул, сопровождаемый покровительственными взглядами Серёги и Наденьки, с гитарой обратно в школу.

Через пару минут он вышел снова на улицу. Ребята, сопровождаемые первой группой фанаток, пошли в сторону своих домов, а Надежда с непонятной для Игоря улыбкой, будто приклеенной к лицу, ждала у дверей школы.

– Ну что? Пошли? – начала неспешный разговор Надежда. – А ты шустрый, мигом слетал на пятый этаж.

Надя и Игорь неторопливо отправились в сторону метро.

– Конечно, я боялся, что, пока понесу гитару, ты кого-нибудь ещё пригласишь проводить тебя.

– А ты не бойся – и никто у тебя никого не уведёт. Ты же орёл, на гитаре играешь, поёшь, симпатичный… Да ты – мечта любой девчонки! Маленький, правда… Это я про твой возраст, вернее, про твоё ощущение возраста, но это не беда. С сегодняшнего дня я беру над тобой шефство, и ты у меня мигом всему научишься. Только пообещай, пожалуйста, что не влюбишься в меня… Не влюбишься? Смотри мне в глаза…

Игорь поднял глаза и посмотрел на спутницу. Он пока не знал, кто она для него…

– Не знаю… Я постараюсь…

– «Не знаю, постараюсь», – передразнила его девчонка. – Ты классный, и я не делаю тебе одолжение, ты мне очень даже нравишься. А то, что я сначала хотела Ероху закадрить, так это потому, что он старше вас будет. Опыт, всё такое. Но сейчас со мной ты, и для меня никого не существует больше.

Они вошли в метро, и Игорь поделился с ней пятачком, который был платой в тогдашнем метрополитене. В вагоне, как и во всём поезде, никого не было, ну, практически никого. Им выходить надо было на следующей остановке, и поэтому они остались у дверей. Надежда что-то говорила, плотно прижавшись к нему, чтобы перекричать шум двигающегося поезда. Но он ничего не понимал… Сладкая волна накрыла Игоря, и он не мог сосредоточиться на том, о чём балаболила Надя. Даже через пальто, да что я – через два пальто, своё и Надеждино, ощущал Болото огонь её тела и чувствовал её немаленькую грудь, готовую вырваться на волю.

Он уже целовался однажды; было это, когда он отдыхал у бабушки. Тульская девочка Шурочка была его ровесницей, и для неё это тоже было впервые. Они до синяков искусали друг другу губы, страстно сжимая друг друга в объятьях. Он гладил её по спине, а она позволяла ему это делать. А ещё ему запомнилось, как она, оторвавшись от него, снова бросалась на него с объятьями и как его мгновенно простреливало необыкновенной сладостью. И это было самое восхитительное ощущение, испытанное его телом и душой. Конечно, он уже занимался исследованием своего организма, и мужская субстанция была им выделена неоднократно, испугав его в первый раз. Но то, что он испытал с Шурочкой, было совсем по-другому; может, оттого, что она ему нравилась. Хотя сказать, что Надя ему нравится меньше, было бы неправильно. К Надежде его тянуло, будто магнитом, и Болото не мог сопротивляться этому. И он понял, что никакие сновидения не смогут заменить чувство, которое возникает между парнем и девушкой. И теперь, в метро, незабытое вожделение, возникшее тогда в деревне, было готово ворваться в него на перегоне «Проспект Вернадского» – «Университет».

Поезд резко затормозил, и Игорь оторвался от Наденьки. Она лукаво улыбнулась и, взяв его под руку, уверенно повела к выходу, что в середине станции. Они поднялись наверх и вышли из вестибюля к домам в районе метро «Университет».

– Ты что, живёшь в красных домах?

– Почти… Считай, что практически в красных. Я здесь выросла и знаю все уголки. Хочу тебе показать одну беседку, где мы с тобой можем, никому не мешая, поболтать. Ты не спешишь?

– Вроде как нет.

– Игорёк, бери инициативу в свои руки, – прошептала Надька, когда решительно втолкнула его в беседку. – Дама хочет, чтобы её поцеловали.

Надежда обвила Игоря руками и впилась своим ртом в губы Игоря. То ли благодаря опыту дамы, то ли природа помогла, но всё получилось в высшей степени здорово. Игорь почувствовал, как весь его организм пришёл в боевую готовность, и, стесняясь этого, отодвинулся от девушки. Но её нога, не оставляя шансов, проникла к нему между ног.

– Ах, какой у нас славный мальчик, как ему хочется погулять, – бормотала девочка, имея в виду, конечно, не Игоря, а детали его организма. А он молчал и не знал, как ему реагировать на происки Надежды.

– Ну что ты трусишь? – шептала она, расстегивая ему ремень на брюках. Мы же в пальто, нас никто не увидит. И мои красавицы хотят на волю, поласкай их, – шептала она, отправляя руку Болота к себе под кофту.

И Игорь слетел с катушек. Упругая девичья грудь в его руках и его восставший символ мужественности в её руке привели к неизбежному. Освобождение было мгновенным, обильным и необыкновенно сладостным. Чтобы не закричать, он уткнулся в её пальто, нечленораздельно мыча какие-то звуки.

– Вот и молодец, вот и славно. Я тебя всему научу, ты будешь лучшим, мой Орфей. Боже мой, какой ты необыкновенный!

– Прости меня, я ничего не умею…

– Дурачок! Ты даже не представляешь, как ты восхитителен.

«Я вылеплю из него прекрасного любовника, он такой замечательный материал для моей будущей скульптуры! – целуя Игоря, думала она. – Я буду Пигмалионом, а он – моей Галатеей. Мы перевернём классический сюжет. Только не влюбляйся в меня, глупенький. Я недостойна твоей любви. У тебя будут сотни женщин, но я буду первой, и я тебя научу всему…»

– Это не такая уж сложная наука, – продолжила она вслух. – У тебя есть всё, чтобы стать замечательным любовником. Завтра воскресенье, моих с утра не будет, я буду ждать тебя к одиннадцати. Приезжай. Ты свободен?

– Да. А куда приезжать? У меня твоего адреса нет…

– Завтра, всё завтра, а пока беги домой. До подъезда меня не нужно провожать. В одиннадцать я буду ждать тебя в этой беседке.

Без пятнадцати одиннадцать Игорь, охваченный неизведанным доселе нетерпением, был в заветной беседке. Надежда появились через пять минут после условленного времени. Игорь набросился на неё с поцелуями, и девушке едва хватило сил вернуть его в реальность.

– Дурачок, кругом же люди, сейчас день, потерпи пять минут, – бормотала она, связывая его руки своими.

Надя затолкнула Игоря практически в бессознательном состоянии сперва в лифт, а затем и в свою квартиру. Одежды, срываемые юными любовниками, летели в разные стороны, и, конечно, сам процесс опять практически не состоялся, хотя Игорь получил вчерашние эмоции в полном объёме. И в качестве дополнительной награды рядом с ним лежала такая красивая и желанная девчонка, о которой пару дней назад он мог лишь мечтать. А что же девчонка? А девчонка могла только радоваться силе чувства, которое она пробуждает в этом юном мальчике.

– Теперь ты отдохнёшь, и мы всё сделаем обстоятельно и не спеша. И ты насладишься мной, а я постараюсь тебя удержать от слишком резких и торопливых движений, которые не дают мне получить удовольствие от тебя. А сейчас – быстро в ванную, приведи себя в порядок.

Игорь лежал на кровати лицом вниз и не двигался. Страсть немного отступила и появилось стеснение, которое не позволяло ему, голому, встать и вот так просто отправиться в душ.

– Игорёк! Малыш, – поняв проблемы своего «ученика», с улыбкой сказала Надя, – сейчас я тебе принесу мой халат. И перестань стесняться. Всё, что ты хочешь спрятать от меня, я уже видела. Поэтому не комплексуй, мой мальчик.

«Повезло, Игорёк, – с умилением думала девушка, – что тебе попался такой терпеливый учитель, как я. Когда-нибудь и ты обучишь кого-нибудь этой науке. И будешь с ней таким же терпеливым, заботливым и деликатным. Потому что обучение премудростям любви – это не только удовольствие, но и большая ответственность. “Мы в ответе за тех, кого приручили…” Ох, только бы ты не влюбился в меня!»

Надежда, совершенно не стесняясь своей наготы, отправилась в ванную. Кулик увидел её сзади во всей молодой и необузданной красоте. Хотя – почему необузданной? Судя по всему, Надежда уже побывала в руках хорошего дрессировщика. Почему-то слово «наездник» Игорь не захотел употребить даже мысленно. И сейчас, исподтишка наблюдая за Надеждой (вид сзади), Болото отметил, что никакие фотографии самых распрекрасных дамочек не давали того необыкновенного ощущения, которое он чувствовал от созерцания своей подружки.

Он поймал себя на том, что в первый раз назвал Надю своей. В это время она вошла в комнату, и он отметил, что вид спереди был не менее восхитителен. Большая – ну, во всяком случае ему так показалась – грудь, не стесняясь, смотрела прямо ему в глаза. И он под этим взглядом готов был выдать все свои тайны, пароли и явки. Она его буквально деморализовала, и всё же он сознавал, что сам ничего не дал девушке, которая тоже хочет получить удовольствие. Он ещё не знал, что в любовных утехах можно получать радость от того, что отдаёшь… Поэтому Надя была вполне счастлива тем, что у неё в комнате лежит мальчик, который уплывает практически от одного её прикосновения. Мальчик, о котором вчера мечтали многие, многие девчонки, слушавшие, как он поёт, и видевшие, как он хорош мальчишеской непорочной красотой, которая проходит ох как быстро.

Однажды, читая какую-то книжку о французском скульпторе Родене (непонятно каким образом попавшую на их книжную полку, поскольку была издана ещё до революции и текст изобиловал всякими «ятями» и «ижицами»), Надежда наткнулась на прямую речь господина Огюста. Он говорил, что у женщины есть прекрасная пора, когда она уже выросла из девочки, но ещё не женщина. Так вот, говорил великий художник, сорвать цветок с такой девочки-женщины – великое, ни с чем не сравнимое счастье. Уже тогда Надя подумала: а почему, собственно, этой поры не может быть у мужчины? И вот сейчас, лёжа обнаженной в постели с этим симпатичным мальчиком, который ею ещё и не обладал по-настоящему, она себя чувствовала и любовницей, и матерью, и учительницей одновременно. Она придвинулась к нему, взяла его руку и положила к себе на низ живота. Его рука несмело поползла ниже, ниже – и вот она уже беззастенчиво скользит по волнам, которые обильно омывают его пальцы. Она почувствовала, что мужское естество Игорька оживает, но «учительница» понимала, что ещё рано, и она продолжила копаться в его нестриженой шевелюре. Игорь, тоже поняв, что время его реабилитации пришло, начал совершать какие-то суетливые движения.

– Не торопись, милый, я тебе помогу. И, ради бога, не спеши. Чем дольше ты будешь добираться до конечной цели своего маршрута и чем причудливей будет путь, тем большее удовольствие в этом путешествии получит твоя спутница. И пожалуйста, думай о чем-нибудь ещё, а не только о достопримечательностях, которые тебе открываются. Вспомни, например, вчерашнее выступление и то, какую овацию получил Шура за песню «Quizás». Кстати, о чём она?

– Не знаю, Шура поёт её на испанском. Слушай, ты так образно говоришь… Откуда у тебя это? – бормотал Болото, пытаясь овладеть Надюхой.

– Не спеши, милый, уже скоро. А что до твоего вопроса… Я поступала в ГИТИС, но успешно провалилась. Сказали, что мастеру не нужны девушки моего типажа. Теперь я работаю продавщицей и жду нового приёма, что будет весной. Постой, на привале в пути я тебе ещё почитаю стихи и басни… Так, так… Не торопись, – шептала Надежда, направляя Игоря на истинный путь.

И это произошло… Игорь, уже доплывший до цели один раз, почти сумел контролировать себя, ведомый опытным лоцманом Надеждой. Теперь он оценил красоту её тела, которое в «вульгарных», как писали в журналах и газетах, позах становилось ещё более прекрасным. В конечный пункт очередного путешествия Игорь ворвался всё равно раньше партнерши и, обессиленный, ждал, когда она «на вёслах» доберётся до порта приписки самостоятельно. А потом Надежда со слезами на глазах осыпала его поцелуями, пока наконец не отползла от него, измождённо откинувшись на подушки.

– Ты неплох, мой властелин! И у нас ещё есть время снова отправиться с тобой… куда-нибудь. Немного вина?

– Спасибо, я не пью… Это, наверное, странно звучит?

– Почему странно? Я даже рада, что мне попался такой невинный мальчик, которого я научу всем этим безнравственностям.

– А мне они так понравились, что я стану «пьяницей», гуляя по твоей постели, как по буфету.

– Извини, так я выпью вина? – спросила Надя.

– Конечно, а я и так будто хмельной… Мне бы закусить… Хочу тебя съесть…

– Потерпи, дорогой! – лукаво улыбнулась Надежда. – Я сейчас.

Она вышла на кухню и чем-то загремела… Через некоторое время девушка появилась всё такая же обнаженная, держа в руках поднос, на котором стояла початая бутылка вина, бокалы и блюдо с фруктами. Надя напоминала восхитительную вакханку с картин европейских мастеров Средневековья. На голове у неё была надета маленькая кокетливая шляпка. Шляпка, правда, была из другого времени, но это не имело никакого значения. Она была хороша, ослепительно хороша!

– Я принесла выпить мне и закусить тебе, – улыбаясь, сказала она, подставляя грудь для поцелуев Болота. – Не спеши, никто не отнимет, разобьёшь бутылку, – бормотала она, осторожно ставя поднос на пол…

И снова было плавание, и снова шторм сменяло солнышко, и капитан вместе с лоцманом значительно увереннее вошли в порт и «пришвартовали корабль любви» к причалу. Он благодарно целовал свою учительницу, и она своим губами и быстрым языком пробежалась по телу Игорька, обжигая его и вызывая в нём что-то такое, о чём невозможно сказать словами.

Они лежали рядом, и нега, охватившая их, была не менее сладкой, чем безумства, рулившие ими тысячелетия в их нереальном полёте.

– Всё! Пора! Одевайся – и домой. Скоро предки вернутся, а я не хочу их обрадовать мальчиком, за которого не собираюсь выходить замуж.

– У-у-у училка! – пропел Игорь.

По дороге к себе он попал под дождь и поэтому домой пришёл с головы до ног мокрым. «И дождь смывает все следы», – подумалось вдруг. Хотелось ли ему, чтобы кто-то этот след взял, он не знал, но эмоции так и клокотали в его душе, и отчего-то хотелось петь. Игорь взял гитару и как-то сразу, само собой спелось: «И дождь смывает все следы… – И вслед за этими словами вдогонку: – Когда уходишь ты. – И ещё: – И налетает пустота… без тебя…»

Раздался телефонный звонок… Болото отложил гитару и с явным неудовольствием снял трубку.

– Ты куда пропал? – услышал он голос Дрона.

– Ну вот, ни тебе «здрасьте», ни тебе «как дела». Сразу «куда пропал». Ну, пропал, да… А что случилось-то?

– Нет, всё в порядке, просто хотели встретиться и обсудить… э-э-э… стратегию наших дальнейших действий.

– Я готов. Когда, где?

– Давай у меня. Подруливай к восьми.

15

К восьми у Дрона собрались вчерашние триумфаторы – вокально-инструментальный ансамбль «Птицы». Матушка Брунова Елена Борисовна предусмотрительно приготовила чай, и ребята, неторопливо прихлебывая его, начали разбирать состоявшийся накануне концерт, припоминая чьи-то ляпы и в который раз переживая своё выступление. Суть восторженных речей походила на хвалебные оды, что ораторы посвящали друг другу. Наконец Дрон, который выделялся своими стратегическими замашками, решил перейти от чаепития к проблемам насущным.

– Кстати, Великий Вождь всех Народов во времена коллективизация указывал, что надо опасаться головокружения от успехов. Наблюдая за нами, я могу сказать, что… м-м-м… бацилла самолюбования уже успешно завоёвывает наш организм, и нам нужно принимать экстренные меры, чтобы серьёзно не захворать. Я думаю, что мы себе и посетившей наше представление публике доказали, что можем играть эту музыку, тщательно копируя первоисточники. Но, во-первых, не мы её придумали, и по факту мы – всего лишь копиисты, более-менее овладевшие техникой «снятия» песен с оригинала. Во-вторых, мы поём по-английски, и нам этого не дадут делать большевики, которые рулят всеми процессами в стране. Вчера нам всё сошло с рук, но я не сомневаюсь: когда мы будем петь «I Saw Her Standing There» на вечере под условным названием «Москва – порт пяти морей», нам врежут по полной программе. У них достаточно средств, чтобы сделать нашу жизнь… э-э-э… несладкой.

– У кого – у них? – спросил Шура.

– Да у тех, которые поставлены следить, не пущать и говорить «не положено».

– Так Никита же развенчал культ личности!

– Ага, только и его самого развенчали.

– И что ты предлагаешь? – снова задал вопрос Шура.

Андрей взял паузу и начал по новой разливать чай. Ерохин молча слушал Дрона и пока не вступал в беседу. Игорь, не отошедший ещё от своих сердечных переживаний, никак не мог собрать мозги в кучку.

– Что я предлагаю? М-м-м… Ну, для начала нам нужно обзаводиться своей аппаратурой, чтобы её в качестве воспитательных мер не могли на раз-два отобрать.

– Правильно, – вступил Ероха, – тем более что весной вы уходите из школы…

– Ну, положим, в школе не будут против, чтобы мы играли на их аппаратуре на всяких вечерах, – ответил Андрюха.

– Это конечно. Но вдруг завтра окрылённые нашим успехом восьмиклассники возьмут гитары в руки? Тогда, закончив школу, мы будем уже вторыми в очереди, практически чужаками, и нам станут делать одолжение, давая возможность попользоваться школьным имуществом. Поэтому аппарат надо иметь свой.

– У меня, к слову, есть один Самоделкин, который грозился собрать пульт на восемь входов – этого нам хватит, чтобы воткнуть гитары и микрофоны. Кстати, этот самый Витя Середа также обещал нарисовать схему колонок с фазоинвертором (это такой агрегат, поднимающий низкие и высокие частоты), но где и как это сделать, мы с моим дружком не знаем.

– Ну, я же смастерил гитару, – пожал плечами Серёга, – думаю, мебельный комбинат не обеднеет, если мы у них попросим чуть-чуть древесины на колонки.

– А я что подумал… – вдруг очнулся от своих грёз Игорь. – У нас есть теперь замечательная возможность платить за доброту, проявленную по отношению к нам. Наше выступление!

– Ну вот, опять проблема аппаратуры. Кто нам разрешит усилки да колонки взять на выступление, подвернись оно нам? – скривился Дрон.

– Отлично, будем считать аксиомой то, что проблему с аппаратурой необходимо решать в первую очередь. Надо думать и надо, я полагаю, подключать к решению наших проблем поклонников, – прекратил прения Ероха. – Что у нас на второе?

– На второе у нас котлеты с картошкой, – пошутил Шура.

– Погоди ты со своими шуточками, Грачёв, – сказал с некоторым раздражением Ероха.

– Я думал сегодня всю ночь, и… м-м-м… вот что я вам скажу: мне кажется, нам нужно сделать вторую программу… На русском языке, чтобы всегда можно было отмазаться от любых претензий сверху, – начал излагать свою мысль Андрей.

– И где мы столько песен на русском языке найдём? – скептически поджал губы Шура. – Может, нам «Катюшу» в рок-н-ролл переделать?

– Это, кстати, реальная проблема, – пробормотал Дрон. – Серёга, ты много песен знаешь, которые мы могли бы сыграть и спеть из нашенского, сермяжного, исконного?

– Ну, я всё-таки считаю, что проблема не такая уж и катастрофическая. Вон, в ресторанах музыкантам приходится играть сотню песен – и не потому, что они сами от такого репертуара тащатся, а чтобы заработать. И они к таким песням относятся несерьёзно – сыграли и забыли. Игорь, ты наверняка знаешь песни на русском, причём с такой гармонией, что нам не надо будет сильно зарубаться на репетициях, когда будем их делать.

– Ну, у Серёги в репертуаре есть «Фонари», наверняка найдётся и ещё что-нибудь, у меня можно по сусекам поскрести. Только я что думаю… Большой разницы, вернее принципиальной разницы в пении чужих песен на русском и английском языке я не вижу. Вот «битлы» сами придумывают себе песни – а что, если и нам?..

– Ну, ты сказал!

– Нет, ну правда! Если придумаем песню, то мигом убьём двух зайцев: свой репертуар – это раз, да ещё и на русском языке – это два.

– Пожалуй, эта проблема будет покруче, чем смастерить аппаратуру. И кто этим займётся? – спросил Ероха. – Я даже не знаю, с какого конца за это браться.

– Знаешь, наверное, на ловца и зверь бежит, – отхлебывая чай, неторопливо начал развивать свою новую мысль Дрон. – У нас в классе есть парень Юра Тернавский, и он перед нашим концертом дал мне прочитать своё стихотворение. К слову, очень даже ничего… Юрка предложил мне придумать песню с этими словами, а я… м-м-м… отказался. А сейчас думаю – почему бы не попробовать?

– А про что песня? – спросил Шура.

– Подожди, может, ничего не получится.

– Получится, получится.

– Э-э-э! Я вообще-то тоже прорыл всю нашу «классику», много всего перепробовал… И что? А ничего! Поэтому, Шура, Дрон правильно делает, что ничего не показывает нам. Вот если сложится – тогда мы все вместе порадуемся… А меня ещё такой момент интересует, – продолжал Ероха, – скоро Дрон и Болото заканчивают школу. И что дальше? Грустно же будет разбегаться, у нас вроде всё неплохо получается… Я, собственно, вот о чём – я от армии откосил, Шура учится. А что думаете вы? Дрон, Болото?

– Собственно, что мы должны думать? Мы с Игоряхой должны кровь из носа поступить в институт. Благодаря Хрущёву и меня, и Болото сразу же забреют в армию уже в октябре этого года. Обязать вас, точно преданных девушек, ждать нас? Бред какой-то… Как говорит Шурик, будем решать проблемы по мере их поступления.

– Дело в том, – опять взял слово самый взрослый из «Птиц», Ерохин, – если вы уйдёте в армию, а мы что-то соберём из аппаратуры, потратившись на неё, то новые ребята (а мне не хотелось бы, чтобы группа перестала с вашим уходом существовать) придут на всё готовенькое, не потратив ни рубля и не пролив ни капли пота. Это неправильно…

– Ну, я думаю, – заговорил обычно неразговорчивый Шура, – новые ребята могут внести денежный эквивалент, который мы отдадим уходящим в армию. А потом – мне не нравится обсуждать эту проблему заранее. Мне кажется, что мы Игоря и Андрюху хороним заживо.

– Тихо, тихо, Шура! Я приложу (уверен, меня поддержит и Дрон тоже) все силы, чтобы поступить. У меня две попытки: в июле кину документы в МИФИ, а если пролечу, пойду в какой-нибудь совсем легкий вуз с военной кафедрой. Ну не совсем же я дурак? – постарался прекратить прения Игорь Кулик.

– Собственно, я думаю, всё! Во всяком случае то, о чём я думал прошлой ночью, я с вами обсудил и… э-э-э… более-менее прояснил для себя ситуацию, – опять взял слово Брунов, который вносил в стихийность ребячьей забавы элемент порядка. А что удивляться? Андрей собирался поступать в МГУ на юридический факультет. Кому же, как не юристу, поддерживать этот самый порядок и обозначать направление развития.

– Ну, что? Всё? – оживился Ероха. – Тогда, раз у нас практически семья, я хотел бы услышать отчёт Болота о его свидании с чаровницей Надей.

– Ероха, всё хорошо, – пробормотал смущённый Игорь, – и я тебе благодарен, что ты стал невольным участником моего вчерашнего вечера…

– Игорёк! Ну нам же интересно! – продолжал атаковать Серёга.

– Ребята, я бы хотел этот вопрос тоже обсудить на нашем «производственном» собрании. Я думаю, что, если кто-то сам захочет обнародовать свои амурные дела, ради бога, но допрос… Я считаю, это – бестактно, – отрезал Игорь.

– Верно, Игорёк! Я не прав. Думаю, «Птицы» должны петь любовные песни, а не обсуждать успехи-неудачи друг друга на любовном фронте. Вот если будет просьба о помощи, тогда… А так… В конце концов, я по-прежнему считаю, что у нас должны быть лучшие девчонки, и их будет много. Выбирать будем мы! – пламенно подвёл итог диспуту о любви Ероха.

Игорь молча выслушал этот монолог и сказал:

– Всё, мужики, мне пора! Завтра контрольная по химии, а я должен… нет, теперь уже просто обязан поступить в институт! Всем пока.

Игорь не расплескал состояние полёта, охватившее его после свидания с Надей. А ещё ему не давали покоя фразы, которые он придумал дома перед собранием «Птиц». «И дождь смывает все следы…»

– Надо что-то с этим сделать, – говорил себе Кулик.

Правда, что именно сделать, он не представлял. Придя домой, Игорь схватил гитару, потом отложил её и решил записать первые строчки (ему не хватало дерзости назвать их поэтическими), родившиеся сегодня.

И дождь смывает все следы,

Когда уходишь ты…

И налетает пустота…

Он подумал и приписал ещё такую строчку:

И тяжким грузом немота…

Он решил убрать «без тебя» и срифмовал:

Где же ты?

Ему самому не нравилась строчка про «тяжкий груз» – уж больно пафосно… Рифма «ты – ты» его тоже не устраивала, но ему не терпелось услышать, как эти слова прозвучат под аккомпанемент. Он взял гитару и запел в до-мажоре. Первые две строчки спелись довольно складно, зато не ложившаяся на душу стихотворная фраза никак не встраивалась в мелодическую конструкцию. И вдруг Игорь сообразил, что можно третью строку чуть изменить, оставив емкое словечко «немота». Получилось «И настигает немота-пустота». Слава богу… Теперь надо что-то придумать с последней строчкой. Игорь крутил и так, и эдак – что-то не выходило. Но он чувствовал, что решение где-то рядом. Тогда он в очередной раз перегруппировал слова в своём первом стишке… И получилось! Не Пушкин, конечно, но… И он спел:

И дождь смывает все следы,

Когда уходишь ты.

И настигает пустота-немота.

И дождь смывает все следы,

Когда уходишь ты.

И в мыслях снова чехарда-суета.

Игорь остался доволен собой и приступил к придумыванию запевов. Получилось как-то быстро и безболезненно.

В первый раз ты открыла мне двери;

В первый раз ты открыла мне душу!

И с тобой научился я верить,

И с тобой научился я слушать

В первый раз, в первый раз, в первый раз!

В первый раз я и ты – значит вместе!

В первый раз я и ты – и не тесно.

Я и ты, я и ты – будет песня.

Для меня я и ты – символ чести

В первый раз, в первый раз, в первый раз!

Игорь быстро скроил запев новой песни «Птиц», соединил две части. Хотя, если честно, частей получалось три: повторение слов «в первый раз» тоже тянуло на припев. Причём троекратное повторение фразы можно было без особого труда преобразовать в семикратное. Да, мало – плохо, но и много – тоже нехорошо.

– Утро вечера мудренее, – решил Болото, отложив песню до следующего дня, а то и вовсе до свидания с ребятами. Он ещё пару раз спел своё творение, чтобы не забыть мотивчик, и приступил к урокам.

16

Андрей после ухода ребят сел в кресло и погрузился в свои привычные размышления-мечтания. Родители говорили, что он с детства был задумчив, и это состояние не покидало его практически никогда. Жизнь в своём мире – это было любимым занятием мальчика. Елена Борисовна, мама Андрея, рассказывала, что Андрюша, когда сосал материнскую грудь ещё будучи грудным ребёнком, порой улетал куда-то далеко-далеко в своих мыслях и вдруг переставал делать сосательно-глотательные движения ртом. О чём уж он в те времена думал?.. Сие останется неизвестным человечеству, но то, что он уже тогда решал вселенские проблемы, ни у кого, кто знал в те годы Андрюнечку, не вызывало сомнений. Рассудительность ныне была главной чертой его характера, а неторопливость, воспринимаемая многими не слишком хорошо знавшими его людьми за медлительность, являлась качеством, не позволявшим ему совершать необдуманные поступки. И уж совсем были неправы те, кто считал, что он – тугодум. Правда, его манера говорить с паузами, заполняемыми длинными «э-э-э» и «м-м-м», иногда сводила с ума. И Ероха, к примеру, типичный холерик, в сердцах бросал, что ему порой хочется треснуть Дрона чем-нибудь тяжёлым по голове, чтобы слова побыстрее выкатывались у того изо рта. Но при всём при этом Андрей Брунов был умён, музыкален, способен на то, чтобы выдать на-гора свежую идею. Пусть это выкладывалось «на суд общественности» в неторопливом темпе, зато, как правило, мысли, высказываемые Дроном, заслуживали самого тщательного анализа. Он был настоящим стратегом.

Если говорить о новом увлечении его и ребят, то он, скорее, не являлся сценичным парнем. Примерно одного роста с Игорем, где-то около ста восьмидесяти сантиметров, Андрюха, сторонившийся всё детство мальчишеских игр, был рыхловат – не сказать, что полный, но с заметным жирком на бочках. Гормон в Андрее играл со страшной силой и в значительной степени рулил всем его поведением. Общения с девчонками ещё не было даже в зародыше, он их отчаянно стеснялся. Организм подкидывал ночные сновидения, чтобы молодое тело не взорвалось от избытка тестостерона, и тем не менее…

«Наверное, – размышлял Дрон, – когда это происходит с женщиной, мужик что-то получает от неё – то, чего невозможно получить самому, бесконечно экспериментируя в одиночку под одеялом».

И он покрывался так называемыми юношескими прыщами, с которыми вёл непримиримую войну, с ненавистью выдавливая их. Лицо Андрея имело вид свежевспаханного поля, и это уж точно не увеличивало его шансы в вечной борьбе за обладание лучшей особью противоположного пола. Растительность, которая стала появляться у Андрея на лице ещё в восьмом классе, была не окультурена. Он пытался бриться, но «сорняки», произраставшие на его «пашне», не хотели поддаваться безопасной бритве, подаренной ему отцом. В тот раз, когда Андрей впервые решил избавиться от щетины, он вышел из ванной с окровавленным лицом.

– Не брился бы ты пока, – посоветовал отец. – Перерастёшь свои дурацкие прыщи – тогда и начнёшь использовать бритву по назначению.

– Я виноват, что ли? – с обидой в голосе спросил Дрон отца.

– Конечно, ты не виноват. Просто оставь прыщи в покое и не фокусируй на них своё внимание. Те, у кого их нет, просто ещё дети, либо мужское начало в них заложено в меньшей степени, чем у тебя. Запомни: женщины воспринимают мужчину какими-то другими рецепторами, нежели мы женщин. И зачастую мужчины не понимают, почему они делают тот или иной выбор. А в них, мил человек, прежде всего говорит инстинкт материнства, и они (опять же обращаю твоё внимание на подсознание) ищут отца для своего будущего потомства. И ещё… У тебя столько качеств, выделяющих тебя из общего ряда, – и ум, и музыкальность, и начитанность, и воля, в конце концов. Так что твои прыщики – полная ерунда. Не мучай кожу на лице, а девчонки тайно тебя уже любят.

– Уж больно… э-э-э… тайно. Я никак разглядеть не могу.

– Просто надо знать, как настроить свою душу, чтобы это увидеть.

Но Андрей упрямо не замечал, что девчонки им интересуются. Да, когда он пел, в те ещё времена, когда не было рядом Ерохи и Болота, он чувствовал на себе взгляды барышень. А Галка Чистякова – так та просто садилась с ним рядом, как только он брал гитару! Она ему нравилась, и его не смущали её веснушки, над которыми все подшучивали. Они её делали такой солнечной, что иногда хотелось зажмуриться. Да… Но он так и не решился хоть раз проводить её, и теперь она ходит в кино с Олегом Петровым. Андрей понимал, что отец прав, а сам он – просто трус. Все его проблемы с девчонками произрастают из его нерешительности. Но как её побороть, он не знал. И вчера…

«Почему она выбрала Болото? Он спел сольную песню… Я тоже научусь петь, а не только подпевать… А я ревную… Почему-то меня не радуют успехи Игоря на любовном фронте! Это, наверное, как в пословице: “Дружба, дружбой, а табачок врозь!” Надо быть первым… Что ж, начну сочинять, – размышлял Андрей в своём кресле, – и здесь буду первым».

Он встал, прошёл к дальней стене и снял с неё гитару. Некоторое время он перебирал струны, потом вспомнил о тексте, который Юрок Тернавский написал как-то на досуге.

Осень по парку гуляла,

Нещадно срывая листву…

Следуя постановлению «пленума», заседание которого закончилось час назад в его квартире, Андрей приступил к сочинению песни на русском языке. Как это делается, он не знал, и поэтому рассчитывал на вдохновение, которое его непременно посетит сию минуту. Как встречать дорогую гостью (почему он «вдохновение» перевёл в женский род, Дрон не думал: наверное, перепутал с Музой; хотя, скорее всего, это одно и то же), какие яства и вина предлагать, не знал тоже, и поэтому продолжал перебирать струны гитары, так и эдак пробуя напеть четверостишия, написанные его одноклассником. И вдруг строфы сложились в мелодию и потащили его, парня, сочинявшего свою первую песню, за собой. Он начал ощущать призрак будущего творения и, точно рыболов, подсёк добычу, а затем принялся осторожно подтягивать её к берегу, боясь, что она порвёт снасти и уйдёт от начинающего композитора.

Андрей, чтобы не забыть своего первенца, спел получившееся произведение несколько раз. «Прогулки с осенью» – так будет называться первая песня «Птиц», которую они срепетируют и споют на следующем концерте их ансамбля.

17

На репетиции, которая была у «Птиц» во вторник, Игорь и Андрей, заметно волнуясь, показали ребятам песни собственного сочинения. Все участники ансамбля очень серьёзно отнеслись к прослушиванию… Когда Андрей и Игорь отпели каждый свою «программу», неожиданно воцарилась тишина.

– Всё в кайф, – наконец, голосом, не терпящим возражений, провозгласил Ероха. – У нас не было ни одной песни, а теперь появилось сразу три.

– Почему три? Где ты нашёл третью песню? – удивился Игорь.

– Болото, а ты свою песню со стороны слышал?

– Нет, конечно!

– То-то и оно. Ты придумал две песни. Если не нравится подобная формулировка, то одну очень длинную, практически бесконечную песню. Но мне кажется, что тебе, Игорёк, надо к своему припеву придумать парочку коротких запевов, и тогда у нас наберётся три приличные песни. К дроновскому опусу у меня вопросов нет.

– Ероха, а ты, наверное, прав… У меня просто не хватало духа провести операцию по ампутации ответственного органа. Жалко было.

– Меня интересует такой вопрос, – снова взял слово Сергей. – Когда дело коснётся написания истории нашего коллектива, какую песню мы будем считать первой? Это, конечно, шутка, но вдруг?

– Да какая разница? – спросил Дрон.

– Андрюха, в химии есть закон Клайперона – Менделеева, знаешь, наверное? Это когда один закон одновременно открыли два учёных. Мы можем сказать, что сегодня Бруновым – Куликом написана первая песня вокально-инструментального ансамбля «Птицы».

– Просто какие-то Леннон – Маккартни. Это было бы классно, я думаю, мы бы смогли разделить лавры на лаврушку, чтобы потом заправить ею суп. Одна неувязочка – текст моей песни написал не участник нашей команды, а Юра Тернавский. А то бы мы с Игорем могли объединиться в авторский дуэт. Ну что, давайте попробуем сыграть одну из песен?

– Начнём с твоей, – предложил Игорь, – кстати, как ты её величаешь?

– М-м-м… Я подумал и решил назвать её «Прогулки с осенью»!

– Вот и славно. Поехали… Ты сам её исполнишь? – спросил Ероха.

– Не-е… Твой вокал куда лучше, тебе и быть в ней лидером. Я попою её, чтобы ты запомнил мелодию, а потом мы с Болотом привычно поработаем на подпевках. К слову, я придумал неплохое трёхголосье. Серёга, я и текст для тебя написал на листочке, чтобы… э-э-э… не тратить репетиционное время на зубрёжку.

И закипела работа. Через час контуры новой песни уже зримо проявились. Ероха, быстро схватив мелодию, уверенно выдавал первый голос, а Дрон с Игорем довольно чистенько подхватывали свои партии в припеве. Решили первый припев отдать полностью Ерохе и присоединяться только во втором, чтобы было развитие. То же самое касалось дроновской гитары, которая вступала только со второго куплета.

Короче, ребят можно было похвалить: первая песня на русском языке у них получилась. Осталось чуть-чуть подшлифовать и потом смело исполнять её перед зрителями. Сказать, что «Прогулки» были в стиле их новой музыки, нельзя, но так в СССР ещё никто не играл. Во всяком случае, они подобного пения и игры на гитарах не слышали. В сочетании с русским языком дроновская мелодика звучала очень даже свежо.

– Я думаю, на сегодня хватит экспериментов, – сказал Ероха, – предлагаю просто поиграть.

И ребята нырнули в фирменные песни, в которых ничего не надо придумывать и которые уже завоевали мир, а значит, без сомнений были классными.

– Игорь, чур, с тебя к следующему нашему митингу два шлягера! – воскликнул Ероха. – «Пилите, Шура!»

– Не понял, что мне делать? – переспросил Шура Грачёв.

– Пилите домой, Шура, репетиция окончена.

18

Конечно же, Игорь, придя домой, схватил гитару и начал искать другую мелодию для куплета песни про следы… Помаленьку композиция вырисовывалась, и Болото всё увереннее пел первые строчки совершенно нового произведения, заполняя псевдоанглийской тарабарщиной места, где текст пока не проклюнулся:

Мы с тобой под аккорды дождя

Улетали на крыльях любви…

И дальше якобы по-английски:

Come together I drink very star,

If you wanted to carry to me…

И дождь смывает все следы…

И песня потихоньку выколупывалась, как цыплёнок из яйца. Вот уже два куплета сложились, потом припев, проигрыш и снова припев, который можно повторить два раза. Новый опус был практически готов. Игорю требовалось немедленно его кому-нибудь показать! Его переполняла радость и хотелось, чтобы вместе с ним порадовался кто-нибудь ещё… Да хоть кто! Однако вот беда – родители уже спят, сестра ещё не пришла со свиданки… Позвонить кому-то? Но уже поздно, а мама с папой его так воспитали, что после десяти вечера звонить, коли не случилось ничего экстраординарного, неприлично. Надя… «Если после пары звонков она не ответит, сброшу вызов. Если трубку поднимут её предки – тоже…» Он набрал номер своей девушки. Она тут же сняла трубку, после первого же гудка, словно ждала его звонка!

– Привет! Это ты? – спросила она.

– Ну да… – Игорь вдруг смутился и никак не мог сообразить, как построить следующую фразу, чтобы не выглядеть глупо. – Слушай, я тут песню сочинил, хотел тебе об этом сообщить.

– А я думала, ты соскучился! – насмешливо произнесла Надежда.

– Конечно, соскучился! – с жаром заверил её Игорь. – Знаешь, наверное, «Птицы» и творчество меня спасают от тебя. Если бы не гитара, я бы сошёл с ума и меня надо было бы искать сейчас в дурке.

– Ну вот… С бестолковой головой ты мне не нужен! Хотя другие части тела у тебя вроде как ничего, и мы бы, пожалуй, могли обойтись и без головы. Боже мой, какая же я испорченная девчонка! Ладно, что у тебя там?

– Я сочинил песню, и мне надо об этом кому-то рассказать! – повторил Игорь и замер, вслушиваясь в потрескивание помех на линии: как его любимая отреагирует, не поднимет ли на смех, не возмутится ли, что он звонит ей практически среди ночи с такой ерундой?..

– Песню надо не рассказывать, а петь.

Эту весьма очевидную вещь Надя сообщила таким уверенным тоном, что Кулик воспрянул духом:

– Хочешь, я сейчас приеду и спою её тебе?

– Где споёшь? – засмеялась девушка. – У меня уже все спят давно!

– Да хоть в беседке!

– Игорёк! Какой же ты всё-таки нетерпеливый… Милый, учись оттягивать удовольствие. Если ты освоишь эту науку, то будешь мужчиной, с которым интересно и в жизни, и в постели. Ещё споёшь, не торопись!

– Так мне не приезжать? – расстроился новоявленный композитор.

– А что, нельзя спеть по телефону?

– Я ещё никогда не пел по телефону… – изумлённый неожиданным предложением, пробормотал Кулик.

– Так я тебя научу. Что, разве я – плохая учительница?

– Сейчас попробую, – ответил Игорь, упуская удачный момент для комплимента, к которому его подвела девушка. Он уселся с гитарой на диван и прижал трубку правым плечом к уху. Взял аккорд и спросил: – Ну что, слышно?

– Вполне, только не пой очень громко, а то домочадцев перебудишь.

– Хорошо, – откликнулся послушный Игорь и запел.

Он понял, что песня получилась, потому что во время пения для одного слушателя, да ещё по телефону, Болото испытал чувство, которое можно было сравнить разве что с полётом. Где и когда он летал, чтобы приводить такие сравнения? Да в деревне у бабушки, когда прыгал в речку с обрыва.

– Мне понравилось, – практически пропела Надежда, когда Игорь взял последний аккорд. – Это ты про нас придумал?

– Я не думал про это… Но первые строчки про дождь я написал сразу же после нашего свидания в воскресенье.

– Значит, про нас. Я даже придумала название для песни. Как тебе нравится «Надежда»?

– Ты знаешь, очень даже… Но я уже назвал её по-другому: «И дождь смывает все следы», и это название уже приросло к моей душе. Прости…

– Молодец, умеешь отстаивать свою позицию, – хмыкнула девушка. – Ты так это сказал, что я поняла: не быть песне «Надеждой».

– У меня есть другая надежда… Очень надеюсь, что Надежда, моя Надежда, – сказал он, делая акцент на имени, – на пару минут выскочит в нашу беседку через полчасика, и я её поцелую.

У меня надежда, что Надежда

Выскочит ко мне поцеловаться.

Надя подхватила игру в «стишки»:

– Только обломаю я надежду,

Повод есть мне сомневаться,

– Наденька, надень-ка,

Милая, колечко…

– Ага, выйди на крылечко! Ну, нет, Игорёк. Потерпи. Одеваться, выходить на этот холод… Нет сил, так там ещё с неба какая-то гадость сыплется…

– Ничего не хочу слышать, через полчаса я в беседке! И замёрзну там, превратившись в айсберг; буду мальчиком Каем с ледышкой вместо сердца… Всё, до встречи!

Он нажал на отбой и рванул одеваться.

И она пришла. И были поцелуи и расстёгнутые пальто; и были путешествия по укромным уголкам тела; и было приземление в «запланированном районе Тихого океана», как сообщили бы информагентства Советского Союза об успешном окончании волшебного путешествия Игоря и Нади.

Можно было бы написать новую песню, вот только следовало готовиться к контрольной по химии. И он уехал домой, но почему-то чувство ответственности в эту ночь не помогло. Реакции, валентности, гидраты и сульфаты отчаянно не запоминались, а формула любви из всего этого как-то не вытанцовывалась, хотя химические процессы вовсю бушевали в его молодом теле. Болото махнул рукой, вверив себя судьбе перед завтрашней контрольной, и лёг спать, надеясь, что ему приснится Надя, для которой «Птицы» поют его новую песню. Перед глазами, тем не менее, возникла формула реакции кислоты и металла. И одновалентный водород вытеснялся в ней двухвалентной медью.

19

А жизнь продолжала свой неспешный (так это воспринимается в юности), но неумолимый бег. В единицу времени успевалось сделать массу дел. Андрей и Игорь исправно ходили в школу и на всяческие курсы по подготовке к вступительным экзаменам в вуз; Шурик учился в своей Гнесинке, а Ероха ездил на ненавистную работу. Но «Птицы» наращивали мускулы, оперились, и о них уже пошла молва по Москве, да и по её окрестностям. Их всё чаще приглашали поиграть на различные мероприятия, и часто у профсоюзных деятелей находились деньги, чтобы оплатить их выступление, будь то концерт или танцевальная программа. Проблема аппаратуры решалась не всегда: где-то она была, и тогда хватало инструментальных усилителей, которые ребята справили на заработанные деньги, а иногда им приходилось отказываться от предложенных денег и откладывать своё выступление в том или ином месте до лучших времён.

Витя Середа, тот парень, которого Дрон рекомендовал как Электронного Бога, развёл интенсивную деятельность по производству собственной аппаратуры – и вот наконец у «Птиц» появились звуковые колонки, размерами сравнимые с румынской мебелью. Середа стал практически пятым участником группы… Колонки сделали на всё том же мебельном комбинате и покрасили в красный цвет. Передняя панель, на которой крепились динамики, была задрапирована какой-то полосатой тканью. Матрасно-пожарные колонки с набором динамиков были опробованы и получили высокую оценку «правительственной комиссии». Хвалёный Витин фазоинвертор произвёл должное впечатление. Директор школы дала согласие на то, чтобы хранить колонки в школе, за обещание ребят сыграть на выпускном. И окрылённый Середа начал мастерить небывалый даже для богоизбранной заграницы пульт. Мастерская по производству чуда электроники находилась в комнате у Дрона, и вскоре она была похожа больше на склад, чем на жилое помещение. Андрюха пробирался к своей кровати едва ли не по-пластунски. Елена Борисовна стоически терпела неудобства, поощряя творческие поползновения сына.

К маю парни практически вышли в автономное плавание и могли сами решать, где играть и для кого играть. Самое удивительное, что у них каким-то образом находилось время для репетиций и сочинительства. В их багаже уже было пять собственных песен, плюс к этому, дабы не петь популярный эстрадный, набивший оскомину репертуар, «Птицы» разучили инструментальные пьесы западных коллективов… Короче говоря, они были готовы к любому, даже самому реакционному прослушиванию. А несколько песен на английском? Так это песни прогрессивных западных музыкантов, которые борются за мир!

Кстати, между главными сочинителями «Птиц» – Дроном и Болотом – существовало даже некое соревнование в написании песен, хотя ни Игорь, ни Андрей никогда бы в этом не признались. К тому же Бруновым всё ещё не была решена проблема взаимоотношений с девчонками. Яркие подруги Ерохи и Болота вызывали у Дрона чувство собственной неполноценности. И пусть Шура со своими маримбами и ксилофонами был где-то далеко, но Игорь-то – вот он, рядом, в той же школе. И с ним такая красотка… А Брунов, со всеми своими стратегическими талантами, будто знамя несёт свою дурацкую невинность. Поэтому ему мечталось хотя бы в сочинительстве обогнать Болото. «Прогулки с осенью» нравились публике, особенно если это была студенческая аудитория, и даже какая-то бардовская группа спела её на конкурсе в МГУ. Но Игорь принёс, и они срепетировали его новую песню «К Надежде с надеждой», и все зрители словно взбесились: начали списывать текст. Игорь – молодец, и его успех – это успех коллектива. Но всё равно Брунов не понимал, как песня со словами «Надежда сидит у окна и смотрит на мир с надеждой…» может в один миг снести башку у целого зрительного зала?

– Надо попробовать разобраться в психологии публики и попытаться вывести формулу идеальной песни, – решил Дрон, оценивая последнее выступление «Птиц».

20

Выпускные экзамены прошли так, как и должны были пройти. Андрей Брунов, не хватавший звёзд с неба в школе, получил свои четыре-пять, а вот со школьником Игорем Куликом приключилась-таки забавная история. Хочу напомнить, что Никита Сергеевич Хрущёв был великим реформатором, и школу он без своего внимания не оставил. Так, благодаря реформе, проведённой импульсивным лидером государства, одногодки Игоря начали совместное обучение с девочками; одиннадцать классов вместо десяти – это тоже Хрущёв… В недрах же его Министерства образования родилась идея: отличников (не более одной четвёрки в аттестате) принимать в институт, если они профильную дисциплину сдадут на пять; остальные экзамены уже можно не сдавать. А Кулик претендовал на медаль и, соответственно, на льготы при поступлении. Но не срослось…

Болото писал сочинение про образ советского человека по произведению М. Шолохова «Поднятая целина». Свою экзаменационную работу Игорь закончил так: «Дело коммуниста Давыдова живёт, и его именем назван колхоз в той деревне, где он трудился». А как раз этого-то в книге Михаила Александровича и не было; это было в экранизации «Поднятой целины» – фильм заканчивается кадрами, где показано правление колхоза и на нём табличка: «Колхоз имени Давыдова». Эти кадры и отпечатались в памяти Болота. Всё бы ничего, вот только взаимоотношения между учителем литературы и завучем школы были далеко не идеальны. И Игорь стал детонатором взрыва в их противостоянии. Завуч за то, что Кулик не знает первоисточника, требовала поставить ему трояк. Собственно, это была ещё и борьба со строптивой учительницей. Литераторша отстаивала Игоря, который был одним из лучших в классе, добивалась для него отличной оценки. Дошли до самого Шолохова… Тот сказал, что Игорь не исказил смысл произведения и его сочинение заслуживает пятёрки. И всё равно победила завуч, и Игорю на всякий случай поставили четвёрку. А это была вторая четвёрка, потому что первую он уже схлопотал по истории, на которой «умничал» и доводил своими вопросами историчку до белого каления. Так Болото лишился медали. Но он не вешал носа и целеустремлённо готовился к поступлению в Московский инженерно-физический институт – знаменитый МИФИ. Он был силён в математике, однако теперь ему надо было дошлифовать остальные предметы, и он занимался своими науками, лишь изредка мечтая о репетициях.

В тот год во время выпускных вечеров ПТУ (это профессионально-технические училища) произошло ЧП. Когда выпускников традиционно привезли на Красную площадь, там произошла серьёзная драка между ногинскими и подольскими ребятами. Дрались жестоко, с применением ножей и кастетов. Об этом никто не сообщал в средствах массовой информации, но слух, наверняка изрядно приукрашенный, прошёл, и вся Москва активно обсуждала этот инцидент, увеличивая число жертв и тяжесть их ранений. Власти отреагировали мгновенно, и к выпускным вечерам школьников там, наверху, было принято решение: во-первых, сделать посещение Красной площади каждой школой в конкретное, строго определённое время; во-вторых, выпускники имели право на часовую прогулку в сердце столицы – и не более. И гулять все должны под присмотром милиционеров. Всё это было похоже на мероприятие, которое надо провести, чтобы поставить галочку. Сто шестьдесят девятой было выделено время с половины третьего до трёх пятнадцати.

И грянул выпускной… Мальчишки тайком бегали в туалет, чтобы приложиться к бутылке портвейна, которую пронёс кто-то из них. По меркам людей зрелых, вина было чуть-чуть, но много ли нужно в таком возрасте, чтобы заблестел глаз и ты почувствовал себя взрослым? Тем более что именно во взрослую жизнь школа и выпускала своих учеников.

И звучали торжественные речи, где говорилось о предназначении человека и ответственности ребят, потом отмечались успехи и отдельные недостатки; учителя снова, как и на последнем звонке, всплакнули; затем – под присмотром родителей – было застолье, и уже ближе к полуночи выпускников снова пригласили в актовый зал, где всех ждали «Птицы». Уже тогда Игорь отметил, что делать праздник для других – это значит лишать себя удовольствия быть со всеми и предаваться обычным людским радостям. Правда, Ероха попросту прогнал Дрона и Болото к одноклассникам, заверив, что они с Середой и Шурой всё сами подключат. Однако полностью отрешиться от проблем настройки аппаратуры всё равно не получилось.

«Птицы» играли танцевальную программу, и, наверное, в первый раз в сто шестьдесят девятой школе их слушали вполуха. Особенно это было заметно, когда они пели медленные песни. Объятия девчонок и мальчишек были во время танца более чувственными, так как многие из них рассказывали в эти минуты друг другу о своих чувствах, а кто-то прощался со своей девчонкой, поняв, что у них разные дороги… Но всё равно было здорово… А когда ребята начали исполнять «К Надежде с надеждой», почти весь актовый зал запел вместе с ними. Песня начала свою самостоятельную жизнь уже после первого исполнения – ребята переписывали друг у друга слова, и многие уже играли её в своих дворах на гитарах. Все величали её «Наденькой» и не хотели признавать официальное название.

Успех был локальным, и популярность Игорева творения ограничивалась кварталами 32–35 Юго-Запада, но, так или иначе, это было признание. В итоге ребятам пришлось эту песню сыграть ещё пару раз «на бис».

А в час ночи началась организованная загрузка в автобусы. Порядок поддерживали учителя и родители, и никаких эксцессов не произошло. Дрон поехал со своим 11-м «А» классом, а Игорь – со своими «гэшниками». Конечно, гитары взяли с собой, и многие выпускники пытались попасть в автобусы Болота или Андрея. Ероха и Шура после окончания выступления уехали домой, сославшись на завтрашнюю занятость.

Они припарковались напротив «Националя», на углу улицы Горького, и вся честная компания из школы № 169 терпеливо, около получаса, ждала своё время, обозначенное в расписании, составленном милицейским чиновниками. Дрон и Болото, каждый в своём автобусе, пели песни вместе с ребятами и учителями. Наконец была дана команда, и ребята под предводительством учителей отправились на Красную площадь. Всё это происходило под неусыпным надзором милиции и по организованности напоминало очередь в Мавзолей. Правда, на самой площади ребята разбились на группы «по интересам»… Тем не менее ощущение строгого контроля не исчезало.

Дрон и Болото нашли друг друга и шагали по главной площади столицы с гитарами за плечами. Они подсознательно ощущали, что кто-нибудь попросит их сыграть. Это и впрямь случилось, и метрах в двадцати – двадцати пяти от Мавзолея вождя революции В. И. Ленина наши герои запели идеологически не выдержанный репертуар, и ребята мгновенно организовали круг и начали танцевать и подхлопывать «Птицам». Милиция смиренно смотрела на танцы вчерашних школьников… А почему нет? Никто не бузил, не хулиганил. Танцуют? Так что в этом такого? Ребята сами понимали, что надо соблюдать порядок, и никто его не нарушал. Да и вообще – поют те двое здорово, а милиционеры тоже люди…

Но время истекло, и об этом один из стражей порядка сказал Дрону. Новая порция выпускников ждала на подступах к Красной площади, пора было закругляться. И сто шестьдесят девятая организованно отправилась к своим автобусам. Их довезли до школы, учителя отчитались перед родителями в целости и сохранности подопечных и сказали, что мальчишки и девчонки теперь взрослые и отвечают за себя сами.

– В добрый путь! – крикнули учителя хором. Их замечательные, демократичные, красивые и ещё совсем молодые училки.

И все пошли в разные стороны…

Никто не рвался домой, хотелось продолжить разговоры, взрослые разговоры, где мечта переплетается с реальностью, а любовь с робостью; где каждый искал взаимопонимания и чаще всего находил.

Брунов и Кулик вдруг оказались одни, то есть совсем одни. В компаниях по интересам не нашлось такой, где они могли бы считаться в доску своими. Последний год парни были настолько увлечены делом, которое их сплотило, что из своей музыки они практически не выныривали и оказались как те декабристы – «так далеки от народа». Одни… Но Дрона и Болота это совсем не расстроило. Они переживали новое приключение – свой маленький концерт на Красной площади. Ребята размышляли о том, где взять столько времени, чтобы совместить учёбу (дай бог ещё попасть в институт!) с репетициями и выступлениями. И в это утро Андрей Брунов впервые подумал о музыке – об их музыке – как о деле всей жизни, как о профессии.

– А что, если нам стать музыкантами? – спросил Дрон.

– Андрюха, а армия? Ты забыл о ней?

Часть 2

Открывая Америку

1

Провожать Дрона собралось человек двадцать… Он уезжал, уезжал навсегда, и все это понимали. За окном стоял семьдесят шестой год. Пришли самые близкие, самые верные – короче, самые-самые… Это не было похоже на проводы в армию, в которой нужно отслужить положенные годы – и вернуться домой. Может быть, так провожали на войну, но большинство дружков Андрея Брунова родились после войны, и посему эта аналогия не приходила в голову. Но я так думаю, в «смерть от вражеской пули» тогда в принципе верилось, а вот что это коснется твоего близкого… Нет, в это поверить было нельзя.

А в этот вечер… В этот вечер Дрон улетал в Вену, а дальше… Хотя декларировалось, что в Израиль, все догадывались, что следующий для Андрюхи самолёт полетит в сторону Соединённых Штатов. Он шутил, что по следам Колумба будет тоже открывать Америку, прокладывая дорожку для всех остальных. Для кого «остальных» – не расшифровывалось, да никто и не хотел этих разъяснений.

Елена Борисовна суетилась на кухне, и столу, накрытому мамой Дрона, позавидовала бы любая советская свадьба. Свадьба… Её, видно, не придётся сыграть Андрюхе в Москве, хотя случился у него всё-таки роман, о котором так мечтала матушка Дрона. Как-то долго и слишком усердно играл он на своих гитарах, как-то не получалось, ну не получалось её Андрюше порхать от одной девчонки к другой, что-то мешало ему с лёгкостью знакомиться и заводить ни к чему не обязывающие отношения. Вместо того чтобы бежать на свидание, он с упорством играл на гитаре и что-то там придумывал. Ей нравились его друзья: и Серёжа Ерохин, и Шура, и Болото. Она даже пару раз ходила на их выступления. «Птицы»… Недолго вы полетали, недолго попели. Андрей – так тот уже через полтора года ушёл из ансамбля. Елене Борисовне было искренне жаль, что они чего-то не поделили. Она не понимала желания Андрея играть более жёсткую музыку. Какую ещё жёсткую?! У «Птиц» всё так складно получалось! Серёжа так здорово пел, и он такой красавчик – девчонки сходили по нему с ума. Конечно, образования ему не хватало, и это, судя по всему, сильно мешало строить дружеские отношения с ребятами. В конце концов он подался в профессионалы. Но это было уже после ухода Андрея в ансамбль «Половцы». Какое славное было время… Маленькие мальчики, которые сами ещё нуждались в опеке, делали свои первые шаги, совершали первые мужские поступки. А какой замечательный парнишка – Болотце!.. Почему-то не хотелось звать его по имени. С какой легкостью ей удавалось разговорить его и выведать все их тайны: и музыкальные, и сердечные. В сердечных она, конечно, разбиралась лучше, но Игорёк и про ансамбль ей рассказывал подробно. Во всяком случае, она видела, как Болотце переживал «развод» «Птиц» и уход сына к «Половцам». Она сумела провести нужную политико-воспитательную работу, в итоге ребята не переругались друг с другом, идут по жизни рядом. Её Дрончик – а все признают за ним стратегический талант – «прокладывает лыжню», по которой тот же Игорёк со значительно меньшими потерями устремляется вперёд по жизни.

Правильная ли это дорога? Кто ж знает? Вот её сын заканчивал свой юрфак практически заочно, работая в профессиональном ансамбле Москонцерта. Они туда всеми «половцами» перешли. Их новый шеф через каких-то своих влиятельных дружков сумел их отмазать от армии и добился того, чтобы они заочно заканчивали свои университеты. Пригодятся ли им дипломы? Жизнь покажет. Андрюше-то уж точно не пригодится. Но что теперь об этом говорить?..

Как она просмотрела зарождающееся в сыне желание уехать из страны? Рок-н-ролл… Ни черта она в этом не понимает! Почему его нельзя играть у нас? Почему, почему? А почему о Сальвадоре Дали нельзя писать и говорить? Они, эти фанатики-коммунисты, совсем обалдели со своим стремлением «не пущать»…

А там, куда он едет, всё, что ли, гладко? Что-то не верится. Быть первым там – ох, как будет нелегко. А кто поддержит? Кому поплакаться, если что-то пойдёт не так? Боже мой, как же она не связала его желание изучать английский с возможным отъездом?! А что бы она могла сделать? Поговорить? Разрыдаться? В конце концов, он взрослый парень и сам должен решать свою судьбу. А она… А она будет ждать, писать письма и бегать на переговорный пункт, чтобы услышать его голос по телефону. А это, наверное, дорого, не очень-то и поговоришь. Что ж, ждать – это судьба русской бабы. А может, что-то изменится и спадёт пелена с глаз наших мудрых и всезнающих лидеров?

Вчера она говорила с Болотцем. Вот тоже дуралей. Сказал, что завидует Андрею, его решительности и верности детской мечте – играть рок-н-ролл. Бедный мальчик… Он почти плакал, когда говорил, что у него не хватит сил вот так, как Андрюха, поломать свою жизнь и начать новый отсчёт. Наверное, говорил Болотце, он не так любит их музыку и поэтому не сможет перешагнуть через любовь к близким и уехать из своей, пусть такой-растакой, но родной страны. Пока (смешной!) не может. А вот Андрей может. И она не знала, гордиться ли ей сыном или ругать последними словами. Да, он поступил благородно, уволившись из Москонцерта, чтобы не пострадали коллеги, «проявлявшие халатную близорукость». Он подумал обо всех… Кроме неё. И что теперь ей делать? С кем делить это горе? Мужа нет… Он тоже эмигрировал. На тот свет.

Эх, Андрюша, Андрюша! Твою музыку притесняли… Ещё обидно становилось за притеснение евреев, и ты вспоминал, что в тебе тоже журчит эта самая кровь. Ну журчит – и что с того? Так ведь от сложностей человек становится более стойким; сталь же тоже закаляют! Работал бы и работал в своём Москонцерте, ездил бы за границу, зарабатывал бы приличные деньги, а ты их и вправду много имел. Виданное ли дело, в двадцать с небольшим на заработанные самостоятельно средства купил «Жигули»!

И самое главное – Наташа. Какая хорошая девочка, тоже в университете учится. Ну, может, не такая красотка, как ерохинская Галина, да и с Болотцем девчонки к нам приходили поярче. Но Наташка-то – умница и как Андрея любит! И что теперь? Вон она сидит рядом с ним и только что не ревёт. За руки держатся. Что же за людоедское у нас государство? Ну почему им надо расставаться? И расставаться навсегда… А может, так распорядилось Провидение? И потом они напишут роман «Как закалялась Любовь», и его станут изучать в школе. Ой, ребята, ребята…

Тем временем Дрон расчехлил гитару, которая стояла рядом с его чемоданом. Все оторвались от стола и разговоров и устремили свои взгляды на Андрюшу.

– Я хочу вам показать новую песню. Не знаю, доведётся ли мне когда-либо ещё для вас спеть что-нибудь новенькое, да и старенькое тоже, скорее всего, не придётся.

– Ты чего, Дрон? – загалдели ребята.

– А ничаво, вот чаво, – ответил Андрюха. – Правда, никто ведь не говорил, что там, за бугром, мы не сможем посидеть и выпить, да и попеть тоже. Но для этого вам надо будет обмануть наши доблестные органы. Знайте, поляну я накрою, а всё остальное – в руках судьбы. Итак! Новая песня!

Андрюха запел на три четверти, пародируя Бориса Чиркова с его «Крутится, вертится шар голубой…» из трилогии про Максима. Судя по всему, текст был совсем свежим, и Дрон исполнял по бумажке.

Меня провожали не в армию;

Я с Христофором Колумбом

Рванул открывать Америку,

Билет мой в один конец!

Прощай, мать родна Эс-эс-сэрия,

Я выпью всё, что мне отмерено.

Готовьте цветы и слёзы,

А кто-то терновый венец.

Дрон пел, и какая-то нереальная тишина установилась в квартире хрущёвского разлива. И была в этом некая пронзительная правда, когда песня проникала в самые заветные уголки души, которые тысячу лет не расшторивались и куда не проникали ни солнечные лучи, ни очищающий ветер.

Девчонки и Елена Борисовна плакали… Наташка сидела с абсолютно сухими, отчаянно кричащими глазами.

– Не уезжай! Не уезжай, Дрончик! Я умру без тебя! – шептала она. – Возьми меня с собой! – Она вдруг бросилась ему на шею, и у неё неожиданно началась истерика.

Реанимацией Натальи занимался весь коллектив, и вот она уже просит прощенья у Дрона и у всех-всех-всех – за своё такое бабское поведение.

А время, как всегда, неумолимо, и пора было рулить в Шереметьево. На трёх таксомоторах поехали в аэропорт. Игорь сидел рядом с водителем, а на заднем сиденье расположились Андрей и его Наташа. За всю дорогу они не проронили ни слова, лишь иногда Дрон вытирал слёзы, катившиеся по её щекам. Так они и доехали до порта, где люди прощались друг с другом. И многие считали, что навсегда. Шереметьево провожало уже не советских, но ещё не заграничных граждан. Было много суеты, слёз и неумолимых речей работников таможенной службы. Дрону повезло, его узнал таможенник, который видел его на сцене, и поэтому все формальности уместились в одну фразу.

– Жаль, что ты уезжаешь. Надеюсь, гитара не представляет культурной ценности?

– Стану великим – тогда посмотрим, – ухмыльнулся Дрон.

– Андрей, обязательно пиши! Нам будет плохо без тебя!

– Проваливай, хватит рвать нам душу, – буркнул хмурящийся Болото. – Ты ещё узнаешь о нас в своих Забугориях.

– Береги Наташу! – сказал Андрей Игорю и крепко сжал её в своих руках.

Андрей взял гитару и шагнул прочь из своей прежней жизни. Уже уходя, он крикнул:

– Прощай, мать родна Эс-эс-сэрия, я выпью всё, что мне отмерено!

И ребята неожиданно для себя зааплодировали. Но на поклон Дрон не вышел, и провожающие потянулись к выходу.

2

Кулик и Наташа вместе возвращались домой на машине, которую молодой человек отыскал, пообещав шоферу заплатить два «счётчика». Вот ведь времена были! Таксисты, мясники и прочие специалисты из сферы обслуживания в эпоху тотального дефицита ощущали себя просто хозяевами жизни.

Наталья сжалась на заднем сиденье «Волги», в самом уголке, точно воробей, промокший под проливным дождём. Игорь расположился рядом с водителем и поначалу не тревожил её своими разговорами. Он не хотел теребить ей душу, хотя и боялся, что она себя сожрёт, размышляя о своей доле и об Андрее. Наконец Болото повернулся к ней и спросил:

– А ты давно узнала, что Дрон решил срулить из страны?

– Фактически он мне первой сказал об этом. Ты же знаешь, как всё в его голове происходит обстоятельно. Он сильно терзался… Страдал, что оставляет мать. Говорил, что тяжело покидать меня… Хотя… Может, от меня он и бежал? Не знаю.

– Не говори глупостей. Он любит тебя, и потом: он – взрослый мужик! Двадцать восемь лет.

– Любит… Наверное, любит, но странною любовью. Он струсил и не позвал меня с собой.

– Он боится, что не сможет тебя сделать в Америке счастливой; я думаю, он хочет там устроиться, потом позовёт тебя.

– А ты не слышал, что преодоление трудностей вместе с любимой укрепляет чувства?

– Наташа, зная Дронушку, я уверен, что он всё просчитал и решил тебя не подвергать непредвиденным испытаниям.

– Ах, Болото, Болото! Хороший ты парень, да ни черта не смыслишь в бабской психологии. Ну, вот скажи, что мне теперь делать? Ждать? Надеяться? Он ведь так мне и не сказал ничего. Ни-че-го! Сочинители вы хреновы… Как ещё у вас песни получаются, которые трогают нашу душу? Неужели непонятно, что наша доля ждать, любить и ждать. Кто я? Вдова? Брошенка? Мать-одиночка? Какая ещё мать… У нас даже ребёночек с ним не случился!

– А ты его просила?

– Просила, не просила – не суть… Я пока даже не понимаю, для чего жить. Лучше бы я его не встречала! Тогда бы и этих проводов не было бы…

Наталья притихла, и некоторое время они ехали молча. За окном пробегали дома Ленинградского проспекта – они приближались к Соколу. Водитель безучастно вёл автомобиль, не показывая вида, что его как-то касается беседа двух молодых людей, судя по всему, проводивших своего близкого на ПМЖ за границу. Он часто сталкивался с подобными пассажирами, подхватывая их в Шереметьево. Драмы, да что там драмы – трагедии разворачивались перед его глазами неоднократно! И если бы он обладал писательским талантом, то из диалогов, невольно им подслушанных за рулём «Волги», мог бы написать весьма поучительный рассказ, практически не меняя ничего из того, что говорили его пассажиры.

– А ты, Болотце, как? Чего не женишься?

– Да как-то не получается. Всё жду, когда меня будто молнией пронзит при виде незнакомки.

– У тебя, по-моему, такие бури вокруг! Девки так и вьются вокруг тебя…

– Ну, вьются… Хочешь честно? К сожалению, для меня энто приятное дело превратилось в спорт. Сейчас родители на даче – так у меня каждый вечер новая чаровница.

– Да, тяжело тебе, – с иронией заметила Наташа.

– Пока справляюсь. Представляешь, тут одна из моих воздыхательниц отказалась остаться у меня на ночь! «Не могу, – говорит, – вчера в парня влюбилась. Вот если бы ты позавчера пригласил, то не было бы проблем. А сегодня – извини», – говорит.

– И чего, извинил?

– Ты не поверишь, я был счастлив! Прям вот безумно рад, что кто-то влюбляется, а не охотится за завидным женихом. Жизнь обрела смысл и снова засверкала красками.

– Да, Игорёк, от скромности ты не умрёшь.

– Это точно – не собираюсь я пока умирать. А что? Чем я не завидный жених? Не пью, не курю, прилично зарабатываю, да ещё и песни иногда придумываю.

– Слушай, композитор, я всё у тебя хочу спросить… Вот песня «Наденька» – ты её кому-то посвятил или это проделки вдохновения?

– А тебе она нравится?

– Ну, скажем так, неплохая песня, хотя у Дрона есть и получше.

– Понятное дело, но теперь он их будет петь для штатников.

– Да не трави ты мне душу! Ну! Отвечай про «Наденьку»!

– Было дело… Ещё в школе у меня случился небесный роман… Она была чутка старше меня, вернее, даже не старше, а опытнее. Научила меня всему. Такая, знаешь, «учительница первая моя». Потом она меня бросила, и если бы не «Птицы», я бы, наверное, сдох. Но музыка меня спасла, и я стал вот такой пелядью (знаешь, рыба такая есть), которую никто не может обженить.

– Прости, рыбу никто не может обженить?

– Да меня, пелядь такую, не обженит никто никак. И во всём виновата Надюшка.

На самом деле всё произошло немного иначе, нежели это изложил Игорь Наталье. В то выпускное лето Наденька упорно пыталась забыть Болото…

«Он – маленький, – твердила она себе. – Зачем он мне нужен? Какой он муж, кормилец, защитник? Он даже не полузащитник! Блуждающий форвард… Так, по-моему, говорят радиокомментаторы? А у меня сейчас взрослый мужчина, состоявшийся уже, и я ему даже очень нравлюсь, он мне сам об этом много раз говорил. На гитаре не играет, зато курс в театральном набрал и мне обещал интересные роли предложить. Дура я баба. Говорили мне, не играй в эти игры! Мальчик нецелованный, нежный и непорочный… Вляпалась ты, Надежда, и не обманывай сама себя. Ну, как вляпалась – так надо и разляпаться. Смешно: слово “вляпаться” есть, а “разляпаться” нету… Как билет в одну сторону… Войти можно, а выйти нельзя. Похоже на алкоголизм – всё время хочется опохмелиться и увидеть его. Но я же терпела летом, когда его не было рядом? Эх, Игорёк, Игорёк… Прорвёмся. Главное, чтобы он не возникал на горизонте, тогда забудутся его руки и его песни, запах его волос и такой странный, будто треснутый голос. И станешь ты для меня, мой зелёненький, моё Болотце, воспоминанием, а песня про Наденьку – колыбельной для моих будущих деток».

И она пряталась от него, вздрагивала от телефонных звонков, боясь, что услышит в трубке его голос – и не хватит сил отказать. Надежда уговаривала себя влюбиться в руководителя своего курса, или, как она его называла, – рукоВВодителя, но по-прежнему получалось не очень. И тогда, чтобы окончательно победить тоску по Игорю, она начала самозабвенно учиться театральному делу, надеясь искусственной разлукой вычеркнуть Игоря из своей памяти. Однако произошло всё как раз наоборот.

Разлука и увлечение «Птицами» вылечили как раз Кулика, и однажды он отметил, что образ Наденьки уже не вызывает ноющую боль в душе. Он удивился – и почему-то спелось: «На то она и первая любовь, чтоб вслед за нею шла очередная»… И они, то есть любови (хотя нет, всё же увлечения), пришли, и уже не столь очевидно саднила рана, нанесённая ему Надеждой. У него осталась музыка, а у неё… А у неё тоже песня, но Болото пел несравненно лучше…

Так она и исчезла из его жизни, изредка появляясь в дальнейшем на его выступлениях, но уже не вызывая прежнего трепета. А однажды Надежда, дождавшись его у служебного выхода, спросила:

– Есть ли смысл тебя ждать? Мне предлагают руку и сердце. Но я по-прежнему люблю тебя…

– Что значит – люблю? – изумлённо откликнулся Болото. – Мы никогда таких слов не говорили друг другу, ты сама мне постоянно твердила: «Не влюбляйся в меня, пообещай, что не влюбишься…»

– Дураки были, поэтому и не говорили. Вернее, я дурой была… Загубила я нашу любовь своими руками.

– Не, Надь! Я ещё не готов к серьёзным отношениям. Спасибо тебе за всё, что у нас с тобой было…

– Прости, Болотце. Продолжай петь о любви… У тебя это хорошо получается.

Она ушла, как уходят мужчины, – ни разу не оглянувшись назад. Да она и была в их отношениях в какой-то степени сильным полом – человеком, который не хотел потерять голову. Голова Игоря отыскалась, а вот с её головой произошла какая-то совсем другая история. Что ж, по-всякому бывает, по-разному случается…

– Ребята, извините, что я встреваю, – неожиданно подключился к их беседе таксист, – но вы меня поражаете! Даже не своей смелостью, а своей, простите, не знаю даже, как сказать… Вот, нашёл слово – безрассудностью!

– Что вы имеете в виду? – спросил Игорь.

– Во-первых, я должен сказать, что вы настоящие друзья, и то, что вы отважились проводить своего друга за границу на ПМЖ, – это уже поступок.

– Я прощался со своим другом, а она – с любимым человеком, может быть, навсегда.

– Вы, судя по вашим волосам, музыкант?

– Да.

– И музыку вы играете неправильную…

– Да нет, сейчас более правильную, чем когда-то. И Дрон, тот парень, которого мы провожали сегодня, поехал её, то есть нашу музыку, играть там. А я буду зарабатывать деньги здесь, распевая не очень-то радующие меня творения советских композиторов.

– Может, я чего-то не понимаю, но я хотел бы спросить: где вы играете?

– Сейчас в «Голубых гитарах», – ответил Игорь.

– По-моему, очень даже ничего. А последние песни – вообще отпадные.

– Спасибо за вашу оценку, но так хочется пьянеть на сцене от рок-н-ролла…

– А мне больше нравится, когда поют по-русски, но я, собственно, не про это.

– А про что?

– Во-первых, я повторяю: вы – отчаянные ребята, приехавшие проводить своего друга в аэропорт. Вы уверены, что вас не сфотографировали и не внесли в соответствующие талмуды для неблагонадёжных?

– Ну, меня-то туда уже давно внесли, а потом – Дрон мой лучший друг, а Наташа его подруга.

– Я всё понимаю, но всё равно вы – рисковые. И… Вы, по-моему, настолько наивны, что у вас даже не возникает мысль, что я могу быть на зарплате у органов…

– Знаете, – вступила в разговор Наташа, – во-первых, после отъезда Андрея мне всё равно, что со мной будет; а во-вторых, почему вам не приходит мысль, что это как раз мы являемся агентами ГБ и проверяем лояльность наших таксистов?

– Здрасте, приехали! – рассмеялся шофёр. – По-моему, мы все больны шпиономанией…

– Да не мы, а всё наше общество, вся наша страна больна шпиономанией. И непонятно, есть ли шанс излечиться от этой болезни, – попробовал подытожить разговор Болото.

– Не ссорьтесь, ребята, – сказала Наташа.

– Мы и не ссоримся, – пожал плечами таксист. – Извините, что внедрился в вашу беседу.

– Всё хорошо. Спасибо, что вернули нас в реальность. Будем продолжать жить.

Машина подрулила к Наташкиному дому, и Болото пошёл проводить её до лифта.

– Спасибо тебе, Болотик, не забывай меня, звони хоть иногда и появляйся у Елены Борисовны – она без Андрюхи осталась совсем одна. Беги, беги домой! Сегодня был трудный день.

3

Игорь отправился домой пешком, решив разложить все свои мысли по полочкам. Моросил дождь, и осень пробовала на зуб московскую погоду. Кулик не пользовался никогда никакими зонтами, и единственным спасением от занудливого дождя был поднятый воротник его плаща. Погода соответствовала настроению, и грусть по уехавшему за границу товарищу смешивалась с чувством раздражения на себя, на свою нерешительность. Конечно, Болото не созрел для того, чтобы менять так кардинально свою жизнь, – он был домашним парнем, который научился летать совсем недавно. Гастрольные поездки были для него школой жизни, когда приходилось принимать самостоятельные решения, не оглядываясь на родителей. Да, он работал; да, зарабатывал приличные деньги – но эти деньги он дисциплинированно отдавал матери. Рестораны, шикарные женщины, бега и игра совсем его не волновали. Игорь был музыкантом, поглощённым своим делом, и всё остальное его не увлекало с такой же силой. Часто коллеги из ВИА, где он служил, поглядывали на него, как на блаженного, и только пожимали плечами, когда не удавалось его склонить к весёлой попойке или к совместному походу к девчонкам. Игорь не был аскетом, но, как он говорил, не хотел лишать себя романтического флёра в процессе ухаживания за провинциальными красотками. Он, приглашая очередную девушку на пылкое свидание, старался каждый раз хоть чуточку влюбиться в неё. Да, порой и он встраивался в общий хор хвастовства, когда музыканты беззастенчиво обсуждали достоинства очередной

наложницы, пленённой после вчерашнего концерта. И тоже восхищался её «маракасами» и «станком», но о своих трофеях он чаще молчал, и поначалу в коллективе на полном серьёзе обсуждали правильность его ориентации. Но как-то раз одна из красоток, что расположилась на первом ряду концертного зала (а она была действительно хороша), попросила главного «ходока» ансамбля вечером отвести её к Болоту. И хвалёный ловелас, не преминувший между делом сказать, что Кулик вроде как голубой, тем не менее доставил её к Игорю. Девушка осталась в ту ночь, а потом несколько раз приезжала к нему на маршрут. Репутация Болота была восстановлена, но он по-прежнему старался не афишировать свои нежные отношения, считая, что ярче, чем любовь к женщине, может быть только музыка.

А он её, кажется, продаёт. Вот Дрон уехал туда, и не будет ему никто указывать, что играть и как играть.

– А ты так и будешь свою «Наденьку» петь в Эс-эс-сэрии. Да и «Наденьку» тебе не очень-то дают петь. Про стройки коммунизма – пожалуйста, а остальное не моги. Не по-ло-же-но! Что ж, будем ждать письма от Дрончика и читать его жизнь, как роман.

За этими размышлениями Болото не заметил, как добрался до дома. Он как-то даже слишком энергично вошёл в квартиру, разделся и решительно отправился в душ. Желание смыть с себя все впечатления дня заставило его сделать напор воды максимальным. Ему полегчало.

«И душ вылечил мою душу. Вот такая дурацкая игра слов», – подумал Болото, растирая себя махровым полотенцем.

4

Дней через десять Игорь решил проведать Елену Борисовну. Мать Дрона без присущей ей энергии сказала по телефону, что завтра после работы будет ждать его дома.

Собственно, а какой реакции мог ждать Болото? Прошло совсем мало времени с отъезда Андрея, и раны ещё кровоточили, и сердце матери ни за что не примирится с этой разлукой, когда непонятно, куда и зачем отбыл сын…

Пустота, которая поселилась в их с Андрюшкой квартире, пугала её, и она бесцельно перемещалась из одной комнаты на кухню, затем во вторую комнату, затем (забыла зачем) в санузел – и так весь вечер. Готовить обед и ужин было некому, а сама она могла обойтись и бутербродами. После шумных проводов Андрюши в квартире наступила звенящая тишина, и всё чаще приходила в голову мысль о бессмысленности собственной жизни. Да, сначала муж, теперь сын… Правда, Михаил, отец Андрея, умер, и ждать его бесполезно, а сын… А его она будет ждать всегда, как любая мать… Даже если никакой надежды на встречу не останется.

Телефон молчал; пару раз звонила Наташа, и они вместе поплакали. Ей, бедной, ещё тяжелее, наверное: у Елены Борисовны хотя бы теоретическая надежда на воссоединение с сыном оставалась, а Наташа… А Наташа, как она сама призналась, никакого вразумительного ответа от Андрея не получила. На проводах она спросила прямо:

– Что ты решил, что будет с нами?

А он (вот ведь натура бруновская!) что-то невразумительное в ответ. Ещё он ей сказал: если что – он её поймёт. Поймёт он её… Лишь бы не брать на себя ответственность, пусть бабы всё решают. Тоже мне, сильный пол!

А если разобраться, ну почему он должен уезжать из страны навсегда? Ну что у нас за правители такие? «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно…» Так, вроде, звучит их главная заповедь? Ну, помучили народ в тридцать седьмом – ну и хватит! Так нет же: говори, что положено, пой, что разрешено, печатай, что утвердит худсовет, и рисуй только то, что зовёт к светлым далям. Слава богу, что ближайшие друзья на работе и в жизни не отвернулись и не стали избегать встреч и разговоров с ней, матерью диссидента. Словечко новое придумали. Кажется, изменивший веру так называется. Веру во что?

И всё-таки… Кто-то на всякий случай стал сторониться, но в этих не очень-то верилось и в «нелихие» годы, так что бог им судья. Её ещё никуда не вызывали – ни в партком (она, правда, не была членом партии), ни в органы. Пока всё нормально. Может, путёвку в дом отдыха не дадут от месткома, так она никогда этими льготами и не пользовалась, а в Снегири на дачу она и на электричке доберётся, и контролёр не будет спрашивать её о судьбе родного сына.

– А что родственники? – задала она себе очередной вопрос.

Родные с её стороны далеко в Мордовии, и с ними связь давно потеряна, а Мишины… Да, в них присутствует еврейская кровь, и они, привыкшие к гонениям на протяжении многих веков, философски относятся к создавшейся ситуации. К тому же одна семья тоже сидит на чемоданах и ждёт документы, чтобы отправиться на историческую родину. Вот тоже придумали – «историческая родина». Хотели сначала создать для себя страну в нашем Крыму, Сталин не позволил; он предложил им Биробиджан – большинство не захотело туда переселяться; потом Палестина стала местом, куда они приехали поднимать собственное государство. И тогда уже появилось это словосочетание – «историческая родина». Ну да бог с ними…

В общем, одна она осталась во всей Москве. Спасибо, Наташа позвонила; теперь Болото обещал зайти. Какое смешное прозвище они ему дали и как оно ему идёт! Совсем не хочется его называть по имени. Она успела с ним поговорить на проводах Андрюши, когда тот ушёл с Наташей на лестничную площадку покурить. Болотце… Он так переживал, что его старинный друг уезжает; они так славно дружили, и соперничество их в музыке и в жизни принесло неплохие результаты. Андрюшка был посмелее Игоря и первым делал шаги, осваивая новые высоты в творчестве и в жизни. Собственно, Игорь всегда называл её сына ледоколом. И в профессиональные музыканты пошёл по проторённой другом дорожке. А как они славно играли вместе! Не вздумал бы он так же, по следам Андрея, покинуть страну… Бедные дети… Они не понимают, что все свои проблемы они привезут в эту Америку, да хоть куда, вместе с собой. И эти самые проблемы с ними останутся на долгие годы. Как им это объяснить?

5

Следующим вечером около подъезда, где жила матушка Дрона, Кулик терпеливо ждал Елену Борисовну. Наконец она появилась со стороны автобусной остановки. Как всегда, элегантно одетая, с минимумом косметики на лице, мама Андрея радостно заулыбалась, увидев друга своего сына.

– Болотце, как я рада тебя видеть! Промёрз, наверное, пока ждал?

– Всё в порядке, я недолго вас жду.

– Ну, пошли в дом, я тебя чем-нибудь накормлю.

– Спасибо, спасибо! Я не голоден, – говорил Игорь, поднимаясь с Еленой Борисовной в дом своего друга-эмигранта. Ха-ха-ха, как это непривычно было сознавать!

Они вошли в такую знакомую квартиру, с которой было связано столько тёплых воспоминаний… Всё сияло чистотой. Дух Дрона ещё не улетучился, но ощущалось, что с ним, с одной стороны, распрощались, а с другой – пытаются не дать ему исчезнуть из его ещё недавнего жилища. Масса фотографий Андрея: с «Птицами», с отцом, маленькая фотка с комсомольского билета, с «Половцами» на сцене, и ещё, и ещё, и ещё… Но главной, бросающейся в глаза практически отовсюду, была фотокарточка, сделанная где-то «на югах» вместе с Наташей – оба с мокрыми волосами, они, обнявшись, дерзко смотрят в объектив фотоаппарата, вызывающе красивые в своей молодости и в счастье быть вместе.

– Как тут всё изменилось, – невольно сказал Игорь.

– Я ничего не трогала, всё, как было при Андрюше, так и осталось.

– Странно, у меня было совсем другое ощущение от вашего жилища.

– Правильно! Вожак племени застрял где-то на охоте, – горько улыбнулась Елена Борисовна. – Ладно, пошли на кухню чай пить.

Она поставила чайник и начала что-то вытаскивать из сумки: какие-то конфеты, колбасу, хлеб, попутно расставляя чайные чашки и приборы на столе. Наконец она закончила «чайную церемонию» и пригласила Игоря за стол. Он уселся по привычке в углу, на своём месте, и спросил:

– Что-нибудь от Андрея есть?

– Да, он звонил вчера поздно вечером. Он в Вене, и у них два часа разницы с Москвой.

– И?

– Да поместили их в какой-то лагерь. Говорит, что условия вроде нормальные, всего хватает, но звонить в СССР дорого, и поэтому следующий созвон через две недели. У Андрея есть немного валюты, но он её решил приберечь до Америки. Она ему там пригодится, чтобы как-то, пока не найдёт себе работу, устроиться.

– А что, он окончательно решил в ю-эс-эй рвануть?

– А он тебе об этом не говорил?

– То, что касалось отъезда, он засекретил так, что я всё узнавал последним. Наверное, боялся, что кто-нибудь сглазит.

– Не обижайся, Болотце. Он не то что тебя – своей тени боялся.

– Да, собственно, я и не обижаюсь. У него же всегда всё было окутано завесой таинственности. Что уход к «Половцам», что в Москонцерт, так что…

– Он в этом самом «отстойнике» встретился с Сашей Эскиным. Ты знаешь такого?

– О! Да! Конечно! Это незаурядная личность… Они с Графским в самодеятельности играли, потом Эскин в Москонцерт рванул и добился приличных успехов. Вот теперь и Александр Борисыч за ним потянутся.

– Почему ты так решил?

– Да потому что хорошо знаю Графского. Он постоянно с Эскиным соперничает на поле рок-н-ролла. Но Саша, я имею в виду Эскина, ещё и блестящий лингвист. Поговаривают, что он в свои двадцать пять лет знает порядка двадцати языков.

– Это ты серьёзно?

– Более чем. Я думаю, что Эскин-то там не пропадёт уж точно.

– Это здорово, что они там встретились. Теперь Андрюша будет всё-таки не один. Хотя там… Пожалуй, там они сейчас будут каждый сам за себя.

– Еленборисовна, ну, встретились они – и? Я не верю, что ребята ничего не придумали для совместного продвижения.

– Знаешь, Андрей сказал, что Саша – очень приличный парень и что они вместе поиграли, что-то у них даже получается. Во всяком случае, может быть, первое время где-нибудь в ресторане поиграют. Правда, там своих музыкантов – пруд пруди.

– Ну, это вы неправы! – Игорь прихлебнул чая из своей чашки. – Русские музыканты – это экзотика. Действительно, Эскин пишет классные песни, и, вполне возможно, голод заставит их найти этим песням применение. Да и Дрон – тоже неплохой сочинитель.

– А кому нужны в Америке песни на русском языке? – с сомнением в голосе спросила мама Дрона.

– Вот он нам обо всём этом и расскажет. И потом – вдруг Эскин что-нибудь родит на английском? А опыт пения на нём у ребят есть. И запоёт их песни весь мир, пока я в Москве лелею свою нерешительность!

– Бедные мальчики.

– Нормалёк, Еленборисовна.

– Тебе-то здесь нормалёк. А что же ты сам-то не поехал за Дроном рок-н-ролл строить в эту вашу дурацкую Америку?

– Я ж не еврей, не могу просто так взять и эмигрировать. Да и вообще понятия не имею, как такие документы оформлять, никогда этим вопросом не интересовался. А потом – как уже неоднократно говорилось, я трус, и подобные выходки не для меня.

– Не еврей… Я слышала, что можно через какой-то Толстовский фонд эмигрировать. Ладно об этом. Хоть ты-то здесь оставайся. Видишь, какое горе ваши затеи приносят матерям?

– Еленборисовна, а в Штатах они где хотят обосноваться? В Нью-Йорке?

– Да нет, Сан-Франциско они себе выбрали.

– Почему?

– Андрей говорит, что тепло там и поэтому не надо тратить много денег на одежду.

6

Жизнь снова потекла своим привычным руслом. По большому счёту что могло измениться? Учиться жить без Дрона было нетрудно, он в последнее время ушёл в себя, самозабвенно изучая английский. Да и ближайшие его друзья работали музыкантами – некогда было особо горевать в суетной гастрольной жизни. Андрей Брунов планомерно приучал своих близких к жизни без себя.

Наташа и Елена Борисовна очень сблизились, потеряв Андрюху, а ребята… Ребята, конечно, скучали без него, но мужики более чёрствые натуры, и дело спасало их от лишних размышлизмов. Болото пару раз звонил Наташке и выслушивал её длинные монологи о талантливости и незаурядности своего друга. Мысль, что он мог бы оказаться на месте Дрона, приходила ему в голову, но, увидев, какие страдания близким принёс отъезд Андрея, он несколько умерил свой пыл в мечтаниях о музыкальной карьере в США или в какой-нибудь Англии. Отъезд Дрона сделал Игоря более взрослым, и теперь он уже не готов был бросаться в омут, который предварительно не измерил на предмет глубины. В нём вдруг появилось чувство ответственности перед своими родными и друзьями, и Кулик… ну, не готов был положить на алтарь своей музыкальной карьеры благополучие отца, мамы, сестры. Даже во славу суперрок-н-ролла. Болото пытался ругать себя за то, что предал свою мечту, что он – христопродавец… Ничего не получалось. Тупого упрямого желания во что бы то ни стало идти по дороге торжества идей Чака Берри, Элвиса Пресли и «битлов» не было. Нет, нет и нет… Рок он любил, но для чего уезжать из страны, оставляя здесь руины разрушенных судеб? Он не понимал.

Конечно, Болото разумел, что не он придумал ставить такие преграды при выезде из страны и что этот дурацкий экстремизм большевиков не продлится вечно. Но жизнь коротка, и надежда, что «нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме», мала. Значит, вожди только сильнее станут держаться за власть и душить ростки всего нового.

Здесь, вероятно, имеет смысл сделать отнюдь не лирическое авторское отступление. Да простит меня читатель, которому могло показаться, что рефлексия Игоря, Наташи и Елены Борисовны повторяется едва ли не дословно, возникает раз за разом – и так по кругу. Действительно, в те годы в порядке вещей было ругать власть – вполголоса, на кухнях, в кругу самых близких друзей. Ругать заслуженно и незаслуженно, сметая в одну кучу профессиональные, социальные и сугубо личные проблемы. Оттого у наших героев то Америка – дурацкая, то – буквально тут же – о родной стране они отзываются с неприязнью. Разумеется, никто Андрею руки не выкручивал и насильно, под конвоем из СССР не выдворял. Разумеется, музыкант его уровня и здесь мог бы жить безбедно, быть популярным, даже регулярно мелькать в телевизоре – просто для этого необходимо было неукоснительно соблюдать определённые правила, оглядываясь по сторонам.

Вот только рок-н-ролл – это такая музыка, которая не терпит правил. И что бы там ни думали о руководстве страны Елена Борисовна и Наташа, решение Андрея – это только его решение.

«А поэтому… Поэтому надо, как коммунисты, сочетать легальные и нелегальные методы борьбы за любимую музыку, – рассуждал Игорь Кулик, отправляясь в аэропорт, чтобы вылететь на очередные гастроли в составе популярного ВИА из Москонцерта. – Ну кто мне мешает заниматься любимой музыкой после работы? А никто! Странно, конечно, но мне не запрещается писать песни, а если представится возможность, то и записывать их. “Если долго мучиться, что-нибудь получится” – так вроде пел этот музыкант, решивший тоже состояться как композитор. Он недавно приходил к нам за кулисы и мучил нашего шефа. Вон и Слава Добрынин – кстати, наш сверстник – начал сочинять, и его песни уже знает страна. Зато у тебя есть “Наденька”, которую безо всякого телевидения поют на всех танцплощадках. Так что не дрейфь!»

Болото вдруг заметил, что начал сам с собой разговаривать. Потом вспомнил о внутреннем голосе и успокоился.

– Всё в порядке, никакого раздвоения личности нет.

Такси подруливало к перрону аэровокзала, и мозги переключились на бытовые проблемы. Ребята уже собирались у стойки регистрации.

7

– Ты слышал, по «Голосу Америки» крутили группу «Дрондулет»? – таким был вопрос, которым встретил его басист Алексей Шувалов, когда Болото приехал на очередную репетицию в ДК Рыбзавода.

– Нет, а я должен был её слушать?

– В том-то и дело, что должен! Это группа, где играют два наших дружка: Андрей Брунов и Саша Эскин. С ними ещё два парня – выходцы из СССР. Один, по-моему, из Риги, а второй изо Львова.

– И как они, ты говоришь, называются?

– «Дрондулет»!

– Слушай, вот ведь башка у Дрона! Здорово придумал – сумел найти название, в котором зашифровал своё прозвище!

– Я тебе скажу, что Эскин тоже парень с головой и, может быть, это его выдумка.

– Неважно чья, главное, что они вместе и уже играют музыку, которую транслируют на нашу страну!

– А ты бы хотел быть вместе с ними? – спросил Лёха.

– Хотел, не хотел… Что об этом говорить? У них своя судьба, у нас – своя.

Ребята замолчали, и пока Лёха раскуривал сигарету, Болото прокрутил в памяти последний день, проведённый вместе с Дроном, – день его проводов в эмиграцию.

– У нас тоже есть своя публика, и она тоже хочет слушать хорошую музыку, – наконец сказал Игорь.

– Ты же понимаешь – хорошую. То есть такую, которая хороша для нашего начальства, потому что они за неё отчитываются перед своим начальством. Вот такая пирамида, Болотце. Тебе-то что, ты – зелёненький, а мне квакать так противно.

– А ты не квакай, зачехли гитару – и прямиком на завод. Там очень нужны музыканты! Будешь днём поднимать самодеятельность, а вечерами точить детали. Или наоборот.

– Да заткнись ты! И так тошно.

– Ладно, Лёха, не обижайся. Просто я пытаюсь себя оправдать, что не предпринял ничего, чтобы оказаться с Дроном в Сан-Франциско. Наверное, вместо того парня из Риги в «Дрондулете» играл бы я… Всё, переменили тему и порадовались за своих друзей! Все улыбаемся!

– А он тебе пишет? – спросил Алексей.

– Куда? Домой? Ну, я думаю, мозги у него ещё не высохли и он понимает, что ГБ не дремлет.

– Ну да, я какие-то глупости говорю…

– Лёш! А что они спели?

– «Битлов» они спели. Смешно… «Back In USSR». Правда, смешно. Они пели о том, как счастливы возвратиться в Советский Союз.

– И как звучало?

– Клёво звучало, Америка. Первый голос пел Эскин, а Брунов и кто-то из этих двоих были на подпевках.

– Жаль, что я не услышал… Запись-то наверняка никто не сделал. Не писать же на «Голос Америки»?

– Почему же не писать? Напиши и услышишь: «По просьбе нашего радиослушателя Болота вокально-инструментальный ансамбль “Дрондулет” исполнит песню Леннона – Маккартни “Back In USSR”». И не отзвучит ещё финальный аккорд, а за тобой уже придут… Ладно, хочу тебя взбодрить: в субботу в музыкальной программе «Голоса» будет интервью с полюбившимися артистами. В 21:00 Дрон и Эскин будут ждать тебя на коротких волнах радиоэфира.

– Класс! В субботу у нас вечером работы как раз нет! Ну, Дрон… – сказал Болото и пошёл готовиться к репетиции.

Вечером Игорь заскочил к Елене Борисовне, чтобы сообщить ей новость об эфире на «вражеском» радио (по телефону ему не хотелось об этом говорить, почему-то вспомнилась поговорка про бережёного). Мама Дрона пообещала сообщить новость Наташе, та вечером должна была прийти её проведать.

– Ты знаешь, мы с ней стали подружками, Андрюша нас соединил такими крепкими узами, которые в нормальной жизни, по-моему, не могли бы возникнуть, – рассказывала Елена Борисовна, провожая Болото в коридоре.

– Хотите сказать, что не ревнуете Андрея к Наташке, как свекровь невестку?

– Да бог с тобой!

А в субботу уже в полдевятого Игорь заранее отыскал нужную радиоволну и приготовился к свиданию с друзьями, которые собирались поведать миру о жизни на другой планете под названием Америка. Игорь слушал политическую аналитику, и у него даже хватило мозгов оценить, как лихо построена пропаганда у наших противников по холодной войне.

– Вот ведь!.. Я музыку хочу послушать, а мне ненавязчиво рассказывают о нарушениях прав человека в СССР. Молодцы, что тут сказать…

Наконец стрелки на часах образовали прямой угол, и началась передача, в которой сразу же анонсировали интервью с молодыми музыкантами из Советского Союза, которые перебрались совсем недавно на постоянное место жительства в Соединённые Штаты. После нескольких номеров из американского музыкального хит-парада ди-джей наконец представил слушателям песню, которую исполнили Андрей и Саша. И вот они сами появились в эфире… Такие далёкие, но по-прежнему родные голоса поздоровались с радиослушателями и поблагодарили радиостанцию за возможность, пусть даже не слыша ответов из Москвы, поболтать с друзьями и близкими.

– Я не буду ни к кому обращаться персонально, чтобы не навлечь на людей неприятности, но скажу, что всё у нас с Сашей клёво. Немножко скучаем, хотя зима в Москве скоро кончится и всё будет о’кей. Скучаю по нашим птицам и по полям, которые будут зелёными-зелёными. Мы сегодня споём мою новую песню, надеюсь, она вам понравится.

Игорь сразу понял, что Дрон обратился к «Птицам» и конкретно к нему – зелёному-зелёному Болотцу. Волна уплыла, однако вскоре вернулась назад, и он услышал:

Меня провожали не в армию;

Я с Христофором Колумбом

Рванул открывать Америку,

Билет мой в один конец…

Пел Дрон, и у Болота защемило сердце от любви к Андрюхе, и невольно, как в день проводов, навернулись слёзы. Потом Саша в эфире рассказывал о большом концерте в каком-то парке, где им посчастливилось выйти на одну сцену с Кросби, Стилом, Нэшем и Янгом, с Creedence и Ten Years After. Они рассказали, какой это был для них восторг, когда звёзды, мировые звёзды общались с ними как с равными! Передача закончилась, и Болото позвонил Наталье.

– Привет!

– Добрый вечер, – откликнулась она.

– А он действительно добрый? Ты послушала?

– Конечно, послушала… А добрый ли вечер? – Она задумалась. Игорь не торопил её. – Всё-таки добрый. Я его услышала и рада его успехам. А что мне остаётся делать? Ждать, чтобы ему было плохо и он начал жалеть о своём поступке? Нет, пусть ему повезёт, иначе что же? Всё было зря? А так… Они здорово поют, но от этого становится ещё хуже. Эта весточка, скажем прямо, не способствовала заживлению душевных ран. Вот что я тебе скажу.

Они шифровались в своём разговоре – не произносили имён и не ругали советскую власть, которая отняла у них друга и любимого. Делали это просто на всякий случай: со слежкой ни Игорь, ни Наталья ещё не сталкивались. Кулик не раз пытался расслышать в трубке характерный щелчок, который свидетельствовал бы, что к его линии подключились, но ни разу ничего подобного обнаружить не удалось.

– Давай как-нибудь смитингуемся и попьём кофейку, – предложил Игорь.

– Завтра у тебя что?

– У Пушкина в семь тридцать тебя устроит?

– Давай на всякий случай в метро, чтобы тебе не ждать меня на ветру…

– Замётано. Значит, на «Маяке» у первого вагона в сторону «Сокола».

8

По законам жанра, ну, чтобы интереснее читалось, следовало бы написать, что, стоило только нашим героям встретиться, как чувства к Наташке, дремавшие у Болота до поры, проснулись, и он ничего не мог с ними поделать. И тогда бы Игорь понял, почему Дрон так трогательно относился к своей возлюбленной, и не сумел бы этому противостоять, и она бы откликнулась на его порыв, и в конце концов они бы поженились, и весть об этом долетела бы до Америки, и Дрон осознал бы, что он в действительности потерял, так легкомысленно покинув Родину…

Но ничего подобного не произошло в их жизни, и жанр мелодрамы не коснулся наших героев. Они продолжали существовать, скорее, в рамках исторической прозы.

Вы удивляетесь, почему исторической? А какой же ещё? Наши герои жили не в безвоздушном пространстве, и события, происходившие с ними и вокруг них, были частью той картины, которую сформировало время. И не обязательно надо быть политическим деятелем или полководцем, чтобы стать героем подобного повествования. Я так думаю.

Игорь, Наталья, Елена Борисовна – все они учились жить без Дрона. И потихоньку рана, которую нанесла им жизнь, отправившая Андрея на ПМЖ в Америку, начала затягиваться. Правда, мама Дрона, неизменно статная, с прямой спиной и ясным взглядом, начала всё больше сутулиться, а взгляд её иногда было трудно поймать. Работа её отвлекала от мыслей об Андрее. Музыка, которую играл Андрей, да и та, которую он просто слушал, стала постоянной спутницей её одиноких вечеров. Но надо жить – и она жила. Не замеченная прежде в пристрастии к религии, она теперь нет-нет, да и захаживала в церковь. И от этих посещений ей становилось легче. Разговоры с Богом заменили ей общение с Андреем… Хотя перед сном ей удавалось и с сыном поболтать. Глядя на его фотографию (а около кровати была его фотка в семилетнем возрасте – в том самом возрасте, когда он был таким сладким и принадлежал только ей), Елена Борисовна спрашивала его обо всяких пустяках, и он отвечал ей своим баритоном… Немного странно было, что маленький мальчик со снимка говорит таким мужским голосом, но это её не смущало. А раз в месяц Андрей звонил ей по телефону и рассказывал о своей жизни. Пятиминутный разговор потом обсасывался и обмусоливался ею со всех сторон, и до следующего звонка Андрея она с подружками (да и с Болотцем) разбирала все возможные толкования ответов Дрюни, как шахматист анализирует отложенную партию. Смешно, но после его отъезда она всё чаще называла сына детским, таким далёким, практически забытым именем. И это Елену Борисовну согревало и давало силы, чтобы жить дальше. Нет, мыслей, чтобы самой уйти из жизни, у неё не возникало (она всё-таки разумная женщина, а теперь ещё и набожная), но на первых порах – и это правда – жить ей не хотелось, и нечего об этом говорить.

Наталья тоже тяжело выживала без Андрея. Она его любила по-настоящему, и это чувство не отпускало. Любил ли её Дрон? Любил, она в этом не сомневалась. Но что толку? Да, уехал и ничего не сказал – ни про своё чувство, ни про дальнейшую свою и её жизнь. Не сказал – вот и всё. И что ей теперь делать, где брать силы, чтобы ждать, любить?

«Ну за что это нам? – задавала она себе в сотый раз вопрос. – Кому нужен этот дурацкий коммунизм, если для этого человеческую судьбу надо через колено ломать? По каким “потребностям” я теперь без него буду жить и по каким “возможностям” буду без него трудиться? Спасибо ещё Болотцу, что даёт шанс поплакаться в жилетку. Как жаль, что я не научилась верить в Бога. Бог дал, Бог взял – и всё решение проблем. А тут прокручивай по сто раз последние разговоры, гадай, не обидела ли так, что он решил уехать один».

Нет, конечно, не из-за неё он свалил из страны… Но, может быть, сумела бы его удержать, например, своей любовью? Может, надо было его так любить, чтобы никакая Америка не смогла его у неё отбить?

«Ох, да пошло оно всё… Любила так, как умела, и продолжаю любить. А то, что он ничего не сказал… Так это опять же привычка к мысли, что любая инициатива наказуема. Все мужики ничего в итоге не решают, переложили эту инициативу на баб. Хотя Дрон-то инициативный – дальше некуда… В Америку ускакал – рок-н-ролл ему тут, видите ли, не дают играть! В Калифорниях захотелось пожить! Твою мать!.. А здесь без него так тухло, хоть в петлю лезь… Не злись, не злись, Наталья! Такая, видно, у тебя судьба. Да расколоти ты уже это чертово зеркало – и не на что будет пенять!»

Игорь значительно легче Елены Борисовны и Натальи переживал разлуку с Дроном. Специфика его работы была такова, что он часто уезжал из Москвы, да и Андрей обычно не сидел дома. Порой они не виделись по месяцу, а то и по два. Это уже стало само собой разумеющимся, и поэтому отъезд друга не сильно изменил ритм жизни Кулика. Было ощущение, что Дрон умотал на гастроли и вот-вот вернётся домой, и они снова встретятся, чтобы обсудить последние музыкальные сплетни и новинки, уютно расположившись с бутылочкой вина у него или у себя дома. А может быть, Игорь попросту гнал от себя мысли о дроновской Америке и его успехах в деле освоения жизни хиппи? Поди разберись… Чужая душа – потёмки, а своя – так потёмки в квадрате. В то время много музыкантов – и джазовых, и тех, кто играл биг-бит, – умотали за границу. А оставшиеся в стране их коллеги отчаянно ревновали их к Лос-Анджелесу и Нью-Йорку, Сиэтлу и Чикаго. Все ловили новости и сплетни об «аргонавтах», рванувших в тридевятые царства за «золотым руном», и, узнав что-то новенькое, отсылали это в эфир «сарафанного радио». Как анекдот пересказывался разговор двух музыкантов по телефону, состоявшийся среди ночи в один из тех январских дней. Диалог выглядел примерно так:

– Боня, привет! Это ты?

– Привет! Это я. Ты сдурел, три часа ночи… Ты кто? Я ничего не понимаю.

– Я – Юра Фотин! Из Нью-Йорка.

– Юра, ты?

– Я! Я!

– Ну, как ты там?

– Пи…ц! Пи-пи-пи-пи – это радио КГБ, – сообщал восхищенно рассказчик, имея в виду спецслужбы, которые следили за тем, чтобы никакая правдивая информация не прорвалась на просторы нашей Родины.

9

А жизнь потихоньку, преодолев горные стремнины отъезда Брунова в Америку и все переживания, связанные с этим событием, снова вошла в своё спокойное русло. И уже какие-то мелкие ежедневные заботы волновали наших героев значительно больше, чем становление Андрея на просторах Калифорнии. Елена Борисовна регулярно с ним перезванивалась, но что-то кардинально нового сын ей не сообщал… Да, устроился; нет, не голодает; об успехах говорить ещё рано… Болото, который позванивал матушке Андрея, отлично понимал, что его друг всё равно правды о своём положении ей не расскажет (она всё-таки мать), и поэтому не терзал Елену Борисовну лишними расспросами. Почему-то после первых интервью «Голос Америки» больше ничего не сообщал об успехах «Дрондулета». Тем не менее в московской музыкантской среде довольно долго обсуждали успехи Дрона и Эскина и всё-таки верили, что они ещё покажут мощь «русского оружия».

Музыкантская среда… Вроде некогда ей было заниматься обсуждением успехов-неудач московских эмигрантов? У всех работа – гастроли, которые разбрасывали их по огромной нашей стране. А вот поди ж ты…

Отсутствие новой информации с берегов Тихого океана, я думаю, было главной причиной того, что от ярко вспыхнувшего интереса к успехам двух московских музыкантов остались только угольки. И русскоязычная поп-роковая сцена не смастерила из судеб Андрея Брунова и Саши Эскина знамя, которое можно было бы нести в сражении со старообрядческой музыкой, утвердившей себя на бескрайних просторах Советского Союза. Наташе Дрон тоже не звонил, он ушёл от неё, как уходит большинство мужчин, – не оглядываясь, навсегда вычеркнув предмет былой любви из своей жизни.

Игорю даже показалось, что девушка избегает его, а может быть, не хочет с ним видеться, так как он ей напоминает о прежней жизни, об Андрее. Короче, Дрон не зря спел про билет в одну сторону. А куда подобный билет выписывается, Кулик был осведомлен. Но Андрюха не собирался уходить из души своего товарища и регулярно тем или иным способом напоминал о своём существовании. То Болото натыкался на какую-нибудь фотографию Дрона, то, взяв в руки гитару, ловил себя на том, что пальцы сами собой начинают играть вступление к «Прогулкам с осенью», и тогда он пел эту песню и восхищался, как же здорово её придумал Дронушка. Дронушка… Странно, почему-то так он его никогда не называл. Какое теплое словечко вылетело из него, вспоминающего своего хорошего товарища Андрея Брунова…

Однажды Дрон (не его снимки или мелодии, а он сам, лично) напомнил о себе. В начале следующей осени Игорю позвонил мужчина, представившийся Данилой Семёновичем, и предложил встретиться где-нибудь, чтобы поговорить о приобретении песен для своего нового коллектива. Болото сказал, чтобы тот приезжал к нему домой – тут и пианино, и гитара под рукой, и не надо будет искать инструмент, чтобы помузицировать. С подобным предложением к Игорю ещё не обращались, и он был взволнован встречей с этим самым Данилой. В три часа, как и договаривались, в дверь позвонили, и в квартиру вошёл дорого и со вкусом одетый мужчина, который, впрочем, совсем не был похож на музыканта.

– Здравствуйте, меня зовут Данила Семёнович, можете меня называть просто Данилой.

– А я – Игорь. Проходите в комнату…

– Вы, вероятно, тот самый Болото, про которого мне так много рассказывал Дрон?

– Вот даже как? И где же всё это он вам рассказывал?

– А во Фриско, или, как его величают официально, в Сан-Франциско.

– Судя по тому, что вы знаете наши детские прозвища, вы плотно общались с Андреем…

– Да, у нас было отличное хипповое лето в Калифорнии. «Дрондулеты» были хороши; они классно пели, и потом мы здоровски отдыхали. Оттягивались по полной программе.

– А почему вы о «Дрондулете» говорите в прошедшем времени?

– А потому что его уже не существует.

– Как не существует? Ведь они так здорово о себе заявили!

– Игорь… К сожалению, а может быть, к счастью, я всех тонкостей их разрыва не знаю, но думаю, Дрон вам всё в лучшем виде описал в письме, которое я привёз с собой.

– Что же вы молчите?

– Да, собственно, я не молчу, я рассказываю вам о ребятах, с которыми успел подружиться в последние месяцы.

Гость достал из портфеля письмо и торжественно вручил его Кулику. Игорю хотелось немедленно его вскрыть, но почему-то он подумал, что, поскольку чтение письма от друга – вещь интимная, лучше он, пожалуй, дождётся, когда Данила покинет его дом. Игорь отлучился на кухню и поставил чайник на плиту.

– Данила Семёныч! А как у Дрона состояние духа? Скучает? – крикнул Болото с кухни.

– Как тебе сказать? – отозвался Данила, встав в дверном кухонном проёме. – По друзьям скучает однозначно, по стране – скорее, по её устройству – нет. Он сейчас хозяин своей судьбы и сам решает, как жить, что петь, с кем пить и с кем спать. Я тебе скажу, что это, с одной стороны, здорово, а с другой – ну очень ответственно. К сожалению, там каждый сам за себя, и, случись что, поплакаться там некому. И сейчас, когда Эскин решил пойти учиться, у Дрона, я думаю, должны возникнуть проблемы. Но, скорее всего, он обо всём этом тебе написал в письме.

– Я потом, когда останусь один, почитаю.

– Конечно, конечно…

– Данила, а вы там много музыки послушали?

– Ты имеешь в виду рок-н-ролл?

– Его, родимого… Его я имею, а может, он меня, я не знаю.

– Да уж послушал, это же часть моей работы. Я ведь журналист и врага должен знать в лицо. Поэтому в логове противника я денно и нощно изучал ихнее смертоносное идеологическое оружие – поп-музыку.

– Ну и каковы основные достоинства у новейших образчиков этого оружия массового поражения?

– Разрушает, понимаешь, вовсю, особенно волю. Парализует эта музы́ка большие массы людей, и готовы они во имя торжества ихней идеи совершать любые бесчинства. А фюреры, то бишь рок-звёзды, могут повести своё войско на любое неправое дело… И об этом я пишу в своей колонке в нашей советской прессе, призывая людей быть бдительными перед лицом нового, но такого беспощадного врага.

– Да, мой друг, нелегко вам было в энтих Калифорниях…

– А кому сейчас легко?

– Данила Семёныч! А как на этих кругах ада выглядели наши ребята? Ведь они ещё сосем недавно были комсомольцами и, что самое главное, членами профсоюза?

– Наши-то? Неплохо выглядели. Правда, на них местная публика смотрела, скорее, как на цирковой аттракцион – медведи с балалайкой. Там ведь как? Если ты не «свой», то к тебе должны сначала приглядеться, как в собачьей стае, обнюхать – и только потом… И то – может быть. А если честно, ребятам не хватало какой-то своей, может быть, какой-то русской интонации. Но ты же понимаешь: они как раз от этого бежали, и снова петь эту народную тему… Это ж надо, чтоб прошло время, надо же во всём разобраться… А они не потерпели. Теперь вот начали ещё зачем-то разбегаться…

Данила, понимая нетерпение Игоря и желание почитать письмо от Дрона без свидетелей, откушав пару чашек чая, засобирался уходить и вскоре, не очень-то удерживаемый хозяином, покинул его родное «болотце».

10

Игорь остался один и, оттягивая момент свидания в письме со своим другом, зачем-то пошел в ванную комнату и почистил зубы, хотя «по медицинским показателям» делать этого совсем не нужно было. Затем тщательно причесался и, взяв в руки письмо из Америки, сел в кресло. Сам не зная почему, он волновался… Что он хотел и что боялся прочитать в письме, Болото не знал. Да, собственно, любая новость оттуда для него означала крушение картины, которую он нарисовал о житье-бытье Дрона. А если картина, его картина забугорной жизни совпадёт с описанием Андрея, то… Что – «то», Игорь не стал прояснять, он резким движением вскрыл конверт, и оттуда выпала фотография, на которой он узнал волосато-бородатые физиономии Дрона и Эскина. С ними были ещё двое парней, постриженные и побритые более консервативно, нежели гости из Москвы. Подпись под фотографией была: «Это наша “Дрондулетина”». Болото внимательно оценил новых дружков Дрона и решил, что со своим хайером он бы стилистически не выпал из концепции снимка русско-украинско-латышско-американской группы. Ладно, почитаем, что он там пишет… Кулик вытащил из конверта письмо и развернул его.

«Здравствуй, мой несравненный Зелёненький! Привет тебе из солнечной Калифорнии! Сейчас я начну жутко хвастаться и расхваливать тутошнюю жизнь. Пока не могу сказать, что нашу… По многим причинам. Во-первых, есть понимание, что к созданию этого калифорнийского рая на земле я не приложил ни своих рук, ни своего умения. Во-вторых, не могу избавиться от ощущения, что пока вижу только рекламу товара (я имею в виду США), а основные достоинства и недостатки мне ещё не открылись во всей красе. В-третьих, просто боюсь сглазить. В-четвёртых, я начну мыслить об Америке, как о своей стране, когда начну думать на английском языке. Думаю, перечитав эти пункты, ты поймёшь, что я ещё не сошёл с ума и могу реально оценивать себя и своё место во вселенной… Чувствуешь, Болотце, масштабы моих образов?

Конечно, никакие описания и никакие фотографии не дадут тебе почувствовать аромат этой жизни. Мне смешно вспоминать, как мы себе представляли хиппарей… Джинсы, длинные волосы, что ещё? Дальше фантазия у нас не работала; да, собственно, они, эти самые хиппи, и не могли бы появиться у нас где-нибудь в Марьиной роще. Климат не тот… Кстати, знаешь, правительство США, заработав приличные деньги во время Второй мировой войны, так высоко подняло пособие по безработице, что вся их молодёжь поняла: можно же не работать, а в Калифорнии так тепло, что и на одежду не надо тратиться, и на кров над головой. Короче, пособия хватает, чтобы оттягиваться, слушая рок-н-ролл и забивая косяк. А “план” здесь покачественнее будет, чем тот, которым торгуют у метро “Университет”. Местные парни и девчонки как цыгане сбиваются в стаи и кайфуют почём зря… Я всё время вспоминаю одного московского хиппаря, который работал в Министерстве торговли на Смоленке. Он ходил на работу в парике с короткими волосами, а после работы распускал хайер по плечам и шёл “в свет”. Клёвая жизнь у нас была, наивная… Да и сейчас, я думаю, мало что изменилось.

Мазер говорила, что ты слышал наш бэнд. Эскин симпатичное название придумал. Я предлагал назваться “Эскадрон”, зашифровав и его имя тоже, но Саша настоял на “Дрондулете”, сказав, что он не хочет связывать себя с музыкой и поэтому в наследство оставит название мне. Он решил заняться лингвистикой. Жаль… Эскин ещё в Москве знал, что будет поступать в университет, и придумал название, которое бы ассоциировалось только со мной. Он классный парень и замечательный музыкант. Жаль, что я его не удержал… Со своими практически энциклопедическими знаниями он не мог не поступить. Хотя он нам впаривал, что бежит от девок и наркотиков, которые нас, если честно, всюду тут сопровождали, но я думаю, что он лукавил, и в Америку Саша с самого начала рванул ради серьёзного образования – он почему-то хотел получить его не в Союзе. Что касается знаменитой формулы “Секс, наркотики, рок-н-ролл” – она, конечно, тут работает, но не мне тебе, артисту Москонцерта, рассказывать, что это такое. Я так скажу: в Рашке с этим делом было даже веселее. У нас девчонки-то поотвязнее будут. Совсем я запутался в своей ориентации в пространстве. У нас, у вас…

Будешь смеяться, но я тут успел жениться и даже развестись. Всё было в каком-то угаре, и я даже не понял, зачем мы это сделали. И формула, о которой я выше рассуждал, скажу тебе, совсем ни при чём. Вискарь – он и только он виновник моего свадебного приключения! Я даже не помню, была ли первая брачная ночь. Короче, друг твой – аморальный тип.

Вернусь к музыке… Эскин, вот ведь хитрая еврейская морда, поступил в свои университеты по почте, а мы и знать не знали, что он какое-то там интервью письменно даёт профессорам. Так представляешь, он такую работу написал, что его приняли в вуз, да ещё и на стипендию! А у нас вообще-то успехи были, причём приличные. Нам один член предлагал на раскрут миллион долларей. Бешеные деньги! Жаль… Но у каждого своя судьба. Сейчас мы без Сашки пытаемся найти себе работу, но без него нас чего-то не особенно ждут. Эскин и пел здорово, и красавец, а мы пока никто и звать нас никак, как у Леннона – три Nowhere Man’а. В ресторан зовут, но там надо исполнять “Одессу”, а я не за этим сюда ехал.

Тут меня одна мысль посетила… Мы почему-то так и не придумали ни одной совместной песни с тобой. Не стали русскими Полом и Джоном. И вот я тебе хочу предложить устранить этот недочёт. Я высылаю тебе текст и предлагаю написать к нему мотивчик. Я не надеюсь, что мы с тобой когда-нибудь споём вместе, но вдруг техника шагнёт ещё вперёд, мы по отдельности запишем свои соответствующие треки и, находясь в разных галактиках, создадим совместную песню. Ты же слышал, что Ринго таким образом записал альбом, когда “битлы”, Марк Болан – короче, все, все, все, кто его любил, – смастерили ему пластинку. Так что дерзайте! НО ЭТО ПОТОМ…

Я бежал от тебя;

Я бежал от любви,

Убивая её в самом цвете.

И спасал я тебя;

Пересудам молвы

Не убить нашу память о лете.

Когда ты, ты и я

Начинали полёт,

И любовь нам была порукой,

Когда ты, ты и я

Полетали – и вот

Заклубилась зимою разлука.

Припев.

Быть может, потом в новой жизни

Споёт о любви майский гром.

Не будет обид на судьбу и Отчизну,

Но это потом, всё потом.

Я верю, что ЗАВТРА

Одолеет ВЧЕРА,

Но как сладко там было порою —

Кофе, тосты на завтрак

И тетрадь для пера.

А гитара нам песню откроет.

Припев.

Что ж, пожалуй, всё! Пилите, Шура. Советское Болото – лучшее в мире! Твой Дрон!»

11

Болото с энтузиазмом взялся за доведение до ума текста Дрона, и у него получилась даже очень приличная мелодия, которая раскрасила дроновские вирши, привезённые из-за океана. Он не задумывался, что будет с этой песней, а также не имел понятия, что будет в его собственной судьбе. Игорь отгонял от себя мысли о возрасте – о том самом возрасте, когда пора определяться и признаваться себе, что дальнейшее плавание даже на борту очень комфортабельного ансамбля (а теперь их называли по-новому – группа) не может продолжаться бесконечно долго, и капитан «корабля» может списать возрастного музыканта «на берег» в любой момент. И вот это откладывание принятия решений о своём завтра могло обернуться разными неприятностями для Болота: всё-таки он был уже мужчиной, обременённым семьёй.

В отличие от Дрона Игорь женился более рационально, что ли… Он нагулялся или, как говорила его мать, нашлялся достаточно и вроде решил остепениться, женившись на девушке, которая ему приглянется.

– Я пойду в загс, как только влюблюсь в кого-нибудь или если кто-то «понесёт» от меня, – говорил он своему дружку Лёхе, басисту группы, в которой он в то время служил. Кстати, словечко «служил» по отношению к виду своей профессиональной деятельности он всё чаще применял, считая, что музыкой он занимается наедине с самим собой, сочиняя что-либо впрок, а в ансамбле работает. Но вот беда – сочинялось как-то не очень убедительно, и так получилось, что песня на стихи Дрона была первой за долгие годы, которая его самого зацепила. Он показал её Лёхе – тот её тоже одобрил.

«”Всё потом” – какое многозначительное название», – думал Кулик, примеряя её к своей судьбе. Показать песню худруку, чтобы петь в концерте? Полная безнадёга… Что Игорь скажет об авторе текста? Что тот американец? Или написать какую-нибудь русскую вымышленную фамилию в качестве псевдонима Дрона? Нет уж, увольте, пусть это будет их первая с Андрюхой песня, а там жизнь сама распорядится, как с ней быть, с песней то есть…

Но я снова вернусь к сердечным делами Болота… Он и вправду нагулялся и той новизны, которую когда-то испытывал, к примеру, с Наденькой, с новыми ухажёрками не находил. Были девушки и женщины, с которыми было неплохо, даже иногда хорошо, но полёта не получалось, а песни не придумывались и подавно. И вдруг однажды он себя поймал на мысли, что ребёнок был бы для него, наверное, новым вызовом: придётся о ком-то заботиться, и это раскрасит его жизнь. А женщина, хоть какая, не рассматривались им в качестве объекта заботы о ней.

И ему повезло – он всё-таки встретил такую! Она была красива, умна, талантлива и, вне всяких сомнений, влюбилась в него. Он это понял однажды, невольно подслушав её разговор по телефону с подружкой. Катя (так её звали) рассказывала шёпотом о Болотце, говорила, что оно её уже практически затянуло и спасения от его ряски и топей нет, и что она никого так не любила и вообще пропала. Игорь это воспринял вполне даже буднично. Он уже привык, что девушки из-за него теряли голову. Они часто так говорили ему, привычно позволяя склонять себя к любовным приключениям. Ему было всё равно – он не выяснял глубину чувств очередной поклонницы, понимая, что любое признание в любви, которое он услышит, – это моральная ответственность, а её так не хотелось примерять на себя.

Однако вскоре после появления Катерины Болото заметил, что график посещений квартиры зрительницами – «группи» (какое аквариумное название, право!) как-то нарушился. Катя неторопливо их всех из жизни Кулика выжила и теперь безраздельно царила на полутораспальной кровати Игоря. И ему это нравилось! Они из койки практически не вылезали. Еда и питье закупались по дороге с концерта, иногда они заскакивали куда-нибудь перехватить что-нибудь, но в целом эти три месяца до их похода в загс прошли под знаком непрерывного производства следующего поколения Куликов.

Откуда брались силы? Неизвестно… Но они тем не менее откуда-то брались, хотя влюблённые становились всё более похожими на собственные тени. Поначалу кто-то из списка Игоря звонил ему по телефону, и он, не отрываясь от возлюбленной и этого приятного дела, нахально что-то врал про отсутствие свободного времени. Хотя почему врал? Ни для кого другого времени у Игоря действительно не было. А девушек Болото обижать не умел, да и не хотел. Катенька снисходительно улыбалась во время этих телефонных разговоров, стремясь в эти минуты проникнуть в самые потайные уголки Болотца. Она пыталась несколько раз довести его во время этих дурацких бесед до логического конца, но Игорь, как старая мудрая щука, уходил от её рыбацких уловок. Никакой женской солидарности в Кате в то время не наблюдалось, она была эгоисткой, которая решила вытравить всех своих потенциальных соперниц под корень.

И однажды она поняла, что беременна… Как потом выяснилось, мальчиком. Нарядной свадьбы не получилось – в тот день было три концерта, которые отменять никто не собирался. И молодой, расписавшись и махнув рюмку за свою будущую счастливую жизнь, отбыл в Театр эстрады. Вечером, после последнего концерта, за столом остались самые стойкие. А молодые сразу отправились в постель – заниматься любовью уже с нужными печатями в паспортах. И вы будете смеяться, но первая брачная ночь опять, уже в который раз удалась!

12

В конце концов Болото решил, что «промедление смерти подобно». Возраст подпирал, а радужные картины будущего почему-то не рисовались. Потеря работы и, как следствие, безденежье пугали молодых. И Игорь, взяв гитару под мышку, начал ездить по редакциям телевидения и радио, надеясь обратить внимание нужных редакторов на своё умение придумывать песни и петь их. Катюха освободила Болото практически ото всех домашних дел и всячески поддерживала мужа, нахваливая его старые и новые сочинения. А от Игоря на телевидении чаще всего отмахивались и просили прийти на следующей неделе, но он как раз в назначенный день уезжал на гастроли и воз оставался на старом месте, иногда даже откатываясь назад. Было тяжело, руки опускались, но Кулик был упрям, и чувство ответственности за свою молодую семью заставляло его вновь и вновь идти на приступ железобетонных редакторских редутов. И в конце концов судьба оказалась к нему благосклонна.

Удача пришла, как часто это водится, с той стороны, откуда её никто не ждал. Елена Борисовна, мама Дрона, которая к Игорю относилась практически как к сыну, рассказала на «Мосфильме» одному своему знакомому режиссёру об Андрее, о «Птицах» и о Болоте, который снова начал писать песни, почему-то долгое время у него не складывавшиеся. Режиссёр, а звали его Борис Прокофьев, захотел познакомиться с Игорем. Они встретились, и Кулик часа полтора пел Борису. Тот был лет сорока и, судя по всему, знал многих людей, которые занимались музыкальной индустрией в стране. Понятное дело – вся поп-культура производилась в Москве. А в кино нуждались в свежей крови. И вот Игорь пел, а Борис молча слушал его, изредка делая пометки в своём блокноте.

– Очень неплохо, – наконец отодвигая от себя очередную чашку кофе, сказал режиссёр. – Ты говоришь, это всё старые песни?

– Практически все – старые, времён самодеятельности. Новая, за которую не стыдно, всего одна – та, что мы с Дроном придумали… Этакое совместное американо-советское сотрудничество.

– Ну, с этой песней мы пока повременим, отложим её до лучших времён.

– А будут они, эти лучшие времена-то?

– Игорёк, я ищу песню для своего нового фильма о любви, и не резон нам поднимать политические темы в разговоре. Даже если мы болтаем на кухне. Вот так… А если вернуться к фильму, то песня о дожде, который «смывает все следы», мне кажется, очень украсит мою киношку. Что ты делаешь завтра?

– Я свободен, – радостно ответил Болото.

– Вот и ладушки. Завтра встретимся с Миной Бланк – она музыкальный редактор моей картины – и, думаю, потом приступим к записи твоей песни.

– А то, что я не член Союза композиторов, это ничего? – осторожно поинтересовался Игорь.

– Студия уже вложилась в мою фильму, и, я думаю, они пойдут мне навстречу, когда я предложу песню. Не бойся, Мина – классная тётка. Но учти: тебе придётся написать инструментальную версию в качестве лейтмотива сюжета. Справишься?

– Я никогда этого не делал, но постараюсь. Если будут проблемы, друзья помогут. У нас много грамотных музыкантов.

Музыку Игоря приняли… И Болото, подарив руководителю оркестра бутылку хорошего коньяка, записывал с ними свою «старую новую» песню. И он исполнил её – с оркестровой фонограммой для титров и под гитару за героя фильма. Получилось очень даже убедительно. Конечно, это была другая уже песня, нежели та, что пелась в «Птицах». Более зрелая, что ли… А что ж тут удивляться? Он тоже стал взрослым мужчиной и исполнял её уже не как мальчик из одиннадцатого класса.

А через полгода вышел фильм, и «Дождь», а вместе с ним и молодой композитор и певец (или, как тогда их стало общепринятым называть, автор-исполнитель) прославились на всю страну. Кулика начали приглашать на ТВ и на радио, а всевозможные администраторы обрывали телефон, предлагая ему разные выгодные контракты. Правда, слово такое тогда не использовали в разговоре, но вы мне простите эту неточность. Пожалуйста.

13

К Игорю вернулся кураж, который, казалось, был безвозвратно потерян после распада «Птиц». И снова начали сочиняться песни, и они нравились его друзьям и близким. Кулик продолжал работать в очередном профессиональном ВИА, но часто его одного с гитарой приглашали на разные концерты, где просили попеть именно то, что он сам придумал. В стране как раз появилась соответствующая техника, и Болото уже подумывал, как записать свои песни на плёнку. И ему эту возможность вскоре предложили: Игорю была предоставлена судия для звукозаписи, и он должен был в экспресс-режиме смастерить магнитофонный альбом, который потом бы распространили по «подполью». То есть то, чем его подбивали заняться, можно было назвать самиздатом. Это было похоже на деятельность «цеховиков», нелегально строчивших обувь и джинсы, однако молодых музыкантов это не пугало. Они-то, собственно, кроме будущей известности, от своего ремесленничества ничего не получали, все деньги оседали в карманах воротил этого подпольного бизнеса. Но артистов и сочинителей, желающих увидеть, вернее, услышать свои творения на плёнке, было достаточно. Кустарная звукозапись гордо зашагала по стране, практически не уступая в объёмах продаж официальной звукозаписывающей фирме «Мелодия». И Игорь Кулик встал на эту скользкую дорожку… С другой стороны, в органах соответствующей команды ещё не дали, и поэтому за свои проделки никто по шея´м пока не получил. Собственно, призывов строить баррикады на этих плёнках не было, а танцули, на которые зазывало своих слушателей большинство певцов, – так дело-то молодое, пусть себе танцуют.

Правда, некоторые всё-таки пели о смысле жизни и о пути, по которому надо пойти. С этими надо бы повнимательнее…

Впрочем, об этом я, пожалуй, расскажу в другой раз… А сейчас мы про своё болото, которое по привычке расхваливает Кулик.

Короче выпустил Игорь магнитофонный альбом и назвал его, как вы догадались, «Болото (опус № 1)». И эта работа добавила Игорю известности, подкрепив успех «Дождя» в кино. Кулик разумно рассудил, что песня «Наденька», которую распевала страна, может сделать ему имя – и «Наденька» не подвела его. Но больше всего удивил успех песенки-считалочки «Тили-бом». Её мгновенно подхватили все дискотеки, и Игорю даже предложили сняться с ней в передаче «Что? Где? Когда?». Всё чаще поступали с телевидения подобные предложения, и он понял, что о самостоятельной карьере певца думать реально можно и нужно! И теперь уже не простреливала электрическим разрядом тревога о завтрашнем дне всякий раз, когда он размышлял о своём возрасте и о закате, который всё явственнее ощущался, если речь заходила об эпохе ВИА. Короче, у Болота всё складывалось совсем неплохо.

А Дрон… От него не приходило никаких новых известий, а по рассказам Елены Борисовны, к которой нет-нет да и заскакивал Игорь, выходило, что Андрюха то учится на звукорежиссёра, то занимается компьютерной графикой, которой пророчат блестящее будущее. А деньги, чтобы как-то жить, зарабатываются теми способами, которые подворачиваются под руку. Елена Борисовна, смеясь, рассказывала, что Дрон, «в жизни не помывший за собой ни одной тарелки, представь себе, – ложкомойкой в ресторане!»

– Но это ничего… Как говорил академик Павлов, труд облагораживает человека! – смеялась она.

А однажды Дронина мама (как смешно это звучит!) со словами: «Это тебе от Андрюши!» вручила Болоту кассету, на вкладыше которой был портрет её бородатого сына с сигаретой в руке.

– Здесь его песни. Послушай, потом мы с тобой обсудим, – сказала Елена Борисовна.

– А вам-то понравилось?

– Ты сначала послушай… Я однозначно оценить не могу.

Болото взял подарок и отправился домой на новое свидание со своим старым друганом.

14

По дороге в троллейбусе Игорь внимательно прочитал всё, что Дрон написал на обложке и внутри кассеты. Прежде всего название «САМ SELF» говорило о том, что всё увиденное, а потом и услышанное «потребителем» произведено самим Дроном. Болоту понравился этот каламбур из русского и английского языков. Дрон всегда был силён, придумывая подобные штучки. А дальше было написано, что музыка и стихи, гитара и вокал, клавишные и ударные, фотография и компьютерная графика – это всё он. Спел и сыграл, придумал и нарисовал. «М-да… Видать, не хватает добрых слов Дронушке, коль он сам себя с таким энтузиазмом восхваляет. Ладно, послушаю, а выводы сделаю потом. Ага… В скобочках написаны дни и годы, когда песни придуманы. Так что можно проследить по ним за настроением автора. Интересненько… Так… Надпись: “Не позволять слушать детям, так как встречается ненормативная лексика”. Педагог… Тоже мне Макаренко».

Игорь прочитал названия песен: «Калифорния», «На Гавайях», «Такси»… Забавно. Какой-то «Клуб кинопутешествий», честное слово! Интересно, эти песни появились после посещения упомянутых мест или как?

– Болотище! Не завидуй и не ревнуй! – дал он себе наказ.

Наконец он добрался до дома и, несмотря на попытки жены накормить его, сразу же включил магнитофон. Первая композиция называлась, что вполне логично, «Шереметьево».

– Я же говорю – «Клуб кинопутешествий»… – пробормотал Игорь, отмечая, что просто под гитару было бы даже более проникновенно. – Пожалуй, не нужна там никакая ритм-секция. И верхи на сведении сильно задрал.

– Что это за песня и кто это поёт? – спросила Катя, ставя Игорю под нос кофе.

– Это Дрон, я тебе про него много рассказывал.

– А песня, которую он спел, это про его отъезд? По-моему, очень даже ничего.

– Давай послушаем дальше…

Дальше была «Прогулки с осенью», и Игорь остался недоволен, но ждал приговора жены.

– Знаешь, а ты поёшь её лучше. Мне кажется, хотя я, конечно, в этом ни черта не понимаю, твой Дрон убил свою песню своим же исполнением.

– Даже не столько исполнением, сколько записью. Песня-то замечательная. Жалко, что ты не слышала, как мы её пели в «Птицах»! У Ерохи был такой классный тембр…

– Почему был? – спросила Катя.

– Потому что был… «Птиц» больше нет, а где сейчас Ероха – я даже не представляю.

Потом пошла «Калифорния», и Дрон, влюблённый в свой новый дом, рассказывал, как она, Калифорния, стала ему родной тёткой. Потом была песня, в которой автор рассуждал о правильности своего выбора. Она так и называлась – «Выбор». Через некоторое время Брунов утверждал, будто бы, несмотря ни на что, он обязан идти вперёд. Между «Выбором» и декларацией (мол, надо преодолевать все трудности, какие жизнь ставит перед тобой) прошло семь месяцев. Чем были заполнены у Андрюши эти дни, остается только догадываться. Хотя в это время, наверное, «дрондулеты» ещё существовали. Но вот настроение в жизни и в творчестве резко меняется. Судя по содержанию и дате создания песни, автор-исполнитель устроил себе каникулы с выездом на Гавайи.

Волшебная страна Ананасия,

Что затерялась в дебрях океана.

А в песне я тебя не приукрасил,

И мне отчасти даже странно,

Что ты встречаешь меня,

Что ты встречаешь меня,

Гавая, Гавая, Гавая…

Что ты так любишь меня,

Как я добился тебя,

Не знаю, Гавая, не знаю…

Болото поймал себя на мысли, что ревнует Брунова к этим самым Гавайям, на которые вряд ли когда-нибудь выберется. «А у Дрона-то – видал? – любовь к островам, и он ещё надеется, что взаимная. Какое нахальство!»

Дальше была песня, которая его старинным дружком анонсировалась как аморальная. В ней Андрюха, лишённый цензурного ока, дорвался до матюгов, даже немного бравируя подобной свободой самовыражения. Слушая:

А х…ли мне хулить?

А х…ли мне скулить? —

Игорь несколько раз порывался выключить кассету, но Катя его останавливала.

– Почему ты не хочешь всё это дослушать? – спрашивала жена. – Он наверняка десятки раз обдумывал, помещать или нет подобные песни в альбом. Для него это послания нам всем, и в том числе – тебе. Ему важно, чтобы ты это услышал.

– Конечно, он, наверное, упивается возможностью петь это и даже публиковать. Но мне кажется, за этим не стоило ехать за границу. Мне тут один приятель крутил песни, напетые Юрием Никулиным. В них тоже встречается ненормативная лексика, и для этого ему не надо было выезжать за пределы Садового кольца Москвы. Меня всё это немного расстраивает, хотя игра слов «х…ли мне хулить» – клёвая!

– Вот видишь! Включай, включай магнитофон, давай послушаем, что там дальше…

Игорь нажимал на play, и голос Дрона снова наполнял московскую квартиру. Была пара-тройка вполне пристойных песен из тех, что они распевали ещё в своих старых компаниях. А потом вдруг – пронзительная песня о любви:

Я бежал от тебя,

Только как убежать от себя?

Ты была, есть и будешь навеки…

За окном океанские волны скорбят,

А тебя заменить мне ведь некем…

– Да, Дрончик! Что-то ты в своей жизни, мнится мне, сделал не так. Надо позвонить Наташке и показать ей эту песню.

– Болото! Не будь уж совсем Дуремаром, пожалей Наташу! Она вроде как ожила, замуж вышла, парня родила – а тут ты со своим ненормальным из Америки! Вы, мужики, чего-то в жизни не понимаете… Песню ей хочешь показать? Не выдумывай даже…

– Ну, ладно, ладно! – вынужден был сдаться Игорь. – Поехали дальше.

А дальше был рок-н-ролл…

Круговерть-верть-верть-верть-верть!

Что не нужно, что не нужно даже виски!

Обживаю свой крейзовник я и впредь

Буду жить, верть-верть-верть-верть,

В Сан-Франциско!

– Клёвая гитара, но рокешник с драм-машиной – это неправильно! – был приговор Болота этой песне.

– Тебе виднее, а мне так по кайфу, – резюмировала Катя. – Живенько, и сам он вроде не такой мрачный, как в предыдущих песнях.

– Да, Дрончик! Дорвался ты до звукозаписывающей техники – и забыл, что перед микрофоном улыбаться надо, чтобы запись получалась светлой. И чему тебя только в Москонцерте учили?

– Ну, там ещё что-то осталось?

– Да, пара песен, – ответил Игорь, вновь переводя магнитофон в режим воспроизведения. В следующей песне её герой в очередной раз сообщал:

И живу я, и живу я в Сан-Франциско,

И могу летать, куда хочу,

И могу летать, куда хочу

Я без визы, я без визы, я без визы.

Потакаю я своим, потакаю я своим,

Потакаю, твою мать, своим капризам.

– И что? – спросил Болото свою жену.

– Давай дослушаем кассету… Там одна песня, кажется, осталась?

– Что ж, давай дослушаем.

Последняя была о таксисте. Причём пелась она от первого лица, и Игоря это навело на не очень хорошие мысли. Совсем свежая, практически трёхнедельной давности, она была написана в Нью-Йорке, и местом действия тут был Манхэттен. Судя по всему, Дрон уехал из теплой Калифорнии за светлой долей за тысячи километров, на Атлантическое побережье. И, видать, эмигрантская доля – «пройти через работу в такси» – не миновала и его, отличного музыканта, дипломированного юриста (а он, кто не знает, заочно окончил юрфак МГУ) и просто хорошего человека Андрея Брунова, который с легкостью откликается на прозвище Дрон. А песня была, как это часто водилось у него, наполнена игрой слов и жёстким рок-н-ролльным аккомпанементом.

Простак-так-так-так-так!

Просто так-так-так-так-так!

Я работаю так-так-так-так в такси.

– Катя, ну и как тебе этот наш «Простак»?

– Неоднозначен… Талантлив, сволочь, но неоднозначен. Не знаю, может, оттого что некоторые песни ты мне ещё раньше пел под гитару и я их уже знала, они мне больше понравились. Может, надо ещё пару раз послушать. А «Простак» было бы лучшим названием для альбома.

– То есть ты хочешь сказать, что старые песни на тебя произвели большее впечатление?

– Вот именно.

– Знаешь, когда-то я читал высказывание композитора Кабалевского – помнишь у него: «То берёзка, то рябина, куст ракиты над рекой»? Так вот он о Стравинском, эмигрировавшем в США, сказал, что тот, оторвавшись от российских корней, не смог за границей ничего путного написать…

– Ну, не знаю… К Дрону я эту фразу не могу применить.

– Мне кажется, – задумчиво начал Игорь, – Дрон очень хотел, понимая, что в конце концов кассета попадёт в наши руки, доказать, что он сделал правильный выбор. Вот он нам и демонстрирует весь арсенал ихних свобод.

– Это хорошо, если доказывает нам. Хуже, если самому себе. Тогда это – полный пердимонокль… Болото, а с кем его маменька в Москве живёт?

– Да одна… Иногда мы с Наташкой заскакивали, а теперь и она, обременённая семьёй, не сможет к ней заходить.

– Да, хорош твой приятель! Бросил мать на произвол судьбы в Союзе, а сам рванул за лучшей долей в загранку. Небось, её ещё и органы после его отъезда на заметку взяли!

– Ну, знаешь, люди иногда уходят в монастырь и тоже оставляют своих близких в миру на произвол судьбы… Наверное, Дрон не мог здесь больше жить. Он мне в прощальный вечер сказал, что у него был вещий сон, когда ему указали путь «за три моря».

– Ну разумеется, тоже мне схимник.

– Он поехал играть туда рок-н-ролл, считая, что это его призвание.

– Правильно, а мать всё стерпит. Слышала я его рок-н-ролл сегодня… Ты прав – за этим не стоило уезжть так далеко. И потом, коль ты говоришь о монахах, то они в своих кельях отмаливают грехи своих близких, а кого отмаливает твой Дрон в калифорниях?

– Ладно, не гони волну… Я эти вопросы много раз задавал себе, думаю, Андрюха и его мать тоже как-то для себя их решили. Поэтому лучше не бередить эту рану. А потом, Дрон – он такой закрытый. Жизнь в конце концов сама решит, как ей с ним поступить… За всё приходится платить!

Часть 3

Птицы перелётные

1

И снова быстротечное время увлекло наших героев вперёд по жизни… И снова стремнина сменялась мирным течением, а водопады, радующие глаз, но такие опасные для тех, кто в них попал, направляли воду в глубокую мирную заводь, где живительная вода запросто могла превратиться в омут со всеми вытекающими из этого последствиями. И два наших главных героя торили свой путь сообразно предначертаниям, которые для них были написаны на Небесах. Были ли у них возможности поменять свою жизнь кардинально? Кто знает? Над решением этого вопроса ломают голову лучшие умы человечества… Есть ли ответ? Скорее нет, чем да, хотя церковь утверждает, что у человека всегда имеется выбор.

Правильный ли выбор сделал Дрон, отправившись играть свой рок-н-ролл в страну, которая дала миру этот самый музыкальный наркотик? Если судить по «плодам» – по песням, которые спел русский музыкант на «земле обетованной», – то скорее нет. Пел Дрон по-русски, и никому не были интересны его симпатичные эксперименты со словом… Основная публика не хотела получать никакого рок-мессию из СССР. Да и, наверное, без Кулика, без Эскина и того же Ерохи недотягивал Андрюха до нужного уровня. Недотягивал – и всё тут… В конце концов он был – а вернее всего, и есть – сугубо групповой музыкант и человек, соответственно – нуждался в музыкальных партнёрах и в тех, кто мог бы помочь ему рулить по жизни. Елена Борисовна рассказывала Игорю, который по-прежнему ей достаточно часто звонил, а иногда и навещал, что Андрей стал очень набожным человеком, посещающим постоянно церковь, держащим все посты и даже поющим в церковном хоре. Болото из этого сделал вывод, что у Брунова не всё в порядке с работой и что в храм он зачастил в поисках смысла жизни, пытаясь вернуть себе точку опоры, которой, судя по всему, лишился. В сотый раз переслушав его кассету, Игорь начал обнаруживать эти ростки отсутствия друзей и цели уже в те, ставшие достаточно далёкими дни. В словах, а главное, в интонациях песен можно было прочитать преддверие одиночества, с которым Дрон тогда ещё боролся. Но чем Игорь мог ему помочь?

Впрочем, жизнь в Эс-эс-сэрии менялась стремительно, и после ухода Черненко новый генеральный секретарь ЦК провозгласил равнение на Перестройку… И уже поляки, бывшие сателлиты Советского Союза, позволяют себе поднять голову, а на Политбюро всё смелее говорят об ошибках, сделанных за время строительства развитого социализма. И в советских республиках всё смелее заявляют о собственном суверенитете. А в культуре и, в частности, в популярной музыке… На радио и телевидении ищут новые «перестроечные» имена и – вот ведь смех! – нашли его, Игоря Кулика, и сделали сначала ведущим телепрограммы «Шире круг» и, как следствие, популярным артистом на всей территории одной шестой планеты. Да что там одной шестой! Вот и Дрон на своих авеню купил кассету «Болото (опус № 2)». Елена Борисовна с восторгом рассказывала, что Андрюшенька с интересом её послушал и даже хвалил друга.

– А что конкретно сказал Дрон? – с тревогой уточнил Игорь.

– Он сказал, что так тоже может быть…

– Еленборисовна, из его уст это звучит как похвала.

– Да… Андрюша всегда был ревнив к чужим успехам, а к твоим особенно.

– Я этого никогда не замечал, – удивлённо пожал плечами Игорь.

– Я знаю, что говорю. Его очень волновали твои успехи, особенно он расстраивался, что не может заводить с твоей легкостью знакомства с девушками. Правда-правда! А в творчестве… Он всегда хотел что-нибудь написать вместе с тобой. Андрей считал, что его песням немного не хватает твоей лёгкости.

– Нет, правда, я и не догадывался, что Андрей в чём-то хотел быть похожим на меня или в чём-то превзойти…

– Естественно, он всегда был очень скрытным мальчиком. А соревнование с тобой его очень стимулировало.

– Интересные вещи вы рассказываете о моем друге! Я вот тоже всё думаю: а куда он меня-то подталкивал в творчестве?

– И что надумал? – улыбнулась Елена Борисовна.

– А знаете, он меня тоже на многие поступки подвига́л, но я так и не подвигнулся… Зато его отъезд… Я ведь сильно переживал его эмиграцию и то, что сам не набрался духу, чтобы прыгнуть в воду и поплыть к своей мечте – играть нашу музыку.

– И слава богу! – всплеснула руками Елена Борисовна. – Скольких людей ты сделал бы несчастными!

– Это правда, – кивнул Игорь с мрачной убеждённостью. – Сейчас я это понимаю и даже благодарю судьбу, что она меня удержала здесь, в Москве. Ведь я, когда услышал дроновскую работу, ту, что он записал там, у себя в Нью-Йорке, первый раз на каком-то интуитивном уровне понял, что у Андрея не всё складывается так, как он хотел бы. Я вдруг тогда сообразил, что той Америки, которую мы видели в своих снах, нет. Есть другая – богатая, талантливая, но очень жёсткая страна, которая допустит до себя только очень одарённых, очень предприимчивых людей. А обладаем ли мы (пусть мы хоть трижды отцы-основатели русского рок-н-ролла!) подобными качествами – вопрос. Если честно, музыка-то не наша, мы её по-другому чувствуем. А для штатников… Это их язык, и они всё равно лучше нас на нём будут разговаривать.

– Но ты-то остался здесь и даже преуспел на ниве вашей дурацкой музыки…

– Еленборисовна!

– Ладно, ладно… Музыка как музыка. А у Андрюши, видно, судьба такая.

– Ещё не вечер. Вот как сейчас Горбачёв отпустит вожжи, как понесётся Россия-матушка под гору – и посмотрим, кто был прав, а кто…

– Воздержался!

2

Перестройка, провозглашенная Горбачевым, как желанная наживка была проглочена практически всей творческой интеллигенцией. И все-все-все, с кем общался Болото, попались на сладкую идею «свободы». Все только и обсуждали, кто что сказал на вчерашнем съезде народных депутатов и кто как уходил из зала, в котором обсуждались высокие проблемы будущего существования страны. Болото тоже полемизировал, например со своей сестрой, обсуждая проблемы социального неравенства. Сам Игорь уже приносил домой серьёзные деньги после выездов с концертами по стране. Естественно, он с лёгкостью согласился, что «рынок» определил ему высокую зарплату и наконец-то наступили времена, когда его талант сочинителя и певца оценили по достоинству. То, что многие его друзья – как дипломированные инженеры, так и незаурядные музыканты – из кожи лезут вон, чтобы прокормить семью, не слишком волновало Болото. Нет, он не «поймал звезду», просто верил, что этот кусок пути, когда социальное неравенство полезло изо всех щелей, надо пройти, сжав зубы, а уж потом наступит вселенское счастье.

– Рынок сам разрулит эту ситуацию, – говорил он сестрице.

– Что ж, посмотрим, – кротко отвечала ему она.

И кулик хвалил своё болото, в котором Болото (тот, что уже с большой буквы) успешно осваивал своё пространство, где ему никто не ставил палки в колёса, где он имел приличное количество концертов и ощутимую зарплату, которую, правда, не на что было тратить. Первые «Жигули» были куплены, а на остальное не хватало фантазии и связей среди фарцовщиков. Пустые прилавки магазинов также не способствовали спусканию денег на ветер. Даже изощрённые мозги супруги не помогали в походах по магазинам. Денег в тумбочке и на сберкнижке оставалось неистраченными до пошлости много. Базар? Да… Он позволял накрывать роскошные «поляны», которые раньше виделись только в кино про «кубанских казаков» и в кавказских застольях. А тряпки? Болото не был записным модником, его вполне устраивали джинсы, которые где-то приобрела Катя, да высокие кроссовки, купленные тоже по случаю. Гитара у Болота была намоленная, и он пока не собирался с ней расставаться.

И Игорь жил в своём «нарисованном мире», в котором пел песни, получал должные аплодисменты и женское внимание. Сын, уже ходивший в школу, требовал времени и душевных затрат, но Болото убедил себя, что мальчик будет брать пример с него и, глядя, как он, известный артист, трудится, будет прилежно учиться в общеобразовательной. Короче, душа у Болота была спокойна, а тут ещё появилась возможность выезжать за границу и принимать зарубежных гостей у себя в Москве.

И однажды в квартире Куликов раздался телефонный звонок. Болото снял трубку.

– Привет, это я! – услышал Игорь голос, который он не смог бы спутать ни с чьим другим.

– Дрон, ты?!

– Я, я!

– Ты откуда?

– Понятное дело, из Москвы. Хотя почему… э-э-э… понятное? Прилетел мазер проведать и, к слову, с вами водки попить.

3

Болото оседлал свою «пятёрку» и рванул к Дрону на улицу Крупской, откуда тот когда-то уехал в другую жизнь. Его встретил бородатый мужчина всё в таких же кедах из далеких школьных времён, в узких джинсах, клетчатой рубахе и джинсовой жилетке. Борода и подкрученные усы делали его похожим на последнего русского царя Николая Второго, упаковавшего себя в хипповый прикид. Первое впечатление понравилось Болоту. Ребята обнялись и долго не выпускали друг друга из объятий. Наконец Дрон пригласил Игоря пройти в квартиру.

Кулик с интересом рассматривал своего друга. Тот тоже поглядывал на него, но не с таким откровенным любопытством. Всё же в Игоре, не менявшем среду своего обитания, изменения не столь явно читались. Да, повзрослел, да, в хорошей физической форме, да, борода уже растёт не клочками, а более интенсивно. Но это можно было предположить, время-то идёт…

Зато Дрон… От Андрея за версту веяло американцем. То, как он выглядел, как неспешно складывал слова в предложения, как неторопливо и обстоятельно отвечал на вопросы о тамошней жизни – всё это производило впечатление. А может, он и пытался произвести впечатление? Может, он чувствовал себя Миклухо-Маклаем, приплывшим на острова к аборигенам, чтобы принести им свет цивилизации? Но эти вопросы в голову Игоря пока не приходили. Он с радостью отметил, как счастлива Елена Борисовна видеть своего сына рядом с собой – такого взрослого, умного, набравшегося жизненного опыта, пусть ещё не устроившего свой быт и не приведшего в её дом невестку, но главное – вернувшегося из такой длительной командировки.

«А вдруг ему у нас теперь понравится и он останется здесь? – думала счастливая мама Дрона. – Вот и Болото добился успехов в своём деле. И он поможет Андрюше снова занять достойное место в нашей жизни, я в этом не сомневаюсь! Наверняка у него есть разнообразные связи. А Андрюша – он же так много знает: и юрист, и звукооператор и… как это?.. художник на компьютере (не помню, как он называл эту профессию… неважно!), да и на гитаре научился, небось, чему-нибудь в своих Америках. И потом – он же пожил их жизнью, а это – такой опыт. Можно в какой-нибудь газете перестроечной поработать и целый цикл статей написать под условным названием ”Америка наизнанку”… Только бы ему понравилось у нас, только бы понравилось! Ведь здесь же его дом, а там эти вечные скитания по съёмным углам».

– Ну и как первые впечатления от Родины? – спросил Болото, привычно усаживаясь на давным-давно облюбованное им место в углу дивана.

– Приятно всех вас увидеть, обалденно приятно! – всплеснув руками, ответил Дрон.

– Кайфуй, Дронушка! Скоро ты к нам привыкнешь и ка-ак примешься замечать наши недостатки! А потом, как писал Иван Бунин, начнёт тебя сжирать ностальгия по твоей Америке.

– Не поэт ты, Болото, не поэт… Кайфоломов ты! – возмутился Дрон. – Мы же только встретились, не выпили даже квалитетного вискаря из страны победившего капитализма, а ты…

– Чего я? – пожал плечами Игорь. – Всё нормалёк… Это я соломку стелю, чтобы не так грустно с тобой прощаться потом.

– Прощаться… – призадумался Брунов. – А зачем прощаться? Сейчас катай себе туда-сюда, постановление вышло. Можно! Главное, чтобы… м-м-м… монета на кармане была.

– Ну, это вы привычные туда-сюда мотаться, а нам, простым смертным, ещё надо доку́мент специальный долго получать, чтобы к вам съездить. Правда, почирикать свободно дали, а вот миску с зерном забыли наполнить.

– Болото! – то ли удивлённо, то ли уважительно приподнял брови друг. – Какие ты несознательные разговоры ведёшь! Да у тебя просто какая-то «свобода слова» на марше!

– На марше, на марше… Я ж говорю – почирикать, а к остальному мы пока ещё не привыкли.

– Но всё равно, Болотце, я безмерно рад, что ты со своими песнями преуспел в Стране Советов. И тем более мне приятно, к слову, что тебе никто не диктует, что и как петь.

– Да… – удовлетворенно хмыкнул Кулик. – В этом деле я дока и зарабатываю себе на жизнь тем, что произвожу сам. Такое, знаешь, натуральное хозяйство.

– Ну, про семью твою мне мазер всё рассказала; про мою – рассказывать нечего… м-м-м… предмета для разговора нет. Вот, приехал в перестроечную столицу. Может, здесь и свою жизнь по-быстрому перестрою. Как покатит, в общем…

– А что у тебя с музыкой? Как я понимаю, стартовали вы с Эскиным даже очень неплохо…

– Неплохо? – с усмешкой переспросил Дрон. – Стартовали мы отлично! Это потом всё наперекосяк пошло. Девки, наркота… Зависали на несколько суток. Играли в хиппи…

– Почему играли? Может, вы ими и были?

– Да нет… – Андрей рассеянно погладил бороду ладонью. – Недотягивали мы в… э-э-э… каких-то компонентах, чтобы совсем уж отвязаться. А ещё на первых порах в нас дух «хомо советикус» до конца не был истреблён… Ну и разбежались мы. Эскин, кстати, первым взялся за голову и поступил учиться, а без него мы почему-то переругались все… Делили власть. Никак не могли решить, кто у нас – лидер.

– Грустно…

– Не говори! – махнул рукой Брунов. – А что наши «Птицы»? Я часто вспоминал времена сто шестьдесят девятой школы. Как всё было замечательно!

– «Птицы»? – Теперь задумался Кулик. – Шура работает в симфоническом оркестре, он, собственно, этого и хотел. Женился, жена старше его и окружила такой заботой, что к нему не подобраться. Его ведь несколько раз приглашали в популярные ансамбли на работу! Но семья, дети… Кто ж его отпустит на тропу разврата?

– А Ероха?

– Серёга имел ощутимые успехи на профессиональной сцене, даже был худруком группы, но потом что-то произошло, и его попросили из Москонцерта. Говорят, что-то там он натворил и его чуть не посадили даже.

– Ты с ним видишься?

– К сожалению… Хотя почему – к сожалению? – Кулик развёл руками. – Просто не вижусь. У нас у каждого своя жизнь.

– Жаль… Как он клёво пел! А чем он, кстати, теперь занимается?

– Точно не знаю, но, по слухам, затеял какой-то бизнес. Он хваткий, я думаю, не пропадёт.

– Жаль, что вы не вместе.

– Ну, ты же знаешь, он ревнив по жизни, и, когда мы с ним говорили в последний раз, я почувствовал, что его тяготят мои успехи. Вторым он никогда не будет, а если я посторонюсь и уступлю ему лидерство, этого не поймут мои зрители. Будешь смеяться, но они ни с кем не хотят меня делить!

– Почему же смеяться? Я это как раз очень даже понимаю. Для Америки, кстати, это обычная история: сегодня ты дворник, а завтра – миллионер… Слушай, а они с Галкой до сих пор вместе?

– Нет, разбежались… – вздохнул Игорь. – У них не случилось детей, не сложилось как-то, так что сейчас он женат вторым браком и, как говорят, девчонка у него родилась. Короче говоря, Серёга вполне счастлив.

Елена Борисовна, молча слушавшая беседу двух друзей, встала и отправилась приготовить чего-нибудь на стол, поняв, куда сворачивает разговор, и решив, что ребята могут её постесняться при обсуждении деликатных вопросов. Дрон, проследив, как матушка скрылась на кухне, взглянул на Игоря и спросил:

– Болото, а что моя Наташа?

– Дурак ты, Андрюха… «Твоя Наташа»… Такая классная девка, так тебя любила! Может, и сейчас любит. Да никакая Америка не стоит твоей Наташки!

– Очень ты правильный, как я посмотрю… – обиженно буркнул Брунов.

– Посмотри, посмотри… Она мне о тебе и своей любви столько рассказала, что я бы мог тебе эти рассказы до конца жизни маленькими порциями продавать…

– А ты бизнесмен, просто-таки какой-то американец!

– Это я подстраиваюсь под ваш капиталистический образ мышления.

– Это ты, Болото, дурак! Да я в Америке стал бо́льшим русским, чем до отъезда отсюда! Не получается у меня что-то стать американцем. Нет во мне… э-э-э… калькулятора, который бы оптимально просчитывал мои деньги и мои чувства. А Наталья… Я по кругу гоняю свои мысли о ней и понимаю, что никакие тёлки и никакие претендентки на мою свободу не сравнятся с ней. Хотя на свободу мою, к слову, никто и не посягает. Кому я нужен с пустым кошельком? В этом, правда, есть и положительные моменты: тут вот решил съездить в Гватемалу, на пирамиды поглазеть. Купил билет с какими-то сногсшибательными скидками, напялил на себя рюкзак – и оказался в Центральной Америке. И никакому профкому, кстати, не надо было объяснять, что я там забыл, и никакой жене не надо было докладывать, на какие деньги мы теперь купим кухонный комбайн.

– И как пирамиды?

– Клёво! – воодушевился Дрон. – Представляешь, нас ещё не было, рок-н-ролла не было, коммуняк не было – а пирамиды уже были! А на кой ляд их строили, непонятно.

– Да, Дрон, всё-то ты видел, а Наташу проглядел.

Андрей помялся, помолчал, затем всё-таки решился на вопрос:

– М-м-м… И как она сейчас?

– Знаешь, тут она была у меня на концерте. Одна, без мужика. Я её после проводил до дома, говорили, друг мой, исключительно о тебе. Нет, я её, конечно, спрашивал о семье… О ребёнке рассказывает с удовольствием, а от вопросов о муже уходит.

– Ты видел его? – глухо спросил Дрон.

– Нет, меня не осчастливили, не показали законного супруга. Мне вообще-то показалось, что у них в этой самой семейной жизни не всё гладко. Так что, Дрон, делай выводы. У нас в стране вовсю идёт Перестройка.

Андрей замолчал – теперь уже надолго, – и Болото не решался прервать его размышления. Наконец Дрон, как бы вспомнив о чём-то, спросил:

– А что у тебя с музыкой? Что поёшь, что сочиняешь?

– Да так, всякую ерунду… Правда, несколько лет назад придумал неплохую песню на стихи одного американского поэта, кстати, выходца из СССР. Правда, не удалось её показать соавтору.

– Я его знаю?

– Скорее нет, чем да… Если бы ты его знал, то не наделал бы столько глупостей в своей жизни.

– Хватит гнать, Болото!

– О, у вас в Нью-Йорке умеют по фене ботать?

– У нас всё умеют… Ну, так что песня? Мне правда не терпится её услышать! Мазер мне тебя постоянно нахваливала по телефону.

– Ладно, тащи гитару. Так уж и быть – спою.

Дрон принес старенькую, ещё времён «Птиц», гитару и протянул её Кулику.

– Боже мой, струны с тех пор, как ты свалил, никто не менял!

– А кто их мог поменять? – изумился Брунов. – Мазер в моей комнате, как в музее, ничего не трогала.

Болото долго подстраивал струны, сознательно мучая Дрона, наконец взял ре-мажорный аккорд и, улыбнувшись, неспешно заиграл вступление.

– «Я бежал от тебя; Я бежал от любви, – начал Болото, и Андрея с каждой новой строчкой охватывало всё большее волнение. – …Быть может, потом в новой жизни», – пел Игорь.

Андрей, моментально схвативший мелодию припева, подстроил сверху терцию, и они вместе спели:

– «Споёт о любви майский гром…»

Песня закончилась, и Дрон в волнении обнял друга.

– Спасибо, Игорях! Это… м-м-м… лучший подарок, что ты мог для меня сделать!

– Песня получилась?

– Это значительно лучше, чем я предполагал! И, кстати, у тебя всегда получаются такие цеплючие мотивчики в припеве, что хочется сразу подпевать.

– А ты мне и подпоёшь! Послезавтра у меня концерт, и я тебя вытащу на сцену. Давно, небось, подмостки не топтал?

– Давненько… – подтвердил Андрей. – Слушай, Болото, если ты такой всемогущий…

– Скажешь тоже – всемогущий… – перебил Игорь.

– Всемогущий, всемогущий! А что я хочу тебе предложить…

– Докладывайте! Только сначала ответь на один вопрос…

– Какой?

– А что, если в первой фразе поменять чуток слова?

– Как?

– Вместо «я бежал от тебя», спеть «я бежал от себя»?

Брунов помолчал, погладил ладонью бороду и, наконец, мотнул головой:

– Нет, если так сделать, то получится песня про эмиграцию, а я хотел написать песню про Наташу…

– А то, что ты от неё смотал, это не побег от себя?

– Ты прав, конечно, но всё-таки я писал песню о любимой женщине и не хочу, чтобы получился социальный протест.

– Ну, как знаешь…

– Слушай, я вот что подумал! А что, если тебе на сцену нас всех собрать?

– Кого – нас? – не понял Болото.

– Вокально-инструментальный ансамбль «Птицы», – торжественно провозгласил Дрон.

– Клёво! Это надо подумать…

– А что тут думать? Обзвонить всех – и спеть с тобой вместе нашу новую песню «Всё потом»!

– Так это надо хотя бы репетнуть, – засомневался Кулик.

– Так завтра и поиграем! Времени – вагон! Главное – чтобы ребята не отказались, но ты ведь у нас везучий.

– Ну, Шура-то сразу согласится, тем более что он сейчас в отпуске, – размышлял вслух Болото, – а вот Ероха… Не уверен, что он подпишется.

– Звони Шуре. – Игорь вдруг узнал в Дроне старого энергичного выдумщика Андрея Брунова из соседнего класса. – А Серёгу я беру на себя: всё-таки мы старинные друзья, и у него ко мне нет чувства ревности.

И им действительно в этот вечер везло. Шура мгновенно согласился поиграть вместе. А телефон Ерохина, который всё-таки через пятые руки нашли, ответил голосом лидер-певца «Птиц», и после недолгих переговоров с Дроном Сергей подтвердил желание спеть вместе, как когда-то.

4

На следующий день «Птицы» собрались на репетиционной базе коллектива Болота. Странно, конечно, но дружеские объятья и вопросы о том, кто как живёт, ребята почему-то отложили на потом. Зато на инструменты набросились, точно изголодавшиеся любовники. «Птицы», старые добрые «Птицы» сначала просто поиграли, чтобы вновь почувствовать друг друга. И выяснилось, что и пальцы, и душа всё помнят. Ребята сыграли старые ударные номера – всё прошло как по маслу. Они звучали даже лучше, чем во времена успеха на московской «подпольной» сцене. Удивительного в этом было мало – годы, проведённые ребятами на профессиональной сцене, не прошли для них даром. Конечно, Дрон на этой сцене не поварился в соответствующем объёме, зато он прибыл из страны, где рок-н-ролл придумали когда-то, то есть мог считаться в данном вопросе экспертом куда более крутым, нежели остальные.

Наконец, когда ребята удовлетворили свою первую страсть по совместному музицированию, Ероха, надев на себя «одёжку» лидера «Птиц», спросил:

– Дрон, Болото, что вы хотели сделать новенькое? И на фига нам это надо?

– Сперва хотим вам показать… м-м-м… нашу новую совместную песню, которую мы, к слову, придумали, сидя на разных концах Земли – я в Штатах, а Болото здесь, в Москве. Если тебе и Шуре песня понравится, то можно её срепетировать.

– И завтра сыграть в ДК «Меридиан», – подхватил мысль Игорь.

– Ну, получится, сыграем, а дальше-то что? – не унимался Серёга.

– Что дальше – знает один Господь Бог. Ты, Ероха, хочешь бежать впереди паровоза. Я, например, уже кайфанул от того, что мы встретились и просто поиграли, – раздражаясь, сказал Игорь. – Может, послушаешь, Серёг, песню?

– Чего ж не послушать? Послушаю…

Кулик отодвинул от себя стойку микрофона и запел «Всё потом». Он пел, явно волнуясь, чувствуя себя как на худсовете. Ероха слушал и молча курил, а Шура рассеянно крутил в пальцах барабанные палочки, думая о чём-то своём.

– Ну что… – по-деловому хлопнул ладонью о ладонь Сергей, когда отзвучала последняя нота. – Леннон – Маккартни отдыхают… Классную песню вы написали! Можете ведь, когда захотите! Чего ждём? Приступим?

– Ребята, – обратился Игорь к Дрону, Ерохе и Шуре, – я так думаю: поскольку у нас времени в обрез – концерт в «Меридиане» завтра, – будем делать всё максимально просто. Наша задача – чётко сыграть ритм и гармонию, а на Дроне будет соло (он его уже придумал) и всякие гитарные вставки… Серёга, ты же теперь грамотный, крючки читаешь? Я тут тебе на всякий случай гармонию написал, хотя там всё элементарно.

– Отлично… Я так понимаю, ты сам споёшь? – уточнил Ероха.

– Ну, если вы не против.

– Тогда вперёд! … Болото, ты у нас сейчас Ленин, скажи – самодеятельность допустима? Я могу тебе подпеть? Я даже знаю где!

– Ероха, не валяй дурака! Конечно же всё можно… Работаем по старым лекалам.

И песня получилась…

Ребята как будто окунулись во времена младенчества их группы. У Дрона навернулись на глаза слёзы, и он неожиданно для всех начал говорить слова благодарности за дружбу, за понимание, за то, что он снова ощутил, насколько важно, чтобы кто-то был рядом и подставил своё плечо.

– Ты словно прочитал передовицу «Комсомольской правды», – съехидничал Ероха.

– Дурак ты, Серёга! Я правда давно не испытывал ничего подобного…

– А нечего было сваливать от нас, – парировал Ерохин.

– Я не от вас… Я от системы…

– Систему создают люди. Вот сейчас у нас Перестройка, и мы скоро будем бо́льшими капиталистами, чем вы в своей Америке.

– Кончай, Ерох!

– Да я, собственно, и не начинал…

– А вот и не подерётесь, – сделал попытку погасить спор Шурик, и, как ни удивительно, у него это вышло.

Болото предложил ещё пару раз сыграть песню и, закончив торжественную часть, перейти к распитию благородных напитков.

После репетиции «Птицы» отправились домой к Дрону. Весело, под шутки, воспоминания и анекдоты, была неторопливо распита бутылочка водочки под нехитрую, но исключительно русскую закусь. Елена Борисовна была гостеприимна и хлебосольна и не могла нарадоваться на Андрея и его старинных друзей. А ребята были пьяны от музыки и водки, друг от друга и от нахлынувших воспоминаний.

– Завтра… Завтра снова споют наши «Птицы», – сказал Дрон.

– И мы вновь улетим в поднебесье, – подхватил Болото.

– И нам вместе, как прежде, не тесно, – как бы подытожил Ероха.

– Ребята, а вы и не заметили, что придумали хороший припев для песни? – неожиданно встрял в разговор обычно молчаливый Шура. И неожиданно закончил четверостишие: – Пусть грустят без тебя заграницы. Клёвое слово я придумал – «заграницы»?

– Клёвое, клёвое… Я не понял – это ваше предложение мне, чтобы я не уезжал? – улыбаясь, спросил Дрон.

– А что? – вопросом на вопрос ответил Шурик.

– Пожалуй, я ещё не готов. А вот жить на две страны… м-м-м… надо попробовать! Сейчас это, наверное, вполне реально.

5

А вечером следующего дня московская публика собралась на традиционный концерт автора-исполнителя Игоря Кулика в ДК «Меридиан». Ежемесячно в последнюю пятницу поклонники популярной музыки отправлялись на представление под названием «Болото и его обитатели». Игорь проводил эту встречу в формате творческого вечера и знакомил зрителей со своими новыми песнями, отвечал на вопросы зрительного зала и пел по заявкам. В качестве гостей-обитателей его «Болота» были знаменитые музыканты и актёры, спортсмены и тренеры…

Перестройка, объявленная в стране, развязала людям руки и мысли, и граждане ещё Советского Союза не могли переварить всё то, что на них обрушилось со страниц газет и с экранов телевизоров. Но всем было этого мало и хотелось новых подробностей, новых книг, невиданных фильмов и разоблачительных фактов. А музыка… А в музыке свергали вчерашних героев, и на трон усаживались не очень умелые, но способные петь лозунгами новые «короли». Болото – при том, что он владел определенными навыками – носил новое имя, которое не ассоциировалось с «совком». Это словечко всё стремительнее врывалось в словарь продвинутой молодёжи. И Игоря любили за то, что он был «на новенького» и что обладал без сомнения профессиональными умениями. Короче говоря, Болото не мог пожаловаться на отсутствие интереса к своей особе, и его встречи проходили при гарантированном аншлаге. А тут ещё «сарафанное радио» распространило слух среди выпускников сто шестьдесят девятой школы, что вроде как «Птицы» репетируют… Будут ли играть вместе в дальнейшем – неясно, но что выйдут с Куликом на сцену в «Меридиане» и что-то споют – факт.

Концертный зал, как и школа, располагался на Юго-Западе, и все те, кто решил поностальгировать по школьным вечерам 60-х годов, отправились на станцию метро «Калужская», чтобы, как когда-то, прорваться в зрительный зал. Желающих приобщиться к старой-новой музыке было столько, что пожарники хватались за голову: люди сидели в проходах и стояли вдоль стен, и выдворить их оттуда было попросту невозможно!

Ах, какие же славные были времена! Желание всё увидеть и всё узнать охватило практически всё общество. И все-все-все концерты проходили в наэлектризованной атмосфере. Зрители своей энергией заряжали актёров на сцене, и момент единения артистов и публики был, пожалуй, главным результатом этого действа.

Болото провёл первую часть своего представления в обычном режиме, распевая песни под гитару, рассказывая артистические байки и отвечая на вопросы зрителей. Но все ждали «Птиц», и Кулик тоже ждал, когда уже можно будет перейти к главному блюду вечера. Это, знаете, как в жизни: двое остались наедине, чтобы заняться этим приятным делом, однако нормы поведения не позволяют наброситься друг на друга тотчас же. И они ведут светскую беседу, пьют чай или вино, при этом понимая, для чего же они находятся в этом месте. Правда, вся эта рекогносцировка и артподготовка поднимают температуру будущего сражения, так что не дураками были те, кто придумал сей этикет.

И вот Игорь, не отвыкший ещё от старорежимных словечек, произнес:

– Товарищи, сегодня наше «Болото» посетил мой старинный приятель Андрей Брунов – музыкант, с которым мы играли в нашей первой школьной группе «Птицы». Именно тогда родилась моя «Наденька» – песня, которую сейчас, в отличие от тех времён, знают многие за пределами сто шестьдесят девятой. Мы сделали себе и, надеюсь, вам подарок: собрались каноничным составом и споём на нашем «Болоте» свои старые песни и даже одну новую. Итак, встречайте: Сергей Ерохин… Александр Грачёв… Меня зовут Игорь Кулик… И наконец наш американец Андрей Брунов – или, как мы его все зовём, Дрон!

Зал встал, приветствуя Дрона и остальных «Птиц».

Подробно описывать программу, которую отыграли ребята, мне кажется, не имеет смысла. Практически все песни принимались «на ура». «Наденьку» с Болотом пел весь зал, а Дрона с «Прогулками с осенью» бисировали, и ему ещё раз пришлось её спеть. Ероху, который прежде был номером один, в этот вечер почему-то принимали явно скромнее. Может, оттого, что английский язык (опять же по непонятным причинам) был в тот вечер не так актуален, как русский, на котором сочиняли ребята.

И тем не менее «Битлз» по-прежнему «заходили» народу. После шумного успеха «I Should Have Known Better» Болото предложил объявить следующий номер Дрону. Андрей подошёл к микрофону и, застенчиво улыбаясь, произнёс:

– Привет, господа-товарищи! – Публика оживилась и зааплодировала. – Я ещё не привык к тому, что сейчас можно… э-э-э… публично говорить всё, что тебе вздумается. Во мне по-прежнему сидит маленький кагэбэшник и контролирует каждое моё слово. – Зрители радостно засмеялись, захлопали и засвистели. – Мне Болотце предложил, чтобы я представил нашу следующую песню… М-м-м… Так вот… Мы тут с Игорем некоторое время назад поспорили, какое слово должно быть в первой фразе: «я бежал от тебя» или «я бежал от себя»? Поскольку я вообще-то писал стихи о расставании с возлюбленной, до нынешнего дня я хотел петь «я бежал от тебя» – я даже настаивал на этом! Но сегодня… Даже не сегодня, а прямо сейчас, на этом концерте, я понял, что в реальности-то я бежал от себя! А от себя – это значит и от своей любимой, и от друзей, и от вас тоже, мои дорогие зрители. – Зал взорвался овацией, сыпались крики: «Дрон, Дрон… Оставайся!» – И ещё… Мы хотели назвать песню «Всё потом». Но теперь я думаю, что правильнее её называть «Птицы перелётные».

После выступления четверо музыкантов (закадычными друзьями я их всё-таки не назову, хотя, безусловно, связывало их нечто большее, нежели просто работа в одном коллективе) подняли по рюмочке за выступление, которое оказалось даже более успешным, чем виделось им в мечтах. Большой кусок жизни, прожитый ими вдалеке друг от друга, не сказался на их общении. Ребята расположились в самой большой грим-уборной и не спешили её покинуть. Они так же легко, как и раньше, общались на разные темы, подкалывали друг друга, но никто не заговаривал о том, что же будет с «Птицами» дальше. У троих из них были семьи, которые надо было кормить, а четвёртый был женат на Соединенных Штатах и разводиться пока не собирался, хотя сказать, что он счастлив в своём браке, тоже было нельзя.

– Я думаю, – поменял Болото тему разговора, который крутился уже подле мальчишеских подвигов на ниве ухаживания за девчонками, – нам надо записать нашу новую песню. И посмотрим, во что это выльется…

– А во что это может вылиться? – скептически хмыкнул Шурик. – Дрон умотает к себе в Америку и будет нам присылать открытки с видом статуи Свободы.

– Положим, как умотает, так и примотает! – парировал Кулик. – Если песня вдруг выстрелит (а я разнесу её на все радиостанции, где у меня всё схвачено!), то тогда посмотрим, что делать.

– Правильно, – сказал Дрон, – зачем опережать события? Давайте решать проблемы по мере их поступления.

– А где ты хочешь записать «Птиц перелётных»? – спросил Ероха, который долгое время курил, не принимая участия в разговоре.

– Ты же понимаешь, сейчас это не проблема. Были бы деньги, а студия найдётся. Да и желающих, чтобы мы записались у них даже бесплатно, тоже немало отыщется – ведь для них это станет отличной рекламой, – ответил Игорь.

– Нет, нам это не годится! – покачал головой Сергей. – Мне кажется, мы должны получить самое высокое качество. Вот ты сам-то, Болото, где делаешь свои фонограммы?

– Нет проблем, я сейчас же позвоню в «Рекорд-студио» и узнаю, когда там есть «окно» и когда свободен Замарахин… Это их лучший режиссёр.

– Отлично, вперёд! – указал Ероха на телефонный аппарат.

Болото начал по памяти набирать номер…

– О как! Ты помнишь телефон «Рекорда»? – усмехнулся Ероха.

– Нет, я помню телефон Замарахина, – рассеянно откликнулся Игорь и поднял вверх указательный палец, пытаясь установить в грим-уборной тишину. Наконец на том конце сняли трубку. – Привет, Володя! Как ты?

– …

– Всё хорошо!

– …

– Мы тут собрались вместе нашей старой группой и даже концерт сыграли.

– …

– Как называется? «Птицы».

– …

– Как покатит; я не могу предсказывать будущее. Многое зависит от того, как Бог распорядится нашими жизнями. У всех семьи, заботы, работа… А один так вообще живёт в Америке.

– …

– Собственно, я о чём? Мы решили записать нашу новую песню и потом крутануть её где только можно. А там решим, стоит нам о чём-то мечтать или нет.

– …

– Да нет! Мы об этом даже боимся говорить друг другу. Вова, ну так когда у тебя есть время на студии?

– …

– Отлично, послезавтра в девять вечера и на всю ночь. Сейчас спрошу…

– Я подъеду, – мгновенно отреагировал Ероха.

– Я смогу к одиннадцати. Это где вообще? – уточнил Шура.

– На Открытом шоссе. Да где бы то ни было – возьмёшь такси и приедешь! А мы в твоё отсутствие барабаны отстроим. Володь! Договорились, послезавтра в девять вечера. – Болото положил трубку и, обращаясь к Дрону, резюмировал: – Андрюха, я у тебя в восемь. Будь готов. Но это послезавтра, а завтра мы что-нибудь придумаем.

– Усегда готоув! – голосом Папанова ответил Дрон.

6

На следующее утро Болото был разбужен в девять утра телефонным звонком.

– Привет, Болотце! Это Наташа.

– Доброе утро! Что это ты в такую рань?

– Да вот так… Решила узнать, почему вы от меня Дрона прячете?

– Никто его не прячет… Просто я подумал, что ты от него… – Игорь совсем растерялся от её прямоты, поэтому формулировки давались трудно. – Ну, что ты уже зализала раны, и чего тебе их бередить… Я просто не знаю… Да и Дрон всё больше о тебе молчит! Вернее, о тебе мы поговорили, но о том, что он хотел бы с тобой встретиться, не было и речи.

– Игорёк! Ну ты же знаешь Андрея. Он сейчас жрёт себя поедом и, боюсь, так и не осмелится назначить мне свидание. Я решила взять инициативу в свои руки и отвоевать себе право увидеться с ним. И ты мне в этом поможешь.

– Так прямо и помогу?

– Конечно поможешь! Ты же сам сказал, что он хочет увидится со мной…

– Положим, такого я не говорил! – встрепенулся Кулик. – Я имел в виду, что он о тебе пару раз заговаривал…

– Ну, я и твержу тебе уже битый час, что он хочет меня видеть!

– Наташа, я не собираюсь разрушать твою семью! – с отчаянием в голосе возопил сбитый с толку её напором Игорь.

– Болотце, как можно разрушить то, чего нет на самом деле? – очень спокойно задала девушка вопрос, который, судя по интонации, не требовал ответа. – Не получилась у меня семья. Ребёнок есть – а семьи нету. Точнее, мужа нет. Короче, не получилась у нас полноценная ячейка общества. Игорёчек, ну устрой мне встречу с Андрюшенькой, а?

– Вот ведь ёлки-палки… – в сердцах чертыхнулся Кулик. – Ладно… Завтра в девять вечера…Учти: уходим в ночь! В «Рекорд-студио», что на Открытом шоссе. Знаешь, где это?

– Таксисты разбираются в географии… – Она невольно перефразировала крылатую фразу из Фонвизина: «Да извозчики-то на что ж? Это их дело. Это таки и наука-то не дворянская. Дворянин только скажи: повези меня туда, – свезут, куда изволишь».

– И там ты накрашенная, разодетая в пух и прах, со счастливым выражением лица будешь представлена человеку-легенде, музыканту, который открыл для нас Америку…

– И тут же её закрыл…

– Молчи, когда старшие фантазируют! Так вот: в «Рекорд-студио» состоится долгожданная встреча в верхах, которая может предопределить дальнейший путь развития двух отдельно взятых особей из человеческого множества. Это я такой математический термин употребил.

– Тебе хорошо! Ты дурака валяешь, а я, как узнала, что он здесь… А почему ты мне не сказал, что вы вчера в «Меридиане» играли?

– Наташа, ты завтра все эти вопросы задашь разлюбезному своему Дрону. Не мучай меня.

– Ладно, Болотце! Цвети всем на радость, до завтра.

Приняв душ и позавтракав, Игорь позвонил Дрону и предложил покатать его по Москве. Дрон сразу же согласился на экскурсию, попросив Болото заскочить в сто шестьдесят девятую и в университет – в зону «Б», на шестнадцатый этаж, где когда-то «Половцы», да и группа «Эстамп», в которой после распада «Птиц» играл Игорь, многократно выступали на студенческих вечеринках.

Они встретились около дома Дрона и отправились перво-наперво в свою старую школу. Припарковавшись по соседству со сто шестьдесят девятой, ребята вошли в холл, где была раздевалка, кабинет директора и буфет. Уборщица, которая протирала кафельный пол, подняла на парней голову и, узнав Игоря, спросила:

– Что, ребятушки, соскучились по старой школе? Али хотите поиграть на танцах?

– Тёть Лид, – изумился Дрон, – а вы всё ещё здесь работаете?

– А где же мне ещё работать? Спасибо, что хоть здесь меня держат. Видал? Перестройку затеяли… Вот сейчас перестроятся – и меня на пенсию отправят. Как мне тогда жить?

– Что, пенсия разве маленькая?

– Да пенсия вроде ничего себе… Так ведь перестраиваются же! Чем всё это закончится, один Бог знает…

– Ну, дай Бог вам здоровья, тёть Лид, – напутствовал её Андрей, – а мы хотим подняться в актовый зал, посмотреть, как он там поживает.

– Что ж, ребятки, идите… Слушай, Игорька-то я знаю, а ты-то чьих будешь? – спросила уборщица.

– А мы вместе с ним на гитарах двадцать с лишним лет назад здесь играли. Я тоже учился тут, моя фамилия Брунов, Андреем звать.

– Ну, ступайте поглядите, как мы изменились с тех пор.

Игорь и Андрей поднялись на пятый этаж, и волна воспоминаний накрыла их. Они молча стояли в актовом зале и думали каждый о своём, но всё равно эти мысли крутились вокруг «Птиц». Болото вспоминал Наденьку, свою разбитную бедовую девчонку, вспоминал и «Наденьку» – песню, которая так зацепила его будущих поклонников. «Какая она всё-таки была классная! – думал он о своей «первой учительнице» и, чёрт возьми, сколько у неё было такта в наших лекциях и «лабораторных работах»! – Спасибо тебе, девочка. Спасибо, школа, за науку в освоении науки и за науку в жизни. Ты была добра ко мне…»

Дрон тоже вспоминал, но почему-то его мысли вращались вокруг усилителей и микрофонов, и он даже забрался на сцену, чтобы постоять на том месте, где одиннадцатиклассник Андрей Брунов играл партию соло-гитары и подпевал Ерохе на первом публичном выступлении «Птиц».

– Ну что? – с улыбкой спросил Болото. – Покайфовал? Пошли?

– Пошли, у нас сегодня обширная программа. Если в каждом месте я буду получать… э-э-э… подобные эмоции, то я переполнюсь ими – и в конце концов лопну!

– Пошли-пошли… Помнишь, «битлы» спели «A Little Help From My Friend»? Так вот: я буду тем другом, который поможет и залатает тебя, если ты лопнешь.

– «That’s What I Want» – как пели, к слову, всё те же «битлы», и что в переводе значит «это то, что мне нужно».

И они отчалили от школы, направляясь в сторону МГУ. Болото вырулил на проспект Вернадского и направил свой автомобиль в сторону университета, который маячил впереди, чуть левее их курса. Игорь присматривался к Дрону, и, хотя понимал, что по большому счёту то, о чём мечтал друг, у него не случилось, всё же Брунов был для него американцем, который вкусил той забугорной жизни, что им снилась в самых радужных снах. И Дрон играл эту роль, иногда с оттенком снисходительности отвечая на совсем уж наивные вопросы Болота.

– Андрюха, а как у вас там относятся к нашей рок-музыке?

– Да никак! – фыркнул Брунов. – Они знать не знают, что здесь кто-то умеет играть на гитарах. Тебя же не интересуют успехи… э-э-э… вьетнамских рокеров? Америка настолько богата, что покупает для себя и своих граждан всё, в чём они нуждаются. И раз тебе пока не предложили прокатиться с концертами по Восточному побережью… да и по Западному тоже, между прочим… можешь сам сделать вывод, насколько наше творчество там востребовано. Вот, к слову, ансамбль Александрова, «Берёзка»…

– Да, «в области балета мы впереди планеты всей»… – с горечью кивнул Игорь. – Я это знаю.

– Ты не расстраивайся. – Брунов с пониманием потрепал друга по плечу и пояснил: – Американцев ничто за пределами своей страны не интересует. Даже «битлы», кстати говоря, боялись ехать к ним на гастроли. Зато завтра мы запишем песню про «Птиц перелётных», и никто у нас этого удовольствия не отнимет. Ни ты, ни я не должны нравиться всему миру. Это большевики пусть… э-э-э… дрочат на свои идеи о братстве и равенстве и получают от этого удовольствие. Как говорил Ленин: «Мы пойдём другим путём».

– Дрон, вот ты давно им уже идёшь… И как насчёт личного счастья?

Андрей некоторое время обдумывал ответ, затем в своей традиционной медлительной манере произнёс:

– Если честно, то мне кажется, что и моя дорога ведёт к твоим родственникам в болото, только в болото, на котором написано: «Made in USA».

– Слушай, а ты знаешь, где твой диплом об окончании МГУ хранится?

– Знаю, конечно! – хохотнул Дрон. – Стоит в рамочке под стеклом на моём рабочем столе, и я им ежедневно любуюсь. Гордость меня так и распирает! А твой диплом где?

– Где-то лежит, – неопределённо повёл плечами Игорь. – Боюсь, мне никогда не придётся им воспользоваться. А может, это и к лучшему…

– М-да, дела-а… – с непонятной интонацией выдохнул Дрон.

«Пятёрка» Игоря причалила к тротуару клубной части МГУ, и Дрон с Болотом поднялись по лестнице к дверям университетского здания.

– А как мы пройдём внутрь? – сунув руки в карманы, поинтересовался Андрей.

– Молча! Как раньше проходили – так и сейчас пройдём.

– Сейчас мы не очень похожи на студентов… – с сомнением в голосе возразил Брунов.

– Не трусьте, милорд! Нас ждут великие дела.

Они вошли в вестибюль, и, когда приблизились к вахтёрам, Болото, широко улыбнувшись, сказал:

– Добрый день! Мы с другом пришли в МГУ, где когда-то учились, чтобы повспоминать и, может быть, поговорить с вашим начальством о нашем концерте для студентов.

– Здравствуйте, Игорь! Здравствуйте, наше любимое Болотце! Это вы здорово придумали! Вы же у нас, кажется, никогда не пели?

– Пели-пели, но это было давно, ещё когда мы занимались самодеятельностью.

– Спасибо вам за ваши песни и особенно за «Наденьку»!

– Спасибо и вам на добром слове! Ну так мы пройдём?

– Конечно, конечно! – закивал вахтёр.

– Старый, впечатляет! И они тебя называют по прозвищу?! – в удивлении пробормотал Дрон.

– Да, вот оно – бремя славы! – рассмеялся Кулик.

Миновав центральный холл, Андрей и Игорь направились к лифтам зоны «Б» – к тем самым знаменитым университетским лифтам, где дух захватывало, едва они начинали своё движение. И сейчас вместе со студентами и преподавателями они отправлялись на шестнадцатый этаж, чтобы поклониться «Мекке московских рок-музыкантов» – кафе «Б16», заведению, куда в конце шестидесятых – начале семидесятых невозможно было попасть, если в пятницу или в воскресенье там играла какая-либо популярная рок-н-ролльная группа. Девчонки и мальчишки заискивали перед музыкантами, чтобы те протащили их на вечеринку в университетское кафе. А Дрон и Болото были апостолами этого движения.

Лифт остановился прямо напротив входа в «Б16». Непривычно пустынный коридор встретил музыкантов. Изрядно обшарпанная дверь в кафе была закрыта и для верности подперта шваброй. За столом около дверей сидел охранник в камуфляже, опустив голову на лежащие на столе руки, и громко храпел. Сюрреалистичность картины сразила наших друзей наповал. И то ли от неожиданности, то ли ещё по какой-то причине Дрон начал декламировать стихи:

– «Пока свободой горим, пока сердца для чести живы…»

– «Мой друг, – подхватил Болото, – Отчизне посвятим…»

И уже вместе:

– «Души прекрасные порывы!»

Дрон и Болото некоторое время молча слушали рулады и трели храпящего охранника.

– Рок-н-ролл жив? – спросил Игорь.

– Сомневаюсь… Ну, может, только в одной отдельно взятой стране.

– Ладно, поехали в Архангельское, там, я точно знаю, красиво, – подвёл Болото итоги похода в МГУ за воспоминаниями.

7

Наталья, как практически любая женщина, обладала несомненными режиссёрскими способностями. Она решила не только приехать на запись к «Птицам», но и обставить своё появление в студии некими постановочными ходами… Во-первых, она понимала, что нельзя прийти вовремя… Королеву должна сыграть свита, и поэтому все участники действа под названием «встреча» должны быть на местах. Во-вторых, «сценический костюм»… После родов она поправилась, но это ей явно пошло на пользу. Угловатая девчонка времён отъезда Дрона за границу осталась далеко в прошлом. Она всё чаще замечала, как мужчины оглядываются, когда она проходит мимо них; а ведь известно, что даму оценивают сзади. И Наталью собственный вид вполне устраивал. Её грудь была предметом обсуждения не только мужчин, но и, что ещё более показательно, женщин. Да и лицо, благодаря глазам, которые в последнее время снова ожили, отличалось миловидностью и не было лишено оригинальности. Да-да, глаза её, даже если она не предпринимала никаких намеренных действий, вроде как что-то обещали её собеседнику мужского полу.

Она надела свой деловой чёрный брючный костюм с белой рубашкой, которая была застёгнута-расстёгнута ровно настолько, чтобы пробудить у мужиков интерес и не понижать его градус. Туфли на высоком каблуке подчеркнули длину её ног и рельефность бёдер. Короче, девочка на все сто! Чтобы не помять свой прикид, Наталья приехала в «Рекорд-студио» на такси и ещё минут пятнадцать сидела в машине, оттягивая время своего выхода на сцену… Да что это я? Конечно – в студию.

Ребята отстроили барабаны, и теперь шла настройка ерохинского баса. Дрон, Болото и звукорежиссёр Володя сидели в аппаратной. Болото пил чай, а Дрон участвовал в настройке ерохинской гитары. Его опыт воспринимался с большим уважением – как-никак штатник! Неожиданно открылась дверь, и в помещение студии вошла красивая женщина.

– Здравствуйте, товарищи! Меня зовут Наталья… Можно ли мне поприсутствовать на записи?

Сказать, что было ошеломление? Да, было! А у Дрона практически случился обморок. Кто не прореагировал должным образом, так это Игорь: Болото-то как раз знал о визите Наташи и куда больше удивлялся её выдержке, нежели появлению, ведь время приближалось к половине одиннадцатого. Дрон, когда прошёл шок, наконец выдавил из себя первые слова:

– Привет, я знал, что мы встретимся.

– И ты рад этому? – спросила Наталья.

– Рад? Я счастлив… У меня дрожат руки, и я боюсь, что сорву нашу запись.

– Всё будет в порядке, Дрон! Ты сыграешь и споёшь так вдохновенно, как не пел никогда.

– Это ты всё подстроил, Болото? – с подозрением прищурился Брунов.

– Какая разница? Главное, что ты можешь сегодня сказать Наташе то, что не сказал тогда в Шереметьеве.

– А вот и не поцелуетесь… – хмыкнул бестактный Ероха, входя в комнату и чмокая Наталью в щёку. – Привет, красавица! Тебе, наверное, нравится кто-то из «Птиц»?

– А то ты не знаешь кто! – ответила Наталья с какой-то отчаянной весёлостью.

– Шли бы вы в переговорную комнату, всё равно пока Шурика нет, – по-доброму улыбаясь, мотнул головой Ероха, – только не очень увлекайтесь биг-битом. Андрюша, тебе ещё на гитаре играть, а дрожащие пальцы, сам понимаешь…

Дрон и Наташа удалились в переговорную, а Игорь и Серёга почему-то зааплодировали.

– А нехрен было уезжать из страны! За рок-н-роллом, твою мать, погнался на край света! Такую бабу проморгал!

– Ничего, они теперь всё наверстают, – откликнулся Болото.

– Дай Бог!

А потом приехал Шурик, и Дрон, всклокоченный и счастливый, записывал песню, слова к которой он написал в далёкой Америке. Теперь он точно понимал, что бежал он от себя, но вроде друзья… э-э-э… да нет, всё-таки Бог помог ему не потерять себя и дал ещё один шанс обрести любовь.

Запись была закончена: сыграны все партии и спеты все подголоски. Основной вокал исполнили Брунов и Кулик. Получилось совсем неплохо.

– Мы пойдём? – спросил Дрон у благородного собрания. – Я ведь больше не нужен?

– Ты нам всегда нужен, – хором сказали Ероха, Болото и Шура – и громко рассмеялись над своим неожиданно получившимся ансамблем.

Дрон и Наталья вышли на Открытое шоссе… Светало, мимо прошёл, судя по всему, первый трамвай, которому надо было доставить их к метро.

Продолжение последовало

Вспоминая, вспоминай

(рассказы)

Подстройся

Читая повесть «Птицы перелётные», точнее, отдельные эпизоды, связанные с публичным и индивидуальным музицированием, ты, мой бесценный читатель, часто сталкивался с ситуацией, когда герои призывали друг друга подстроить инструменты. И я решил пояснить, что это такое – быть настроенным на одну волну и как это важно при игре на музыкальных инструментах, да и просто в общежитии. Написал «быть настроенным на одну волну» и вспомнил, что звук обладает волновой структурой.

Так вот… Инструменты должны быть настроены на одну стандартную ноту (частота звука, который обозначается нотой «ля» первой октавы, соответствует 440 Гц или 440 колебаниям в секунду). Камертоны, которые продаются в любом музыкальном магазине, соответствуют этому стандарту, и квалифицированный музыкант или настройщик, опираясь на эталонный звук и свой слух, подтягивает либо приспускает струны на рояле или скрипке, гитаре или виолончели – то есть приводит их звучание к эталону. С духовыми инструментами трубачи и саксофонисты проделывают специфические процедуры, манипулируя положением трости. Короче, дабы у ансамбля было слаженное звучание, инструменты должны быть подстроены друг к другу. Или, если быть совсем корректным, они должны быть настроены на одну стандартную ноту для данного ансамбля (ля может меняться чуть влево и вправо, но у всех инструментов оркестра это ля должно быть общим).

Скажу ещё проще: каждый отдельно взятый гитарист может быть настроен на «своё» ля, и два музыканта, не подстроенные друг относительно друга, не образуют ансамбля, даже умея достаточно квалифицированно владеть инструментом.

Сейчас, с появлением электронных камертонов (или, как их на английский манер называют, тюнеров), музыканту скорее надо обладать хорошим зрением, нежели слухом, чтобы видеть экран своего гаджета.

Два случая, произошедшие со мной, когда я ещё не подозревал, как следует играть в ансамбле, будут любопытны для начинающих музыкантов, да и в принципе для интересующихся читателей.

Я учился в музыкальной школе по классу баяна. И вскоре пришла первая слава: я выучил песню «Светит месяц» и «Барыню» и имел определённый успех среди наших соседей. Один из них, дядя Ваня, умел играть на балалайке и однажды предложил мне сыграть вместе. Мы разместились в соседской комнате и, глубоко вздохнув, грянули развесёлую русскую народную песню. Не дойдя и до третьего такта, мы поняли, что наша какофония никакого отношения к народному творчеству не имеет. Мы остановились, затем каждый по отдельности сбацал свой «Светит месяц». Удивительно: звучало очень даже похоже, но вместе снова не срасталось. Мы отложили инструменты и никому из близких не рассказали о нашем эксперименте.

Лишь пару лет спустя я понял, что мы играли в разных тональностях. Наши «радиостанции» и «радиоприёмники» были настроены на разные волны. Этот опыт прошёл для меня безболезненно, а вот второй случай вполне мог меня сломать как музыканта. После первого публичного выступления на большой сцене с гитарой, закончившегося провалом, я долго не выходил на свидание с публикой, однако как-то раз меня уговорили поиграть и попеть с инструментальным ансамблем, в состав которого входили пианист, контрабасист и барабанщик. Мы усердно репетировали в ДК МИИТа, где тщательно подстраивались под местный рояль. Концерт был выездным, и в зале, где я должен был спеть, рояль оказался настроен под «своё» ля. Мы же, уверенные в том, что инструменты настроены как надо, не подстроились под чужой рояль, и ансамбль не зазвучал. К счастью, пианист, поняв, в чём дело, умненько замолчал, и я под гитару, бас и ударные выступил всё-таки неплохо.

Тогда-то я и понял: для того чтобы органично звучать на сцене и в жизни, нужно быть настроенным на одну волну с партнёрами, уметь слушать и слышать не только ушами, но ещё и сердцем и душой.

Я искренне надеюсь, дорогой мой читатель, что мы с тобой прямо сейчас подстроили свои душевные инструменты и звучим в одной тональности. Продолжим наши чтения.

Жизнь и необыкновенная любовь скелетов в шкафу

1. Вот как бывает…

Честно говоря, я и не помню, когда поселился в шкафу… Возлюбленная (хозяйка, распутница – да чёрт знает, как её величать!) уже давно перестала навещать меня в новом жилище и постаралась вообще забыть о моём существовании. И я превратился из парня – видного и желанного многими представительницами, как их непонятно почему называют, прекрасного пола – в скелет в шкафу. Одушевлённый ли я нынче предмет или неодушевлённый, точно не знаю, но что-то ноет в том месте, где раньше искалась душа. И ноет довольно часто! Поэтому, если выдаётся свободный вечерок, я беру гитару, заслуженную, ещё дореформенных времён, и пою задушевные песни. И ко мне на огонёк заглядывают гости. А что? Шкаф, который приютил меня, старинный, вместительный, и у нас тут собралась приличная компания. Я ещё в самый первый раз, когда она, моя хозяйка, привела меня в свой дом, обратил внимание на сей предмет мебели, вид которого резко контрастировал с остальной обстановкой в квартире моей Иришки, моей Лапули, моего Цыплёнка. Тогда я и предположить не мог, что однажды он станет моей новой родиной. Почему родиной, а не, скажем, эмиграцией? Всё просто: как скелет в шкафу я родился именно здесь и стыдиться этого факта не собираюсь.

В тот знаковый вечер, когда мы собирались послушать новые записи «квинов» и откушать чашечку кофею, я относился к Ирке, как к одной из десятков тёлок, встречавшихся довольно часто на моём пути. Я же знать не знал тогда, что она решит выйти замуж за дипломата и что для неё станет неудобен тот факт, что когда-то она водила дружбу с волосатым музыкантом. А я был музыкантом, и мне нравилась моя профессия. Для информации: хозяин моего тела и души никогда не стеснялся своей связи с Лапулей, и, как следствие, не суждено ей узнать, каково это – стать вдруг скелетом в шкафу. Хотя нельзя утверждать этого наверняка: может, кто-то тоже её упёк в свой гардероб, и живёт её скелет там среди разнообразной одежды и обуви. Ладно, Бог ей судья…

Иришка вышла замуж очень даже неплохо. И теперь вся комната, которую я иногда могу обозревать, если дверца почему-то осталась открытой, меблирована под стиль моего шкафа. Диван и кресло, стол и стулья – всё соответствует званию «антик». А посуда, что покупалась по нереальным ценам? Короче, жизнь Лапули удалась, и она стеснялась былых отношений со мной, даже перестала общаться с парой своих подруг, которые знали о тех двух неделях, когда у нас «сорвало крышу». А мой хозяин… ну, тот субъект, с которым я, собственно, и составлял единое целое до определённого момента… Так он мужик и, даже будучи музыкантом, не расписывал прессе подробности своих похождений. К тому же увлечений у него было так много, что он об Иришке и не вспоминал.

Короче, мотал я пожизненный срок в Иришкином шкафу и надежд на досрочное освобождение не питал. Правда, поначалу думал, что вот умрёт Иркин дипломат, и решит она написать мемуары, и выпустит меня на волю. Но со временем у них появились дети, а Лапуля вряд ли стала бы ломать образ приличной матери семейства. И потом… Ну, выйду я из своего шкафа – и как мне жить в этом мире, от которого я отвык и который меня не ждёт? Про душу-то я высказывал уже свои соображения, но бывает ли она у скелетов в шкафу, нет ли – вопрос открытый. Большие учёные почему-то подобными исследованиями не занимались и не занимаются.

А если честно, мне тут даже нравится. От старых хозяев шкафа тут сохранилась целая популяция скелетов. Тех ещё дореволюционных дамочек в платьях с кринолином и мужчин в котелках и смокингах. Они часто устраивают (назову по-современному) вечеринки, и, я вам скажу, мы в ХХ и ХХI веке уступаем им в фантазии! Вино и кокаин, танцы и цыгане… Правда, откуда цыгане, подумал я сейчас. Впрочем, почему нет? В конце концов, именно цыган, если что с ними было, следовало в первую очередь спрятать в шкаф. Так вот: компания у нас здесь симпатичная, весёлая, бесшабашная, скучать не приходится. Правда, иногда начинают в шкафу проводить дезинфекцию – тогда хоть затыкай нос или беги из «дома»… Но куда из него бежать? И вот так дня три-четыре живёшь, будто во время химической атаки. Впрочем, нас ничто не берёт: я, к примеру, сшил себе из марли масочку и пережидаю это трудное время, не ропща на жизнь. А что роптать? Пока люди озабочены поиском эликсира бессмертия, мы его нашли. Главное, чтобы наш хозяин стыдился нас, своего безумного загула. Причём чем сильнее был этот самый загул, тем вернее, что его будут стыдиться. Но при этом важно, чтобы хозяин не превратил свой порок в спорт, потому что в этом случае он станет о своих приключениях и многочисленных победах рассказывать налево и направо. А тогда… А тогда зачем меня и мне подобных прятать в шкафу? Значит, уважаемые скелеты, мы будем живы вечно, если в наших хозяевах будет жива совесть.

Вот я думаю… А если Иришка на исповеди в церкви расскажет о моём существовании, что со мной будет? Останусь ли я тайной? Наверное, всё-таки останусь. Ведь обо мне те две подруги Лапулины знают. Знают и молчат. И поэтому я жив…

Недавно младший сын нашего дипломата и Иришки засунул в шкаф свой старый компьютер, и я теперь шарю в «Одноклассниках», где обнаружил сообщество «СКЕЛЕТЫ». Мы переписываемся, и при подобном виртуале мне не нужен никакой реальный мир. Что мне в нём? Девчонки? Музон? Всего этого в достатке. Так что живу – не горюю…

Неделю назад приходил какой-то большой (судя по тому, как лебезил Иркин дипломат) босс. Я подслушал, что тот хочет купить антикварный шкаф, в котором я живу. Вечером Лапуля и её супруг долго обсуждали проблему продажи. Ирка говорила, что сей предмет мебели – символ их семьи, а муженёк что-то мямлил о том, что никогда не получит повышения, если не продать шефу этот антиквариат. Ирка плакала, глава семьи настаивал.

В итоге шкаф, который стал моей родиной, был продан. И через пару дней нас вместе с ним перевезли на новое место жительства.

Вечером к нам, старожилам, можно сказать, аборигенам, прибыла большая незнакомая группа скелетов мужского и женского роду, судя по всему, перебравшаяся из прежнего своего жилища, куда их до нынешнего дня прятали наши новые хозяева. И разбрелись они по всем закоулкам любимого и почти целомудренного жилища, подыскивая удобное местечко для дальнейшего обитания. Как жить теперь дальше – и не знаю. Наверное, «со скелетами жить – со скелетами и греметь костями»!

Но потрясти костями не пришлось: новоприбывшие мало чем отличались от тех людей из плоти и крови, с кем мне приходилось общаться раньше. Хотя, при некотором размышлении, это показалось совершенно нормальным.

Большинство мужских особей были брошенными и, мало того, презираемыми бывшими возлюбленными за то, что не умели устроиться в жизни. В общем, всё как в жизни. Зато гражданки чаще всего были стервами и опровергали мнение, что подобных женщин не бросают. Да, не так часто, зато, если сил и смелости на это всё же хватало, связи с подобной особой начинали стыдиться и запрятывали глубоко-глубоко в шкаф, чтобы гарантированно никто не наткнулся.

Короче говоря, с новичками можно было дружить. Мне сразу приглянулся один из них, которого звали Игорем Петровичем. Он был открытый, весёлый парень, который уже на второй день нашего знакомства рассказал историю своего похода в «скелеты».

2. Игорь Петрович

Я так давно жил на своей (назовём это по-старорежимному) жилплощади, что уже сбился со счёта, сколько мне лет. Звали меня по паспорту Игорь Петрович, фамилия тоже была так себе – Беляев, но когда-то я был… Да-да, был и блистал в очень даже желанных для многих кругах. Был для одних Игорем, для других Игоряхой, для третьих, с кем развесёло выпивал, – Горынычем. И я успешно носил все три части сегодняшнего имени.

Игоряхой меня называла Кристинка, или Крыська, как я её величал в период расцвета нашего бурного романа. Успешным или неуспешным был сей роман – не мне судить. С одной стороны, Крыська от меня умирала, и я мог ею вертеть, как только заблагорассудится. Заблагорассудится… Какое сложное слово – и «благо»-то в нём есть, и «рассудок». А как раз блага и рассудка в моих действиях было ах как мало! Мы летели, именно летели, а не плыли по течению. Крутые перекаты и омуты постоянно подстерегали нас на развесёлом пути. Но мы не свернули себе шеи, и Крыська даже умудрилась на одном из крутых поворотов «реки нашей жизни» подцепить отменного женишка: богатенького, умненького, с перспективой и с приличными родителями. Мне Крыськин избранник не сильно мешал жить, и я по-прежнему получал ласку, внимание и даже иногда подарки от своей девушки, потихоньку становящейся бывшей. А потом возбухли её родители: «Как так? Почему? Сколько это может продолжаться?» И Крыська начала грустить, и ей всё чаще приходила в голову мысль: «С этим надо что-то делать!» А с другой стороны, Крыська и мною крутила так, что я удивлялся её буйной фантазии.

Однажды, собрав большую сумку жратвы, положив в неё сменную одежду, Кристинка запрятала меня вместе с сумкой в родительский шкаф, в самый дальний угол. Поначалу в шкафу жилось совсем неплохо: Крыська заглядывала в гости, и мы вовсю развлекались на родительской кровати, параллельно обсуждая смешные «достоинства» Крысиного жениха. Потом, правда, она вдруг сказала:

– Это не здорово, что мы за спиной Алексея обсуждаем его недостатки.

Я понял. И всё чаще стал наблюдать следы нашего взаимного отчуждения. Меня, собственно, не тяготила жизнь в шкафу, и я даже как достоинство воспринимал, что меня не показывают в приличной компании. Тем более что Игорь Петрович часто заглядывал в гости, и мы до хрипоты спорили, окунаясь в его научные проблемы. Горыныч тоже нет-нет да и заскакивал с бутылочкой чего-нибудь интересненького. Так я и жил, пока однажды не услышал, как Крыська обещала матери вычеркнуть меня из своей жизни. И с этого момента я почувствовал, как плоть отделяется от моих костей и я постепенно превращаюсь в скелет в шкафу.

И живу я в этом состоянии долгие годы, размышляя, не являются ли моими родственниками Кощей Бессмертный и Вечный Жид. А Крыська тем временем давно состарилась, и на неё не очень приятно смотреть, когда она вертится подле зеркала, вмонтированного в дверцу моего шкафа.

Горыныч докирялся до того, что врачи его зашили, и он теперь проживает в теле Игоря Петровича, но на моей жилплощади. Такие вот странности нашей жизни в образе скелетов.

Игорь Петрович несколько раз пытался проведать меня, но Крыська в резкой форме возразила, что никакого Игоряхи не помнит и что надо обратиться на телевидение в передачу «Жди меня» – там помогут, там всем помогают!

Бог ей судья. Но, судя по всему, Кристина стесняется даже своих воспоминаний обо мне, и поэтому жить мне в этом шкафу вечно.

3. Историческая справка

Собственно, почему нет?! За годы супружеской жизни Крыськина плоть часто толкала её на различные приключения. Естественно, Алексей, её благоверный, обо всём этом не догадывался. И постепенно моя жилплощадь

превращалась в мужское общежитие, где обосновывались разнообразные по уровню достатка, возрасту и социальному статусу мужские особи.

Алексей, правда, тоже пару раз отличился, и в итоге на женской половине поселились сначала одна, а потом ещё парочка очкастых девиц. Потом во время сессии – а Алексей Фёдорович был ещё и профессором – появилась очень даже ничего нимфетка, которая, видимо, таким образом сдавала очередные экзамены. Я подсуетился, дал Игоряху в полный рост, и Лёшина двоечница получила наглядный урок мастерства в одном приятном деле. А что? У меня разве есть перспективы выбраться из этого нафталина? Разве я эту студентку развращал? Да она сама кого хочешь чему угодно научит!

А потом – непонятно же, будет ли конец этой истории, выберусь я из этого шкафа или нет? Игоря Петровича я в себе окончательно изжил и уже даже не мечтал заниматься научной работой. Короче, находил я свои маленькие радости в шкафу, смотрел вечерами в специально приспособленное мной отверстие телевизор. Сравнивая свою, имени Игоряхи, жизнь с той, которую крутили по телеку, пришёл к выводу, что та моя разудалая «совковая» была веселее и даже духовно богаче нынешней. Ну да, не едали мы лобстеров, но кайф от мелких креветок в пивбаре «Жигули» был, пожалуй, покруче замешан, чем все нынешние, когда уже не знаешь, что выпить, нюхнуть или уколоть, чтобы вернуть себя к комфортному плаванию по жизни. Честно.

Да ладно, не буду брюзжать, я же ещё относительно молодой скелет. И я живу воспоминаниями, которые у меня никто не отнимет – ни Крыська, ни Горыныч. Хочу сказать, что, если бы я пожелал, мог бы запросто свалить в «самоволку» в соседний клубешник. Почему нет? Кто за мной следит вечерами? А денег в карманах одежды, хранящейся в шкафу, можно надыбать достаточно. Но не хочется греметь костями и пугать молодёжь ветхозаветными шуточками. Живите. А я полистаю перед сном свою память, чтобы войти в состояние комфорта.

4. Вика

Вечером заскочила Вика (так звали Лёшкину нимфетку).

– Ты кофейком не богат? – с порога спросила она.

– Заходи, сейчас что-нибудь придумаем.

Я не спеша приготовил кофе и вознамерился за его чашечкой поболтать с Викой о том, как она не уберегла себя и оказалась в такой, скажем так, спорной компании. Вика ещё не успела обзавестись новыми дружками в нашем шкафу и поэтому невольно тянулась ко мне, потому что я не грузил её серьёзными разговорами и не задавал девочке неудобных вопросов. Собственно, и наше грехопадение прошло как-то так… между делом, что ли? Я не мучил её проблемами морали, но всячески показывал, что я ей благодарен и что мне с ней было здорово.

Мы не торопясь потягивали кофеёк, болтая о всякой всячине, и наконец Викулю прорвало.

– Ты, наверное, считаешь меня дурой?

– С чего ты взяла?

– Ну как же? Переспала с мужиком, который не только удовольствия мне не доставил, так ещё и отправил в эту ссылку, в шкаф!

– Знаешь, от того, что ты такая греховодница, я лишь выиграл – жизнь моя засверкала всевозможными красками.

– Ну, это-то понятно. Ты, милый, такой же эгоист, как все мужики, – процедила сквозь зубы Вика.

– Хотя меня как несостоявшегося отца интересуют всё-таки основы твоего грехопадения, – улыбнулся я, стараясь погасить Викину агрессию.

– Ты не поверишь, но я же предмет Алексея очень даже прилично рассекаю.

– А чего тогда? – в непонимании пожал я плечами.

– Знаешь, а был один, всего один взгляд (ха-ха!) профессора на мои коленки во время сдачи экзамена. И я увидела, как его буквально затрясло от вожделения. Ты удивишься, но меня почему-то тоже тряхануло. К сожалению, в постели ничего подобного я не почувствовала, да и он, по всей видимости, тоже. Было много суеты… а теперь вот счастье безо всякой диеты превратиться в соблазнительные кости.

– Ладно, Вик, – приобнял я девчонку, – мы ещё потрясём этими самыми костями. Как тебе нравится такое объявление: «Встречайте, уникальный танец двух скелетов из старинного шкафа!»

Вика надолго замолчала, и я не торопил её. Ей требовалось смириться со своим новым положением. Девочка должна была понять, что жизнь вне пределов шкафа – на воле, значит, – мало отличается от тюрьмы в компании скелетов. Но для этого понимания должно пройти определенное время.

– А знаешь, у тебя не всё так безнадёжно, как у меня.

– Это ещё почему? – почти выкрикнула Вика.

– А потому! Зная Крыську, могу предположить, что Лёша ей надоест. Что, собственно, у неё не раз уже случалось – смотри, сколько его соперников живёт на мужской половине шкафа. Так что она может влюбиться и бросить твоего профессора, и тогда Лёха, а я знаю мужиков, проболтается о тебе своим дружкам, ты перестанешь быть секретом и запретным плодом, и таким образом он выпустит тебя на свободу.

– Эх, твоими бы устами… А чего это ты кофе пьёшь? Сердце не выскочит? Не пора ли вам, милый скелетик, заняться мной? – промурлыкала Вика и потащила меня в чащобу Крыськиных шуб.

Я сопротивлялся, но не так чтобы очень.

5. Рассуждения

Проживая, и достаточно комфортно, в качестве скелета в чужом шкафу, я задумался над тем, построил ли я свой персональный шкаф. И если построил, кто и в каком количестве там проживает? Вроде за свои похождения с различными гражданками я себя не осуждал. А чего осуждать? В этих битвах я чувствовал себя героем и совершенно не прятал от окружающих побед на любовном фронте. Не хвастался, но и, боже упаси, не стеснялся ни одного из своих прелюбодеяний. Все избранницы мне по-настоящему нравились, больше того – практически каждый раз я искренне увлекался, а расставания происходили мирно, без битья посуды и глупых истерик. Так что я вёл обычный среднестатистический образ жизни, не мешая никому из ближайшего моего окружения.

Но это я проинспектировал Игоряху, проживавшего в моем теле. А как там обстояли дела с Горынычем, который с Игоряхой практически не пересекался? Фраза «рождённый пить любить не может» была в моём поведении основополагающей, и я никогда не смешивал эти два дела вместе. Отправляясь с дружками выпивать, я напрочь отсекал мысли о прелестницах. Куда смотрел в это время Игорь Петрович, я не знаю. Наверное, он считал, что для успешного продвижения по карьере он должен время от времени расслабляться.

И вот теперь я мотаю свой срок в чужом шкафу и не очень-то надеюсь объединиться с Игорем Петровичем. Горыныч – тот, как только завязал с выпивкой, пришёл ко мне, на мою жилплощадь, да и остался. Ему-то легче пришлось – никто его в шкаф не заселял, его все любили и всем миром спасали. Вот… А я тяну свою лямку и понятия не имею, чем всё это закончится. Примет ли меня с подмоченной репутацией Игорь Петрович, если, знамо дело, удастся вырваться из моей обители, не знаю.

Впрочем, какая душевная компания подобралась у нас здесь, я уже описывал, а с появлением Вики у меня начался просто-таки какой-то ренессанс. Вон и Витёк, музыкант популярного ВИА, всё норовит завести со мной дружбу. Пойду зайду к нему в гости, он хотел о чём-то со мной потрепаться.

6. Витёк

Он был расклёшенным волосатым усатым музыкантом, этаким сержантом Пеппером советского разлива. Гитара, которая примостилась рядом с ним в углу обители, позволяла думать, что мне придётся окунуться в пучину творчества вместе с молодым дарованием.

– Ты, надеюсь, на меня не сердишься? – спросил Витёк, когда я расположился на стуле, любезно мне предложенном хозяином заповедного угла нашего развесёлого шкафа.

– Да бог с тобой, Витя!

– Я её не собирался отбивать у тебя. Да и вообще ничего не собирался. Всё вышло само собой.

– Это очень похоже на Крысю.

– Забавно ты её называл – Крыся!

– А ты её как величал? – заинтересовался я.

– Я? Она откликалась у меня на прозвище Кельми.

– Ты молодец, голова работает!

– Тем и живу… Собственно, я хотел тебе поведать историю своего грехопадения.

– Так уж и грехопадения? – ответил я через паузу. – Должен тебе сказать, что Крыська давно меня не интересует.

– Да-да, грехопадения. А то чего бы я тут торчал? Представляешь, она назвалась журналисткой, желающей взять у меня интервью.

– «Узнаю брата Колю!» – голосом Сергея Юрского, исполнителя роли Остапа Бендера, воскликнул я. – И что дальше?

– Я отвечал на её вопросы, пел новые песни, а потом… не знаю, как мы оказались в койке.

– Ты не знаешь как, а я знаю. Хочешь, расскажу?

– Не надо… Я в неё влюбился. Веришь, я даже написал новую песню!

– И, наверное, хочешь, чтобы спел её Крис Кельми?

– Ну да, что-то в этом роде.

– Ты мне её обязательно покажи, мне надобно до конца понять, что же я потерял в этой жизни.

Витёк ещё долго бессвязно бормотал-объяснял, потом взял гитару и запел:

От моих вокзалов до твоих перронов

Мы блуждали рядом, но не вместе,

И желтели листья на осенних кронах,

И к тебе дорогу отыскала песня.

Зачем шагнула ты навстречу?

Зачем горел для нас закат?

Зачем укрыл тебя промозглый вечер?

И все слова вновь невпопад!

Я уходил от Витька на свою территорию, искренне радуясь за Крыську, которая так весело и беззаботно прожигала жизнь.

7. И снова крыся

А однажды в пятницу вечером, когда я уже было собрался посмотреть по телевизору развлекательную передачу, в шкафу без всяких предупреждений появилась КРЫСЯ.

– О! А ты чего к нам? – спросил я Кристинку, будто мы расстались пять минут назад.

– Да вот… Решила сменить обстановку и пожить немного с вами… Заодно прибраться тут. Ну что это за бардак, что за антисанитария?

– Ты с таким пренебрежением о нашей родине говоришь, будто речь о грязных тарелках, которые надо засунуть в посудомоечную машинку и перемыть.

– А как ты мне прикажешь говорить о шкафе, который часть интерьера моего дома? С придыханием? – Она упёрла руки в боки. – Тем более что в нём живёт чёрт знает кто!

– Ну, положим, бо́льшую часть населения ты знаешь! – парировал я. – Даже, скорее всего, помнишь, кого и за какие проделки сюда поселила.

Спеси в Кристинке мигом поубавилось.

– Ты, как всегда, Игоряха, прав, но я видела сегодня каких-то тусклых девиц… Это что, мой Лёха?

– Лёха, Лёха…

– М-да, мужчинка-то совсем без полёта, оказывается… – задумчиво прокомментировала Кристина, размышляя, похоже, о том, как она-то, такая вся из себя яркая (особенно по молодости лет), могла стоять в одном ряду мужниных интересов с подобными серыми мышками. Обычно-то наоборот бывает: коль жена не блещет красотой и талантами, любовницы с лихвой восполняют недостающее. Не внешностью – так шармом. А тут у кумушек, что называется, ни рожи, ни кожи. Действительно повод задуматься, отчего муженёк к таким сбега́л. – Представляю, кем бы ты заселил шкаф, будь твоя воля.

– А я и заселил, может быть! – почему-то обиделся я. – Может, мой шкаф в пять раз больше твоего и Лёхиного! Только базируется он совсем в другом месте. А здесь… Здесь мне приходится использовать те ресурсы, что вы с Алексеем предоставляете мне для дружбы и совместного проживания.

– Поганой метлой всех!

– Крысь, а репутация?

– Ничего, Лёха переживёт, а я так только легче вздохну!

– Ну, вы-то – возможно. А я? Я же ко многим привык, а Викой вообще увлечён…

– Вот Вика и вылетит отсюда в первую очередь. Я тут собираюсь пожить некоторое время, а эта потаскушка будет тебя отвлекать от меня. Так что, милый, сегодня вечером большая стирка. Спрячься на время, чтобы я и тебя ненароком не вымела.

– А и вымети! – пошёл я на принцип и попытался поддеть Кристину: – Не представляешь, как мне всё тут обрыдло!

– Это почему это я не представляю?! В трёх или четырёх шкафах в разных концах страны я плотно поселилась, и перспектив выбраться – ноль.

Я задумался. Каким это образом живая, из плоти и крови, Кристина может знать подробности бытия собственных скелетов, да ещё и в разных концах страны? Это что же, мой бывший хозяин тоже всё-всё чувствует, что со мной тут происходит? И как же это сочетается с его реальными ощущениями? Например, он спать ложится – а я тут на гитаре шпарю, или ему одиноко до скрежета зубовного – а я тут с Викой… это… кофе пью. Что в такие моменты в его голове должно твориться? Или эти пласты не наслаиваются друг на друга, а просто сосуществуют, точно параллельные пространства?

– Ладно, это другая жизнь, – пробормотал я и встрепенулся, чтобы отреагировать на вопросительный взгляд Кристины: – Я вот не понимал, что имеют в виду ученые, когда пишут о жизни в другом измерении. Теперь понял: это жизнь в другом шкафу.

– Игорёк, ты всегда забавно мыслил. Молодец! Хвалю! И в награду подарю незабываемую ночь.

– Подожди со своей ночью. Расскажи, чего тебя чёрт к нам в шкаф занёс?

– Именно чёрт… Он меня посадил на стакан, причём серьёзно посадил, а потом нашептал, что я должна, дабы сохранить остатки репутации, ото всех спрятаться. Я согласилась, и тогда он мне подыскал место, где я могу отлежаться. Заодно пройду здесь курс лечения от своего пристрастия. Это мой шкаф. Никто не догадается, что я сама себя сюда заточила.

8. Повторение пройденного

Я с ужасом отодвигал время нашего с Крыськой «счастливого» обладания друг другом. Я фантазировал и тайком смотрел порнушку. Мне пришлось даже выпить, и я не без оснований боялся, что во мне проснётся Горыныч и потом его трудно будет снова возвращать в приличные кондиции. Но нет, всё прошло практически в рабочем режиме – и с Горынычем, и с моей ненаглядной. Крыська осталась довольна уровнем. Об этом я мог судить, слушая, как она постанывает во время этого приятного дела.

– Какая же я дура, – с досадой произнесла Крыська, откидываясь на подушки и закуривая сигарету. – Променять тебя на Лёху!.. Да хоть на десять Лёх. Ты – твердая валюта, а все они – деревянные рублики-копеечки.

– И в какой валюте ты нынче держишь свои сбережения?

– А нету сбережений! Всё сгорело во время инфляций-девальваций, теперь перебиваюсь случайными заработками. Вот сегодня зарплату выдали в «игоряхах».

– И чего, пойдёшь по курсу обменяешь?

– Не, отложу на чёрный день, – ухмыльнулась Крыська.

– Бережливая ты моя, – сказал я, удобно располагая свою руку на не совсем ещё потерявшей кондиции груди свой древней подруги, – ты не дрейфь, я ещё богат «игоряхами», мы же их пропивать не собираемся.

– Не… Я в завязке. Знаешь, Игорёк, я решила сменить гнев на милость.

– Это как?

– Не буду я никого из шкафа выгонять, всем места хватит! Всё это дела минувших дней, всё уже как-то утряслось, а тут я: здрасьте-пожалуйста! Потом Лёху жалко, да и Вику твою, и тебя, мил человек, не хочется обижать. Какие у тебя тут радости?

– Во-во!

– Так что живите, размножайтесь… Впрочем, нет, неконтролируемого размножения не допущу! А справить удовольствие – да завсегда!

9. Финал

Время, как и обычно, летело вперёд курьерским поездом. Крыська пошла на поправку. Решительно прекратив возлияния, моя ненаглядная сильно получшела: изменился цвет лица, расправились плечи, разгладились морщины, пропала хрипотца в голосе. Короче, скинула хозяйка шкафа лет пятнадцать. И всё чаще в разговорах со мной она обсуждала свою жизнь после грядущего возвращения «в свет». Моей особе в этой жизни места не было, да я и не сильно претендовал.

Как прошли дни моего ренессанса старинного чувства? В общем-то никак. Крыська не сильно меня мучила выполнением «супружеского долга»: во-первых, возраст моей былой подружки умерил её аппетиты, а потом – жизнь мирская её сильно отвлекала, так как, используя смартфон, она постоянно её курировала.

Мне иногда удавалось вырваться к Викуле, и наши встречи, получив некий запретный привкус, получились яркими и доставили нам не замеченное ранее острое удовольствие.

А однажды Крыська пришла ко мне в шкаф вместе с Игорем Петровичем.

– Ну как ты тут без меня? – спросил он, когда мы остались с ним наедине.

– Да нормально всё, я привык, – пожал я плечами. – К тому же Горыныч со мной.

– И как тебе с ним-то? Нет проблем? – спросил Игорь Петрович.

– С Горынычем? Он во мне смирно живёт, и мне с ним не скучно. Мы часто обсуждаем различные вопросы, и он время от времени даёт очень даже практичные советы.

Я каким-то боковым зрением заметил в дальнем углу среди платьев Крыськи силуэт Вики. Она явно не хотела быть замеченной.

– Игоряха! – как ни в чём не бывало продолжало моё второе, да что я – первое я. – А нет ли у тебя желания закончить с раздвоенностью нашей натуры и начать наконец жить вместе?

– Вместе?

– Да-да, вместе!

– Нет, я пока не готов резко менять свою жизнь, – развёл я руками. – И потом, ты будешь смеяться: влюбился я. Представляешь, скелет в шкафу – и влюбился! И тот полёт, который я нынче, гремя костями, совершаю, не сравнится ни с одним твоим открытием. Ведь я помню нашу с тобой радость от наших достижений: я всё же пусть немного, но частица тебя.

– Знаешь, а во мне тоже живёт Игоряха… То-то чувствую, что в последнее время как будто летаю! Так это во мне твоя влюблённость проросла? Что ж, Игорёк, всё правильно, живи в своём шкафу, я буду приходить к тебе в гости и набираться душевных сил. Так будет всем лучше!

– Yes!!! – услышал Игоряха в Крыськином углу. Он обернулся на голос и увидел Вику, вскинувшую вверх победно руку со сжатым кулаком. Счастливо улыбаясь, девочка скрылась в лабиринте гардероба.

Пора – не пора

Пора не пора —

Иду со двора,

Кто не спрятался, я не виноват!

(детская считалочка)

В первый раз я обратил на неё своё внимание после одного из концертов где-то в провинции. На сцене я, кажется, перестарался и устал больше обычного. Из зеркала на меня взглянул немолодой мужчина с синяками под глазами, нуждающийся в неслабом отдыхе. Выходя из здания, где проходило моё выступление, я обратил внимание, что на меня неотрывно смотрит незнакомая женщина. Она сканировала даже не мою внешность, а как бы мою сущность… Вообще-то я привык к подобному разглядыванию себя, но что-то в этот вечер было особенное во взгляде моей незнакомки. Я сделал шаг в её сторону, однако она непонятно как исчезла, буквально растворилась в пространстве. А я… А я пошёл себе в гостиницу, быстро забыв эту встречу.

Потом в самых разных местах я чувствовал на себе взгляд данной особы, я не сомневался в том, что всякий раз это была именно она, но наше знакомство не происходило. То ли она считала, что ещё не время, то ли я от себя гнал даже мысль, что мы можем быть вместе.

А однажды, когда силы мои на концерте окончательно иссякли и я практически без сознания сидел в грим-уборной, у меня над ухом раздался её голос. Я никогда его не слышал раньше, но был убеждён: это именно её голос. Бесцветный, лишённый какой-либо энергии, он проникал в самые глубины моей души:

– На, выпей, тебе это поможет восстановить силы, – и я увидел перед собой рюмку коньяка. Выпил, мозги прояснились, вернулась энергия, и чувство разбитости постепенно ушло. Но ушла, точнее, вновь незаметно исчезла и моя незнакомка. И опять мы с ней не познакомились, хотя я уже понимал, что она меня волнует и что так просто не оставит. Боже мой, нет-нет, никакой постели! Просто она пытается поселиться в моих мозгах, рулить моими поступками, манипулировать чувствами…

Мне нужно было поделиться происходящим хоть с кем-то, иначе моя голова грозила взорваться. И я решил рассказать обо всём своей жене. Она внимательно выслушала меня и, продолжая заниматься приведением себя в кондиционный вид, заметила:

– Ты знаешь, мне кажется, эта женщина преследует и меня. В толпе то и дело создаётся впечатление, будто кто-то постоянно мне нашёптывает – дескать, не надо никаких фитнесов и диет, косметики и новых нарядов, не надо вообще ничего, пора забить на всё и плыть по течению. Каково? А оглянусь – её уже и след простыл. Думаю, она таким образом к тебе подбирается. Вероятно, надеется, что я и впрямь перестану следить за собой, махну на всё рукой – тут-то она и попытается тебя увести.

– Да пошли ты её! – в сердцах воскликнул я. – Тоже мне манипуляторша нашлась! Мы ещё «сам с усам» и уж как-нибудь без посторонних сможем решить, как нам жить.

Но…

Но вот однажды после весёлой вечеринки в нашей квартире, когда мы устали развлекать гостей песнями, анекдотами и выпивкой, наша незнакомка, непонятно как появившаяся среди приглашённых, подошла к моей жене и предложила:

– Слушай, может, я останусь у вас? Меня, собственно, никто не ждёт, и все даже порадуются, что я зависла с вами и не прошусь в их дом.

– Нечего, дорогая, проваливай! – с неожиданной даже для меня резкостью ответила моя супружница. – И заканчивай заглядываться на моего мужа, он неплохо проживёт и без твоей компании. А повспоминать и погрустить о прошлом мы прекрасно можем и с ним вдвоём, тем более что прошлое у нас было о-го-го какое! Ты посмотри на себя, ты не то что его ноющие кости не сможешь отогреть, ты душу, главное, душу его никак не растревожишь. Моль ты бесцветная…

Мою благоверную несло, и остановить её порыв я не отважился.

– Ты посмотри на себя! – не унималась укротительница всех моих потенциальных возлюбленных. – Кожа да кости – вот и всё твоё достояние, а улыбка… Он столько не выпьет, – процитировала наконец она бородатый анекдот.

– Дорогая, ты не психуй, – не теряя самообладания, отвечала наша мучительница. – О’кей, пусть всё идёт своим чередом… Я сейчас удалюсь, раз ты так настаиваешь, но я не прощаюсь.

И что? А то… Всё чаще и чаще я замечал нашу новую знакомую. Нет, не рядом с нами, а где-то на периферии нашего внимания… Было видно, что она явно не хочет мозолить нам глаза, но и не напоминать о себе она тоже не может. Это тревожило нас и явно портило настроение.

– А знаешь, – однажды, заметно нервничая, затеяла разговор моя жена, – что мне эта предложила?

– Кто – эта? – спросил я, хотя на сто процентов был уверен, о ком пойдёт речь.

– Ну, эта бесхребетная тварь, которая хочет задружиться с нами.

– Вот ты словечки выбираешь…

– Именно выбираю, если бы не выбирала, то ты услышал бы такое… Не перебивай, слушай!

– Ну и что же она тебе такого сказала?

– Представляешь, она меня тут подловила после бассейна, взяла под руку своими цепкими когтями и говорит:

«Пойми, то, что я хочу предложить тебе обсудить, – вполне нормальная ситуация!»

«Ты о чём?» – спрашиваю я, пытаясь освободить свою руку из её тисков.

«Да всё о том же… О тебе, о твоём муженьке и о безжалостном времени».

«Что ты имеешь в виду?»

«Прости, но я имею в виду ваш обычный, я бы даже сказала – банальный секс, который является основой любой хорошей семьи».

«И что ты понимаешь в сексе, вернее – в нашем сексе, который исключительно наш и который я не хочу обсуждать ни с кем?»

«Да я рада за ваш секс! Но годы-то идут, и проблемы будут возникать непонятно откуда», – смеясь, ответила эта мымра.

«Ну, знаешь, не одной постелью живут наши отношения… И вообще – я сексопатолога не вызывала!»

«Подожди, подожди, – перебила она меня, – я тебе сделаю предложение, а ты уж сама решай, как быть».

«И что же ты можешь нам предложить? Мне даже интересно!»

«Я хочу предложить вам взять меня с собой в вашу постель…»

«О как! Я что-то не поняла – ты про вульгарный “тройничок”?»

«Какой “тройничок”? Нет, я буду твоим, да и мужа твоего адвокатом. В каком-то смысле. Понимаешь, со временем в постели возникают иногда проблемы… Так вот: свои неудачи вы сможете всегда свалить на моё присутствие на вашем любовном ложе, на меня… Тем более ты же говорила, что я такая непривлекательная… Подумай, неглупая мысль!»

– Ну и что ты ответила? – с интересом спросил я жену.

– Пф! – возмущённо фыркнула жена. – Как будто я могла ответить что-нибудь другое! Во-первых, кого-то пускать в нашу постель – великая пошлость, а во-вторых, сказала я ей, наши проблемы – это наши проблемы, и никто их, кроме нас, не решит. Короче говоря, послала я её в весьма резкой форме.

И моя благоверная потащила меня к зеркалу, и мы как по команде уставились на свои отражения.

– Ну и как? – осведомилась жена.

– Ты – просто чумовая! Лучшей партнёрши для постели мне и не надо. Хочешь проверить?

– Ещё бы!..

А вчера, опять же после концерта, меня прихватило… В колене разыгрался, наверное, артрит, а радикулит скрутил меня так, что я шёл к своей машине по стеночке, из последних сил волоча за собой гитару. Почему меня никто не провожал? Не знаю, видно, судьба. И тут меня под руку подхватила… Конечно же она, наша… даже не знаю, как её назвать.

– Пошли, пошли! Я тебе помогу!

Я и не сопротивлялся. И даже не возникло у меня вопроса, почему она со мной, а потом и я с ней на «ты».

– Тебе что, делать больше нечего, как посторонним мужикам помогать? – спросил я.

– А вот ты и есть моё дело. Молчи, молчи… Я тебя отвезу домой, тебе ни к чему сейчас за руль!

Мы добрались до моего авто, и она села на водительское кресло.

– Как тебя хоть зовут? – спросил я, когда мы тронулись.

– Не пугайся, моя девичья фамилия Старость. Хотя друзьям позволительно называть меня Зрелостью.

Признаться, некоторое время после её ответа я пребывал в прострации. Ёлки-палки, как же так?! Почему так рано?! Я не готов! Хотя справедливости ради стоит отметить, что всё было перед носом и мне давно уже следовало догадаться, кем является моя преследовательница. Как же я мог не замечать её намёков и иносказаний?!

Но главная мысль, которая терзала меня по дороге, – как я скажу об этом супруге? Мы так демонстративно игнорировали эту «моль бесцветную», затем отчаянно сопротивлялись её навязчивости, затем гнали взашей… И всё это время она, не особо переча нам, отчётливо понимала, что рано или поздно войдёт в нашу квартиру на правах если не хозяйки, то равнозначного члена семьи…

Мы подъехали к дому и с некоторыми сложностями поднялись к нам в квартиру.

– Вот, – сказал я своей благоверной, тяжело опираясь о дверной косяк и старательно пряча взгляд, – к нам Зрелость пришла.

– Дорогая, – проворковала Старость, – ничего, если я останусь тут, пока наш музыкант плох?

– Ну что ж, – оторопело откликнулась супруга, переводя недоумённый взгляд с меня на гостью и обратно, – если это необходимо, можете временно пожить у нас, места хватит.

– Временно?

Знакомство

(Миша Журкин)

Пятнадцатилетие группы «Мозаика».

Концерт заканчивается триумфальным исполнением одноимённой песни. Я устало принимаю похвалы от знакомых и незнакомых поклонников рок-н-ролла. Слава Кеслер, бас-гитарист и лидер группы, подводит ко мне молодого, на вид лет двадцати, худого, упакованного в «ливайс» парня.

– Это Миша Журкин. Он хочет с тобой познакомиться. Думает, что у вас может получиться что-то интересное… – молвил Кеслер.

– А он не сказал, что на этот счёт думаю я?

– Вячеслав, вы сегодня меня убедили! Я понял, что на меня может воздействовать не только тяжёлая музыка. Я бы хотел попробовать сделать с вами что-то, – ворвался в разговор Журкин.

Глаза с каким-то среднеазиатским разрезом неотрывно смотрели мне в переносицу, не собираясь сползать оттуда.

– А что ты умеешь? – стряхнув с себя гипноз нового знакомца, спросил я.

– Вы удивитесь – многое. Но, сотрудничая со мной, вам придётся забыть тлетворный опыт «Пламени» и прочих орденоносцев. Вы где живёте? Слава сказал, на Удальцова?

Я утвердительно кивнул головой.

– Завтра я у вас, – решительно взял быка за рога Миша.

Я почувствовал, что не контролирую ситуацию, но мне был интересен этот пацан с копной ковыля на голове. Что-то дикое и неукротимое читалось в моём потенциальном соавторе. Его чингисхановский облик завораживал, ему было трудно сопротивляться.

– Ну, что ж… Ты будешь катодом, я анодом – глядишь, получится движуха.

– Только сразу предупреждаю: никакого «совка»! – молвило молодое дарование.

– Лихо ты перевернул ситуацию. Получается, будто это я ищу знакомства с тобой, а не тебя мне рекомендует Кеслер, – вновь стряхивая наваждение, выдавил из себя я.

– Ищете, ищете! Даже не представляете себе, как ищете!

– Ты дерзок, мальчик. Ну, что ж… Давай попробуем дерзнуть вместе!

И мы дерзнули, да так, что в моём репертуаре появилось полтора десятка песен, в создании которых поучаствовал этот в хорошем смысле наглый парень. И до сих пор я не могу с уверенностью сказать, кто в нашем творческом дуэте, несмотря на серьёзную разницу в возрасте, был ведущим, а кто ведомым.

Конечно, я не стал бы рекомендовать всем юным поэтам так же нахрапом брать известных композиторов, но всё же, согласитесь, что-то в подобном способе знакомства есть.

Свидание, которому не суждено было состояться

Случайности, которые происходили в моей жизни и некоторым образом меняли её течение, происходили не так чтобы очень часто, но всё-тки происходили. А кое-какие из них я запомнил, отметил в своей памяти. Причём эти знаковые события имели не только положительный знак. А некоторые однозначно не хотелось бы повторять в моей жизни, хотя положительный или отрицательный оттенок они имели, я не знаю.

Что я имею в виду? 17 февраля… Это день, когда я родился (думаю, о важности такого события в моей собственной биографии не сто́ит даже говорить); в этот же день двадцать шесть лет спустя Павел Слободкин пригласил меня на работу в ВИА «Весёлые ребята»; в этот же день в 1990 году я познакомился со своим главным соавтором, поэтом Юрием Петровичем Ремесником. И как вы прикажете мне относиться к этой дате? Правильно, с уважением и с определённым даже трепетом! И я не случайно назначал важные, даже в какой-то степени поворотные выступления на день своего рождения. Так мною впервые был сыгран концерт с симфоническим оркестром, впервые был написан сценарий и придумана сценография моего выступления в «Геликон-опере». И мои задумки воплощались в жизнь, а некоторые недоработки и несрепетированность вдруг начинали работать на конечный успех концерта, придавая ему флёр некой фривольности, что ли, свободы. Короче, с этим числом я связываю исключительно положительные эмоции.

А в какой цвет окрасить события, связанные с моим автомобилем «Жигули» седьмой модели, я точно не знаю. В тот день я крепко заболел… Непонятно почему с утра резко (под 39 °C) поднялась температура, и я остался в постели, отменив нашу совместную поездку с женой по делам. Татьяна, забрав у меня ключи от машины, отправилась вниз, а через пято́к минут позвонила мне и сообщила, что машину угнали. Я, какое-то время погоревав, позвонил своей знакомой, которая была суперпродвинутым астрологом, и спросил её:

– Наташа, и что говорят звёзды о моём автомобиле?

– О твоём автомобиле, – ответила мне ведунья, – звёзды говорят, что он вернётся, а вот то, что ты заболел и у тебя отняли возможность управлять транспортным средством, – это твой ангел-хранитель себя подстраховал, не будучи уверенным, что ты куда-нибудь не поедешь и не попадёшь в происшествие.

И какой знак присвоить этому событию? Вроде налицо потеря автомобиля (потом он, правда, нашёлся), и просится жирный минус. С другой стороны, аварии не случилось (правда, никто не доказал, что она бы состоялась, если бы я сел за руль). Но за ту болезнь спустя годы я благодарен судьбе. Да, я стал суеверен и всё чаще блуждаю в чащобах мистики. Но кому от этого плохо?!

4 июня 2017 года мы весело гуляем с моей женой и компанией наших черногорских друзей в ресторане с говорящим названием «Meat & Wine». Дело происходит в Монтенегро. Наш обычный ужин с появлением гитары перерос в импровизированный праздник – поём песни, травим анекдоты. Я не очень-то обращаю внимание, что правая рука и правая нога чувствуют себя так, будто я их отсидел. Мы пьём за наш союз с Татьяной, тем более что на следующий день будет 41-я годовщина совместной жизни. На вопросы друзей, как мы проведём этот день, я отвечаю, что пригласил жену назавтра отметить этот день за границей в ресторане.

– Вы летите в Париж? – кричали пьяные гости.

– Нет, это будет Босния, а в Париж мы полетим на золотую свадьбу, – отвечал я развесёлым друзьям.

Позвонил наш дружок яхт-капитан Вукало Миланович и спросил, где бы мы хотели посидеть. Я предложил ресторанчик в симпатичном боснийском городке Мостар. Но Вукало вдруг вспомнил про своё старинное обещание познакомить нас с Эмиром Кустурицей. Он сказал, что Эмир должен приехать в своё имение завтра, и можно к нему в гости рвануть – в его эко-ресторан. Вуко знал, что я неровно дышу к Кустурице, мечтаю с ним поиграть и попеть под гитару, и поэтому для меня крюк в 250 км ничего не значит.

На следующее утро жена и наша подружка Наташа меня уговаривали остаться дома и ни в какую Боснию не ездить. Но, цитируя Высоцкого («если я чего решил, то выпью обязательно»), я настоял на поездке, тем более что очень люблю эту страну – её дух, людей, вкусную еду и низкие цены. Да-да, низкие цены! Я заметил, что в странах с не задранным ценником люди, как правило, очень душевные. И ещё почему-то очень импонировало, что надписи на дорогах выполнены на латинице и кириллице.

Короче, с утра мы рванули в Боснию, и через пару часов подъезжали к Требинье – городку, где мы должны были встретиться с Вукало. Но он позвонил по телефону:

– Слава, привет! Я извиняюсь, однако сегодня я не смогу быть с вами. У меня сына забрали в полицию, и я должен ехать за сто километров выручать его.

– Что-то серьёзное? Наша помощь нужна? Может, нужны деньги?

– Нет, спасибо. Его забрали в полицию за то, что у него не было документов. Подозревали наркотики… Короче, разберусь – позвоню. Может, я ещё успею к Эмиру. Езжайте к нему, он ждёт вас.

– Отлично, – сказал я и нажал на «отбой» на телефоне.

Но, как вы, наверное, догадываетесь, всё в этот день пошло не так, как мы предполагали. Бог располагал, и через час снова позвонил Вуку и сообщил, что Эмир Кустурица попал в автокатастрофу и находится в больнице. Об этом он узнал из трансляции сербского радио.

Мы отметили нашу годовщину в придорожном ресторанчике и повернули домой в Черногорию. Я был за рулём и проехал в тот день 350 км. Из машины я уже выбирался с помощью жены, а через два часа мы поехали в больницу, из которой я по-настоящему до сих пор не выбрался.

Как мне относиться теперь к дате начала нашей совместной жизни с женой, я и не знаю. Хотя почему не знаю? Знаю! Да не будь той поездки в Боснию, я бы не узнал, как люблю Татьяну и на какие подвиги она способна ради меня и семьи! И не узнал бы о преданности и дружбе моих товарищей и близких. Наверное, всё правильно. Что Бог ни делает…

А пару дней назад мне предложили пойти на один из матчей чемпионата мира по футболу. Билеты недешёвые, в ВИП-зону. Сказали, что на этом матче будет Кустурица.

Я очень люблю футбол! Я очень люблю Кустурицу!

Маленькая девочка

Будучи уже достаточно известным музыкантом, я довольно часто давал интервью и, читая, что говорят журналистам мои коллеги, с раздражением стал отмечать: большинство из них рассказывали, как беззаветно любили The Beatles и буквально впитывали в себя их творчество. С одной стороны, во мне говорила банальная ревность – ну не хотелось мне ни с кем делить любовь к Джону и компании, а с другой стороны, я знал, что поклоняться великой четвёрке – это просто модно, и той любви, которую они заслуживают, данный музыкант не испытывает. Вспоминаю, что больше всего меня расстроило откровение Аллы Пугачёвой, которая во время гастролей The Rolling Stones заявила репортёру, что росла на этой музыке. Вкусовые пристрастия ранней Аллы я хорошо знал и поэтому пишу об этом с очень высокой степенью точности. Написал про Аллу и понял, как похвалил самого себя… Простите!

Собственно, к чему я это говорю? А вот к чему. Вкусы нашей публики, в том числе и музыкантов, формировались не только из народной музыки, советской и англо-американской эстрады (у широкой публики так в последнюю очередь). Европейская – французская, итальянская – эстрада вовсю звучала на пластинках и даже по радио. А эстрадная музыка стран социализма звучала в полный рост! И мощным таким мазком в музыкальной палитре шестидесятых была югославская. Вообще югославы были такими, что ли, полукапиталистами, и жизнь у них была продвинутая. Они играли на приличных инструментах и пели в качественные микрофоны. Их певцы Джордже Марьянович, Ивица Шерфези, Радмила Караклаич, если забыть, что они из «братской» Югославии, пели, как какие-нибудь французы или итальянцы. Стоило начать их слушать, как тут же сразу вспоминались Ив Монтан, Доменико Модуньо, Джерри Скотт…

Приезд в 1963 году в СССР Джордже Марьяновича произвёл оглушительное впечатление на неискушённую советскую публику. Он пел по три концерта в день и получал из зрительного зала такую эмоцию, которой в маленькой Югославии он получить не мог. Хотя в своей стране он считался суперзвездой. И, я думаю, немаловажным было то, что «получку» югослав получал в рублях, а перед отъездом домой менял рубли на валюту, причём доллар тогда стоил аж 90 копеек. Так что, при наших просторах и нашей многочисленности, поездки к нам в страну были очень выгодным коммерческим предприятием. И «юги» зачастили в СССР. А потом – они же западные, а значит, предприимчивые люди: приноровились в конце тура продавать всю аппаратуру и все инструменты местным музыкантам, так что многие наши артисты были экипированы югославскими товарищами.

Но не буду сильно наезжать на югославских «мастеров искусств». Они в целом были неплохими (в чём впоследствии я многократно убеждался) ребятами – весёлыми, бесшабашными, им в СССР нравилось, и не только потому, что можно заработать, а просто нравилось, «потому что нравилось». Наверное, сказывались традиционно тёплые отношения сербов и русских, одинаковая религия, да и само то, что это были два славянских народа, сближало наших и их ребят.

Что касается Марьяновича, то он был влюблён в нас, как говорится, по уши. В результате он в СССР женился, и в его наследниках течёт русская кровь. А как он славно пел наши песни! Например, для меня было открытием его исполнение песни Никиты Богословского «Три года ты мне снилась» (может, у неё другое официальное название, но, я думаю, вы понимаете, о чём идёт речь). Я даже разучил эту песню после исполнения Марьяновича и потом очень веселился, когда у Маккартни обнаружил песню, ну очень похожую на колыбельную Богословского.

А как мои московские друзья начали подражать югославу в манере одеваться, и даже в походке и осанке! Я сейчас вспоминаю, как был одет Джордже, и догадываюсь, что он носил пиджаки с подплечниками. От этого он казался невероятно широкоплечим, и эти самые плечи покоились у него практически на ушах. Он был высок, но имел привычку сутулиться. И вот, в сочетании с его пиджаками, у Марьяновича получался запоминающийся силуэт. Однажды от своей сестры я услышал термин «модная сутулость». Многие мои сверстники, не проводя, подобно мне, подробного анализа, начали при ходьбе искусственно задирать плечи вверх, достигая этой пресловутой «модной сутулости». То, о чём я сейчас рассказал, является верным признаком «джорджемании» в нашей стране, которая вовсю бушевала и в Югославии.

…Прошло много лет, и не было больше стран с такими названиями, как СССР и Социалистическая Федеративная Республика Югославия. Появившиеся свободы и деньги позволяют нам с женой решиться на приобретение квартирки на Адриатическом море. После известных событий и распада Югославии цены на жильё очень умеренные, и приобрести квартиру на зарубежном побережье значительно дешевле, чем построить дачу в Подмосковье. Мы облюбовали себе местечко в Черногории, в Которско-Рисанской бухте, в посёлке Прчань. Место удивительной красоты, где горы обрамляют залив, который внедрился вглубь Балканского полуострова аж на тридцать километров. Красота холодных норвежских фьордов причудливо соединилась с горами Южного берега Крыма. Я так думаю, процентов восемьдесят денег, что мы заплатили, сто́ит, как это звучит по-сербски, «погляд», и до сих пор мы не можем наглядеться на виды, открывающиеся с нашего балкона.

Мы начали проводить всё свободное время на нашей «ядранской» даче. У нас появились новые друзья – русские и местные. И кто-то из местных показал нам дом, принадлежащий Марьяновичу. Всего в каких-нибудь трёхстах метрах от нашего жилища! И я сначала поглядывал в сторону жилища Джордже, надеясь увидеть знакомый силуэт, а потом забыл о том, кто в этом домике живёт. Я не знал, что в начале девяностых у Марьяновича случился тяжёлый инсульт и что всё это время он с ним боролся. Музыкант сумел встать и начать ходить через два года после приступа, а через шесть лет он отважился спеть со сцены. Причём произошло это на территории бывшего Советского Союза: во время фестиваля «Славянский базар» зрители, увидев Джордже среди членов жюри, упросили его спеть. Поэтому-то он и не посещал свой дом так дисциплинированно, как мы.

И всё-таки нам повезло. Наша подружка Ирина Маслова, которая долгое время работала на телевидении, однажды, купаясь с нами в заливе, вдруг встала в стойку и прошептала:

– Жора!

– Какой ещё Жора? – удивился я.

– Какой-какой… Да Марьянович! Славик, пойдём, я тебя с ним познакомлю. Я его тыщу раз снимала; мы так зависали – мама не горюй!

– А удобно это?

– Пойдём-пойдём! Он – классный.

И мы пошли по направлению к немолодому мужчине: следы болезни и возраста явно проступали на его фигуре. Он ещё не успел загореть и обветриться, и восемьдесят с хвостиком явно читались в его облике. Ирка, не доходя до Марьяновича метров десяти, вдруг громко запела: «Девонька мала…» Это была суперпопулярная в Союзе песня «Маленькая девочка». Я, толком не зная слов, подхватил известную мне мелодию. Маслова же извивалась в каком-то ритуальном танце. Марьянович сперва остолбенел, но затем, начав узнавать Ирку, принялся всё смелее улыбаться.

– Ирен, – воскликнул Джордже, – как я рад тебя видеть! Я понял, что не зря ездил к вам, – меня ещё помнят!

– Помнят, помнят, ещё как помнят! Вот Славик – известный русский музыкант! Так он просто вырос на твоих песнях. Скажи!

– Джордже, – начал я, – мы сбега́ли из школы, чтобы купить билеты на ваши концерты. И то, что через много лет я с вами познакомился, – это сказка!

– Жора, – снова вступила Маслова, – мы имеем честь тебя пригласить на чашку вина в соседнее кафе. Славик принесёт гитару, и мы что-нибудь споём.

– Споём – это хорошо. С вином есть проблемы. Да и с пением, если честно, проблемы есть тоже, – грустно заметил Марьянович.

– Это ничего. Малежик у нас поёт, как магнитофон.

И вечером мы сидели в кафе и пели… Пели, забыв о прошлых и не думая о грядущих инсультах. И русская, и черногорская публика, узнавая меня, а потом и признавая Марьяновича, всё заходила и заходила в кафе. А в конце мы спели вместе «Маленькую девочку», сорвав такие аплодисменты, каких никогда не слышал посёлок Прчань, что на Адриатике.

День открытых дверей

Есть устойчивая фраза: песня не требует объяснений. Если это не так, то это плохая песня. И вот я хочу рассказать о песне, которой я всё ещё «беременен»… Я отдаю себе отчёт, что одно неловкое слово – и может произойти выкидыш. Но, насколько я вас чувствую, вы по-доброму ко мне относитесь, и думаю, что не разочарую вас своими откровениями. Правда, есть ещё и другая, не менее известная фраза: дуракам полработы не показывают. Однако признаться, что моё творчество нравится дуракам, – это признаться самому себе, что я «сам дурак». Уверен: у меня самые умные и интеллигентные слушатели! И я решил вас впустить в свою лабораторию: рассказать и показать, как иногда мастерятся мои новые творения. Пусть вас не удивляет, что песню демонстрирую не всю. Я так подумал, что, если она вас зацепит, вам будет интересно дождаться её окончательной версии. Если не понравится… То место песне в мусорной корзине, и не нужно зарубаться, записывая её.

Я уже говорил в своих интервью, что чаще пишу музыку на готовые стихи. И «Одесская» не является исключением. Юрий Петрович Ремесник показал новый текст, попросив, чтобы песня звучала как бы от лица героя, сыгранного (в идеале) Романом Карцевым. Я прочитал текст – он был наполнен всякими одесскими словечками типа «ша», «таки шо ви скажате», «за Одессу»… Но меня зацепил каким-то светом, нежностью и ароматом припев песни. Я попросил Петровича попробовать переделать запевы в стилистике и настроении припева, однако поэт упросил меня спеть так, как он задумал. Ну, я спел. Это были не «шаланды, полные кефали», хотя в той же стилистике. Однако припев, по моим ощущениям, был как вставной зуб.

Мы расстались, и песня, что называется, подвисла. Тогда я решил пойти против пожеланий поэта. У меня уже был успешный опыт, когда я практически из частушки (а именно так задумывал Ремесник, как он мне сам говорил, свой текст) сделал «Любовь-река» лирической песней. Примерно такая же история была с пародийными стихами Павла Хмары «Расставайтесь любя». Я и там совершил подобную метаморфозу. Поэтому, проводив в Азов Юрия Петровича, я придумал лирическую версию «Одесской», самонадеянно убрав первый и второй запевы. Я позвонил Ремеснику и ещё раз попробовал убедить его придумать что-то в лирическом ключе. Поэт сказал, что ему легче написать новую песню.

– Покрути, – сказал Петрович, – может, получится что-то неожиданное. Я тебе доверяю.

Я покрутил, и вот что «выкрутилось»:

Когда-то был отважен, как да Гама,

Да и лицом приятен, словно Грей.

За все спросите у Одессы-мамы —

У крёстной мамы юности моей…

Там с Потёмкинской лестницы

Майский дождь косогорит!

И Марго-привередница…

Ну, таки шо ви об этом думаете?

О Кобзоне

Был день рождения популярнейшей киевской газеты «Бульвар» (5-летие, июнь 2000 г.). На юбилее присутствовали яркие и незаурядные личности из самых различных отраслей культуры, политики и науки. И одним из таких «экспонатов» в этой галерее, несомненно, был Иосиф Кобзон. Иосиф Давыдович не просто присутствовал – он, собственно, и вёл праздник. Событие происходило в зале одного из центральных ресторанов Киева, и артисты, наслаждаясь хорошей едой и выпивкой, с удовольствием исполняли свои эстрадные номера, получая изрядные аплодисменты безмерно довольной публики. А публика была весьма авторитетна! Известные исполнители и всемирно известные маги и чародеи, отработав на сцене, снова спускались в зал, чтобы составить великосветскую тусовку данного мероприятия.

Я мирно ждал своей очереди, и меня грело, что именно я заканчиваю концертную программу. Чего я ожидал? Честно – и не знаю, но определённо мне чудилось, что выступление должно стать каким-то особенным. Вот Кобзон объявляет популярного автора-исполнителя из Москвы, и я выхожу на сцену с явным намерением «порвать зал». Начинаю петь… И вдруг на втором куплете моей песни «Любовь-река» Иосиф Давидович выходит из зала! И во мне что-то перемкнуло. Не доиграв песни, я остановился и сказал: «Раз Кобзон ушёл – это знак, что все устали, поэтому – спасибо за внимание».

И с этими словами я полуистерично покинул сцену. Организатор бросился ко мне, не понимая, какая меня муха укусила. Вернулся наш ведущий – как выяснилось, из туалета… Я почувствовал себя полным придурком. Не зная, как выкрутиться из ситуации, я что-то мямлил…

На помощь пришёл сам Кобзон: «Я был в туалете, пи́сал от восторга!»

Потом я пел около часа, Иосиф Давыдович слушал меня. Рядом с ним стояли Блохин, Буряк, Токарев, Шуфутинский, Лолита, Виктюк, Мозговой, Глоба, Чумак и многие, многие… Всем нравилось, но от восторга попи́сать никто не отлучался.

Мама

Во всяких умных книжках о воспитании молодого поколения авторы (и я полностью с ними согласен!) сходятся во мнении, что два основных компонента, влияющих на становление молодого человека, – семья и школа. Так вот у меня эти два фактора совместились в одном лице – в лице моей матушки Силаевой Нины Ивановны. Она для меня была главой нашей семьи (я в то время не задумывался, что основные деньги зарабатывает отец, который порой сутками пропадал на работе), поскольку мама решала все проблемы мои и моей старшей сестры, возникавшие в нашем течении по жизни. И не нужно было ждать отца, чтобы принять то или иное решение. Мама была всё время с нами, а до моего рождения она работала учительницей в школе № 142, что находилась в 4-м Лесном переулке, недалеко от Белорусского вокзала. Уволилась она из неё после моего рождения в 47-м году. Были долгие дебаты, нужно ли ей учительствовать или нет, в итоге отец настоял, чтобы мама осталась дома и посвятила себя моей старшей сестре Нонне и мне, ещё крошечному пацану.

– Ты хочешь, чтобы парень от рук отбился? Посмотри, что делается в Москве после войны.

Этот аргумент сразил сопротивление матери, и она погрузилась с головой в наше воспитание. Это было для неё не слишком трудно, поскольку и сестра, а позже и я ходили всё в ту же 142-ю школу, в которой мама ещё недавно преподавала и которая была в двухстах метрах от нашего дома. Педагоги, учившие нас с сестрой уму-разуму, были все подружками мамы, и в итоге мы оказались под тотальным присмотром.

Хочу сразу же сказать, что моя матушка была второй раз замужем, у нас с Нонной были разные отцы. Конечно же, это откладывало определённый отпечаток на наши с сестрой отношения, но Нина Ивановна в зародыше гасила всякие проблемы, которые могли бы возникнуть между нами, да и у отца с Нонной. В результате мы выросли любящими братом и сестрой и не понимали, читая какую-нибудь «Королеву Марго», как это могут возникнуть мысли у родных людей убить друг друга, даже если речь о крупном наследстве. Этот вопрос у нас возникал ещё и потому, что денег – ни больших, ни маленьких – мы в руках не держали. Я получал 10 рублей на 1 Мая и на октябрьские праздники и гулял полдня, покупая мороженое, пирожки и дурацкую игрушку «уйди-уйди», издававшую жутко противный звук, когда ты начинал её крутить.

Вот так мы и росли в нашей послевоенной жизни, в которой сестрица для меня была проводником, да и наставником.

Про деньги… Их катастрофически не хватало и, перезанимая у соседей, матушка вела наш семейный корабль по неспокойному морю. Оставив учительство, она, тем не менее, всё равно умудрялась подрабатывать – то репетиторствуя со всякими двоечниками, то обшивая соседских модниц. Наверное, если бы я сейчас увидел платья, сшитые Ниной Ивановной на машинке (а это был «Зингер»), эти творения вызвали бы у меня улыбку, но тогда моя сестра и я, а также многие наши знакомые уверенно ходили в стильных платьях и рубахах, вышедших из-под рук нашей матушки. Хотя чему я удивляюсь? Мой дед Иван Матвеевич Петров был знатным закройщиком, которым стал, покинув вместе с мамой деревню Занино. В Москве дед дорос до небывалых высот и обшивал даже правительство, включая самого Иосифа Виссарионовича. Дедушка работал, а мама училась (сначала в школе, а потом в институте). Так они и жили в Москве, проведывая в выходные мою бабушку – бабу Деню. А потом в 37-м деда Ивана забрали за якобы рассказанный политический анекдот. Как было на самом деле – мама, обив все пороги соответствующих органов, так и не узнала. Когда я уже был достаточно взрослым, бабушка мне рассказала, что кто-то позавидовал успехам деда и написал анонимное письмо. Она мне показала даже автора этого письма, но «не пойман – не вор», и этот доносчик так и дожил свой век, закончив его в собственной постели. А Иван Матвеевич Петров похоронен в 43-м году на Колыме. В Занино и в Москву он больше не вернулся.

А мама… Она осталась одна в Москве, крепко побитая и испуганная жизнью, причём этот испуг у неё сохранился до её последних дней. Видели бы вы, как она менялась в лице на моих концертах, когда я со сцены, уже в годы Перестройки, позволял себе вольнодумные речи!

А тогда, в предвоенные годы, мама нашла в себе силы выжить и, самое главное, не потерять вкус к жизни. Думаю, были романы; матушка, несмотря на то, что не была писаной красавицей, обладала определённым шармом, который заставлял молодых людей терять из-за неё голову. А её выбор пал на Митю Силаева, Дмитрия Васильевича Силаева, который вскоре на ней женился, и у них появилась на свет моя сестра, которой дали яркое, совсем непростое имя – Нонна.

История отношений мамы и Дмитрия Васильевича любопытна и стоит того, чтобы её рассказать.

Когда молодые захотели эти самые отношения оформить, они решили съездить к матери жениха, чтобы получить благословение. И вот какой разговор произошёл у касс Курского вокзала.

– А где живёт твоя мама? – спросила Нина Ивановна.

– Да в Тульской области.

– А как станция называется?

– Шульгино.

– Ты знаешь, мои тоже живут недалёко от Шульгина.

– А где?

– Ой, да в деревне Занино.

– Так это в другую сторону от железной дороги! А мы баранцевские. Всё равно это рядом, меньше десяти километров.

Но на этом неожиданности не закончились… Выяснилось, что наш с сестрой прадед Никита Макарыч был дважды женат: один раз на нашей прабабке Наталье, а второй раз – на бабушке Арине. Оказалось, что Дмитрий Васильевич – дальний родственник Нины Ивановны. И вот, когда это выяснилось, все испугались давать добро на подобное кровосмесительство, и этот ещё не случившийся брак чуть было не был разрушен. Но…

Но любовь молодых была настолько сильна, что они всё-таки отважились узаконить свои отношения и даже родили Нонну.

Мама моя стала учительницей, а Дмитрий Васильевич – талантливым инженером на заводе, производящем самолёты для фронта. Кстати, отца его тоже репрессировали, таким образом Нина Ивановна и Дмитрий Васильевич были детьми «врагов народа». Но и это не помешало им создать семью.

И вот в нашем рассказе появляется мой отец – Малежик Ефим Иванович, он работает на персональной машине, на которой передвигается Дмитрий Васильевич. Мы с сестрой никогда не спрашивали, как у них строились взаимоотношения. Впрочем, как бы то ни было, жизнь писала собственный сценарий…

Дмитрий Васильевич при испытании новой лётной машины получает тяжёлые ранения (во время взрыва новой техники) и лежит, прикованный к постели, три года. Мама выполняет функции жены, сиделки, товарища, но всё равно её любимый Митя уходит из жизни. Так молодая вдова с маленькой дочкой на руках остаётся во время войны в Москве совсем одна. Есть мать, Евгения Никитична, вот только она далеко, в Занино. Но наша матушка выдержала.

А после окончания войны мой отец пришёл проведать, как там Нинка, да так и остался. Они вскоре женились, однако мама оставила себе прежнюю фамилию – Силаева.

Любил ли мой отец маму? Думаю, да, хотя я почему-то об этом его ни разу не спрашивал… Сами посудите: после войны много мужчин не вернулось с фронта, в стране была практически «ярмарка невест», но папа всё же остался с мамой.

И они прожили долгую жизнь вместе, в которой отец был капитаном, а мама лоцманом, и наш семейный корабль успешно обходил мели и рифы. А бурь мама, точно заранее предчувствуя, избегала, пряча нашу семью в безопасную гавань. Какие лоции использовала она? Да самые разные. Иногда смекалка помогала ей контролировать ситуацию, иногда женская хитрость, которую, как я думаю, она использовала многократно. К примеру, чтобы отслеживать моральный облик моей сестрицы и отсекать ненадёжных в этом смысле мальчиков и девочек, мама перевоплощалась в цыганку и гадала на картах подружкам сестры – и те выбалтывали маменьке в процессе гадания всё, что её только интересовало.

Для неё, как сказал бы Станиславский, сверхзадачей было дать нам с сестрой высшее образование – она этого добилась. И очень её огорчало впоследствии, что свой диплом инженера я запрятал в шкаф и он мне практически не пригодился. Буквально до самой смерти (а ушла она из жизни в 2000 году) она меня терзала, когда же я вернусь назад в инженеры. Так и не дождалась…

А ещё ей хотелось, чтобы я и сестра играли на музыкальных инструментах. Дмитрий Васильевич музицировал на гармошке и на мандолине. Так что после его ухода инструменты остались в нашем доме. И вот матушка решила научить игре на гармошке мою маленькую сестру. Она договорилась с одним нашим деревенским, занинским, дядей Володей Кириллиным, что он даст Нонне несколько уроков игры на двухрядке. Гонорар – обед и рюмка водки. Дядя Володя согласился. Он был, наверное, хорошим педагогом, а моя сестра – ещё более хорошей ученицей. После нескольких уроков она освоила гармошку и в Занино могла гордо носить звание «первой девки на деревне». При этих уроках присутствовал и я – трёхлетний пацан. Но как я сам осваивал азы популярной музыки, я уже рассказывал…

Татьянин день

Популярность – такая штука, которую трудно оценить в каких-либо единицах, а в денежных и подавно. Курс её отчаянно плавает, и ты должен очень чётко чувствовать окружающую действительность и твоё положение в ней, чтобы понимать, насколько хорошо удастся тебе конвертировать свою популярность в те или иные радости человеческого бытия. Моя известность в стране, называвшейся сначала СССР, затем – СНГ, а уж потом – Россией, была такова, что позволяла петь столько концертов, сколько хотелось мне и моим близким, и зарабатывать довольно приличные деньги, позволявшие думать, что бы ещё такое купить, чтобы украсить своё и без того яркое существование. Кто-то научил деньги – отечественные деньги – конвертировать в валюту, и уже вскоре я, да, наверное, и всё наше окружение, переводило цену всего на свете в доллары, чтобы понять, дорого это или нет. А популярность была в цене и позволяла беспрепятственно открывать те или иные вельможные двери. И мы буквально пожирали буржуазные радости: от красивой одежды, невиданной еды и питья до посещения заморских стран.

Всероссийская приватизация народного хозяйства привела к тому, что совершенно неожиданно, к примеру, Одесское мореходство оказалось в частных руках, и на его основе была организована круизная фирма «Примэкспресс». Хозяйка этой фирмы Елена Кульбаченко являлась моей конкретной поклонницей и была просто счастлива (во всяком случае – по её словам), если мы с моим семейством отправлялись в очередной круиз от «Примэкспресса». Она лично составляла маршруты, и когда нам надоела Европа и стало скучно смотреть на многочисленные храмы столиц европейских государств и всяческие суровые фьорды Норвегии, мы отправились покорять Юго-Восточную Азию, Африку и Латинскую Америку. Эти поездки помогли нам пережить суровые времена начала девяностых, когда в московских магазинах было пусто-пусто, а в глазах людей читалась жуткая безнадёга. Мы много видели, и это помогало нам понять, к примеру, насколько мы плохо (или хорошо) живём в нашей стране. В Индии, Джибути или на Мадагаскаре бедность и неприкаянность существования были ещё пронзительнее.

А однажды, числа двадцатого января (не помню точно какого года), от «Примэкспресса» мы полетели в Бразилию, в город Белен, что раскинулся в устье Амазонки. Традиционное путешествие по городу с экскурсоводом на автобусах. Интересно, но кто-то возвращался на корабль без камеры, кто-то – без кошелька, многие женщины – без ювелирных украшений, которые были у них сорваны воришками во время экскурсии. Воровство – стиль жизни бразильцев, и они это делают так же виртуозно, как и играют в футбол.

Через пару дней отправляемся в Суринам, чтобы в конце концов добраться до акватории Карибского моря с его сказочными островами. Что я знал о Суринаме? Знал, что его столица – Парамарибо, куда с маниакальной настойчивостью рвалась солистка группы «Квартал», которую я представлял на программе «Шире круг». Причём стремление попасть в этот город у героини одноимённой песни стоило бы сравнить с желанием Остапа Бендера облачиться в белые штаны и потоптать пляж Копакабана, что в Рио-де-Жанейро. Можно ли понять певицу «Квартала»? Пожалуй, можно. Во-первых – далёкая экваториальная страна со столицей, по звучанию похожей на фамилию индийского поэта Рабиндраната Тагора и русского выражения, оканчивающегося словами «твою мать». Во-вторых, Суринам – родина двух великих голландских футболистов: Гуллита и Райкарда, продолжавших ещё играть за «Милан». А в-третьих, герой нашей с Сергеем Таском песни, Говорящий Попугай, «жил на далёком Суринаме. Что за чудный и безлюдный край».

Так вот…

В порт наш корабль зайти не смог, слишком мелко там было для суперлайнера. Остановились мы чёрт-те где на рейде, и доставляли нас в город на отчаянно пыхтящей посудине. И что мы увидели? Да, колониальную архитектуру, а ещё бедность, бедность и грязь! Самое яркое впечатление – задница, натуральная чернокожая задница, которую нам показал местный житель. Что он хотел этим сказать, мы не поняли. Может, так на Суринамах проявляется гостеприимство?

А потом мы отправились в Карибское море. И его красота и доброжелательность местных жителей покорили нас. Мы от пуза купались и загорали, гуляли по сказочным лесам, лакомились лобстерами и всякими флаинг фиш. Преступности – никакой. Острова маленькие, все друг друга знают, за порядком следит от силы пара полицейских. И вот мы подплываем к острову Санта-Лючия. Погода комфортная, около 25° Цельсия. По курсу – фантастическое зрелище: две радуги, причём от горизонта до горизонта, и мы, словно в ворота, держим туда свой путь.

Подплываем к острову, и в воду бросается целая команда мальчишек 10–12 лет. Пассажиры бросают пацанам монетки – центы, рубли. Они, как рыбки, под водой ловят их ртом и куда-то прячут. Вся корабельная публика в купальниках. Я подхожу к своей жене с раковиной (помните – «приложишь её к уху, и она шумит, как море»), специально купленной для подарка на предыдущем острове, протягиваю этот ракушечный «букет»:

– С праздником тебя, дорогая!

– Спасибо, а с каким-таким праздником?

– Так ведь Татьянин день!

– Так он же зимой.

За базар отвечу

Перестройка, которая обрушилась на нашу страну, называвшуюся тогда ещё СССР, в конце восьмидесятых – начале девяностых годов прошлого столетия, переформатировала всю нашу жизнь за столь короткий срок, что можно было только диву даваться. Да что там переформатировала – переломала! И духовную, и физическую её составляющие. Большинство из нас ходило среди этих обломков, не зная, как нужно ещё «перестроиться», чтобы вписаться в этот новый стиль бытия, который готов тебя безжалостно проглотить, даже не удосужившись пережевать. И многие уважаемые люди растерялись, пытаясь соответствовать образчикам нового «мы́шления».

Мне повезло: моя музыка оказалась востребованной. Мало того, я был одним из тех, на кого следовало равняться всем, кто ещё не перестроился. Ну, повезло мне. Я как пел «до революции», так и продолжал петь те же песни, тем же голосом. Но наступило время свержения авторитетов, и их свергали, а я до авторитетов к тому времени не дорос. И стал артист Малежик вдруг востребованным и часами не вылезал из телека. А ещё я решил, что должен нести в массы идеи либерализма и истинной свободы, и часто на концерте, получив записку из зала, подробно излагал свою точку зрения, действительно считая, что «если не я, то кто?». Причём я был зажигателен как революционер, мог бы подбить своего зрителя на любые подвиги после концерта. Однако гастрольный график не позволял мне задержаться в городе – и в итоге телеграф, телефон, вокзал и тем более Зимний дворец остались в руках действующей власти, и, кроме как в беседах в свободное от работы время, в подрывной деятельности я себя не проявил. Ну, а уж в беседах я, разрывая рубаху на груди, убеждал людей, что «рынок» разрулит все вопросы, которые будут вставать на нашем пути ко «вселенскому» счастью.

– А тебе не кажется, – спросила однажды моя сестра, среди которой в тот вечер я вёл разъяснительную работу, – что у нас не рынок, а базар?

В тот раз я не задумался о разнице, существующей между этими двумя понятиями, и не была мне ещё знакома такая ныне популярная фраза, что за «базар» нужно отвечать. Мой рассказ, с которым я хочу вас познакомить, мне видится, про это.

В начале девяностых, когда В. Резников, Ю. Давыдов и М. Муромов придумали спортивно-развлекательное шоу под названием «СТАРКО», мы, артисты, восприняли это как возможность что-то заработать (а для многих эти деньги были мощным подспорьем), увидеться друг с другом и сыграть в футбол на настоящем стадионе при большом стечении зрителей. А это, я вам скажу, удовольствие высшего порядка. И мы с радостью ездили по стране, принимая вызовы, которые нам бросали бизнесмены, устраивавшие праздник для своего города (ведь приезжало порядка двадцати известных музыкантов!) и получавшие возможность накоротке пообщаться с футбольно-артистическими звёздами.

Зарабатывали ли местные бизнесмены на этом? Наверное, да. Как? Не могу ничего утверждать. Но мероприятий было много, и мы умудрились поиграть не только в нашей стране, но и за границей – например, в Италии, Англии, ФРГ. Что касается бизнесменов, то про их спортивную подготовку не приходится говорить. Накачанные шеи и плечи зачастую рассказывали об их бизнесе больше, чем очки и шляпа у «вшивого» интеллигента. А цепочка толщиной в палец точно никого не могла обмануть.

Обычно мы играли в своей белой форме, а соперники брали форму взаймы у местной команды. Хотя, я думаю, мы могли бы выйти в чём угодно – и нас можно было бы запросто отличить по причёскам: волосатики – это «СТАРКО», а коротко стриженные качки – это команда хозяев поля.

И вот однажды нам бросили вызов бизнесмены из Хабаровска. А теперь посчитайте: стоимость авиабилетов, гостиницы, накормить-напоить артистов и их свиту… А ещё всем заплатить гонорар! Но, что называется, вольному воля…

При переполненных трибунах артисты в трусах и майках и бизнесмены в том же фасоне одежды выстраиваются в центре поля, приветствуют друг друга, начинается игра. Скажу сразу: никаких договорняков не было, рубились мы по-настоящему. Меня опекал (или я не давал ему сыграть на пользу своей команде) парень по имени Нурлан (то ли казах, то ли кореец). И за то время, пока мы не давали играть друг другу, мы подружились и, как говорят в «параллельном» мире, перетёрли множество вопросов. Помню, как я рассказывал, что люблю Дальний Восток и что мог бы запросто водить экскурсии от Владивостока до Магадана.

– А собакой тебя угощали? – спросил меня Нурлан.

– Нет, собаку в этом деле я ещё не съел, – ответил я, принимая очередную передачу от Преснякова-старшего.

– Я хочу тебя пригласить к нам в город – в нашей команде собрались бизнесмены со всего края – и там тебя угощу собакой. Очень пользительная вещь, я тебя скажу.

– А ты откуда?

– Ванино, Сов. Гавань – слышал про такие города?

– «Я помню тот Ванинский порт…» – запел я.

– «…И крик корабля тот угрюмый», – подхватил Нурлан.

Так незаметно протекло время до конца игры. Потом был большой концерт на стадионе и развесёлый банкет, продолжавшийся всю ночь. Спать не хотелось, в Москве только наступал вечер. Нурлан преданно опекал меня, уверяя, что непременно сделает концерт у себя в городе, и что я могу не сомневаться, и что он «за базар отвечает». К утру, как говорят бизнесмены, обменялись реквизитами, и я улетел в Москву.

Мы вернулись домой, и я не очень-то вспоминал о желании Нурлана привезти популярного артиста на край света. А это действительно далеко – практически восточная оконечность евразийского континента – до Сахалина по морю около тридцати километров, у пролива такая же ширина, как у Ла-Манша, что разделяет Францию и Англию.

Прошёл примерно месяц – вдруг нарисовался Нурлан. Мы встретились в одном из заведений Арбата, и он меня убедил полететь в Сов. Гавань через месяц. А почему не полететь? Я там никогда не бывал, зарплата радовала обилием нулей, воспоминания о соперничестве на футбольном поле согревали душу. В назначенное время с моим директором Володей Ковалёвым мы отправились в Сов. Гавань с пересадкой в Хабаровске.

И вот аэропорт на далёком берегу Тихого океана. Одноэтажный аэровокзал подтверждал понимание, где мы находимся. Очень приличная праворульная (на японский лад) машина с шофёром Сергеем встречает нас у трапа самолёта. Город и гостиница не удивляют архитектурными изысками, зато стол в ресторане с какими-то невиданными кулинарными изысками оставляет неизгладимый след в сознании. Креветки каких-то нереальных размеров – и сырые, и жареные, и пареные, и ещё какие-то там; гребешки, трепанги. Слюноотделение было обильным, но мы сумели себя удержать в руках и не захлебнулись от восторга. Нурлан, встретивший нас в ресторане, был хлебосолен и по-хозяйски предупредителен. Предложил культурную программу с выездом к заливу, рыбалку с гарантированным клёвом, ассортимент спиртных напитков и целые стада наложниц. В ответ на это я намекнул ему, что ещё не съел собаку, познавая Приморский край. Мне обещали поставить всех на уши, но собачатиной угостить. Я напомнил хозяину фразу об ответственности за базар.

– Да-да-да, брат, я всё помню, базара нет!

На том и сговорились.

А на следующий день был яркий концерт в Сов. Гавани и пухлый конверт по окончании оного. Привычное застолье разнообразили оленина и всяческого вида папоротники вперемешку с крабами и морской капустой. Нурлана не было – он занимался концертом в Ванино и отловом кондиционной собаки. За полночь мы расползлись по номерам, чтобы на следующий день поехать покорять «тот Ванинский порт». Я перед сном вспомнил слова этой, как сейчас бы сказали, песни в стиле шансон и безмятежно заснул, чтобы где-то часа за два до концерта проснуться. Разница во времени всё ещё сказывалась, однако спал я без всяких предчувствий – молодым безмятежным сном. Но…

Утром меня поднял помощник-шофёр Нурлана, который сообщил, что в Ванино продали только пятнадцать билетов и никакого концерта не будет.

– Мне дана команда отвезти вас в аэропорт и отправить в Хабаровск, – сказал Сергей, пряча глаза.

– А билеты на самолёт? – спросил я.

– Хозяин сказал, что вы много получили за первый концерт и денег вполне хватит, чтобы добраться до дома. Мне сказано, чтобы я перед вами извинился.

– Базара нет! Вот и съел собаку на Дальнем Востоке. Последняя загадка мною разгадана, – грустно констатировал я.

– Собирайтесь, я жду вас у машины, – бросил Сергей и вышел из номера.

Мы молча доехали до аэропорта, Ковалёв сгонял и выкупил билеты, бормоча про себя какие-то проклятья.

– Представляешь, здесь начинается наша родина, – полувопросительно-полуутвердительно сказал Володя.

– Вячеслав, а можно сделать на память с вами фото? – обратился ко мне шофёр. – Ведь я же ни в чем не виноват…

– Ну что ж, сделай, – кивнул я и через паузу добавил: – Базара нет.

Сергей достал фотоаппарат «Поляроид», попросил Ковалёва нас щёлкнуть, потом вытащил из аппарата снимок и начал отчаянно тереть им о свои брюки, чтобы изображение побыстрее проявилось. Оставшись довольным увиденным, он снова обратился ко мне:

– Вячеслав, по-братски, распишитесь!

– Нет проблем, – хмыкнул я и, взяв фотографию, написал на ней: «Сергей, не будь дураком! Следи за базаром!» И подписался.

В разбрызганном состоянии мы улетели в Москву.

Прошло с того события лет пятнадцать… да что я – двадцать лет! Я снова оказался на Дальнем Востоке, теперь уже в Петропавловске-Камчатском. Почему-то в одиночку я отправился пообедать в ресторан. Включать обаяние и торговать лицом необходимости не было. Официант быстренько принёс мне дефицитного для Москвы камчатского краба, и я, урча, словно кот, поглощал нежное мясо этого лапчатого обитателя Тихого океана, как вдруг с другого конца ресторана ко мне направился высокий статный мужчина. Я приготовился к обычному в подобных случаях разговору, который закончится просьбой сделать совместное фото. Но сценарий неожиданно пошёл по совершенно непредсказуемому руслу.

– Вячеслав, здравствуйте, вы меня не помните?

– Приветствую вас. К сожалению, нет, – ответил я.

– Меня зовут Сергей, помните шофёра из Сов. Гавани? Я вас ещё в аэропорт отвозил. – И с этими словами он вытащил бумажник, а из него фотографию, которая была сделана «Поляроидом».

Конечно же, я его узнал.

– О! Ну и как ты? Помогла тебе эта фотография в жизни? – поинтересовался я с улыбкой.

– Вы не поверите! После вашего отъезда я ушёл из братвы. Был скандал, но мне хватило упрямства. И что вы думаете? Я стал бизнесменом и очень круто стою на Дальнем Востоке.

– И чего? Хочешь меня собакой угостить?

– Нет, – как-то даже слишком серьёзно сказал Сергей, – хочу за базар ответить.

Он замолчал, затем полез в карман и вытащил оттуда увесистый конверт. Протянул мне.

– Это деньги за концерт в Ванино. По-вашему «неустойка» вроде как называется. Берите-берите, это деньги, которые были вам обещаны. Если честно, то надо бы ещё оплатить вам моральный ущерб. Тем более что собакой не угостили, – улыбнулся бывший шофёр.

– Да ладно, пусть Шарик живёт, это будет наш вклад в сохранение живой природы. А деньги я всё же привык зарабатывать, я их не возьму – концерт-то тогда не состоялся.

– Хорошо, сделаем так. В банкетном зале сейчас празднуют день рождения моего друга, и для него будет великой радостью, если вы его поздравите. Могу же я вас пригласить на корпоратив?

– Конечно, можешь!

Сергей с ещё большей решимостью протянул мне конверт. Я его взял и спрятал в карман.

– За базар ответил? – спросил он.

– Базара нет! – И мы отправились в банкетный зал.

Как я оперился

Однажды я в составе ВИА «Пламя» попал в болгарский прибрежный город Пловдив, что находится в восточной части страны. Страны, в которой жили в то, ещё советское, время «брату́шки» мужского и женского полу, совсем неплохо относившиеся к нам – выходцам из страны победившего социализма. И это было отрадно, так как в Чехословакии, например, жители с трудом скрывали, а иногда и подчёркивали своё недружелюбие к родившимся в Стране Советов. Короче, чувствовали мы себя комфортно, и ничто не мешало нам планомерно прочёсывать город, акцентируя своё внимание на магазинах, где можно было выгодно купить для себя и своих близких одежду и всяко-разно.

В то утро я решил прогуляться без каких-либо целей, вернее, цель была – посмотреть сам город и отдохнуть ото всех, бродя по незнакомым улицам и площадям. Желание побыть в одиночестве у меня время от времени возникало, и я баловал себя уединением, когда можно не спеша подумать и придумать, вспомнить и забыть. В общем, я пошёл подзарядить свои изрядно подсевшие эмоциональные батарейки. Времени было достаточно, болгары в большинстве своём понимали по-русски, и страха заблудиться не было совсем. В результате я оказался в пустынном переулке, в котором не было ни машин, ни пешеходов. Я обратил внимание, что на крыше двухэтажного дома, на самом её краю, сидели три чайки: две больших, судя по всему взрослых, и одна маленькая – детёныш. Я невольно остановился и начал наблюдать за жизнью птичьего семейства. Одна из птиц внезапно сорвалась с края, сделала круг и снова вернулась на прежнее место. Некоторое время посидев рядышком, чайка повторила свой манёвр.

«Наверное, учат маленького летать?» – подумал я.

Взрослые птицы как бы (а почему, собственно, «как бы»?) предлагали птенцу попробовать свои силы в самостоятельном полёте. И его не пришлось долго упрашивать! Птенец оторвался от крыши и начал неумело планировать. Инстинкт и врождённое умение обращаться с крыльями и воздухом уберегли маленького от падения. Он приземлился на мостовую и начал отчаянно размахивать крыльями, чтобы взлететь. Но те были столь велики, что мостовая мешала им сделать нужные для взлёта движения. И маленькая чайка беспомощно барахталась на мостовой, ожидая, когда же придёт помощь от взрослых. Было тревожно за птенца, тем более что я увидел кошку, обнаружившую невдалеке от себя желанную добычу.

И во мне проснулся натуралист, защитник животных, пионер-тимуровец и спаситель всех слабых и обездоленных. Я сделал резкое движение в сторону беззащитной птицы и пуганул обнаглевшего кота. Я намеревался поднять чайчёнка и закинуть его на крышу к родителям, подальше от коварных хищников. Но я не принял во внимание родительский инстинкт, когда любое живое существо готово на подвиг во имя жизни своего ребёнка. Стоило мне приблизиться к птенцу, как взрослые начали отчаянно пикировать на меня, пытаясь нанести клювами серьезную рану моей голове. Размах крыльев взбешённых чаек был настолько впечатляющ, что перекрывал весь небосклон над болгарским городом. На призывные крики птиц, атакующих врага-человека, прилетели ещё несколько крупных товарок, кружащих над местом сражения злобными «фоккерами» времён Великой Отечественной. Страсти из фильма про юрский период разыгрывались при моём непосредственном участии. И я бежал с «поля боя», справедливо считая, что не стоит вмешиваться в естественный ход истории.

О чём это я? Да о том, как учат летать своих детёнышей птицы и люди. Итак…

Я поздний сын в нашей семье, послевоенный ребёнок, скорее «маменькин сынок», нежели сорвиголова, держащий весь двор в страхе. Родители трясутся надо мной и оберегают от мнимых и настоящих опасностей. Матушка меня не отпускает практически от себя, и даже на другую сторону Бутырского Вала меня не пускают, потому что там носятся страшные грузовики, которые могут задавить малого. Но в этой стерильной жизни у меня имеется одна страсть, которая наполняет всю мою жизнь смыслом. Я – болельщик; болельщик московского «Динамо» в футболе, хоккее с шайбой и хоккее с мячом. Всё касающееся спорта, о чём пишут газеты, откладывается в моей памяти. Я стараюсь не пропускать репортажей по радио и телевидению. Два раза я был во время матчей на стадионе, и это стало одним из сильнейших впечатлений моей ещё не оперившейся души. Очень хотелось снова на стадион, снова на футбол-хоккей.

Шофёр дядя Коля, наш сосед, был неплохо так выпивающим мужиком за тридцать. Он почему-то выделял меня среди ребят из нашего двора, и мы часто с ним обсуждали проблемы первенства Союза. А может, поэтому и выделял меня, что я не по годам был рассудителен и мог по-взрослому объяснить, чем Башашкин лучше Крижевского… И вот однажды, а было это в холодном январе, дядя Коля подошёл ко мне и спросил:

– Ну что, пойдёшь со мной на хоккей с мячом? Наше «Динамо» играет со свердловским СКА.

– Я-то готов, но кто меня отпустит?

– Не боись, со мной отпустят, я с тётей Ниной уже поговорил. И меня с тобой отпустят. Одного-то меня злыдня Зинка – никуда, потому как боится, что с мужиками напьюсь. Так что у нас такое вполне мужское соглашение – замечу, взаимовыгодное. Ну что? Пойдёшь?

– Конечно пойду!

И мы отправились на «Динамо», на малый стадион, на хоккей с мячом. Дядя Коля начал прикладываться к бутыльку́ уже на подходе к стадиону в Петровском парке. И не очень дядю Колю волновали пушечные удары Папугина, техника Осинцева, стремительные проходы Атаманычева. Его волновала жидкость, упрятанная в бутылку, что оттопыривала внутренний карман моего взрослого дружка. Наступил перерыв, дядя Коля предложил мне посетить туалетное заведение, и мы отправились с ним навстречу новым приключениям.

Устройство туалета позволяло пропускать максимальное число потребителей в единицу времени. Как это выглядело? Кабинки, да, а вдоль стены – полноводный «арык», который нёс в канализацию «воды», которые в других условиях могли бы превратиться в удобрения. Дядя Коля добрался до берегов «реки» и начал отчаянно бороться с пуговицами, которые поддерживали его брюки. Борьба была неравной – пуговицы за явным преимуществом побеждали. Дядя Коля нагнулся, чтобы перейти к активным действиям в сражении с ширинкой. И тут шапка, его меховая кроличья шапка, не удержавшись на голове, соскальзывает в бурные потоки, омывающие стену туалета! Дядя Коля, дёргаясь в попытке спасти шапку и честь, теряет равновесие и во весь рост падает в «арык»…

Мне кажется, Николай Васильевич Гоголь был на той игре, прежде чем сел писать финальную сцену «Ревизора». И я в полной тишине оцепеневшей компании мерзко сбежал, оставив дядю Колю на произвол судьбы.

Он вернулся на следующий день и как ни в чём не бывало спросил:

– Ну куда же ты делся?

А я в тот день «учился летать», добравшись домой самостоятельно. Полёты – мой и дяди Коли в туалете – превратили пушок на моем духовном организме в перья.

Я оперился.

А выводы? Да не знаю я, когда отпускать детей в самостоятельный полёт. Главное, не пугайтесь синяков на коленках и в душе́!

Вот так, друзья…

Я там тоже был!

Мёд-пиво пил!

В самом конце мая 2019 года отправились мы с моей благоверной в тридевятое царство – незнакомое государство, в страну Германию, местечко Баден-Баден, которое славится высоким качеством минеральной воды, отменной природой и, если кого это интересует, возможностью лихо и красиво проиграть все свои сбережения в рекордно короткие сроки в местном казино. А населяли это местечко прилично обеспеченные слои германского населения, а также обуржуазившиеся русские, сумевшие срубить в Расеюшке приличную деньгу и, не имея идей с умом их растратить на родине, рванули в пекло буржуазного образа жизни доказывать, главным образом себе и своим близким, что мы, дескать, тоже могём.

История этой поездки такова. Один наш замечательный (это я без иронии!) товарищ, выходец из славного города Казани, пригласил нас посетить его имение в Баден-Бадене и вкусить благ современной цивилизации. Мы долго отказывались, но он был настойчив, и, махнув рукой на трудности поездки, я и Татьяна решились наконец съездить из нашей уютной Черногорщины в респектабельную Германщину. Причём поездку рискнули осуществить на нашем автомобиле, сменяя друг друга за рулём. Прикинули, что в одну сторону будет 750 километров, и это, даже при наличии моих проблем со здоровьем, не испугало нас.

А ещё хочу сказать, что мы уже давно хотели с Татьяной совершить подобный автопробег, но… Маршрут по Америке из Нью-Йорка в Калифорнию через Сиэтл нас испугал своей продолжительностью и возможностью потерять скальп при встрече со злобными индейцами. И слава богу, что поездка по разным причинам не состоялась. Лавры Фёдора Конюхова меня никогда не прельщали, и до сих пор мне до конца непонятно, что движет этим дядькой во всех его приключениях. Короче, не получилось – и не получилось. Также была идея переехать Адриатику на пароме из черногорского Бара в итальянский Бари и вернуться через итальянскую Венецию, Хорватию и Герцеговину с Боснией в свою деревню Прчань, что мирно покоится в славной Монтенегро. Тут уж меня испугала жара и кондиционер в автомобиле, с которым у меня ну никак не складываются добрые взаимоотношения. Да, ещё был мощный аргумент для поездки – вывезти жену в Европу, чтобы потом меня не гнобили за то, что я такой безынициативный. И вот рванули мы в авантюрное путешествие за тысячи километров борща похлебать. Погода благоприятствовала нашему трипу – облачно и прохладно.

И о радость!!! Наша подружка, хохотунья и красавица Наташка, согласилась с нами сгонять в Неметчину, подменяя нас за рулём. И в итоге нас с женой практически выселили с капитанского мостика нашего авто, предоставив возможность развлекать шофёршу беседой и штурманить по полной, отыскивая оптимальный маршрут в обетованную забугорщину. По дороге мы рассуждали, каким же должен быть «борщ», которым нас должны угостить в Баден-Бадене, чтобы нас удовлетворить. Что за специи и приключения должны добавить в него повара́, желая порадовать нашу капризную сущность. И совсем было неясно, в каких пропорциях надо соединить компоненты, чтобы от «борща» было невозможно оторваться. Наша команда понимала, что уестествление этого блюда уже началось буквально с первых метров, когда наш автомобиль отчалил от пристани Прчань, и всё время пытались поймать вкус этого заветного кушанья.

И сначала нам наша трапеза вполне нравилась: виды морского побережья Черногории, Дубровник – всё было знакомо и всё было в кайф… Но потом мы съехали с побережья на автобан, и красо́ты сменились равнодушными пейзажами внутренней Хорватии, от которой почему-то дух не захватывало. До Сплита за рулём сидел я, и глазеть по сторонам было некогда. Да, собственно, пейзаж не вдохновлял взяться за палитру или включить айфон в режиме съёмки. А потом, увлёкшись беседой или музыкой, что звучала у нас в автомобиле, мы перестали доверять навигатору и успешно заблудились. И всё же, проехав лишних 50 км, мы отыскали дорогу в Словению и к вечеру ворвались в Любляну. Гостиницу, дураки, предварительно не заказали, и посему довольствовались хостелом на окраине города. «Борщ» заметно упал в своих вкусовых кондициях, однако мы себя успокаивали, что всё познаётся в сравнении. Хотя… Хотя, поднявшись в нашу общагу с двухъярусными кроватями, мы вдруг почувствовали себя студентами, и этот привкус нам явно понравился.

А утро окончательно разогнало нашу хандру. Я ещё до пробуждения моих красавиц оставшееся в душе́, скажем так, непозитивное настроение вылил на бумагу, облачив всё это в стихотворную форму. Мне это помогло. Хандру словно ветром сдуло!

Завтракали мы уже в Австрии. И я ещё раз убедился, что соотношение цена/качество у австрияков самое достойное. Вкусно, сытно, быстро. Мы проглотили нашу еду и устремились в Альпы, поражаясь в очередной раз красоте заснеженных гор, прозрачности воздуха и при этом порядку, наведённому хозяевами этой земли, который не входил в диссонанс с природой. Я, много раз катавшийся в горах, с удовольствием вспоминал свои подвиги на горнолыжных склонах и в очередной раз объявлял, что буду себя чувствовать окончательно здоровым, если спущусь на лыжах, хотя бы по «зелёной» трассе. Дай бог!

Мы проскочили границу с Германией, даже не поняв, когда она была, и въехали в окрестности Мюнхена. Альпы закончились, порядка в окружающем ландшафте теперь было ещё больше, но стало более пресно, что ли… Мы пригубили нашего «борща», объедаться не стали, рассудив, что всемирная слава Баден-Бадена как-то и почему-то да складывалась. И наконец, объехав по околице Ульм и Карлсруэ, въехали в город, который сыграл немаловажную роль в жизни великих Тургенева и Достоевского, – Баден-Баден.

Встречали нас пылко! Рушников с караваями не было, но их заменили многочисленные бутылки со всякими «просеками» и «шампанью». А отсутствие духового оркестра успешно прикрыл я со своей гитарой. «Борщ» нашего первого дня был сытен и добротен, впрочем, мы в своих путешествиях едали и не такое. Посещение всяких там казин и прочих скачек, на которые съехалась в эти дни вся Германия, мы отменили. Ехать в Баден, чтобы полюбоваться крутыми ихними, а заодно нашенскими буржуями, явно не входило в наши текущие планы. Но, говорят, супчик должен настояться. И не зря хвалят «вчерашние щи». Что ж, поживём – увидим…

Назавтра нас принимал мой друг Женя с шампанским, клубникой и арбузом. Было вкусно, и я взял свои слова, что фрукты-овощи в Евросоюзе невкусны, назад. Конечно, попели. А вечером была пати с добротной едой, с замечательными хозяевами русско-итальянско-немецкого разлива, устроившими прекрасный вечер знакомств. И не было непонимания, и никто не выяснял, кто есть кто в нынешнем мироустройстве. И мы вдоволь нахлебались нашего пресловутого «борща», не задумываясь, что не здо́рово наедаться перед сном. А на следующий день Евгений по делам службы внезапно уехал в Швейцарию, оставив нас на попечительство своей дочери и ближайших друзей. Катя (дочка Жени) была выше всяких похвал. Мы с ней съездили в Страсбург, что был практически под боком, и мило пообщались с этим симпатичным французским городом. Вечером доели остатки нашего «борща» и начали готовиться к отъезду. Но… Бог располагает.

Утром давление у меня улетело в космические высоты, и меня повезли к немецкому врачу, получить квалифицированную консультацию. Меня по полной программе отмониторили, прописали новую схему приёма препаратов. А мысли мои в это время были совсем не весёлые. Дни нашей поездки совпали с годовщиной моей противной болячки. Да тут ещё мой драгоценный соавтор Юрий Ремесник в своём Азове загремел в больницу с нехорошим диагнозом. Но всё-таки не все песни с Петровичем мы уже написали… И он и я выкрутились! А после общения с моим доктором чувствую я себя неплохо, да и моего соавтора переместили из реанимации в общую палату. Тьфу-тьфу… Я спел Петровичу свежую песню на его слова по скайпу. Мы остались довольны друг другом. А вечером Катя и ещё одна наша новая подруга Рита организовали квартирник, на который собрались баден-баденские русские, соскучившиеся по всяким малежикам и настоящему русскому «борщу». В конце моего выступления пустили шапку по кругу, и я не только отбил дорогу, но даже чутка заработал.

На другой день наша машина привычно бежала в сторону Черногории.

– Наташ, а «борщ»-то всё-таки удался, – заметил я нашему новоявленному шофёру, любуясь дорогами Германии.

– Как тебе сказать? Вроде тот борщ, да не тот! Правда, я не капризничаю!

– Мне кажется, я понял, какого ингредиента не хватает ихнему борщу для полного сатисфекшена.

– Не томи, Слава!

– Обрати внимание, дорогая моя подруга, чего ты не видишь на этих аккуратных газонах и на чистых обочинах? М-м-м?.. Вот-вот, нашего борщевика ты не видишь. А какой без борщевика «борщ»? Без него, родимого, ни цели в жизни, ни остроты – ни черта́ нет! Даже ожог получишь, если использовать его в качестве салфетки.

А ты говоришь, в Баден-Баден «борщеца» похлебать. Всё не так просто!

Славкина ложка

Если бы у меня (думаю, что и у многих других жителей нашей планеты) была возможность отматывать время назад и изменять прошлое, то все бы мы только и занимались тем, что стелили бы соломку в нужных местах своего бывшего обитания, и совершали бы правильные – конечно же, с точки зрения сегодняшнего понимания – поступки. Я в целом адекватный человек и сознаю, что жить в сослагательном наклонении – это в чистом виде «маниловщина». Да, понимаю, но порой ох как хочется помечтать и нарисовать себе жизнь, какой бы она была, будь у меня в руках пресловутая машинка времени. Хотя… Мечты мои достаточно скромные и не требующие мощных финансовых вложений. Я бы не делал выигрышные ставки на бегах и не покупал бы нужные билеты в лотереях, чтобы сколотить себе приличное состояние на жирную старость. Не стал бы скупать художественные ценности, чтобы они со временем стали антиквариатом и резко возросли в цене. Девушки… Ну да, пожалуй, чуть безрассуднее пошалил бы… Хотя мне грех жаловаться: и меня любили, и я любил, так что материала для написания новых песен про любовь было и есть достаточно. Пожалуй, я количество заменял качеством, и сегодня память в этой области мне приносит приятное спокойствие и некоторое довольство при анализе походов по любовным кущам. Так о чём это я? Да так, всё больше по мелочам…

Вдруг вспомнилось, что не остановил свою матушку, которая отнесла на помойку громадную коллекцию виниловых и прочих пластинок (сейчас бы их назвали «на костях»), которые весело крутились в нашей комнате, куда набивались подружки моей старшей сестры, чтобы потанцевать. И звучали на патефоне модные ещё до войны «Рио-Риты» и «Три весёлых поросёнка», и ещё всякие «Кукарачи» и чарльстоны. И вот всё это богатство было (на моих глазах!) выброшено в мусорный бак. Почему? Мама сказала, что эта музыка вышла из моды и никому теперь не нужна. Мне, наверное, некорректно судить о правильности этого поступка – маленькая жилплощадь не позволяла устраивать из комнаты склад, а ещё, может быть, маменьке надоели бесконечные танцы в нашей двенадцатиметровой комнате.

Эх, с каким удовольствием я бы сейчас сдувал пылинки с этого музыкального антиквариата! И сколько бы идей можно было черпнуть во всяких прослушиваниях ветхозаветных раритетов. И живы от той коллекции (вы будете смеяться) пустой чехол от патефона, в котором хранятся почему-то старые фотографии, да, пожалуй, и всё. А я был в те годы совсем маленьким, не имеющим своего мнения и своего голоса пацаном, которому нравилась музыка, звучавшая из радиоточки, патефона, из балалайки нашего соседа дяди Вани. Ещё нравилось, когда за столом в праздники родственники стихийно вместе с соседями организовывали хор и пели популярные народные и советские песни.

А ещё у меня была машинка без кузова, в которую я практически круглосуточно играл, игнорируя всякие другие игрушки, порой даже с нешуточным моторчиком. Я был верен своей «полуторке» вплоть до школьных годов, и лишь потом постепенно уроки и занятия на баяне вытеснили из жизни мою неполноценную игрушку.

А на всё лето меня и сестру отправляли в деревню Занино к бабушке, и мама каждый раз придумывала новую неразрешимую проблему, которая не позволяла взять с собой любимую машинку. И жизнь, которая не терпит вакуума, заполнила его. У меня появилась игрушка, которая была и предметом первой необходимости, и одновременно помощницей в моих играх. Однажды бабушка за столом во время обеда дала мне ложку, которую, как она рассказала, получила во время войны от одного нашего солдата, который со своими однополчанами останавливался у неё в доме. По словам солдатика, он отобрал эту ложку у взятого им в плен фашиста. И бабушка её сохранила. Она была металлической, но по форме – точь-в-точь как деревянные, традиционные в то время в деревнях. А ещё на черенке ложки, которую презентовала (словечко-то какое употребил!) мне баба Деня, была выгравирована ненавистная для советских людей свастика. Но для меня эта свастика была равносильна доказательству добытого в бою трофейного оружия – отобранного у врага по праву победителя.

Я прикипел к этой ложке. Никому не было позволено за столом брать «Славкину ложку», и постепенно она стала ещё и моей любимой игрушкой. Я ходил в местную лесополосу в разведку, трепетно храня «трофей» у себя на груди. Я сидел в засаде, забравшись на черёмуху, и ложка была и телефонной трубкой, и пистолетом, которым я отстреливался от нацистских оккупантов. И когда в полку́ подходило время обеда, то черёмуху среди однополчан я распределял с помощью моей новой игрушки. В Москве я многократно пересмотрел фильмы – блокбастеры того времени, герои «Подвига разведчика» и «Звезды» были моими друзьями и однополчанами в моих играх и, как правило, спрашивали у меня, откуда у меня взялась эта чудо-ложка. И я в тысячный раз рассказывал, как ходил в разведку и там взял «языка». История обрастала всё более правдоподобными небывалостями.

Я взрослел, но верность ложке трепетно хранил. Теперь, когда мы с ребятами ходили в походы, где варили уху и грибной суп или пекли картошку, она вновь занимала достойное место. Я важно вытаскивал из кармана предмет своей гордости и, выполнив с ней ряд ритуальных телодвижений, приступал к трапезе.

А потом бабушка переехала к нам в Москву, и во время переезда ложка потерялась. Я сильно огорчился. И вдруг понял, что вместе с ложкой расстался с детством. Что вместе с ней ушло что-то светлое, сказочное, чему даже не придумано названия.

Общежитие

Небольшая авторская ремарка: ты, терпеливый читатель, дошедший до данной страницы моей «нетленки», наверняка удивлён, что автор (то есть я) в повести «Птицы перелётные» резко перепрыгнул практически через двадцать лет – из юности в зрелость своих героев. Но ведь было же что-то в эти годы? Ведь было же?

Да, Дрон и Болото вели бурную жизнь, в которой формировались их характеры, а весьма интересная биография каждого из них писалась многочисленными событиями. Однако карьера ребят, любовные приключения и прочие составляющие – история для отдельной книги, которую, может быть, я когда-нибудь напишу. Тем не менее, как я для себя решил, бьющая ключом жизнь этих персонажей не оказала коренного влияния на судьбу группы «Птицы», а повесть всё-таки о группе. Хотя, конечно же, и о строительстве характеров Игоря и Андрея, вернее, об их взаимоотношениях с социумом.

А то, что будни ребят не были серыми, а очень даже любопытными, можно понять из одного эпизода, который я опишу в своём маленьком рассказе.

* * *

В общежитии в тот день Игоря и Славу приютили студенты из группы, в которой предстояло учиться Игнатову. Парень из Тамбова и его сосед по комнате с интересом смотрели на двух московских мальчишек с гитарой. Нужно сказать, что в те годы на гитаре играл или хотя бы пытался играть каждый третий молодой человек, да и девчонки, прослышав об успехах Ады Якушевой, Новеллы Матвеевой и их последовательниц, решительно расставались с ногтями и приступали к освоению заветного инструмента.

Кстати о ногтях: не поощрялось это дело (я о маникюре) ни в школе, ни в институте… Нет, всё-таки в институте на это особого внимания не обращали, во всяком случае, я не помню ни одного комсомольского собрания, где разбиралось бы дело комсомолки, отрастившей себе ногти, мешающие ей плодотворно трудиться на стройках коммунизма. А в школе, даже в старших классах, блюли.

Так вот: пели практически все, и репертуар вмещал в себя и народные, и советские, и блатные, и студенческие песни. Правда, рок-н-ролл никто не играл, и поэтому слух, что кто-то умеет делать это классно, уже облетел первый курс факультета автоматики и вычислительной техники и взбудоражил воображение студентов-новобранцев. В комнате Серёги Криворуцкого, а именно так звали нового дружка Игнатова, быстро собралась приличная компания.

– Мне кажется, что сегодня будет не урок музыки, а маленький концерт, – заметил Болото.

Тем не менее, настраивая гитару, Игорь показывал Славе, как он это делает.

– Ты найди лист бумаги, я тебе нарисую несколько аккордов и покажу, какими пальцами нужно зажимать струны. И ещё – присмотрись к постановке моих рук, – руководил он Игнатовым.

Пока Слава рисовал гриф гитары, Болото запел. Он решил начать с песен из репертуара своей сестры. Он не знал, что эти песни принадлежат Булату Окуджаве, Александру Галичу, Юрию Визбору… Да, собственно, никого это и не интересовало. Стоило ему запеть: «Ты у меня одна…», как все ребята подхватили песню.

Игорь ещё не анализировал социальный состав студенчества, и к нему не пришло понимание, что институт уже произвёл первый отбор более талантливой молодёжи и, точно фильтр, отсеял ленивых и не слишком способных к наукам ребят. Да и парням из провинции было безумно интересно впитать в себя ароматы московской жизни.

Кстати об ароматах… Запах кухни, где кашеварили молодые студенты, ощущался во всей общаге и был неистребим. Как выяснилось, в этом корпусе жили мальчишки, а девчачье общежитие размещалось аж в Огородном проезде, и туда надо было добираться на автобусе. Наверное, начальство, отселяя девчонок подальше от парней, руководствовалось соображениями морали. Хотя…

В общем, далее Игорь запел про «девочку, которая плачет», и все с радостью следили за развитием сюжета песни Окуджавы.

Было первое сентября; кто-то уже успел познакомиться, кто-то нет, и вдруг во время пения ребята почувствовали себя частью стаи, появилось ощущение защищённости. Многие из них впервые оторвались от родителей и ещё не успели отойти от испуга после знакомства с Москвой и с такой страшной самостоятельной жизнью. Серёга Криворуцкий, о чём-то переговорив с пацанами, ушёл из комнаты и через некоторое время явился с бутылкой портвейна «777» – «Три семёрки». На огонёк зашли ещё двое, которые уже, судя по всему, успели скорешиться. В руках у них тоже были гитары, и они явно хотели поучаствовать в празднике.

– Я Семён Шуб, а это Серёга Ильницкий, – представил обоих один из них, невысокий, кудрявый, длинноволосый парень.

– Вы никак хотите спеть нам? – спросил Болото.

– Хотим, но мы немного другую музыку играем… Можно?

– Нужно, – закричали ребята.

Сэм и Серёга врезали по ми-мажору с каким-то остервенением, и Шуб начал громко орать что-то на непонятном языке. Правда, припев песни звучал вполне внятно, и никакого толмача не нужно было, чтобы разобрать: «Shake, bаby, shake!» Болото со второго куплета встроился в ансамбль со своей гитарой и со своей вокальной терцией сверху, заслужив поощряющий взгляд Сэма. Они продолжали яростно играть и петь стандарт Джерри Ли Льюиса, пока наконец не наступило время инструментального соло. Игорь был удивлён, да что там, поражён, когда увидел, как Серёга Ильницкий начал отчаянно крутить колки гитары, пытаясь создать звучание слайд-гитары! Было похоже на то, как играют там, не всегда стройно, но стилистически очень даже ничего… Уже много лет спустя Игорь узнал, как извлекается подобный звук при помощи специального напальчника, а тогда – что только не делали музыканты, чтобы соответствовать своим кумирам! Например, в левую руку бралась бутылка от вина, отвёртка и другие подручные средства, которыми водили по грифу, извлекая характерный «плавающий» звук. И вроде бы выходило похоже на то, что слышали в магнитофоне, однако попасть в нужные ноты получалось не всегда.

– Ну ты Кулибин! – с восторгом сказал Игорь, обращаясь к Ильницкому.

– Будешь играть с нами? – прямо спросил Шуб у Болота, беря инициативу в свои руки.

– Не знаю, надо подумать, а то как-то внезапно… – откликнулся Кулик. – Дай-ка я тоже что-нибудь этакое сбацаю.

Игорь взял гитару и (пусть и не с таким напором, как Сэм) уверенно исполнил «Hippy, Hippy Shake». Шуб и Ильницкий уважительно слушали, даже не пытаясь подыгрывать Болоту. Все молчали, ожидая вердикта Сэма и Серёги… Наконец Шуб пробормотал:

– Так бы сразу и сказал, а то «Лыжи у печки стоят»…

– Всё нормалёк! – дружелюбно отозвался Кулик.

Ему было и смешно, и грустно: история повторялась. Не так давно, всего какой-то год назад, они с Дроном стояли в переходе на «Проспекте Вернадского» и слушали, как поёт Ероха. Что же он там исполнял? «Фонари», что ли? Ну, короче говоря, его репертуар был чужд юным поклонникам рок-н-ролла, зато таланты – очевидны, и Кулику с Бруновым очень-очень хотелось заполучить его в свою группу, которая в тот момент существовала только в их воображении. Теперь же и сам Болото оказался в роли Ерохина, и уже ему другие пацаны задают вопрос: «Будешь играть с нами?»

И это здорово. Потому что это значило, что жизнь продолжается.

– Получается, вы хотите собрать группу? – полюбопытствовал Кулик.

Парни переглянулись.

– Думали об этом, – мрачно подтвердил Шуб. – А теперь, послушав тебя… Нам, похоже, как детям лейтенанта Шмидта, придётся поделить сферы влияния. Это я про поклонников. Точнее, про девчонок, если ты не понял.

– Да не беспокойся ты о девчонках! – со смехом отмахнулся Игорь. – Они сами нас в лучшем виде поделят.

Немножко помолчали, затем Ильницкий спросил:

– А ты-то с кем играешь?

– А у нас есть вокально-инструментальный ансамбль, «Птицы» называется. Мы базируемся в МГУ.

– И что вы поёте?

– Фирму́ поём: «битлов», Элвиса, «Блю Джинс». А ещё придумываем свои песни. Иногда неплохо получается.

– Спой что-нибудь из своего, – попросил Сэм.

И Болото спел «Наденьку». Ребята зааплодировали, а Сэм Шуб отложил гитару на соседнюю кровать.

Серёга Криворуцкий тем временем откупорил портвейн и разлил его по имеющимся стаканам. Кто-то побежал за дополнительной посудой.

– За МИИТ, за 1 сентября! Вздрогнем! – воскликнул Криворуцкий.

Да, жизнь продолжается.

Байки о Cмогуле

1. Кто такой Александр Смогул

Он сам себя называл «широко известным в узких кругах персонажем». И он действительно был популярен, даже легендарен в определённых кругах. Что за круги такие? А это поэты, барды, которые не светились «из последних сил» на экране телека и в средствах массовой информации, чтобы обратить на себя внимание, а потом и заработать денег.

Так вот, Александр Владимирович не мог не сочинять. Это была форма его существования. И он в своих творениях был ярок, непостижим и недостижим. Он придумывал стихи и жизнь практически всё время.

Какие сны он видел, не знаю – почему-то я его об этом не спрашивал, хотя мы перетёрли с ним тысячу тем. Наш Шурик обладал одним очевидным талантом: он мог моментально, импровизируя, выдавать рифмованные строфы. И этой его способностью интересовались ученые и кинематографисты. Фильм «Семь шагов за горизонт» – это ведь и про него тоже. Он был творцом в стихосложении, в ухаживании за женщинами, в выпивке…

А какой он был рассказчик! Его байки и приключения пересказывала вся Москва. И он был неистощим – в своих выдумках не повторялся, и лично барон Мюнхгаузен скромно умолкал в компании Смогула.

Мы оказались с ним в один из этапов нашей жизни соседями. И я умудрился «на слабо» написать с ним совместно несколько приличных песен. «Улочки-переулочки», «Мёртвый сезон», «Пора прощания», на которые обратили внимание поклонники русскоязычной эстрады. Но никакой звёздности после этого успеха в моём друге обнаружено не было. Он по-прежнему был неудержимым выдумщиком, неистощимым балагуром, незаурядным стихотворцем и ближайшим родственником Бахуса (а этот бог, как известно, не отворачивался от хорошеньких женщин и доброго вина).

Он ушёл из жизни, но, как и раньше, рядышком. Саша – собеседник и друг, редактор и советчик, мотиватор и цензор.

Он – просто Смогул!

Саше Смогулу

Всё безлюднее наши перроны,

А разлуки на слёзы скупей.

Всё страшней подходить к телефону —

К трубадуру дурных новостей.

Я тебя первачом от Солохи

Помяну и в застольном бреду,

Словно жизни последние крохи,

Крошки чёрного хлеба смету.

А за окнами пьяная вьюга

Заплутала средь стылых огней.

И дорога до старого друга

В Новый год стала жизни длинней.

И на кухне с разором авральным

(По приметам – на крепкий мороз)

Завывает встревоженный чайник,

Будто горе учуявший пёс.

Ю. Ремесник

2. Мёртвый сезон

Ох, нелёгок был мой друг Шурик в быту! Ох, нелёгок!

Его задушевная дружба с различными горячительными напитками мужского и женского роду была крепка, проверена временем и, что самое важное, она была взаимна. Саша и винчик не предавали друг друга, торжественно отмечая даты взаимной любви очередным локальным или всенародным праздником. Знал ли я об этой трогательной любви? Знал! Но это знание меня не вооружало. И я понимал, что все мои усилия не ревновать соавтора к горячительным напиткам разобьются в очередной раз о правду жизни. И я позорно продолжал его (то есть Сашу) трепетно любить, несмотря на отдельные недостатки «живого классика». Чего там? Он был чертовски талантлив и имел право на пагубные привычки. А в минуты его просветления я его снабжал практическими знаниями, что выпивши не стоит попадаться мне на глаза, так как я, будучи худруком нашей команды, обязан принять меры. Он со мной соглашался, но почему-то в ответственный момент всё делал с точностью до наоборот. Покачиваясь, он подходил ко мне перед концертом и говорил:

– Славок, я тут красненького дал, но я готов спеть на две песни больше! Я сегодня в небывалом порядке!

– Саша, – почти плача говорил я, – теперь мне придётся принимать меры! А где мне их взять?

Я его увольнял с этого концерта, он отправлялся спать, а зритель терял возможность познакомиться с искромётным творчеством московского барда.

Так вот… В Черновцах, куда мы нашей группой десантировались, сладкий и неповторимый полёт Александра Владимировича продолжался весь вечер. Да и ночью город не дал возможности посадить смогуловский «летательный аппарат». А утром мы на самолёте отправлялись в Симферополь, чтобы оттуда перебираться в Ялту. Шурик проспал весь полёт на декольтированном плече очень симпатичной девушки. Она поначалу отбивалась от ухаживаний короля КСП-шной песни, но потом смирилась и не без удовольствия принимала сонные смогуловские щекотания бородой своего плеча. Но… Смогул был ветренник и свою избранницу не повёл в загс того ещё, советского образца. Скажу, что шёл май девяностого года, и политические страсти в стране увлекли все её население. До аморалки Смогула никому не было дела.

А мы, между прочим, были в то время ой как популярны! И нам как заезжим гастролерам ну очень хотели угодить местные руководители. И растопили для нас баньку. Великий банщик, всемирно известный парильщик Смогул явился с некоторым опозданием – и сразу в парилку с листком бумаги и авторучкой. Забравшись ко мне на верхнюю полку, он заговорщицки молвил:

– Старичок, погода на морях нехарактерная, и это побудило меня написать некие вирши о сложностях любви в этом благодатном крае… Ознакомься! Если тебе понравится, припев придумай сам, у тебя это лучше получается.

Сопротивляться не было сил, и я взял листок из его рук. Прочитал.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что ты когда-нибудь сдохнешь от водки…

– Нет, коллега, взгляните, каков слог!

– Хочешь припев?

– Хочу!

– Фильм с Банионисом «Мёртвый сезон» помнишь?

– Я щас, быстро!

Он взял из моих рук лист бумаги и быстро накалякал припев, срифмовав «мёртвый сезон» с «бизоном».

– Не дрейфь, я потом всё исправлю.

Не исправил ни потом, ни позже, и я, в назидание соавтору, записал песню с этими словами. И эти слова стали одними из самых знаменитых в творчестве Саши. Во всяком случае, в «Первом круге» эти строчки цитируют весьма часто, считая это шуткой гения.[1]

А на следующий день мы поехали на экскурсию на винзавод в Массандру, где в ассортименте было не только беленькое и красное, но ещё и сладенькое.

АЛЕКСАНДРУ СМОГУЛУ

Уйти в Небеса в новогоднюю ночь…

Смогул – развесёлый придумщик.

Гоню что есть силы тоску свою прочь,

Но ты не устал меня мучить.

И память с Тверской отправляет меня

К Вернадскому, на Юго-Запад,

Где песни рождались, их поздно менять:

Смогул этим песням был папой.

Он был по-отечески груб, наш Сашок,

А я был заботлив, как мамка.

И было неважно нам – фолк или рок:

Ты ж помнишь, мы жили вне рамок.

Ещё один праздник, что мы без тебя

Отчизною всей отмечаем.

И песни, дружище, сегодня грустят,

А я помяну тебя чаем.

01.01.2019

3. Смогул и Казанова

Когда мы со Смогулом вдарили по рукам, договорившись, что правофланговый нашей альтернативной поэзии будет ездить со мной и группой «Саквояж» по необъятным просторам нашей Родины, высоко неся знамя тогда ещё советской песни, я, как основной стратег гастрольных мероприятий, не задумывался о том, как себя будет чувствовать мой новый товарищ в нашем легкомысленном сообществе. А мы для начитанного, критически мыслящего деятеля искусства были, как бы сейчас сказали, непонятными особями подрастающего поколения, полным отстоем. И об этом Александра Владимировича популярно предупреждали его умно-благоразумные друзья из «Первого круга», да и все-все-все, с кем он общался, выпивал и пел ночь-заполночь. Но, наверное, я был хорош в роли искусителя, а Людмила (его тогдашняя жена) вкусила яств от яблони-греховодницы, и удержать её в обольщении Саши, чтобы он стал певцом официальной эстрады, было невозможно. Последнее слово сказал наш замечательный друг Володя Тургенев, убедительно молвивший:

– Шурик, а почему бы тебе не покормиться от этого стола? У них не убудет, а дорогу назад ты, даже со своим зрением, всегда отыщешь.

И Смогул сдался. Жена его нарядила в самые торжественные одёжки, и мы тронулись в путь. Не знаю, закрывал ли он глаза, когда прыгал в эту шумливо-блудливую попсовую реку, но его не обременённая волосами голова не потерялась среди шумных вод кочующей музыкантской братии. Через полчаса моё купе наполнял его характерный баритон, он импровизировал – и это всех сблизило. Вдруг выяснилось, что можно быть центром притяжения компании, не только рассказывая анекдоты (а их Смогул знал от силы четыре), но и просто обладая колоссальной памятью, читая наизусть стихи от Лермонтова до Бродского. Что можно покорить ох какой непростой люд, состоящий из попсовых гастролёров. И были байки о концертах ВИА, выступлениях бардов, разговоры о зарплатах и (будете смеяться) о творческих планах. А потом, как водится в мужских компаниях, особенно вне дома, мы скатились к этакому «Декамерону», когда артисты и авторы-исполнители рассказывали смешные, а порой и грустные истории, связанные с походами в гости к легкомысленным гражданкам. Шурик немного скис – поскольку виашные успехи возделывания любовной территории были более осязаемы, чем артефакты, добытые в том жанре, где он заслужил авторитет. И вдруг Саша решительно вышел на трибуну, жестом остановил шум в аудитории, и молвил. Да-да, именно молвил:

– А я в этом деле следую заветам великого Казановы!

Публика замерла, ожидая откровений успешного ловеласа перед неискушенными вьюношами с запахом материнского молока на губах.

– Так вот, – продолжил трибун, – главное – чаровницу успеть убедить, что она лучшая на свете и что ты всю ответственность снимаешь с её плеч, перекладывая на свои.

– Требуем мастер-класса! – заверещала возбуждённая аудитория.

– Нет проблем, – сказал в свои усы наш новобранец. – Мы едем сейчас в Казань; в тридцати километрах от города есть райцентр Зеленодольск, и у него в подбрюшье имеется колхоз «Свет Ильича». Так вот тридцать лет назад после концерта в местном клубе с одной ну очень аппетитной татарочкой у меня было всё.

– Что – всё?

– А то ты не понимаешь! Всё – это значит всё! И у неё были чудесные подружки. Так что я всех приглашаю на волшебное рандеву.

Публика обдумывала рассказ Смогула.

Наконец кто-то сказал:

– Саш, тридцать лет назад… Значит, ей сейчас за полтинник. Так она и её подруги ещё с Ильичом вместе о революции мечтали!

– Так они её и совершили! – не растерялся Смогул.

Что ж, волком прослыть одиноким нетрудно,

И зубы скрипят от молвы и советов!

Неважно, что нынешний ужин твой скудный

И где-то кукует нарядное лето.

Ты знаешь, судьбу ты, дружок, не искал,

Её на тебя с рюкзаком погрузили.

И был на пути одинокий вокзал

И песни, что с Музою вы сочинили.

Куда же идти? Ты ведь, честно, не знал;

И вдаль повела, блин, Кривая, ты понял?

И листик осенний под ветром дрожал,

Но я его словом одним урезонил.

Ведь кто-то же должен смело вперёд

Идти, невзирая на лица и мненья?

Неважно, что скользок сомнения лёд

И танец танцуют нахальные тени!

Плевать, что воздастся тебе лишь потом,

И в удивленьи раскинутся руки!

Но быстро не строится Вечности дом,

И смотрят на нас в ожидании внуки.

4. Так было надо…

Ренегатство Смогула (дружба со мной, известным поп-исполнителем) широко обсуждалось в тех кругах, в которых он жил, творил и безумствовал. Но, должен сказать, прежде чем он согласился поехать с «чуждым элементом» на заработки, Александр Владимирович выпустил море стрел в моих коллег, и совесть его была чиста. Тем не менее мы всё же нашли общую платформу – этим актом (было сказано) мы поднимаем уровень текстов на нашей вонючей попсовой сцене.

– А кому легко?

– Нет, ты меня не понимаешь!

– Как раз я-то и понимаю!

Примерно так мы с ним перестреливались фразами, когда оставались одни и можно было содрать с себя маски «прогрессивного барда» и «успешного поп-рокового исполнителя». И я действительно его понимал, поскольку мне тоже осторожно намекали, что песни на стихи Смогула будут непонятны моей аудитории и я растеряю своих поклонников. Но мы были упрямы, с одной стороны, а с другой – нам нравилось наше общение, и мы всё очевиднее становились друзьями. Этому способствовало соседство наших домов и возможность в беседе исповедоваться и рассказать, как нас не понимают. Это значительно поднимало градус наших походов друг к другу в гости. Не знаю, выдержало бы наше стремление «написать что-нибудь вместе», если бы по соседству жил Бережков или Мирзоян?

Не знаю… Но в те дни нам хватало фразы: «А что нам мешает попробовать?» И мы пробовали. И у нас получалось. И когда наши песни зазвучали на телевидении и радио, аргументы у противоборствующей стороны совсем иссякли. Да, собственно, никто и не противоборствовал. Все махнули на нас рукой и смотрели, что из наших затей получится. А мы с Сашкой упивались первыми локальными успехами и сравнивали себя с горьковским Данко. Правда, при обсуждении во весь рост вставала проблема: «А хочет ли ведомый нами народ выйти к свету?» Но после бурных прений мы решали, что сердце уже вырвано из груди и «поздняк метаться». Мы доводили температуру наших дискуссий до кипения и расходились по домам «непризнанными гениями». А перед сном мы несколько раз в мозгу прокручивали вечернюю беседу и с чувством выполненного долга засыпали.

– А ты знаешь, – сказал мне однажды наш общий друг Саша Олитский, – Смогул в нашей среде часто чувствовал себя довольно одиноко. Его не всегда понимали… И то, что он дружил с тобой, по мнению многих, объясняло те непонятки, которые нет-нет да и возникали в нашем общении с Шуриком.

– Я это очень хорошо понимаю. Меня тоже не принимают ни в одну стаю – ни рокеры, ни попса, ни ваши.

– Ну, наши-то тебя не примут, потому что ты зарабатываешь деньги, а мы питаемся «святым духом».

– Ладно, время само расставит всё по своим местам.

И оно вправду во всём разобралось. И вот мне аплодируют после песни, спетой в «Первом круге», а с Олитским мы перезваниваемся буквально каждый день, обсуждая практически все проблемы бытия. И у нас среди имён Роналду, Трампа, Путина и Высоцкого часто звучит имя Александра Смогула. И беседа окрашивается в нарядные тона.

С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, САША!

Без тебя стало грустно на нашей земле,

И никто не зовёт полетать на досуге.

Да, мы вместе прожили несколько лет

И писали стихи, подпирая друг друга.

И ты знал мои тайны, я был вхож в твою душу;

По звонку я летел к тебе в Свиблово, Шурик!

Ну а ты был готов стихи мои слушать,

И искать глубину в них, любимый мой дурик!

Ты меня мастерил, я – твоя Галатея!

Ты маяк, Данко, Пушкин, Олег Кошевой!

Ты – герой, член ЦК, ты – костёр, что согреет,

Да и песни живут, ты с нами их спой!

16.10.2019

5. На рубежах души

Чем больше времени проходит с тех пор, как ушёл Саша, тем яснее понимаешь, насколько он был непостижим, насколько глубок и, пожалуй, недостижим. Внезапно многие его поступки окрашиваются в неожиданные краски, и становится ясно, что, если бы Александр Владимирович был дружен с Фёдором Михайловичем, то появилось бы произведение, для которого прототипом поработал бы наш замечательный поэт. И я не отважусь утверждать, что господину Достоевскому хватило бы пары томов, чтобы раскрыть многогранную натуру этого героя. Объяснение, что все поступки Шурика – это разнообразное проявление его алкогольных трипов, будет оскорбительно как для Смогула, так и для друзей (поклонников его таланта). Он был соткан из комплексов переполноценности и недополноценности, составлявших его сущность. Его пофигизм был одной из удачных масок, приобретённых в театральной лавке, чтобы прятаться от нас, любопытно-равнодушных особей, желавших поскалить зубы над товарищем, который был так непохож на окружавшую нас публику, успешных персонажей, что поднимали себя, обсасывая очередные похождения «бравого поэта Смогула». И он злился, если байки были недобрыми и уязвляли его. Но к нему ничего не липло, и короста, которая часто наглухо укутывала души его друзей-коллег, не нарастала на нашем поэте, и он мне часто напоминал сиамскую кошку, у которой отсутствует шерсть и которой зябко в непогоду нашей светской жизни.

А какой он был восхитительный врун, что сбивал со следа погоню житейских сплетен и наветов! И ты не мог ворваться на яростной коннице в его душу и смять эшелонированную оборону несостоявшегося героя романа Достоевского. И он воскресал птицей Феникс в новых сплетнях московской богемы, что спасала себя от скуки очередной байкой о московском бароне Мюнхгаузене, когда перемыли уже кости футболистам, политикам и звёздам шоу-бизнеса. И все, проклиная публично его неординарную выпивку, за эту же выпивку помещали Александра Владимировича на пьедестал, где он добросовестно и монументально восседал, позволяя своим современникам слагать о себе легенды и небылицы.

Но он был неуловим. Словно опытный змей, он ускользал, если кто-то пытался проникнуть в его душу. Он отчаянно фантазировал, и оппонент не мог сложить в логическую цепь его дневниковые воспоминания о детстве, отрочестве и «его университетах».

Что станут рассказывать учителя конца 21-го века на уроке, где будут изучать биографию великого русского поэта Александра Владимировича Смогула, я не знаю. Но уверен, что они могут сказать, что душу Сашка́ до конца не познал никто.

«Враг не пройдёт», – сказал об этом Смогул. Жаль, что и друзьям «Вход запрещён».

А может, это и хорошо? Во всяком случае, я от этого любить его меньше не стал.

Ты талантливо жил, драгоценный ты наш —

Наш поэт, гражданин и друган!

Шурик, ты – современник, гость из завтра, винтаж!

Казанова, Отелло, пацан!

И с тобою всегда интересно,

Ты – могучий рассказчик, поэт, порой плут.

А какие придумывал песни —

Окуджава и Леннон с тобой не уснут!

И ушёл ты от нас театрально

В Новый год под курантов оркестр!

Твою мать, кто такой, блин, Навальный?

А. Смогул – покоритель сердец!

Сашок! С днём рождения! Надеюсь, ты нас слышишь.

6. И пришёл Смогул

Мне сильно повезло на соавторов. Поначалу я пытался мастерить тексты к сочиняемым мной мотивчикам сам или шерстил художественную литературу, пытаясь найти подходящий стишок. Успехов в склеивании придуманных мной мелодий и подобранных в книжках или вымученных графоманских самодеятельных виршей поначалу не было видно. Я быстро забывал придуманное мной творение, и слава богу, что никто не мучился, пытаясь из уважения ко мне найти в них несуществующую глубину. А потом умение петь и удовлетворительно играть на гитаре привело меня в приличную группу «Ребята» и, как следствие, рядом нарисовались неплохие поэты: А. Сайчук, Р. Плаксин, А. Зенковский. Этими парнями был задан уровень в поэзии, которую мы пытались приспособить для своего песнопения. И успехи пришли; наверное, мы обладали определенными способностями и упорством в освоении этого путаного дела – сочинении массовой песни.

Жизнь или Небеса сводили меня, в частности, с разными неплохими стихотворцами. Имена С. Таска и П. Хмары вспоминаются в первую очередь. Случился успех песни «200 лет» – и теперь уже я стал объектом интереса в том числе и маститых поэтов-песенников. Мне предлагали соавторство И. Шаферан, А. Поперечный, М. Танич, И. Кохановский, М. Рябинин. Я резко вырос в своих глазах и сам иногда оказывал покровительство молодым, вернее, начинающим поэтам, которые хотели попробовать себя в песнесложении. С некоторыми из них у меня вроде бы очень даже неплохо получалось. Пара имён – М. Журкин и Ю. Ремесник – для меня стали знаковыми.

Вскоре уже я сам вершил судьбы, вынося вердикт тому или иному дарованию. Мне звонили по телефону и писали по почте, знакомя с новыми «нетленными» творениями. И я был важен и оправданно жёсток в принятии решения, где поставить запятую во фразе «казнить нельзя помиловать». Порой, зарабатывая мою благосклонность, очаровывали своей «мужественностью» самцы-поэты, сойдясь в смертельном бою за «самку-композитора». А я-то был существом полигамным и дарил свою благосклонность сразу нескольким претендентам. Будь соискатели чуть помудрее, не стали бы они так отчаянно сражаться за меня в очной схватке, а подловили бы меня одного в каком-либо тёмном переулке – толку было бы куда больше.

Вот об одном таком «бое», произошедшем на исходе 1989 года, я и хочу рассказать вам, мои вдумчивые читатели.

Действующие лица:

Я – уже достаточно известный молодой автор-исполнитель;

Михаил Журкин – юный поэт, написавший несколько удачных песен с группой «Мозаика» (без моего участия) и сделавший уже тексты для моих известных опусов («Скандал», «Аквариум»);

Сергей Берг (придуманное имя) – автор нескольких прозвучавших на телевидении и радио наших общих песен, а также сценарист и переводчик;

Александр Смогул – известный в узких кругах поэт, бард, один из создателей «Первого круга», собравшего талантливых исполнителей «самодеятельной песни». К моменту описываемых событий у нас было несколько приличных совместных творений. Непререкаемый авторитет.

Место события: кухня нашей квартиры в Раменках. На столе бутылка вина, фужеры, нехитрая закусь. У меня в руках гитара.

Я: Миша, так я доделал «Скупого рыцаря» и могу тебе его показать.

Сергей: Покажи. А я буду первым зрителем.

Я: Нет, ты, пожалуй, будешь нашим худсоветом.

Сергей: Это очень ответственно, и в таком случае я буду в глаза резать матку-правду.

Миша: Ага, только батьку-лукавство не забудь подключить.

Я: Коллеги, прекратите прения, пока вам неизвестен предмет обсуждения.

Миша: Так не томи, мастер, мы все внимание.

И я запел эту песню, которая была с явными интонациями хард-рока, так нравившегося меломанам на бескрайних просторах Родины, да и Миша тяжелую музыку обожал. А я-то, а я!

Я пел вдохновенно, как исполняю всякий раз, когда показываю кому-то новорождённое произведение, вложив в него всю ещё неизрасходованную энергию. Мише, я это отчётливо видел, «Рыцарь» явно нравился, и он даже зааплодировал в конце моей презентации песни. Серёга же мучительно, пока я пел, про себя формулировал мнение.

Я: Ну и что?

Миша: Колоссально! Это круче, чем я ожидал.

Я: Я старался.

Сергей: А я хотел бы ложку дёгтя плеснуть в вашу бочку мёда.

Миша: А чем тебе наш мёд не угодил?

Сергей: Да мёд-то в целом неплох, но вот одна строфа лично меня не устраивает…

Миша: Кака-така строфа?

Сергей: Да та, что про собак и червей. Как у тебя там?

Сергей посмотрел с вызовом на Мишу и потом на меня. Я сделал вид, что нахожусь над схваткой.

Миша: У меня там —

Хоть недолог собачий век,

Не найдёте вернее слуг!

С наслажденьем сожрут червей

Из моих загребущих рук!

По-моему, всё хорошо?

Сергей: Это по-твоему хорошо. Собаки не жрут червей.

Миша: Так это метафора, и я считаю, что это одна из лучших строчек.

Сергей: Я понимаю, что метафора. Но вы меня спросили – и я ответил. Я против подобных вольностей.

И они продолжили спор, цитируя классиков и всё сильнее распаляясь. Под каким-то предлогом я удалился с кухни, а когда вновь туда вернулся, мои друзья резко засобирались. Я их задерживать не стал. Они, прощаясь, яростно аргументировали свою позицию, и их голоса заполнили стакан подъезда повторяющимся эхом. Я не успел закрыть за ними дверь, как открылась дверь лифта И ПРИШЁЛ СМОГУЛ.

– Старичок, а чтой-то у тебя делали светочи русской поэзии? – спросил герой нашей истории, направляясь на кухню.

– Да так, – ответил я, – приходили пополемизировать о проблемах русской литературы и, в частности, песенной поэзии.

– И конкретно о чём было токовище?

Я рассказал Саше суть «червячного» спора, который так возбудил потенциальных поэтов-песенников. Смогул внимательно послушал мой рассказ и молвил… Именно молвил:

– Вот дети, неразумные дети! Да, собаки не жрут червей, зато черви жрут и собак, и человеков, и в том числе неразумных авторов!

Что ж… А песня, кстати, до сих пор живёт и пока неподвластна времени, «червям» и канцелярским крысам.

7. Операция «Прикрытие»

Когда я вспоминаю эту историю, её герой Саша Смогул предстаёт в моём воображении героем старинного советского мультика «Мой зелёный крокодил». Это был необыкновенный фильм о любви, когда на протяжении десяти-пятнадцати минут рассказывалась история поразительного, я бы даже сказал – невозможного чувства, которое можно поставить в один ряд с любовью, случившейся в трагедии Шекспира у Ромео и Джульетты. Представьте себе: неказистый, неуверенный в себе Крокодил (этакий современный ботан) влюбляется в красавицу Корову. Вообще-то героиня по повадкам и по возрасту скорее должна именоваться тёлкой, обладающей пресловутыми 90-60-90. А ещё у неё удивительной красоты глаза с влажной поволокой, вдобавок она умеет на зависть музыкально мычать. Из украшений на героине болтается кокетливый колокольчик, нашедший себе место почему-то в виде серёжки в ухе. Она знает, что хороша, и позволяет себя любить. И Крокодил её любит самозабвенно и самоотрешённо. Он посвящает ей стихи (да что я! – целые оды!) и декламирует их около Дуба, который сыграет ещё свою роль. Крокодил дарит возлюбленной богатые букеты цветов и, читая ей свои нетленные творения, становится вдохновенно-красивым. Корова слушает Крокодила вполуха, демонстрируя скорее колокольчик, нежели внимание. И вся-вся-вся округа удивляется, глядя, как равнодушна Корова, в которую влюблён страшный и ужасный Крокодил. Но влюблённые не замечают не только часов – они вообще ничего вокруг себя не видят. И он был счастлив тем, что она позволяла себя любить и дарила ему вдохновение.

А потом наступила осень, и однажды Крокодил не смог собрать букет для любимой. Он пришёл к дубу на свидание с Коровой без цветов и увидел, что вся листва, повинуясь законам природы, опала с их дерева. И тогда, дождавшись свою возлюбленную, Крокодил прыгнул на одну из веток и обратился зелёным листочком. Последний кадр мультфильма: красивые глаза Коровы и грустная одинокая слеза в пол-экрана.

Вот такая ассоциация у меня возникла при воспоминании о той маленькой истории, которая стала основой ещё одной «байки о Смогуле».

Дело было так. Наша концертная бригада прикатила на Севера, чтобы спеть и станцевать для тружеников то ли Архангельска, то ли Северодвинска. И перед концертом приходит ко мне за кулисы один из наших исполнителей и молвит:

– Слава, меня клеит очень крутая тёлка: хочет меня выкрасть на ночь.

– А я тут при чём?

– Да просто ситуация нетипичная, странная. Она уже второй раз приходит ко мне и говорит, что конкретно запала.

Я ещё раз спрашиваю:

– А я-то тут при чём?

– Дело в том, что она – девушка, по её выражению, местного бандюгана…

– Так это ж нас всех потом вырежут! Она хоть стоит того?

– Ещё как. Так вот… Ейный хахаль по делам службы…

– Нравится мне твоё «по делам службы»…

– Не перебивай. Короче, «крёстный отец» уехал, но оставил какую-то шмару присматривать за моей красавицей.

– И?

– В общем, нужен кто-то, кто отвлечёт бодигардшу на всю ночь.

– И что, ты предлагаешь на эту роль меня? Так я не согласен разбрасываться своим телом!

– Нет, я как раз тебя не имел в виду.

– А охранница-то хоть ничего?

– Как тебе сказать?.. Чемпионка по боям без правил среди женщин.

– Понято… – с невразумительной интонацией ответил я. – А тебе это точно необходимо?

– Знаешь, это разукрасило бы мою однообразную гастрольную жизнь. Вот я и подумал: что, если Шурика попросить?

– И как же ты свою просьбу мотивируешь?

– Ну, что-нибудь наплету про понятия дружбы и про незабываемый шанс глубже узнать быт и уклад жизни народов Севера.

Неожиданно Смогул согласился. Наш д’Артаньян удалился в нумера со своей Миледи, а Смогул с бутылкой чего-то весёлого и килограммом яблок поднялся к себе со своей Эсмеральдой. Коллектив был в смятении и предвкушении завтрашнего «Декамерона».

С утра я решил поднять своего соавтора с любовного ложа, чтобы он не проспал ранний выезд. Два бокала, початая бутылка вина, полная пепельница окурков, сизый табачный дым – всё это дружно и предсказуемо встретило меня в номере Александра Владимировича. Девушка во фривольной позе полулежала на диване, а Сашок вдохновенно читал стихотворение. Гитара, расчехлённая и усталая, стояла в углу, успешно закончив своё выступление. Два надкушенных яблока завершали эту сюрреалистическую картину.

– Так, – грозно-иронично заметил я, – Яблоки познания в количестве двух штук, как я погляжу, вы вкусили, поздравляю.

– Старичок, ты неправ, мы безгрешны как младенцы. Мы не познали греха. Рай нас заждался.

– Вячеслав, – мурлыкнула «наложница», – то удовольствие, которое я испытала, слушая Сашины песни и стихи, превосходит в разы любые телесные утехи! Я поняла, что духовный оргазм тоже бывает.

И у неё во весь экран потекла по щеке одинокая слеза.

За окном вставал рассвет.

8. Размышлизмы по Смогулу

Я ничего не мог с собой сделать. Мне захотелось спеть эти строки, которые много лет назад придумал, да и не только придумал, но и спел Александр Владимирович:

Пора подыскивать причал,

О прошлом не скорбя…

Я сопротивлялся, но стихи Саши не отпускали. И не останавливало меня, что Смогул уже придумал и спел эту песню и что в музыкальном изложении был убедителен; не пугало, что первые строчки у него были стопроцентно органичны. Мне хотелось спеть их приблизительно так же (хотя бы по настроению), как спел мой любимый товарищ. Не совсем, конечно, по-смогуловски спеть, но близко. Потом моя мысль устремлялась куда-то в просёлок, однако начало…

Я позвонил Саше Олитскому и рассказал о своих страданиях.

– Знаешь, – ответил наш общий со Смогулом друг, – Шурик был очень органичен в этой песне, и многим его поклонникам она в его исполнении нравилась.

– Меня он в ней тоже убеждает, – ответил я тоном капризного ребёнка, – но мне хочется попробовать.

– Ты же понимаешь, что тебя, вернее, твой вариант песни (а собственно, почему не тебя? именно тебя!) будут сравнивать со Смогулом.

– Понимаю…

– Станут говорить, что ты замахнулся на святое, тем более что Сашки уже нет. И не дай бог в какой-либо фразе ты повторишь мелодию! Слово «плагиат» будет самым мягким из тех, которые используют в твой адрес его поклонники.

– А как же фраза: «Если нельзя, но очень хочется, то можно»?

– Не умничайте, сир, вам это не к лицу!

– А я и не умничаю, просто, добиваясь твоего одобрения, хочу переложить часть собственной вины на твои плечи.

– Это с твоей стороны не по-товарищески!

– А по-товарищески всячески уходить от ответственности?

– Знаешь что? В конце концов Вова Качан тоже придумал вариант этой песни, и Смогул его слышал. И ничего – все остались живы. Сказывают, Лев Валерианович где-то наткнулся на стихи Смогула и попросил какого-то композитора написать песню. Даже записал её. И ничего – Земля продолжает вертеться. Правда, Лёва так и не спел её со сцены. Знаете, мастер, у меня появилась свежая идея: музыкантам, которые обучаются композиторскому делу, на одном из уроков, как в театральном вузе, надо давать такой этюд: сочинить песню на эти стихи Шурика.

– Любопытная идея, – среагировал я, чтобы тут же вернуть беседу в старое русло. – Собственно, понятие «плагиат» надо трактовать не так, как официальные органы.

– А как надо? – заинтересовался Олитский.

– Мне, в общем-то, безразлично, сколько нот в песенном звукоряде совпадают. Мне важна энергия, которая исходит от исполнителя той или иной песни. А поскольку все исполнители обладают индивидуальной энергией, то и плагиата нет.

– Ну, ты хитрый хохол! Что ж, теперь ты можешь спеть мотивчик Шурика или Качана и сказать, что эта музыка твоя?

– Не-е-е! Я что-нибудь своё придумаю. Да и вообще… Мне просто хочется спеть эти слова… – продолжал нудить я. – Тем более что на радио и телевидении чаще всего не удосуживаются донести до населения, кто песню придумал.

– Правильно, и все решат, что это ты автор музыки, потому что… Ты сам знаешь почему!

– Давай, – предложил я, – позвоним Тургеше, и пусть он вынесет вердикт, как мне быть.

Мы набрали номер Володи. Ответила его жена Наташа. После взаимных приветствий я как ближайшей подруге нашего драгоценного барда объяснил ей мою щекотливую ситуацию и спросил:

– Наташ, что делать? Если не спою эти стихи Смогула, взорвусь! Но мучают мощные сомнения насчёт плагиата, этики и просто памяти о нашем «великом»… Короче, боюсь своего поведения «в посудной лавке».

– Слаик, а ты не бойся и просто спой. Смогул тебя бы не осудил. Вот эта ваша с Олитским щепетильность меньше всего его волновала. Он считал, что его стихи должны принадлежать всем, и не боялся, что иссякнут его животворящие родники.

– Прям так-таки и родники?

– Именно! Он порою был очень монументален в оценке своего творчества. Так что, старичок, – подражая интонациям Смогула, практически прохрипела Наташка, – пой, мил человек. А если я тебя не убедила, ты, как к Богу, обратись мысленно к Шурику на Небеса. Он ответит. Будь спок!

И Небеса мне не надавали по рукам: у меня не пропал голос, не порвались струны, не пропал в компе Сашин текст. Короче, я получил благословение и таки спел ново-старую песню, авторства Малежика и Смогула. Что получилось – не мне судить. Хотя почему не мне? Во время записи песня меня волновала и… всю моральную ответственность на себя взвалила наша со Смогулом старинная подружка, которая за нас приняла решение. А ответственность у нас женщины всегда берут на себя!

Пусто без тебя, Сашок, уныло!

Будни занимает все постылый наш футбол!

А с утра я примерял роль шута-дебила —

Вот такой у нас теперь славный разносол.

Коли стаей соберёмся, всё больше о тебе

Мы болтаем, вспоминаем песни и стихи.

Кто-то нам тут передал от тебя привет —

Видно, вправду он решил, что все мы дураки!

А потом подумалось: это ж твоя шутка,

Чтоб мы здесь не заржавели в горе без тебя!

И пошла гулять по кругу песня-самокрутка;

И рванулся в магазин кто-то из ребят!

И достали из альбома старенькую фотку,

И согрел ты нас улыбкой глаз из-под очков.

Девяностые вернулись; мы махнём по сотке,

В Раменках вся наша банда, и не нужно слов!

Полились воспоминания бурною рекой:

Ты – герой, ковбой и бард, рейнджер и ходок!

И пролился дождь на души, утоливши зной…

За Санька алаверды отыщи меж строк!

«Альбом»

История одной пластинки

«Все мы родом из детства» – фраза, которую тысячу раз использовали психологи и писатели в своих исследованиях и произведениях. Но от этого она не перестала быть правильной и точно объясняющей те или иные проявления жизни, в коих я решил разобраться. Итак, я держу в руках свой новый CD «Альбом», который готов в ближайшее время преобразиться в виниловый диск-гигант, и невольно вспоминаю длинный, порой забавный путь, что пришлось пройти нам – создателям этой работы, прежде чем приятная на ощупь и радующая глаз пластинка попала в мои руки. А почему это я упомянул детство? Да вспомнилось, каких трудов и выдумки стоили первые опыты звукозаписи, когда мои первые песни полуподпольно-контрабандно-криминально записывались на магнитофонную плёнку… При этом кто-то стоял на шухере, чтобы предупредить о Кобзоне или Гранове, нежданно решивших проведать свои угодья, в которых и промышляли начинающие «композиторы» малежики, сарухановы и подгородецкие. И выходили мы, как бы сейчас назвали, с контрафактными песнями, которые моментально разлетались по стране.

Так про детство-то что? Глядя на свои фотографии того времени и на редкое видео, я считаю, что это и было моё детство, тем более что более ранних видеозаписей нет, и я могу лишь представить себя желторотым певцом с гитарой. И пусть мне уже было под сорок и я был взрослым дядей, который мог на собственноручно заработанные деньги купить себе автомобиль и кооперативную квартиру, детство это было, хоть ты тресни. И мои партнёры-музыканты были детьми, и Андрей Синяев, несмотря на всю его серьёзность, был бесшабашным пацаном, тем более что он был моложе меня. И наши мечты сыграть и записаться на Abbey Road были детскими снами, которые потом в нашем пути по жизни грели нашу душу.

Мы выросли, многие состоялись как личности. Мы разъезжаем на дорогих авто, играем на тех гитарах, которые видели раньше только на фотографиях. Кто-то собрал студию, и ему не надо идти на поклон к ответственным дядям, чтобы получить добро на запись новой песни. А Андрей Синяев, не игравший профессионально ни на одном инструменте и не спевший за деньги ни одной ноты, но бывший при этом Музыкантом с большой буквы, тоже вырос, заработал денег и собрал такую студию, от вида которой у опытных, видавших виды рокеров и поп-исполнителей перехватывало дыхание.

В какой-то момент, в конце восьмидесятых, мы с Андреем потеряли друг друга из вида. И вот, а это был 2016 год, мы встретились и… Что «и»? Да очень приятно было, как будто не было долгой разлуки и куда-то слетели с плеч постылые годы. Хотя почему, собственно, постылые? И у меня, и у него была интересная жизнь, было чем похвастаться. А собственные успехи позволяли искренне радоваться достижениям товарища.

Был прекрасный вечер, и, как когда-то, были мечты. И Андрей предложил записать супердиск, за который не будет стыдно нам самим, да и нашим детям-внукам.

– Я для тебя организую сборную страны по инструменталу. Они тебе так сыграют, что плохо спеть ты не будешь иметь права. Только песни отберу я сам. Ты объективно не можешь оценить, что ты придумал.

Я, конечно, согласился. В итоге мы нырнули в поток нового приключения, что называется, даже не раздеваясь. И что вы думаете? Мы не только выплыли, но и доплыли. Было много омутов и перекатов, водопадов и отмелей. Но была идея, дружба и взаимовыручка. Мы долго не могли причалить и сообщить всем, что наш Труд окончен. Честно? Нам не хотелось расставаться. Придумаем ли мы ещё что-то, что по масштабу сравнится с нашим «Альбомом»?

Может, и не придумаем. А время, которое мы провели, мастеря нашу пластинку, было прекрасным периодом путешествия в детство, откуда произрастают все наши будущие черты – положительные, да и отрицательные тоже.

Спасибо, Андрей, спасибо всем-всем, кто был рядом с нами в эти быстротечные месяцы удивительного вдохновения и разделил наше простое человеческое счастье!

Примечание издателя

Уважаемые читатели! В этой части книги 12 глав – по количеству песен, вошедших в пластинку Вячеслава Малежика «Альбом». Каждая глава предваряется уникальным QR-кодом: считав эти коды c помощью смартфона, вы сможете бесплатно прослушивать песни, о которых идёт речь в соответствующих главах. Также вы можете открыть целиком весь альбом на своих компьютерах или ноутбуках онлайн, введя в строке браузера адрес:

malezhik.ru/albums/albom

Приятного прослушивания!

1. Вчерашние дети

После всесоюзного успеха песни «200 лет» меня замучили телефонными звонками не только вокалисты, которые хотели спеть какое-то конкретное произведение или присмотреть что-нибудь «специально для них», но и маститые поэты-песенники, готовые предложить свои услуги в деле написания новых шлягеров. Михаил Рябинин и Игорь Шаферан, Михаил Пляцковский и Игорь Кохановский, Анатолий Поперечный и Леонид Дербенёв. Хотя нет – Дербенёв мне сказал, что, поскольку я пишу песни с Таничем, он не может (по понятиям, я думаю) сотрудничать со мной. Правда, потом он всё же предложил мне текст для очень пафосной, что-то про освоение космоса, песни, и у нас ничего не получилось. Зато получились две очень приличные песни с Михаилом Рябининым. В то время гремела его песня «На теплоходе музыка играет». Мы потирали руки, понимая, что написали шлягеры. И тут я узнаю́, что Михаил до меня уже предлагал эти тексты кому-то ещё. Более того, песни даже пелись с эстрады. И тогда уже я взбрыкнул и сказал, что надеялся на целомудренность текстов. Короче, свадьба была расторгнута, и больше с Рябининым я не сотрудничал.

Вот такой я был дурак… Лариса Рубальская долго ходила вокруг меня, но так ничего и не предложила. Хотя показывала мне текст «Странной женщины», однако отдала его Муромову. И слава богу – у них получилась отменная песня. Лариса до этого сотрудничала с моим худруком С. Березиным и считала, что не вправе за его спиной… Вот такие были дела.

А с Игорем Шафераном мы нашли общий язык и написали три, на мой взгляд, приличные песни. Одну из них я сегодня и представляю – «Вчерашние дети».

Я задумывал её как такую ливерпульскую штучку с многоголосым пением, с губной гармошкой, как у Джона. Но Валера Шаповалов, обещавший сыграть на гармошке (речь о первой записи 1986 года для магнитоальбома «Меню кафе “Саквояж”», в 1987 году изданной на пластинке), не смог приехать в студию, и Пете Подгородецкому пришлось закрывать игрой на клавишах дыры в инструментале. Хотя зияющие пустоты между куплетами остались.

И вот через много лет моя идея с губной гармошкой обрела жизнь.

Послушайте песню такой, какой она звучала в моём воображении в 1985 году.

2. Эхо любви

Написав приличное количество песен по формуле «запев – припев», среди которых было несколько номеров, которые даже зацепили слушателей, я очень хотел разломать эту привычную схему и придумать что-то, к чему можно будет применить слово «композиция». И наконец такая песня получилась! «Эхо любви», вошедшая в альбом «Любимые песни нашей компании» (1995), как мне казалось, соответствовала понятию «фирменная». Короче, если спеть её на псевдоанглийском языке, то можно ввести в заблуждение общественность.

Когда мы с «Саквояжем» репетировали песни, готовясь к записи нового CD, я продумал практически все партии «Эха», и она прозвучала так, как я хотел. В первой части я спел наложением двухголосье, а во второй части со мной спели замечательные музыканты: Валентин Дьяконов, Юрий Лоза, Виктор Шаповалов, к тому же Валя прилично сыграл на соло-гитаре. Песня не имела широкого успеха среди слушателей, но музыканты и редакторы, как правило, её отмечали. И то, что Андрей Синяев (продюсер альбома) выбрал «Эхо любви» для записи, меня не удивило.

Теперь же мы вошли в студию спеть и сыграть её заново. Барабанщик Андрей Шатуновский, басист Олег Завьялов и гитарист Николай Девлет-Кильдеев. И меня убедили (хотя, собственно, не надо было и убеждать) попробовать сделать этакую рокерскую штучку. И Коля сыграл так, что я понял, каким образом делались стильными песни Сергея Мазаева, с которым Кильдей сотрудничает. В коде Шатуновский сыграл так, что невольно вспомнился барабанщик группы The Who Кит Мун.

Мой вклад в новый продукт был таким: я предложил сыграть на виолончели Виктору Козодову и спеть Маше Зайцевой. На микшировании Андрей Синяев уволил моё двухголосье, оставив один голос и разукрасив вокальную партию вакодером. Продюсер альбома попросил меня чуть-чуть «подработать» текст в местах, где слова было непросто разобрать на слух. Это коснулось нескольких песен, в том числе этой.

Не буду прогнозировать успех или неуспех «Эха» у широкой публики, но что она получилась любопытной – под этим я подписываюсь!

3. Утки крякали

Владимир Ковалёв, работавший со мной довольно долгое время концертным директором, имел одну ничем не вытравляемую страсть – охоту. Она поработила его, и Владимир ничего с этим поделать не мог. Никакие женщины, игра, выпивка не могли соперничать с его желанием выследить, подстрелить и принести домой в качестве трофея утку или зайца, кабана или лося. И каждую весну и осень в преддверии открытия сезона Володя начинал привычно волноваться и готовить инвентарь для совместного похода с такими же ненормальными в лес. Я с этим смирился и не перечил Ковалёву, хотя и не поощрял его в этом непонятном для меня хобби.

В 94-м году, в последний день гастролей, перед открытием сезона охоты мы с Ковалёвым решили после концерта сгонять в ресторан отметить столь важное событие. Мы поднялись в мой номер оставить гитару и концертный костюм. Володя отлучился помыть руки, а я по старой памяти решил написать стишки к его торжественному выходу из туалета. И случилось… У меня было минут пять, и припев написался сразу. Я вспомнил старую дворовую песню: «А утки кря-кря-кря, Ты, парень, зря, зря, зря…» (потом мне Юрий Ремесник рассказал, что это его песня, написанная ещё до знакомства со мной). Я писал песню для нашего мини-капустника, не задумываясь, что слова припева навеяны Петровичем:

Утки крякали, ивы плакали,

Ну, куда же вы, ну, куда?

Ночи длинные, дни полынные,

Распрощались с тобой навсегда!

Потом, когда песня уже звучала в концертах, Петрович сказал, что она получилась и он ничего не имеет против моего заимствования его атмосферы. Пусть вас это не удивляет – иногда я у Ремесника был доброжелательным редактором, иногда он у меня.

А в тот вечер Ковалёв с чистыми руками принимал дописанный мной текст песни и с листа спетую мелодию. Охотник остался доволен! После отъезда моего директора я на концерте спел «Уток» и увидел, что публике песня понравилась. И я решил песню включить в CD «Любимые песни нашей компании». Мы писали диск, поставив цель: не использовать звуки синтезатора. Я вспомнил звучание оркестра Рэя Кониффа, когда в нижнем регистре поют мелодию с закрытым ртом в унисон какому-либо инструменту. И я применил этот приём. А ещё хотелось, чтобы, как в деревенских посиделках, спело много голосов. Я позвал девчонок, которые ходили на мои концерты, чтобы они спели на записи. Помню, были Анжела Кириченко, Елена Цаплина… А сам я сыграл на баяне.

Нынешняя запись по настроению – повторение той, ещё из XX века. В инструментале появился с балалайкой Рома Бузылев, а на баяне виртуозно сыграл Андрей Мисин, чем оказал мне высокую честь. Вокал мы смастерили сами, многократно накладывая партии хора. И, конечно, микс А. Синяева, сделанный в общей стилистике альбома!

4. Конотоп

Мне повезло в жизни на соавторов! Практически все, с кем я сотрудничаю долгие годы, стали моими друзьями. И, что ещё более приятно, – стали людьми, которые искренне радовались моим успехам и которым я тоже желал в жизни всего самого наилучшего, по-честному помогая в меру своих сил.

В этом ряду особняком стоит Юрий Петрович Ремесник – человек, которого (не побоюсь громких слов) мне послали Небеса. Мы с ним создали, я считаю, своеобразный творческий тандем, в котором очень сильно чувствуется взаимное влияние друг на друга. Думаю, когда кто-то говорит, что эта песня написана в «стиле Малежика», то в ней можно запросто найти пятьдесят процентов, а то и более, компонентов Юрия Петровича. И то, что Петрович появился в моей жизни в мой день рождения (мы с ним познакомились 17.02.1990 г. в Ростове-на-Дону), – знак свыше. Он необыкновенный, а то, как он радуется удачным песням, написанным на слова других моих соавторов, – отдельная история. Нотки ревности у него проскакивают иногда, лишь когда я ему пою что-то, придуманное на собственные слова.

Но это не всё. Он мне «подогнал» своего знакомца Игоря Кудрявцева, поэта из Ростова, должным образом отрекомендовав его. И у нас с Игорем получилось несколько неплохих песен. Могу сказать, что, если бы не Петрович, я бы не обратил внимание на Кудрявцева. Правда, иногда Юрий Петрович звонил и говорил мне: «Сегодня тебе позвонит такой-то, гони его в шею! Достал он меня, и я ему дал твой телефон. Извини, я не смог ему отказать, мне же среди них надо жить!» И я выполнял функции санитара леса, обрубая крылья очередному графоману, понимая, что крылья у него – рудиментарный орган.

В один ряд с Юрием Ремесником я бы поставил Павла Хмару. Поставил бы даже впереди Петровича, потому что познакомился с ним на 12 лет раньше. Он был замредактора «Литературной газеты» и поэтому знал всех и все знали его. В прошлом он был лётчиком-испытателем, обладал несравненным жизненным и житейским опытом. Мы с ним смастерили песню «200 лет», а она смастерила нам имена, которые запомнила вся страна. С Пашей мы написали не слишком много песен, но каждая из них была для моего творчества знаковой. Вспомните «Смолоду» или «Расставайтесь любя». И вот однажды Паша дарит мне сборник стихов Феликса Кривина со словами: «Я думаю, что ты здесь что-то найдёшь для себя!»

И я действительно нашёл… Нашёл самобытного литератора, который в поэзии создал свой стиль, когда ты вроде читаешь басню, но тебе не навязывают мораль и ты сам вправе решать «кто прав, кто виноват». Его герои – животные, такие узнаваемые, что захотелось записать пластинку с условным названием «ЗООПАРК». И написались, а потом и записались «Верблюд» и «Пингвин». Потом сочинялась песня про улитку, но мне не хватило одной строфы, чтобы получилась, по моим понятиям, полноценная песня. Я взял у Хмары телефон Феликса Кривина и дозвонился до Ужгорода, где тот жил. Феликс сказал, что ему понравился «Верблюд», а «Пингвина» он не слышал. На мою просьбу удлинить «Улитку» он не откликнулся, объяснив: всё, что он хотел, в стихотворении уже есть. Мы расстались друзьями, но больше я ему в Ужгород не звонил, а потом он эмигрировал… И всё-таки, используя стихи Феликса, я придумал новый (так я считал про себя) жанр «дистрофики». Основа – произведения Кривина из одноимённого раздела, короткие, всего в две строфы, стишки, которые я частично пропевал, частично проговаривал. Эти псевдопесенки тоже должны были войти в «Зоопарк». А там были и животные, и рыбы, и земноводные… Я часто пел эти «дистрофики» в концертах, а в Питере даже сняли целую передачу, построенную на моих дурацких песенках. Кто-то, наверное, помнит «Пчелу», «Наседку и змею», «Лягушку». А были ещё «Жерех», «Хиппи-гиппопотам», «Когда бы не было любви…». Я расширил круг своих соавторов, подключив С. Таска, Л. Измайлова.

Сейчас я этот жанр практически забросил.

Наконец пришло время «Конотопа», который меня поразил скороговорками и пионерским энтузиазмом. И мы с Подгородецким, Шаповаловым и с Синяевым за пультом записали эту песню. Симпатичный твистик с пионерскими сбивками на малом барабане получился! Не понравилось мне, как я сделал подпевки: неаккуратненько вышло. Спешили, не было студийного времени, чтобы «вылизать» фонограмму.

Теперь же мы снова вернулись к этой песне. Мы собрались в студии и сыграли её так, как она давным-давно была сыграна. Затем я спел те партии, что когда-то прозвучали в старом «Конотопе». Я даже что-то ещё придумал, пытаясь сделать этакое «калифорнийское» звучание. А дальше меня «уволили», пообещав сделать песню такой, что я её не узнаю. Кто препарировал произведение, я предполагаю лишь частично. Александр Рыбкин – аранжировщик, басист, гитарист, клавишник, да ещё и бантик, что сбоку, – это тоже он. Короче, Саша рулил, Андрей Мисин изобретал партию баяна, а Синяев художественно руководил. И знаете – получилось! Сначала я, правда, не оценил, но вскоре «въехал» в новое звучание песни и теперь даже рад, что меня не допустили до кашеварения.

Итак – «Конотоп»! Не стреляйте в музыкантов!

5. Мазурка в стиле рок

Это было время, когда я находился в поисках жанра. Придумывались и записывались песни в различных стилистиках. И если переслушать такие номера, как «Среднеарифметический человек», «Сангл-Бангл-Тингл-Таг», «Аквариум», «Борьба и единство противоположностей», «Мозаика», «Лилипутик», то вы поймёте, как меня забрасывало на крутых поворотах творчества. Время и зритель сформировали мой стиль, и не надо мне было проводить никакого референдума. Песня «Мазурка в стиле рок» являлась одним из экстремумов моих поисков.

Сергей Таск на тот момент (а это происходило где-то в 84-86-м годах, страшно подумать, прошлого столетия!) был моим любимым, а в какой-то степени и важным стратегическим соавтором. Мы с ним плотно дружили и весело экспериментировали в поэзии и музыке. Он меня подбил сделать две песни для мультфильмов. «Друля в маринаде» и «Не даёт уснуть мне муха» были придуманы и записаны. И мы пошли покорять А. Татарского – режиссёра «Пластилиновой вороны». Саше песни понравились, но как их сделать мультиками – он не знал. Поддерживая друг друга морально и физически, мы отправились домой. Впрочем, переживал я почему-то не слишком сильно.

Вскоре мне не удалось стать и театральным композитором. Серёга, который был ещё и переводчиком, принёс в «Современник» пьесу литовского автора «Когда-нибудь», в которой была нужда в четырёх песнях. И опять же, ни о чём не договариваясь с режиссёром театра Галиной Волчек, мы придумываем песни. «Баллада о жеребёнке», «Долли и Макс», «Это не дождь» («Кружится сентябрьский лист на ветру…») и «У расщеплённого дубка». И мы снова терпим фиаско! Автор пьесы привёз своего композитора из Вильнюса. Ну и хорошо… Эти песни потом исполнил я сам, и их не испортил своим вокалом Валентин Никулин. А одну (про дождь) даже спел Коля Караченцов.

Какие планы были у Таска на «Мазурку», я и не помню, зато помню, как Серёга с горящими глазами рассказывал о двух диаметрально противоположных атмосферах в песне и в состоянии героев. И я начал думать, с какой стороны подступить к решению задачи. Вспомнилась битловская «A Day In The Life», потом вспомнился мультик («сейчас прольётся чья-то кровь»). И я понял, что надо решать эту задачу, стебясь над героями и над самим собой. Вспомнились речитативы в опере и фраза, что «блюз – это когда хорошему человеку плохо».

Получилось. Но как-то очень сложно ритмически. Как это срепетировать и сыграть живьём на записи – я не знал. И я обратился к П. Подгородецкому, с которым писал очередной альбом.

– А компьютеру всё равно, – пожал плечами Петя, – прямой ритм или косой, главное – правильно его запрограммировать. Не дрейфь, Славок, я его заряжу в лучшем виде. А что, если я тебе предложу, чтобы оперную часть спела одна моя знакомая, которая учится в музыкальном училище?

– Я не против. Но удобно ли ей будет петь по тесситуре?! Я же писал под себя…

– Что-нибудь придумаем.

И Петя привёл на запись молоденькую красавицу Наталью Штурм. Мы с ней долго мучились на записи – Наташе действительно петь было неудобно. В итоге её записали дважды. Она спела в октаву, и получилось так, что нас это устроило. С моей партией проблем не было, и мой блюз соответствовал задумке авторов.

«Прошло 30 лет…» – так, бывает, пишут в кино. И Андрей Синяев, который, как и мы с Подгородецким, намучился на записи «Мазурки», внезапно решил включить её в «Альбом». Я пытался объяснить, что с годами задача не стала легче, но Андрей крепко стоял на своём. Я, помня, как неплохо песня прозвучала на моём шестидесятилетии в исполнении Михаила Серышева, предлагал пригласить его на запись.

– Нет, это должна быть женщина!

– Хорошо, давай я переаранжирую, и первую часть споём не в до-мажоре, а в соль. Это легко сделать.

– Ничего не надо менять, в конце концов пригласи Штурм.

– Не знаю, захочет ли она…

– В таком случае объявим, как в кино, кастинг.

– Но я никого не смогу отвергнуть!

– Ваша щепетильность, сэр, только вредит делу.

И Андрей отслушал и отверг пять или шесть девушек, которые учили и записывали тот «бред», придуманный мной с Сергеем Таском тридцать лет назад. В результате Синяев остановился на Еве Кальян. Чем она его зацепила, я не знаю, но однажды он сказал:

– А ведь нашли, стоило только захотеть!

6. Несравненная

Успех пластинки «Песни под гитару» был обусловлен, с одной стороны, качеством самих произведений, а с другой – аранжировками и системой звукозаписи. Первый пункт, по-моему, разъяснений не требует, хотя кого-то может напрячь моя самонадеянность касательно оценки своих песен, но это моё мнение, а несогласие с ним – ваше. Попробую расшифровать второй пункт.

Пение под одну гитару, не подключая другие инструменты, – это аранжировка, если хотите, философия подачи песни, которая оставляет неприкрытым вокал исполнителя, лишь подчёркивая его игрой на гитаре. И трудно провести слушателя, оставляя его один на один с автором-исполнителем. Звукорежиссёр тоже ограничен в средствах, которые помогут ему «убить» песню. Короче, «Песни под гитару» показали, чего я стою, и дали достаточно точное ощущение, как звучат мои песни на концерте. Кроме того, временны́е и финансовые затраты на запись были минимальны. А ещё я убедился, что при правильном подходе можно записать полноценный разнообразный альбом.

Многие друзья и знакомые мне говорили, что именно «Песни под гитару» в наибольшей степени показывают, кто такой ваш автор. Так что мысль повторить подобный альбом меня посещала достаточно часто.

Я всегда довольно много придумывал песен, и мои занятия музыкой (игрой на инструменте и пением) заключались в том, что я «точил» новое творение. Когда процесс шлифовки заканчивался, я к этой песне остывал. И если я её не записывал, то запросто мог и забыть о том, что подобная песня существует. Слава богу, что нередко я для кого-то эти песни записывал на примитивные средства записи, либо кто-то эту песню «срисовывал» на концерте. И какова же бывала радость, если мне напоминали о существовании забытого мной творения! Из последних подобных находок могу назвать пару песен, о существовании которых я забыл, сделав даже профессиональную запись. Это песни «Не умножай сомнений и тревоги» и «Карусель» (вторая на слова В. Мельникова).

И вот однажды, а это были нулевые годы, у меня подсобралось приличное количество песен, которые я боялся растерять. И я отправился к Дмитрию Фомину записать их, чтоб потом «не было обидно за бесцельно прожитые годы». А компанию «Несравненной» (о ней сейчас речь) составляли очень даже неслабые песни: «Занино», «На траве роса», «Три ромашки» и ещё, и ещё… Часа за три мы записали штук пятнадцать песен, и я уехал домой. А утром позвонил Фомин и сказал, что записанный материал, ничего не меняя, можно выпустить на CD. Я переслушал всю подборку и согласился с ним. Так появился альбом «Мосты».

Несколько песен с этого альбома мне понравились настолько, что я их разучил вместе с моими замечательными партнерами С. Шитовым и В. Козодовым. Песня «Несравненная» обращала на себя внимание симпатичной партией гитары. Витя Козодов тактично отнёсся к моим изобретениям в области гитаризмов и добавил своей виолончели ровно столько, чтобы получилась этакая средневековая штучка.

На записи альбома Козодов партию виолончели, звучащей на концерте, дополнил ещё струнными, и кое-где был добавлен бас.

Я безмерно рад, что песня вошла в альбом в том виде, который она приобрела с момента знакомства с этими прекрасными инструменталистами!

7. Ту-104

Наша подружка Лариса Шилова имела всё, чтобы производить на нас, мужчин, неизгладимое впечатление. Она обладала прехорошеньким личиком – именно прехорошеньким, когда красота не распугивает представителей противоположного пола и не культивирует в них комплекс неполноценности, а конкретно притягивает к себе, рождая жгучее желание поухаживать, желательно с продолжением банкета. Фигурой наша героиня обладала такой, что было непонятно, почему вокруг неё не вились агенты Playboy, уговаривающие её сняться на обложку журнала. И при этом Лариса была замечательной подружкой, с которой можно обсудить все проблемы и не бояться, что твоя тайна станет достоянием общественности. А сколько она знала анекдотов и как их рассказывала! Её внешние и внутренние качества позволяли ей не потеряться в нашей компании, где царили эстрадные и театральные актёры и актрисы. А ещё она работала стюардессой в 235-м отряде «Аэрофлота» (обслуживающем правительство страны), летала за границу и имела шанс одеваться в тамошние одёжки. Иногда и нам перепадало: то что-то из шмоток привозилось, то кофею необычной крепости находилось место на нашем столе. А в какой-то момент мы сообразили, что Шилова может быть курьером, доставляющим из Сочи домашнее вино, сыр, зелень, которые нам передавались семьёй сестры моей жены. Короче, когда Лариса возвращалась из Сочи, в наш дом (а мы с Шиловыми жили в соседних подъездах) подтягивалась большая компания на винчик, сыр, всяко-разно и на мои песни. И сейчас мы часто ностальгируем по тем временам, удивляясь, сколько мы могли «съесть» за один присест красного домашнего вина и сколько же знали песен, что расползались лишь под утро. И было весело, и было ощущение, что мы красивы и талантливы. И не отправлялись мы ни в какие наркотические трипы – мы пьянели друг от друга и от вина, от которого не болела голова.

Почему-то запомнились рассуждения весёленькой Лариски о дизайнерах одежды:

– Слава, да эти голубые модельеры нас, красивых баб, ненавидят, потому что у нас есть грудь и талия! Поэтому они на подиум и выводят этих бесполых вешалок, чтобы мы начали им подражать и тоже стали плоскими. Они ревнуют нас к вам, мужикам…

И мы радовались, что не коснулись нас шалости богемы, и мечтали ещё об одном маленьком ребёночке в наших семьях.

А однажды, не вспомню точно, в каком это было году, Шилова собрала всех на свой очередной день рожденья. И видно было, что заморские яства на стол доставлялись из разных стран, в которых она стюардессила, не за один раз. Ну расстаралась Лариса…

И снова было весело, даже как-то бесшабашно весело. И были песни, и были танцы, и было моё дежурное стихотворение-песенка. Вместо припева я пел: «Ла-ри-са-а ту-ру-ту-ту…» Все подпевали, и были опасения, что соседи вызовут милицию. Наша маленькая стюардесса потребовала очистить «сцену» и, взобравшись на стол, изобразила такое, что вопрос «удалась ли песня?» отпал сам собой. Начали обсуждать, не много ли для страны двух стюардесс: «по имени Жанна» и «Ларисы ту-ру-ту-ту»? В конце концов обязали меня к двенадцати дня придумать новый припев и отчитаться. И он мне приснился… Я не стал откладывать его в долгий ящик, проснулся и зафиксировал на бумаге:

Ту-Ту-Ту-104,

Ту-Ту, стоянка в Каире,

Ту-Ту-Ту-104,

Ту-ту-ту-ту-туру.

Громкая мелодия про Ларису осталась, но стала вокализом без слов. И в песне вдруг появилась атмосфера композиций Beach Boys. Вспомнилась и битловская «Back in the U.S.S.R.», а у Beach Boys была ещё песня «Back in the U.S.A.». Вот такой круговорот стюардесс в природе.

Вскоре мы с Валентином Дьяконовым записали «Ту-104». Она не стала хитом, но я её продолжал нежно любить и позднее (примерно на рубеже 2010–2011 годов, лет через 15 после оригинальной версии) записал с Валерием Стуровым и парнями, которые решили мне помочь сделать подпевки. Лёша, Мирас, Стас – замечательная вокальная группа, которая быстро справилась с поставленной задачей.

Наверное, что-то в этой песне было, если музыканты выделяли её среди других номеров.

И вот теперь «Ту-104» выбрал Андрей Синяев, который раскрасил её красками радиопереговоров авиадиспетчеров с пилотами. У меня атмосфера этой песни вызывает ещё воспоминания о «Жёлтой подводной лодке» «битлов».

А что Лариса? А Лариса часто меня спрашивает:

– Ну, что? Сегодня споёшь нашу песню?

8. Сирень несбывшейся весны

По прошествии определённого времени оглядываясь назад, вдруг понимаешь, что события твоей жизни происходили не абы как, а будто бы по выверенному сценарию, когда тебя приводили в нужное место именно в нужное время. И случалось то, что тебе предначертано. И со временем этой закономерности перестаёшь удивляться.

Судите сами.

Если вспомнить, как развивались события, предшествовавшие рождению песни «Сирень несбывшейся весны», то можно восхититься филигранностью той многоходовки, которую разыграла жизнь. Итак, зимой 2016 года меня пригласили в Ростов-на-Дону спеть концерт в одном из ресторанов города (ресторан специализировался на французской кухне), именно концерт в формате творческого вечера. Мне сообщили, что на подобных мероприятиях в данном заведении публика не гремит ножами и вилками и благодарно внимает очередному герою. Среди актёров, выходивших на сцену этого клуба (назовём его так), перечислялись имена А. Михайлова, С. Трофимова, О. Митяева. Я согласился, что любому будет почётно попасть в такую компанию, и осталось обговорить финансовые условия. Мне назвали сумму, которую они могут заплатить, и я был, скажем так, изумлён дерзостью предложения – за такие деньги я не работал и скорее соглашался спеть бесплатно, чем получать столь тощий конверт. Чтобы не возникало лишних вопросов, цифры оглашать не стану. Я пояснил, что люблю Ростов и с радостью прилетел бы повидаться там со своими друзьями (в первую очередь с Юрием Петровичем Ремесником), но подобный гонорар мне брать не к лицу, потому что все организаторы в России будут знать, за какие деньги меня «сломали» спеть концерт, и потом вернуться к своим цифрам будет проблематично.

– Давайте так, – предложил я, – я приеду к вам за эту сумму, но вы организуете мне ещё один концерт.

Мне обещали подумать, и через пару дней сообщили, что есть договорённость с клубом в Таганроге, который расположился в каких-то ста километрах от Ростова. И я согласился, больше радуясь возможности увидеться с Петровичем.

И вот я в Ростове-на-Дону. Предварительно созвонились с Юрием Петровичем и договорились, что он приедет к моему выступлению, затем переночует в гостинице, а на следующий день мы сгоняем в Таганрог и будем иметь кучу времени для общения. И всё сначала складывалось наилучшим образом. Выступление в клубе прошло на ура, поэт Ремесник имел шумный успех у своих земляков. После ужина мы вернулись в гостиницу и не могли наговориться друг с другом. Было видно, как оба соскучились. А утром во время завтрака наконец дело дошло до творчества.

– У тебя есть что-нибудь для меня? – спросил я.

– Есть… Но ты завтракай, завтракай…

– А то что?

– Не хочу портить тебе аппетит. Вот пойдём гулять, тогда покажу.

И мы пошли гулять… Я не торопил Петровича, а он и сам не торопился. Меня это немного удивляло, потому что я знал, каким назойливым становлюсь сам, придумав что-либо новое. Я пристаю, чтобы меня послушали, буквально ко всем, кто оказывается рядом. А тут какая-то нечеловеческая выдержка… Наконец мистер соавтор заговорил:

– Я тут, только ты не ругайся, придумал для тебя текст, но он очень необычный.

– А чего бы мне ругаться-то?

– Ну, ты любишь, чтобы песня была с сюжетом, а здесь он вроде есть, и в то же время впрямую его нет. Знаешь, как бы две картины, которые раскрывают один сюжет.

– Диптих, что ли?

– Не знаю, как это называется… Ну что? Будешь слушать?

– Я уже слушаю.

И Петрович прочитал стихи, и меня буквально раздавили строчки:

А ты ждала, ты ждала меня убитого с войны,

А под окном твоим цвела сирень несбывшейся весны.

Я резко свернул нашу прогулку и сказал, что надо вернуться к гитаре.

А в гостинице нас ждал организатор моих ростовских гастролей, который сообщил, что клуб в Таганроге сгорел. Наверное, я чего-то подобного ожидал, потому что как-то очень глупо рассмеялся.

– Простите, Вячеслав, я ваш вечный должник, но в 19 с копейками самолёт отправляется во Внуково. Могу организовать поездку по городу, в 16:00 ресторан…

– Спасибо за всё, – не без ехидства ответил я, – никаких экскурсий не надо, нам есть чем заняться.

Администратор не стал нас уговаривать и ретировался. А мы с Петровичем нырнули в пучину творчества. Довольно быстро придумалась отдельно первая часть и отдельно – вторая. Проблема заключалась в том, что первая часть была в размере 5/4, а вторая в 6/8. А кроме того, первую часть хотелось петь медленно, а вторую, наоборот, подвижно.

– Я что-нибудь придумаю, – твёрдо говорил я, – главное, что песня цепляет!

И до отъезда из номера мы пели «Сирень», изредка отвлекаясь на досужие разговоры и досужие песни. К 16:00 песня под гитару уже пелась (вскоре я её показал в «Гнезде глухаря», и она была замечена зрителем), но я не понимал, сколько крови будет пролито на записях этого полотна. 5/4 и 6/8 никак не хотели органично сочетаться, и хотелось послать «Сирень» по известному адресу или записать её просто под гитару. Но…

Но потом за дело взялся Олег Завьялов. Он что-то там наколдовал, почти математически препарировал песню, и у него всё срослось! Как у него это получилось – его маленькая профессиональная тайна.

Песня, одна из моих самых необычных, получилась! Может, её не будут петь на застольях, но напиться под неё – милое дело.

И как же всё-таки здорово был придуман пожар в Таганроге – пожар несбывшейся мечты!

9. Дебри Занзибара

После успешно проведённой кампании по сбору, переработке и хранению брюквы в стране начался всенародный подъём, который был невозможен ещё пару лет назад. Многие зрелые люди, а также спутники их жизни со всё большим интересом обращаются к истокам народного, да и профессионального искусства. Приятно, что в этой многомиллионной аудитории всё чаще встречаются молодые люди, только начинающие самостоятельную жизнь. Их интересуют разнообразные вопросы, на которые зачастую даже интернет затрудняется дать ответ. Вот выдержка из одного письма, пришедшего на наш портал:

«Недавно я услышала песню “Дебри Занзибара”, которую поёт неизвестный мне певец. Дорогая редакция, объясните мне, пожалуйста, почему этот, с позволения сказать, исполнитель так орёт и чему может научить молодое поколение это произведение! А ведь на сочинение и запись были затрачены немаленькие народные деньги…»

Этот вопрос мы переадресовали автору, а также – по совместительству – исполнителю этой песни, которая ничему не учит и, важно понимать, никуда не ведёт молодое поколение, Вячеславу Малежику. И вот что он нам ответил:

– Около тридцати лет назад моя семья поселилась в одном из новых районов Москвы – Раменках. И так случилось (а я к тому времени был уже достаточно известным в музыкальных кругах сочинителем песен), что мои новые молодые соавторы Михаил Журкин и Александр Смогул оказались моими соседями. И мы начали интенсивно дружить, обильно смачивая наши взаимоотношения алкоголем и дружескими, зачастую далеко за полночь, беседами. И рождались песни, подчас весьма неплохие.

Наше творчество со Смогулом было обусловлено ещё и тем, что Александр обладал редкой способностью к импровизации в процессе стихосложения. Если ему этого хотелось, он мог на заданную тему моментально прочитать стихотворение. И я решил применить этот его дар к сочинению песен. Я, грешен, иногда, используя рюмочку-другую, предлагал ему тему для будущего творения, и Смогул практически тут же выдавал «на-гора» стишок. Иногда я ещё задавал определенный ритм будущей песни. И часто получались неплохие стихи и, естественно, мелодии.

Однажды я предложил ему написать историю, где герой, потеряв свою Любовь, пытается найти её в «Бюро находок» на вокзале. Я даже спел ему первую фразу будущей песни: «В бюро находок на вокзале…» И Поэт сваял стихотворение. Герой песни среди потерянных велосипедов и тазиков для ног отыскал-таки свою единственную и неповторимую Любовь. Но вот беда – было как-то слащаво, и пропевать этот текст не хотелось. Тогда я потребовал от автора текста большей брутальности и небритости на щеках. И Александр утром принёс текст об искателе приключений, покоряющем незнакомую страну Занзибарию. Я робко заметил, что в этой стране нету джунглей и, естественно, дебрей.

– Это неважно, – был ответ поэта, – ты вслушайся в звонкость рифм!

Я подумал и решил, что не надо мне быть ботаном и определять арифмометром качество стиха. Уже вскоре мы с замечательным Петром Подгородецким записывали на телевидении «Дебри Занзибара». Петя раскрасил партию ударных леденящими звуками, которые издают обитатели джунглей, я играл на губной гармошке, изображая этакого героя кантри и вестерна; партий клавишных было немерено много, и в процессе микширования мы не знали, что с ними делать. Короче, дорвались… Потом пришлось всю эту красоту ампутировать. Было жалко, но мы знали, чего от нас ждёт зритель. И песня вошла в мой очередной «винил», LP «Улочки-переулочки» (1989). Кстати, на обложке этой пластинки Смогул немного рассказывает о Малежике.

Какого-то феерического успеха песня не имела, но в концертах я к ней постоянно возвращался, и с эффектной игрой С. Дюжикова на гитаре и клавишными Д. Галицкого она заурчала весьма и весьма…

Позже Н. Соболева, минская поэтесса и музыкант, включила песню в свою пластинку «Музыкальный автомат», где были собраны мои танцевальные ремейки (этот CD был издан в 2010 г., а записан на несколько лет раньше).

И вот Андрей Синяев предлагает записать её для «Альбома», переосмыслив «Дебри» в джаз-роковую композицию. Но мы не нашли для записи подходящую духовую группу и в итоге ограничились традиционным рок-н-роллом с подгруженными гитарами и ставшими почти пародийными подпевками «вап-чува-е!!!».

P.S. Вспомнил два забавных случая, связанных со съёмкой клипа на эту песню.

Меня покусало чучело крокодила!..

По замыслу режиссёра клипа, я должен был испугаться чучела, будто живого крокодила. Но во время съёмки ну никак не получалась «органика процесса». И мне предложили не обращать внимания, как чучело наезжает на мою ступню, и я по команде должен был испугаться. Артист Малежик был настолько убедителен, что, изображая испуг, вонзил ногу в зубы чучела. Рана была серьёзная, вызывали скорую, и уже дальше я снимался перебинтованным. Всё было по-настоящему. В клипе это видно.

Возникли определённые проблемы с командой негритянских актёров, которые были вплетены в сценарий клипа. Африканцев никак не могли убедить в том, что никто над ними насмешничать не собирается. В конце концов я глаза-в-глаза спел чернокожим актёрам мини-концерт – и они согласились!

10. Здравствуй и прощай

С Андреем Заблудовским, лидер-гитаристом известной ленинградской группы «Секрет», я познакомился примерно за два года до того момента, когда группу узнала широкая общественность нашей страны. Мы вместе отдыхали на кавказском побережье Чёрного моря в спортлагере МГУ «Буревестник». Это было очень модное место, и вся золотая молодёжь Москвы, Ленинграда, Ростова, Тбилиси отчаянно тусовались в окрестностях лагеря. Слова «тусовка» не было ещё в обращении, но девчонки и парни бесшабашно выпивали, сопровождая этот процесс водно-половыми процедурами. Так вот…

Мы с Андреем познакомились как раз там, и Забл потчевал меня собственными песнями и игрой на гитаре. Меня он не убеждал своим музицированием, и мне не хотелось его рекомендовать в известные ВИА в качестве певца-гитариста. Я отчаянно соскакивал с разговоров о трудоустройстве Андрея. Так он и уехал в Питер, не имея планов, где будет работать.

А через пару лет, в августе месяце, на том же пятачке Чёрного моря я увидел Забла с каким-то парнем. От неуверенности Андрея ничего не осталось. Взгляд у него был уверенным, даже с некоторым оттенком покровительства.

– Привет, Слава! Это Костя, я ему много рассказывал о тебе, и у него есть что тебе предложить.

– Но прежде я хотел бы услышать пару нот, которые ты споёшь, – встрял в разговор Костя.

– А что, тут есть гитара? – спросил я, нисколько не обижаясь на бесцеремонность нового знакомого.

– Да, вот справа расположилась наша компания, – показал рукой Костя, – там есть гитара.

Мы подошли к ребятам, мне вручили инструмент. Я запел, и нас окружила толпа полуголых парней и девчонок. Я поймал драйв и вдогонку спел ещё одну песню.

– Ты мне понравился, – изрёк Константин.

– А ты мне? – спросил я.

Не обращая на мою реплику внимания, Костя продолжил:

– Я возьму тебя в свою группу. Плохо, что ты живёшь в Москве. Ничего, снимешь квартиру…

– А ты, собственно, кто?

– Я – Константин Кинчев, лидер питерской группы «Алиса»! – сказал мой новый знакомец, сопровождая свои слова козой на правой руке.

Так я в один день узнал о существовании двух знаковых ленинградских групп, и в одну из них меня даже позвали играть. Я промолчал, и мне дали пару дней обдумать заманчивое предложение.

Я стал с интересом слушать, точно старых добрых друзей, записи «секретовцев». И они мне большей частью нравились: ребята понимали, о чём поют, и не пытались доказать всему миру, что они нечеловечески круты. Меня даже не ломало, что они копируют манеру поведения и одёжку у «битлов». Даже название ребята скоммуниздили с песни Леннона – Маккaртни. Помните: «Listen, Do You Want To Know A Secret?»

Ребята успешно творили, производя отменный песенный продукт. А потом однажды Макс Леонидов решил уехать в Израиль искать своё счастье на исторической родине. Вскоре и Коля Фоменко решил попробовать себя на ТВ. Но это было позже… А пока, после отъезда Макса, осколки «Секрета» и я встретились где-то на гастролях. Мы решили провести свободный вечерок, который так редко выпадает музыкантам, вместе – попеть и повыпивать. Я кормился тогда уже на вольных хлебах и не был связан никакими отношениями с музыкантами. Кто-то предложил сыграть шлягеры вместе и посмотреть, что из этого получится.

– Ребята, придумайте что-нибудь вместе, «Секрет» и Слава, – сказал мой директор, – и мы сделаем сумасшедший тур!

Я, имея большой опыт работы в ВИА, быстро спел вокальные партии Леонидова и сыграл вторую гитару. С моими песнями было сложнее: надо было замещать большее количество музыкантов, и неплохих музыкантов! С наскока качества не получилось, и идею отложили в долгий ящик, где она так и заплесневела…

А годы шли своим чередом.

Недавно мне прислали стихотворение молодого поэта Григория Макарова – о Москве, Питере и любви. Автор сумел очень точно попасть в моё ощущение Невы и Фонтанки, дал мне вдохнуть аромат питерских кафешек, сдержанно описал московский Арбат. Я настроился на волну Григория и написал песню «Здравствуй и прощай». И вдруг мне показалось, что такую песню могли бы написать Макс с Колей, Андреем и Лёшей. И мне захотелось, чтобы «Секрет» спел нашу с Гришей новую песню. А впереди как раз маячил мой юбилей, и я пригласил ребят поучаствовать в нём. Они дали добро, но от «Здравствуй и прощай» отказались, согласившись спеть проверенную «Мозаику». Мы договорились, что я прилечу в Питер и мы срепетируем мой шлягер. Но опять что-то не срослось, и я сам спел «Мозаику».

Вот и вышло так, что «Здравствуй и прощай» я записал, не прибегая к помощи посторонних подпевочников.

А может, права пословица «что Бог ни делает, всё к лучшему»?

11. Зима-зима

В своих воспоминаниях и различных интервью я утверждал, что с момента моего прихода на профессиональную сцену и до знакомства с Павлом Хмарой, с которым мы в 79-м году написали «200 лет», мной не было придумано значимых для меня песен. «Свет мой ясный», которую я сочинил на стихи Семёна Каминского, явилась скорее исключением, подтверждающим правило. И я решил разобраться, а что же это было за правило? Я же резко не разучился придумывать мотивчики к текстам, которые предлагали мне поэты, приходившие на репетиции «Весёлых ребят» и «Голубых гитар»! Кроме того, эти молодые ребята были более опытными в создании песен, чем Плаксин, Кеслер, да и я, которые писали тексты для «Ребят» и «Мозаики». Мысль, что в неволе «соловью песни не поются», я, пожалуй, откину, так как тот же «соловей» в последние годы службы в «Пламени» написал много песен, за которые ему не было стыдно впоследствии. Думаю, что ответ лежит чуть в иной плоскости.

Когда я играл, пел и сочинял в самодеятельности, я, срепетировав новую песню, едва ли не сразу же мог её «пощупать» – показать зрителю на выступлении группы. И это меня стимулировало к созданию новых и новых «шедевров». А в первые годы работы на профессиональной сцене увидеть свою песню в «сброшюрованном» виде мне было не дано. Никто из худруков не поощрял моё сочинительство, а студий, где песню можно было бы записать, чтобы затем отнести на радио и телевидение, я не знал. Правда, одну из песен – «Наташку» – мы пели в «Голубых гитарах». Семён Каминский по просьбе И. Гранова написал новый текст, но этот новый стишок был «без яиц», что ли. Не цепляла песня с другим текстом так же, как старая, самодеятельная. Короче, сейчас мне жаль, что я изменил Плаксину и старому тексту в тот раз, но, наверное, мне очень хотелось петь свои песни в концерте… Впрочем, что значит «наверное»?! Очень хотелось!

А вскоре появились «200 лет», «Расставайтесь любя», «Баллада о жеребёнке», а главное – начал подпирать возраст, и я понял, что «промедление смерти подобно». Правда, это задолго до меня понял Ильич, но об этом как-нибудь потом.

В общем, я начал предпринимать разные шаги, чтобы сделать себе какое-никакое, но имя. И со старыми и новыми песнями, подпоясавшись гитарой, я отправился на радио и телевидение штурмовать редакторские бастионы. А в ансамбле… А в ансамбле я отчаянно блефовал, говоря С. Березину, нашему худруку в «Пламени», что уйду из ВИА, если мне не дадут петь свои песни. И Сержага повёлся – таки позволил петь и «200 лет», и «Красивые глаза», и «На Одере». Думаю, что мой удельный вес в коллективе вырос в те годы, раз мне позволено было капризничать. И вот в этот момент у меня снова возник стимул к сочинительству.

Появились и новые соавторы, которые меня подбивали свалить из «Пламени». В частности, Юрий Клебанов («Кафе “Саквояж”», «Музыкальный автомат», «Соковыжималка») нашёл группу под названием «Тандем» и филармонию, куда нас готовы были взять, и отчаянно уговаривал уволиться из «Пламени». Но я был уже стреляным воробьём, и перспектива работать по кацапетовкам меня не радовала. А ещё Юра договаривался о встречах с именитыми певцами, которым я пел наши общие песни. Их, правда, никто покупать не хотел, но мы отчаянно суетились. А Ирина Понаровская, которая была соседкой Клебанова по дому, спела всё-таки одну из наших песен, но о её существовании не помнит не только советский зритель, но и я – непутёвый отец этого творения. А ещё помню, что Ире нравилось, как я пел нашу с Клебановым балладу, начинавшуюся словами:

Память мою вели на расстрел

Тихим осенним днём…

В припеве я дико орал: «Залп!!! И растерянно на траве письма твои лежат!»

«Залп!» – орал я отчаянно, и если вспомнить, что «Любэ» ещё не спели «Атас», то мы делали новый шаг в песенном искусстве. Но у Иры так самозабвенно орать не получалось, и песня как-то умерла, не успев толком родиться.

Приблизительно в это же время (я думаю, это был сезон 82-83-го годов) Михаил Танич рекомендует меня В. Шаинскому, чтобы я озвучил какого-то пионера в одном из его мультиков или детских фильмов. Я приехал на «Мосфильм» и спел песенку Владимира Яковлевича. Меня забраковали, сказав, что в моём прочтении пионер получился сильно выпивающим и прокурившим свой голос.

Однако судьба меня не зря привела в тот день на киностудию. В конце звукозаписи ко мне подошёл парень, представившийся как зам главного музыкального редактора «Мосфильма».

– Александр Костин, – представился мой новый знакомый. – Мне нравится, как ты поёшь, а ещё мне сказали, что ты пишешь неплохие песни. Я балуюсь стишками, давай попробуем что-нибудь вместе написать. Если получится что-либо приличное – с меня студия!

– А с меня бутылка, – ответил я, пожимая ему руку.

– Замётано.

Уже через пару дней Саша мне позвонил и попросил записать его новую песню. Я, понимая, что от моей дружбы с Александром зависит возможность писаться на одной из лучших студий страны, рванул на «Мосфильм». Качественно сделали то, что Костин сочинил с неизвестным мне композитором. Получилась крепко скроенная и добротно спетая песня. (Сегодня влез в интернет, пытаясь найти, что же я тогда записал. Но ничего выяснить я не сумел… И вообще про Сашу в Сети крайне мало информации. Есть несколько вариантов песни «Зима-зима», «Флюгер» Муромова и, по-моему, пара песен с Сергеем Коржуковым. После смерти Александра Костина (даже не знаю, кем его назвать – поэтом, замом редактора) ни жёны, ни его сын – никто не удосужился помянуть его в Сети. Жаль!) А тогда…

На записи Саша торжественно вручил мне свои стихи, и дней через пять по телефону я ему спел «Сочи» и «Старинный корабль». К тому времени я подружился с музыкантами Сергеем Соколовым (клавишник, аранжировки), Лёшей Колодием (барабаны) и гитаристом Костей Лапшиным. Они назывались «Дубль-1». Сергей Соколов согласился всё это сыграть, если ему дадут возможность записать свою песню с его женой, певицей Леной Соколовой. Костин согласился при условии, что песня будет на его стихи и это будет дуэт со мной. И появилась песня «Встреча» (так она называлась в исполнении А. Вески, а в магнитоальбоме Малежика «Саквояж» 1984/85 годов – «Где наши сойдутся пути»). Все песни были записаны, а «Сочи» даже пели в ресторанах на побережье. Потом она встречалась в каких-то фильмах. Ну, в общем, была у неё нормальная судьба.

Но Саше этого успеха было мало! Он отдал песню «Сочи» Анне Вески, и она, превратившись в «Таллинн» с двумя «л» и двумя «н», прозвучала в «Утренней почте». Чуть позже была показана и «Встреча», ставшая сольной песней Анны. Я злился и глумился над строчкой «Таллинн – ласковое море». На Костина я напрягся, но потом решил, что я таких «Таллиннов» сколько хочешь сочиню.

«Зима-зима» стала последним произведением, которое мы написали совместно с Сашей. Причём у меня оставались всего два его стихотворения, которые я не переложил бы в песни. И я (а это был мой первый подобный опыт), взяв запевы из первого стиха, пришпандорил к ним припев из второго. Позвонил Костину, спел.

– Мне нравится, только, знаешь, Серёжа Коржуков уже написал песню на эти стихи. Но ничего, я твой должник за «Сочи», пой, у тебя получилось симпатичней!

– Да ладно, – сказал я, – не буду я петь эту песню. Я её просто так написал, чтобы не потерять квалификацию. Пусть её поёт твой Коржуков, а я ещё что-нибудь придумаю.

И я действительно долгое время не пел «Зиму». Первое публичное исполнение песни состоялось в декабре 1986 года в городе Ярославле. Это был мой первый концерт после ухода из «Пламени» в самостоятельное плавание. «Зиму» бисировали, я спел её дважды. Именно тогда решил, что это знаковая для меня песня и что таким успехом не разбрасываются. И до сих пор «Зима-зима» меня согревает в холодные наши зимы. Что-то в ней есть, а что – может, вы мне расскажете?

12. До свидания

Чуточку грустно песней «До свидания» говорить «До свидания!» нашему маленькому проекту, в котором я с удовольствием вспоминал, а вы с разными чувствами читали мои мини-мемуары о песнях, вошедших в «Альбом». Мы добрались до последней песни и, имея в виду высказывание Штирлица, что запоминается последняя произнесённая фраза, я нахожусь в некотором сомнении, как построить последнее своё эссе. Да, песня выпала славная, я сам считаю, что она одна из самых красивых среди придуманных мной за всё время «моей жизни в искусстве». Я рядом бы поставил «Дорогу», «Ты мне нравишься», и ещё, пожалуй «Рождество»… Дальше я начинаю отчаянно буксовать.

Отзывы моих коллег-музыкантов об этой песне тоже были комплиментарны, и мне приятно, что подобные слова я слышал и от Игоря Корнелюка, и от Преснякова-старшего, и от Трофима – да от многих! Может, это оттого, что я (а это был, по-моему, 83-й год) отважился записать попсовую песню без баса, барабанов, исключительно с акустическими инструментами (гитара, флейта, кларнет); может, оттого, что солистка (Наталья Киреева) пела всего одно слово «До свидания», не знаю. Короче, так случилось – я не виноват.

А события развивались следующим образом. В концертах ВИА «Пламя», где я тогда работал, принимал участие конферансье Андрей Васильев – крупный, килограммов на 130, мужчина с очень характерной внешностью. Казалось, художники, которые создавали образ «конферансье» для спектакля Сергея Образцова, срисовывали его с Андрея. Особым успехом в его исполнении пользовалось буриме – игра, в которую Васильев играл со зрителями. Смысл её заключался в том, что зрители с места выкрикивали свои пары рифмованных слов, из которых конферансье потом конструировал свои «стихи». И неважно, что рифмы «галка-палка», «водка-селёдка», «конферансье-монпансье» мигрировали из концерта в концерт. Публика считала, что она прикоснулась к таинству рождения «искусства», и неистово аплодировала Васильеву. Честно говоря, я тоже не проводил черты между настоящими стихами и буриме и считал, что Андрей не лишён дара сочинительства.

И я доставал Андрея, уговаривая его что-нибудь написать совместно. Васильев долго тактично уходил от совместного песнесложения, убеждая, что вот коктейли он готовит действительно мастерски и мне непременно надо выбрать время, дабы по достоинству оценить то, в чём он мастер. Однако меня как раз процесс смешивания напитков совсем не интересовал. Но, видимо, я был по-хохляцки настойчив, и однажды Андрей дал мне лист бумаги, где были написаны три куплета и припев. Стихи назывались «До свидания». Ближайшим же вечерочком я приступил к написанию песни, и вскоре она была готова.

В то время мне давали петь в концерте ВИА одну песню под гитару, и как-то раз, укоротив «До свидания» на один запев, я исполнил её на нашем концерте. Я понял, что песня получилась. Правда, сказать, что она круче, чем «Баллада о жеребёнке» или «Расставайтесь любя», я не могу. И я продолжил жить и сочинять новые песни. А «До свидания» заняла свое достойное место в ящике стола, откуда я её иногда доставал, чтобы стряхнуть пыль и полюбоваться на досуге.

А потом мне позвонил Вячеслав Пронин – редактор «Утренней почты», у которого я снялся уже с песней «Зеркала» – и спросил: «А нет ли у тебя песни про трамвай? Мы делаем выпуск “Почты” про трамваи». И у меня такая песня была!

Пронин приехал ко мне домой, и ночью мы писали сценарий всей программы и конкретно сюжет «До свидания», и Слава мне сказал, что в моей песне должна быть героиня, а я придумал, чтобы она пела всего одно слово. Редактор согласился. Начали думать, кто будет моей героиней. Я предложил Ирину Шачневу, на что мне было сказано, что это будет «Пламя», а он не хочет никаких ВИА. И я вспомнил Наташу Кирееву из «Голубых гитар», мою Красную Шапочку. Наташка давно работала в ресторане и с радостью согласилась сняться на телевидении.

На запись песни мне дали 4 часа, и я как рачительный хозяин решил воспользоваться студийным временем в высшей степени рационально (очень хотелось записать ещё одну песню, я выбрал «Расставайтесь любя»). В результате я исключил из аранжировки песни про трамвай барабаны и бас, на настройку которых уходит уйма времени, тщательно выписал партии флейты и кларнета, и Сергей Ухналёв без проблем сыграл их. Наташка профессионально спела то, что я её попросил, и песня получилась.

– У тебя припев появляется, как из-за сарая! – отвесил мне комплимент Игорь Николаев, услышав песню.

А время для второй песни осталось, и в тот день мы записали «Расставайтесь любя», где пели и играли тот же Ухналёв, Киреева и ещё Витя Дегтярёв.

Было назначено время съёмок, и я позвонил Андрею Васильеву, чтобы обрадовать его: в эфире будет наша песня! И вдруг он меня огорошивает, что текст «До свидания» написал не он, а некий Олег Левицкий (какой-то родственник его знакомой). Прошло больше 30 лет, а я так и не знаю, кто же является моим соавтором: я его, честно говоря, не разыскивал, а он тоже не объявился.

Я постоянно и охотно, с успехом пел «До свидания» в концертах, часто экспериментируя с аранжировкой. Очень достойно звучал вариант песни, когда вместо флейты звучала виолончель в исполнении Виктора Козодова. И стоило бы отметить, на мой взгляд, интересный эксперимент с классической вокалисткой Анжеликой Минасовой. Эта версия успешно прозвучала в Кремле на моем юбилейном концерте.

Когда Андрей Синяев задумывал «Альбом», он сразу решил, что первой песней будет «Вчерашние дети», а последней – «До свидания». К классической аранжировке он всё-таки добавил бас-гитару, а в партии героини добавился второй голос. Его тоже спела Оля Долгих, которая участвовала ещё в моём юбилейном (шестидесятилетие в 2007 г.) концерте. Как и в тот раз, к ней никаких претензий не было и не могло быть.

Огромное спасибо Андрею Синяеву, придумавшему и осуществившему этот проект! Спасибо всем, кто с мной играл, пел, кто микшировал и оформлял «Альбом»! И всем, кто имел терпение прочитать мои лихие воспоминания!

Ваш Вячеслав Малежик

Стихи случаются порой…

В шестьдесят девять

Жизнь ко мне бывала благосклонна:

Мы друг друга искренне любили,

И я бережно носил корону,

Ту, что с жизнью вместе заслужили.

Без насилий, только по согласью

Жизнь дарила мне полёт и вдохновенье,

И всегда я отдавался страстно,

Сохранив в душе любви мгновенья.

Мы друг друга, право, не стеснялись,

Жизнь люблю во всех её явленьях.

А когда порой мы уставали —

Отдыхали, наслаждаясь тенью.

После гор река текла в долине.

На столбе цифири – шесть и девять;

Я закрыл глаза, чтоб столбик сгинул,

Только он на месте – что же делать?

Вспомнил «Камасутру». Вечерело.

Пригласил я дев в опочивальню.

Да, советы в книжке все по делу,

Но цифири скалятся нахально.

И рванул я в поле на природу,

Чтоб вдохнуть до края, полной грудью,

Чтоб шагнуть вперёд, не зная броду,

Вспомнив, что я был, я есть, я буду!

17 февраля 2016 г.

Кино

Саунд-трек моей жизни – колёс перестук,

Звон стаканов, любовные стоны,

И овации тысячи, тысячи рук,

И под ветром шумящие кроны.

А сюжет – как у всех: тут дорога, там – смерть,

И спасибо, что поезд в пути;

А сосед по купе снова просит попеть,

Обещая поллитру купить.

Что ж, спою я, спою, раз таков мой удел,

И в пути песня нас отогреет…

Скоротал вечерок, что же – It’s very well!

А гитара, как флаг, гордо реет!

И её я всегда, как пиджак, надевал,

Не страшны с ней любые дресс-коды —

Светский раут и пати, танц-холл, пышный зал;

И неважно, что щёлкают годы.

Новых струн для гитары своей не жалел,

И она, как анти́к, всё дороже;

И мы любим друг друга, всего-то и дел…

Благодарен за это я, Боже!

06.03.2016

Кефир московского тумана

(перед юбилейным концертом в Кремле)

Кефир московского тумана

Был шумен и неаппетитен.

И не затягивались раны,

Но грусть-тоску вы прочь гоните!

И не вникайте вы в пророчества,

Что льются в телеке рекою.

Прислушайтесь, чего вам хочется…

Вперёд, мой друг, а я прикрою!

И мы поднимем чарку жизни,

И с кайфом выпьем всё до дна,

И песней под гитару брызнем…

С любимой ночка, не до сна.

И победим мы юбилей,

И Кремль падёт под нашим натиском.

А жизнь ты пей, пей, не жалей,

А грусть-тоска пусть к чёрту катится!

15.01.2017

Как пережить мой юбилей

Как пережить мой юбилей?

Как мне не думать о концерте?

– Валокординчику налей,

Пересчитай в кармане центы…

Потом в газете расскажи

Про вдохновение и муки,

И что ты в жизни – пассажир,

Что путешествует от скуки,

И что расслабиться нельзя —

Снесёт тебя в тот час теченье,

И что откликнулись друзья,

И не дают погрязнуть в лени.

Ещё газетчикам скажи,

Что ты – пример для подражанья…

А за окном зима кружит;

Ей ни к чему твои страданья.

Звонок… За дверью репортёр —

И на лицо цепляешь маску:

Ты снова светский бузотёр,

Добавь чуть-чуть весёлой краски.

Ведь ни к чему кому-то знать,

Как ты страдаешь по ночам,

Что скомкал ты остатки сна

И не готов рубить с плеча.

Что не просох костюм шута

(Вчера жена его стирала).

А что ты парень хоть куда —

Твердится в сотый раз устало.

Опять спасло стихотворенье,

В котором выплеснул хандру.

Спасибо, Муза! Откровенно

Я у тебя в долгу, не вру!

07.02.2017

Ещё раз про юбилей

Когда тебе за твой не стыдно труд,

Пусть цену назовёт еврей-купчишка.

Когда тобою съеден соли пуд,

Поразмышляй, не будет лишним.

И ты поймёшь, зачем собрал

Ты воедино свои песни

И отточил их, как кинжал,

Который был «защитник чести».

Как оценить восторг от репетиций

И друга верное плечо?

Где прочертить для возраста границы,

Коль сердце бьётся горячо?

И как же оценить, что суперпрофи

Играли, как в последний раз,

И пели песни, что настояны на крови,

Которая сплотила нас?

И как же оценить бессонны ночи,

Когда я мастерил свой юбилей?

А счастье чем измерить? Ну, а впрочем

Ты памятью себя согрей…

И пролети от дома и до сцены,

Что занавес открыла в феврале.

Вперёд, друзья, хандру отменим,

Бутылка заскучала на столе.

И вспомнится, как вместе с вами

Мы взяли Кремль. Ура! Виват!

И гордо реет наше знамя…

А вам спасибочки стократ.

15.03.2017

История болезни

Мне бы стоило заболеть,

Чтоб узнать, как люблю тебя.

Мне бы стоило заболеть,

Чтоб узнать про дружбу ребят,

Чтобы день заглянул в оконце,

Жить, чтобы просто жить,

Чтоб с утра встречать солнце

И удачу в три горла пить,

Чтобы знать, что ты под надзором

И тебе даден шанс.

Если надо, ты свернёшь горы,

Только времени мало подчас.

Не сори, друг, и помни о вечном,

Почини, если что-то не так,

И расправь наконец свои плечи,

Раз тебе даден шанс, даден знак!

26.07.2017

Памяти П. Слободкина

Как жаль, что я не дозвонился,

И ты ведь не перезвонил.

Как жаль, что нету, Паша, сил мне

Тебя приехать проводить.

Как жаль мне, что мы не успели

Допеть, допить и обсудить.

Люблю тебя, на самом деле,

Что зря в пустое воду лить?

И по твоим лекалам, Паша,

Живет великая страна,

И все поют те песни наши,

И вновь девчонкам не до сна.

И будут долго петь на свете,

Сломав понятие «предел»,

Те наши песни… Мы в ответе

За то, что ты их спеть посмел!

Не хлопая дверью, уходят друзья,

Оставив автограф в душе.

И где-то в той очереди, видишь, и я…

Спасибо, «ещё», не «уже».

16.08.2017

А мне с утра не до ухи…

В этот утренний час поджидал я упрямо поклёвку.

Окуньки и линьки, голавли и плотва не для нас.

Поплавок утонул, и подсёк я, ребята, так ловко,

Что друзья-рыбаки дружно крикнули: «Класс!»

И лихая добыча в глаза мне смотрела —

Молодая русалка игриво виляла хвостом.

«Потанцуем?» – спросила она. Это дело!

А уху приготовлю, друзья, я потом.

Я столкнул её в реку. Не раздеваясь,

В воду плюхнулся: танец! Я должен водить!

И в испуге пыталась пескариков стая,

Как в лихой подтанцовке, пощады просить.

Ну а мы заложили два пируэта,

А тулуп был тройной, право слово, не вру.

Рыбаки обещали поллитру за это,

Жаль, ребята, ну правда, с утра я не пью.

28.08.2017

Ночной разговор

А мой ад на Земле – мой инсульт…

Распишитесь, услуга оказана.

Черти мне уголька принесут,

Как у Данте, и этим всё сказано.

Хорошо, я горю за разгульную жизнь,

Не ищу для себя оправдания.

Но зачем же ты, ад, моим близким, скажи,

Растопил? Ну за что им страдания?

Где же я по счетам не платил?

Где лукавил и прелюбодействовал?

– Сам всё знаешь… И бел свет не мил,

И инсульт для тебя я задействовал.

Ты испьёшь свою чашу. У близких своя.

И для них это всё – очищение.

А тебе позволяю стихи я ваять,

Для тебя это – с Богом общение.

01.09.2017

Осень накрывает столы

Осень накрывает столы,

Праздник будет, что ж, без меня.

Подожду весенней поры,

Вряд ли стоит что-то менять.

Не спеши, всё своим чередом.

Пусть сначала вызреет плод.

Отложи дела на потом —

Кто же ждал такой поворот?

И удача, я верю, придёт,

Прилетят друзья по звонку.

Юбилейный закончится год,

И найдётся рифма в строку.

И устрою я пышный праздник:

Песни, танцы, шутки на стол!

Подводить мне итоги рано —

Не допет ещё рок-н-ролл.

12.09.2017

ГЦКЗ «Россия»

Ветхозаветная Москва,

Концертный зал «Россия».

И ярко-жёлтая листва,

И ты на сцене как мессия.

И, как молитвы, твои песни

Доходят сразу до души.

И зал, где есть для счастья место,

И нас не могут сокрушить.

Быть может, парк «Зарядье»

Партнёров сможет удивить?

А музыканты – те не рады,

Неважно, что расскажет МИД.

Волшебный зал, волшебный звук…

Как славно было в нём когда-то.

Аплодисменты тысяч рук

И единенье, как награда.

12.09.2017

Славе Кеслеру – другу, человеку и пароходу!

Тебе ль завидовать талантам,

Историк, химик, музыкант?

Ты отыскал в себе их рано,

И переполнен твой стакан…

Какой «наполовину пуст»?

Себя дарил ты щедро людям —

Гиперборея, Гёте, Пруст,

Христос, Джон Леннон, Мао, Будда.

Зачем звонить нам в интернет,

Когда ответы знает Слава?

Не давит плечи тяжесть лет;

Тебя люблю я, Киса, право!

И здорово, что рок-н-ролл

Связал меня с тобой когда-то.

Ты был вожак, я рядом шёл,

И наша дружба – как награда.

Кукушка хвалит Петуха;

Собака лает, ветер носит!

Мою любовь несёт строка,

А в сплетнях разберёмся после.

24.09.2017

Врачи рекомендуют

Врачи рекомендуют: «Не волнуйся!»

Врачи твердят: «Не пой, а напевай!

Не надо, ты ни с кем не соревнуйся

И лишнего в стакан не наливай!»

Но как петь о любви – и равнодушно

Рассказывать историю двоих?

Как, вяло околачивая груши,

Описывать чудесный миг,

Который стоит всех советов,

Что люди мудрые дают?

И вновь любовь родится где-то,

И без пяти куранты бьют.

И пусть волнуется бумага,

И ручка пусть копытом бьёт

И о любви рождает сагу,

Чтоб песня вырвалась в полёт!

01.10.2017

На смену временам

На смену «временам» приходит «времечко»,

Страстишки страсти подменяют.

А мы живём под ручку с телеком,

Себе всё больше урывая.

Как глупый пи́нгвин, тело жирное

Пакуем в модные одёжки.

Справляем мы победу Пиррову

И доедаем с пира крошки.

Без дела заржавели крылья,

Скрипят несмазанные кости.

Мы сочиняем сказки-были,

И до банальности всё просто.

Мы обожрались яств и зрелищ,

Нам даже хрюкать лень!

А я ещё мужчина в теле

И начинаю новый день.

11.10.2017

Если я проснулся

Коль проснёшься, нигде ничего не болит —

Наша мудрость гласит: значит, умер.

А вчера я с Олегом играл в стиле бит,

И ко сну отошёл я в раздумье…

Не решил я тогда, как, куда мне идти,

Что играть, с кем мне петь, ну и прочее.

Важно, чтобы мне было с [2]собой по пути —

И любимый мой знак, многоточие.

В общем, спал я, и снились мне добрые сны,

Не пугало тревожное завтра,

Не решал я проблемы своей крутизны…

Разбудила жена: «Стынет завтрак!»

05.11.2017

Ярославу Кеслеру, спрятавшемуся от нашей действительности в туманы Альбиона

Откушать кофей с Абрамовичем,

Сыграть по блюзу вместе с Клэптоном…

Жизнь удалась – ура и прочее,

Но не увидеться до лета нам.

Так с кем же выпить пинту пенного?

Поди, скучаешь неприкаянно?

Что ж, прилетай и (к чёрту прения!) —

Ко мне! Не заблудись нечаянно!

И выпьем мы, пусть «Жигулёвского»,

Зато компания отменная.

Ты прилетай, ведь с нами клёво так,

А закусь – просто офигенная!

06.11.2017

Прокисшая зима

Зима обратилась весною

И плакал декабрь по метелям.

А я всё решал: сколько стоит

Прогноз, что озвучен «Неделей».

Я тоже ведь строил прожекты,

Такой вот я старый мечтатель.

Но Бог указал моё место —

И я позабыл свои стати.

А вроде с утра получалось

И боем, и перебором.

Я долго играл, и гитара устала,

Однако не взята измором.

Ах, как понимаю я зиму!

Прокисли желанья и мысли…

Но вера в победу меня вновь поднимет

В досель небывалые выси!

13.12.2017

Здравствуйте!

Я давно не видал столько снега на елях,

Что растут у меня круглый год под окошком.

Я зимы уж не ждал, а природа посмела

Разукрасить нам жизнь, удивив нас немножко.

Появилось желанье, забыв про болезни,

Смастерить снеговик, обернув время вспять.

И на санках беспечно рвануть в поднебесье!

И до вечера с горок небесных летать!

А потом штурмовать эту грозную крепость

И её забросать миллиардом снежков!

Царь Горы – твоё званье, прости за нелепость,

Лучше просто воскликни: «Сюжетец каков!»

И вернуться до дому до ниточки мокрым,

И от мамы опять получить нагоняй,

И глазок продышать в узорах на окнах,

И навек прекратить душевный раздрай!

Но проснутся таджики, профессия – дворники,

И работа у нас во дворе закипит!

А январское утро отметят все хроники

И опишет в стихах самодельный пиит.

31.01.2018

Монолог груздя

Как трудно оставаться гру́здем,

Продолжив лихо соответствовать!

И хочется для рифмы «лузер»

Мне написать, и дать ответы всем,

Кто о моём печётся здравии

И кто готов давать советы:

Вы б лучше мне сто грамм поставили,

Пока не пролетело лето!

Что ж, я пойду и снова гаммы

Гонять продолжу в Swim & Gym’e.

Для вас, наверно, это странно,

Но место гру́здя, знай, в корзине.

И мне не влом мои реалии,

Не победил я лихоманку.

Сейчас смотрю кино про Сталина,

А завтра снова спозаранку

Себя солёным, терпким, острым

Я приготовлю, господа!

Я – груздь! Друзья! Всё очень просто.

Хотите выпить?

Да! Да! Да!

04/05.02.2018

Письмо Коле Носкову

Ты был отмечен небом! Это – честь!

Не говори, что ноша тяжела!

А на удар судьбы, мой друг, ответь!

Что делать! Надо… Вот таки дела…

Мы все слыхали – Божий промысел…

Зачем-то взяли душу на излом.

И побоку наивны домыслы —

Мол, зря ходил ты напролом.

Своею жизнью и своей победой

Ты многим дашь надежду, и тогда

Отступят глупые ошибки, беды,

Когда ты не один, всё – ерунда.

Имею право это говорить:

Меня, как и тебя, врачи спасали,

И нечего судьбу свою корить,

Мы живы, мы сильнее стали

И, даст Господь, с тобой дуэтом

Мы что-нибудь ещё споём.

Ты не грусти, ведь завтра лето —

Споём и что-нибудь нальём!

11.02.2018

Шкуру в химчистку

Я зачем-то сдал шкуру в химчистку,

И живу с оголённой душой.

Не смотри, что просчитаны риски, —

Непогода, окошко прикрой.

И фантомные боли в душе

Заглянули во все уголочки,

И сижу за столом в неглиже,

И пишу торопливые строчки.

Попросить у кого-то пощады —

Не мужское, мой друг, это дело.

Говорят, что помочь мне бы рады…

А в душе что-то тихо болело.

Но я сам выбрал эту дорогу,

И осилить обязан идущий.

Докричаться до храма, до Бога,

Но знобило в душе только пуще.

Залижу не спеша свои раны,

Отрастёт на душе суперкожа!

На концерт свой взглянул на экране —

Юбиляр, ты чего? Ну и рожа…

После концерта

Ещё в волнении гитара,

И не просох от слёз пиджак;

И публика страстей пожары

Внимает, как в волшебных снах.

И я дрожу от возбужденья,

Болезнь не сорвала концерт.

Мои стихи и моё пенье —

Забыл я, сколько же мне лет.

И неотложка простояла

Без дела целых два часа!

А зрителю всё было мало,

И песнь творила чудеса.

Оргазм взаимным был – уверен,

Родятся детки от любви…

И новых песен вам отмерю,

Судьбу в свидетели зови!

А будут крепки наши крылья —

Свидание хоть где назначь!

И сказки обратятся былью:

Нет нерешаемых задач.

24.02.2018

Всё врут календари

Поверь, всё врут календари,

Своё послушай лучше сердце!

И, продолжая жизнь творить,

Не увлекайся слишком перцем.

И заживут весною раны,

Доселе стянутые льдом.

И в дальние слетаешь страны,

А грусть отложишь на потом…

И можно смело начинать

Осуществлять свои мечтанья!

Подправив молодецку стать,

Пойти вперёд весною ранней.

И я, закончивши Т.О.,

Себя на волю отпускаю.

Но всё-таки, дружок, пальто,

Не будет лишним, я-то знаю!

01.03.2018

Весна

Попотчую вас эксклюзивом:

Вприкуску с кофе – в самый раз.

Весна, но всё равно лениво,

Пусть солнышко согреет нас!

Согреет душу нам и тело,

Ведь гнёзда строить, песни петь —

Да, время есть, вот это дело

Ты в ежедневнике отметь!

А рана на крыле в полёте

Скорее заживёт – весна.

И своё счастье вы найдёте,

Вперёд, и снова не до сна!

И я спою вам, ведь весною,

Все жаждут солнца и любви,

И ты поймёшь, чего ты стоишь.

Я раздеваюсь, ну а вы?

01.03.2018

Первый концерт без помощи друзей

Я первый концерт спел без подпорок,

Друзья в виртуале следили за мной.

И я, как когда-то, карабкаюсь в гору

И скоро, я верю, пополню я строй.

И можно тогда побежать мне в атаку —

Гитара теперь не подведёт —

И верить, что я победил свои страхи,

Уже не пугает команда «Вперёд!»

Не буду я прежним, и что тут такого?

Вчера вы отыщете в старых пластинках.

Сегодня для вас буду я новым,

Но, коль постараюсь, спою по старинке.

И путь свой узнаю я по приметам,

Он будет тернист, тем интересней,

Весна повернулась снова на лето,

И будут звучать старо-новые песни.

21.03.2018

Я проболел Великий пост

Я проболел Великий пост,

И ел отчаянно скоромное!

А нынче путь мой – ох, не прост,

Но планы, как в «Совке», огромные!

И мне позволено пожить,

И песни сочинять позволено.

Что ж, жизнь в три горла буду пить,

Коли она вот так устроена.

И буду не жалеть себя,

Когда с гитарою на сцене,

И пусть на кухнях говорят:

«Сгоришь ты, брат! Себя не ценишь!»

И, словно Бог, отмерю век

И радость подарю я людям.

И скажут: «Вот ведь человек!

Он был, он есть и завтра будет!»

06.04.2018

Андрею Синяеву – архитектору и прорабу «Альбома», который украсит не одну коллекцию винилов

По дороге купил две бутылки вина,

Много фруктов, а свечи найдутся в квартире.

Видно, нынче нам будет с тобой не до сна:

Наш «Альбом» – как венчание славного пира.

Откроем вино мы и свечи зажжём,

Винил, как когда-то, украсит вертушку.

За старые годы в бокалы плеснём,

И будет жена мне желанной подружкой.

Душа улетит лет на тридцать назад,

«Альбом» нам поможет найти те аккорды,

Что брал на гитаре я тысячу крат

В те славные дерзкие годы.

И будет парить над землёй снова змей,

И я с разворота пробью по воротам.

И ты мне тихонечко шепчешь: «Налей,

За старые годы выпить охота».

И я приглашу тебя на медляк,

Ты сладко прижмёшься ко мне, как когда-то.

Зима нипочём, если в танце вот так

Твердила ты мне о любви многократно.

И, словно былое, «Альбом» был хорош,

Рождал он в душе нашей ретросюжеты.

А вечер с винилом был странно похож

На наше знакомство в далёкое лето…

11.04.2018

Ожидание

Ожиданье свиданья, теченье концерта…

И заполнены будни, заполнена жизнь.

И бежала вперёд биографии лента;

Ах, цыганочка, мне ты судьбу предскажи.

И я знаю, что грех все вот эти гаданья,

Но молиться о чём – мне есть в жизни пока.

Я умею играть на баяне страданья,

Но играет ещё и частушки рука.

И готов на гитаре рвануть с перебором —

Девки, чувства готовьте, ведь помнит рука!

И забудьте, друзья, свои вечные споры:

Знайте, верю, «Динамо» сильней «Спартака».

Пусть неправ я столетья, но верится в сказку.

И Иванушкой заново станет козлёнок.

А проблемы мои разрешатся все разом,

Ведь проблемы решаю давно, аж с пелёнок.

И по полной нальём наших песен бокалы,

И мы будем с тобою их пить не зазря.

Я слыхал, что в Милане гнездится «Ла Скала»,

Только что мне Милан? Я – в «Гнездо глухаря»!

17.04.2018

Кеслер

Я, как Маккартни, улетаю во вчера,

И выпиваю с Кеслером и Жестырёвым,

Пою «битлов», встречают на ура —

Короче, мы проводим время клёво.

И нет проблем найти попутчиков, друзья.

Сегодня не рождает вожделенья,

И снова во вчера блуждаю я,

И добрые попутчики мне тени.

И, словно коммунизм, своё я строю счастье —

Винтажные лекала в помощь мне…

Гитару с фузняком подпевками раскрасим

И рок-концерт с друзьями грянем по весне.

Маккартни, прилетай! И Ринго нам не в тягость,

А Слава Кеслер – дока в разных языках!

Сегодня спать опять счастливым, честно, лягу;

Я жил, живу и выпью за жизнь в волшебных снах!

23.04.2018

Монолог скелета в шкафу

Я обустроился в шкафу,

Куда меня ты поселила.

И, наплевавши на молву,

Живу скелетом, право, мило!

И у меня есть ключик свой,

Могу с кем хочешь оторваться!

И ты заходишь в домик мой

И пошутить, и постебаться.

Конечно, жаль, что ты меня

Стыдишься и не кажешь людям,

Но ни к чему тебе менять

Мне жизнь, меня ведь не убудет!

Что ж, погремлю ещё костями,

Да, довела меня диета.

А ты займись пока гостями

И подсели ко мне на лето

Дружка весёлого, чтоб песни

Он пел задорно под гитару.

Ты подсели, здесь много места.

Скелет – он не бывает старым.

28.04.2018

Татьяне!

Я тебя люблю сильнее, чем когда-то,

Я с тобой отважней и нежнее.

Ты со мною – и я стал богатым,

Нет тебя – и тотчас мир пустеет.

И вдвоём мы остановим реки,

Взявшись за руки, сломаем все преграды.

Счастье – вместе до скончанья века!

Ты – мой орден и Небес награда.

А вчера опять немели руки,

Но душа твоя творила чудеса.

И тихонько уходили муки,

И скучала на щеке слеза…

Да, я пел, ты тихо подпевала,

Ведь соавтор песни той – судьба!

И горел закат для нас устало.

И отчалила от берега беда!

Что ж, теперь вооружён я знаньем,

Что есть ты, и всех мы победим.

Ни к чему искать нам нынче крайних.

Мы посмели! Эй, оркестр! Гимн!

30.04.2018

Я придумывал песни

Я придумывал песни, сочинял свою жизнь;

Я забил все шкафы, антресоли и полки,

Что ещё я умею? Нет, ты мне скажи!

Рисовать? Возводить? От меня нету толку…

Я, как кошка весной, отправляюсь на крышу!

За трубой мне свиданье назначила Муза…

В голове шебуршат тараканы и мыши;

Раз – сложился стишок! Если хочешь, послушай.

И как здорово то, что вы есть у меня

И что живо терпенье читать мои вирши!

Ах, спасибочки вам… Но… вновь рифмы звенят…

Извините, пора отправляться на крышу.

14.11.2018

Горький шоколад

Нам привычнее с утра пить кофе с чаем;

Горький шоколад оставь эстетам!

Ну а я с утра твою улыбку чаю

Отловить – и снова вспомнить лето.

И к чертям собачьим все Монмартры,

Лондоны, Мадриды и Парижи.

И тихонько бормочу я мантру,

Что тебя одну на свете вижу.

И неважно, что у нас на завтрак,

Лишь бы ты была с утра со мною!

А потом постель, как подвиг ратный:

Я тебя в который раз открою!

И твои хмельные ароматы

Пусть несут многообразье мира,

«Шоколад» – спою я многократно,

Заказав у неба продолженье пира.

Мы не привыкли верить в чудеса

Мы не привыкли верить в чудеса,

Ругали что есть сил «Совок»!

Мы чаще говорили «нет», чем «да»,

А верили в себя и в рок!

Но Бог рулил процессом, и теперь

Живём воспоминаниями в кайф

И детям говорим: «Сперва отмерь!»,

Но дети нам не верят – life is life!

15.12.2018

Я всё меньше понимаю

Я всё меньше понимаю жизнь —

Блогеры и тролли, хайпы, твиты…

За окном, взгляни, зима кружит,

И я радуюсь, что чувства не убиты.

И встречаемся мы снова за столом,

Старомодно, с песнею по кругу…

Хайп – его отложим на потом,

Ведь пока что фоткаюсь я с другом.

Дышит холодом проклятый интернет,

Впрочем, снова не расстроил он меня…

Лучше в песнях снова вспомнить уйму лет,

Тех, где ничего не хочется менять.

Что ж, останусь я навеки старомодным,

Не побрею ни за что себе затылок.

Всех негромко я поздравлю с Новым годом

И усну в который раз в объятьях милой!

24.12.2018

Ведь нам нельзя иначе

Зима цеплялась за судьбу,

Как опостылевшая баба.

Дождь, ветер вылились в мольбу,

Звучащую с утра неслабо.

Царапался в досаде снег,

И ветер нарушал центровку,

А мы продолжили свой бег

И журавлём скакали ловко.

Но знает свой шесток зима,

И воробьи над ней смеются.

И некогда мне подремать —

Весь день капелью слёзы льются.

Не трусь, мой друг, мы победим,

Свиданье нам весна назначит!

И отмахнёмся от беды,

Ведь нам никак нельзя иначе.

22.03.2019

Сегодня встал я будто новый

Сегодня встал я будто новый,

Как если б мне сменили кровь!

Гитару взял и с воробьями

Запел – плевать, что вкривь и вкось!

Боясь вспугнуть свою удачу,

Я взял перо, бумаги лист,

И вот себя в стихах я трачу —

С утра сегодня я речист!

Я мыслей новых не открою —

Их нет, зато какой же драйв!

Но вы поймёте, сколько стоит

Покой и жизненный раздрай.

Меня вы не судите строго —

На танец рифма позвала!

Не поминал я всуе Бога,

А кайф? Она с утра была!

22.04.2019

Лето пришло без звонка

Лето пришло без звонка,

А мы его, знаешь, не ждали!

На теле обильны бока,

И шорты пока не достали.

Песню пишу про снега,

На зимней резине гоняю,

И не волнуют пока

Девчонок весёлые стаи.

Боюсь, старый пёс, что морозы

Вернутся в Москву как-нибудь…

Нелепые страхи забудь —

В прогнозе лишь майские грозы.

26.04.2019

Немного счастья в холодной строке…

Говорят, что без преодоления

Не бывает нового в искусстве!

Вот и я себя ломаю, и не лень мне,

А иначе б было «пусто-пусто»!

А иначе я б завис себе в постели

И жалел себя б с утра до ночи!

«Эй, друзья, чего поэт там мелет?

В монологе пусть поставит точку!»

Понимаю, это выбор неба —

Посылают сверху испытанья!

Каждый день решаю вечный ребус

Про судьбу и множу свои знанья.

Как-то раз в кино я слышал фразу:

«Счастье – коли вас все понимают!»

– Бред всё это, – вам отвечу сразу

И дебаты тоже все снимаю…

Счастье, коль с утра сквозь шторы солнце

Подпоёт вам утреннюю песню!

Счастье, коль давление в оконце

Улетело, а ты с Танькой вместе!

Счастье, коль твои стихи украдкой

Сложатся в весёлую картину!

Счастье – потянуться сладко-сладко

И не думать о коварных минах!

И припомнить, что хотел на лыжах

Прокатиться в Сочи на Поляне!

И забыть о болях, сердце, грыжах!

Что там за окном? Пойдём-ка глянем!

03.05.2019

Сергею Владимировичу – руководителю ансамбля и просто хорошему парню!

Жестокий август продолжает приносить

несчастья…

Слободкин пару лет назад, теперь Березин!

Как жаль, что мы все видимся нечасто

И так давно не пели вместе!

«Переведи часы назад»

И затяни про «Снег кружится» —

И каждый спеть с тобою рад.

Чтоб на подпевках вся страна —

Такое может лишь присниться!

Отряд наш потерял бойца…

Бойца? Нет, потерял он командира!

Он был вожак, с таким знакомым выражением

лица…

Покойся на́ небе, Сержага, с миром!

06.08.2019

Предновогодние предчувствия

Как грустен за окном декабрь без снега!

Весна стучит в окно – не рады ей в дому́.

А Дед Мороз в санях застрял в грязи – потеха!

Какой бензин ему поможет? Не пойму…

С испугом верба нам свои красоты кажет.

Зачем и почему нам в Новый год сюрприз?

И старый воробей – тот в лужицу отважно

Ныряет с головой, сорвав, чертяка, «бис»!

Так что я вам скажу? Мы сдюжим испытанья!

Прорвёмся, не робей! Корабль минует мель!

Под тазик оливье с гитарой и шампанью —

Шалишь, дружок! – мы справим свой Новый год

в капель!

И Дед Мороз на велике нам привезёт подарки!

И под курантов бой мы чувства расчехлим!

И будут пацаны взрывать свои петарды!

И дружно мы споём «Мозаику» – как гимн!

19.12.2019

Татьянин день

Ах, как кружится нынче с утра голова…

Поначалу я думал, снова давленье!

Но увидел тебя – и ну целовать,

Разгоняя доставшие глупые тени!

День Татьяны сегодня, я снова студент!

И свиданье тебе я назначил в киношке!

Я подстроил гитару и песню-презент

Спел, смутившись, пацан, понарошку.

Ну а ты намекнула, что я о-го-го!

И что в спальне кровать ещё не застелена!

Как студент я дрожал, не поняв отчего,

Продолжая играть свои песни рассеяно.

Эх, ребята, как здорово, хворой зимой

День Татьяны поднимет в душе настроение!

Ты проветри себя, свою душу открой

И забудь навсегда про проблемы с давлением!

И назло непогодам мы снова споём,

А Татьяна вновь – запевала!

Будет холодно-грустно, по чуть-чуть мы нальём,

Потерявши башку, друзья, как бывало!

25.01.2020

В преддверии выпуска диска о женских именах

Я в песнях многих девушек любил,

Был ветреным и был неверным;

Я пел всю жизнь и выбился из сил,

Был легкомысленным, а это скверно!

Да бросьте вы, уж просто помечтать

Вы не мешайте мне на сцене!

А песни могут дневником мне стать,

И он потомкам будет ценен.

Да нет, не так – обидеть не хотел

Я милых женщин на балконе и в партере.

Я вдохновенно пел – уж это я умел! —

И не фальшивил, свято в это верю.

Давайте выпустим мой многолетний труд.

Как женщины меня вы вдохновляли!

Пусть годы чередою вдаль уйдут —

Я знаю, мне кайфово было с вами.

10.04.2022

В Суздаль – на праздник огурца

Как жаль, что огурец я не зелёный,

С пупырышками, нежный: раз – и в рот!

Но я ещё орёл, щепоткою солённый

И в Суздаль приглашённый – такой вот поворот!

И буду я ко времени, коль вы чутка нальёте,

И песен привезу вам – без песен что за стол!

Встречайте, суздальчане, ведь я уже в полёте!

Споём «Провинциалку» и даже рок-н-ролл.

И я вернусь зелёненьким в родимую столицу,

Похмелье не догонит в пути автомобиль!

А в Суздале останутся радостные лица!

Друзья мои, спасибочки!

Чтоб я всегда так жилЬ!

16.07.2022

Примечания

1

«Первый круг» – творческое объединение бардов.

2

Олег Завьялов.

Content

Вячеслав Ефимович Малежик
Птицы перелётные

Предисловия

Птицы перелётные (повесть)

Часть 1 Птицы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть 2 Открывая Америку

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 3 Птицы перелётные

1

2

3

4

5

6

7

Вспоминая, вспоминай (рассказы)

Подстройся

Жизнь и необыкновенная любовь скелетов в шкафу

1. Вот как бывает…

2. Игорь Петрович

3. Историческая справка

4. Вика

5. Рассуждения

6. Витёк

7. И снова крыся

8. Повторение пройденного

9. Финал

Пора – не пора

Знакомство (Миша Журкин)

Свидание, которому не суждено было состояться

Маленькая девочка

День открытых дверей

О Кобзоне

Мама

Татьянин день

За базар отвечу

Как я оперился

Я там тоже был! Мёд-пиво пил!

Славкина ложка

Общежитие

Байки о Cмогуле

1. Кто такой Александр Смогул

Саше Смогулу

2. Мёртвый сезон

3. Смогул и Казанова

4. Так было надо…

5. На рубежах души

6. И пришёл Смогул

7. Операция «Прикрытие»

8. Размышлизмы по Смогулу

«Альбом» История одной пластинки

1. Вчерашние дети

2. Эхо любви

3. Утки крякали

4. Конотоп

5. Мазурка в стиле рок

6. Несравненная

7. Ту-104

8. Сирень несбывшейся весны

9. Дебри Занзибара

10. Здравствуй и прощай

11. Зима-зима

12. До свидания

Стихи случаются порой…

В шестьдесят девять

Кино

Кефир московского тумана

Как пережить мой юбилей

Ещё раз про юбилей

История болезни

Памяти П. Слободкина

А мне с утра не до ухи…

Ночной разговор

Осень накрывает столы

ГЦКЗ «Россия»

Славе Кеслеру – другу, человеку и пароходу!

Врачи рекомендуют

На смену временам

Если я проснулся

Ярославу Кеслеру, спрятавшемуся от нашей действительности в туманы Альбиона

Прокисшая зима

Здравствуйте!

Монолог груздя

Письмо Коле Носкову

Шкуру в химчистку

После концерта

Всё врут календари

Весна

Первый концерт без помощи друзей

Я проболел Великий пост

Андрею Синяеву – архитектору и прорабу «Альбома», который украсит не одну коллекцию винилов

Ожидание

Кеслер

Монолог скелета в шкафу

Татьяне!

Я придумывал песни

Горький шоколад

Мы не привыкли верить в чудеса

Я всё меньше понимаю

Ведь нам нельзя иначе

Сегодня встал я будто новый

Лето пришло без звонка

Немного счастья в холодной строке…

Сергею Владимировичу – руководителю ансамбля и просто хорошему парню!

Предновогодние предчувствия

Татьянин день

В преддверии выпуска диска о женских именах

В Суздаль – на праздник огурца

Примечания