Александр Федосов

Бажов

© Федосов А. П., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Вступление

Книга Александра Федосова «Павел Бажов» являет собой сборник очерков и эссе о неизвестных или малоизученных фактах из жизни и творческого наследия Павла Петровича Бажова.

Автор тонко и деликатно, но при этом максимально разносторонне касается эпизодов биографии создателя знаменитых сказов, доставая их для читателей, словно драгоценности из великой «малахитовой шкатулки» жизни Павла Петровича. На примере деталей быта, житейских предпочтений, литературных вкусов и политических взглядов, на отменных образцах бажовского юмора автор знакомит нас с реальным, «живым» Бажовым. Сказочный дедушка теперь видится то журналистом с цепким, пронзительным и часто весьма критическим взглядом, то принципиальным красным командиром. А то и бесшабашным семейным заводилой, сжёгшим в лютую новогоднюю ночь 1942-го двухнедельный запас дров ради весёлого праздника: «Как жить будем, неизвестно!» (и ни тени сожаления на лице!). Или мальчуган-школьник, по шутливому требованию библиотекаря выучивший наизусть томик стихов Пушкина, – это тоже Бажов.

Читателю любопытно заглянуть и в рабочие будни Павла Петровича, молодого учителя, депутата, и – да простят нас ушедшие поколения! – в его личную переписку. Какие житейские советы давал Бажов, чем угощал друзей, о чём беседовал с маршалом Жуковым и даже такое: а что о Бажове-хозяине думал кот Пушок. Да-да, есть в книге и фрагменты как бы с иной стороны реальности – мистические совпадения и чудесные спасения; трагические повороты жизни, обернувшиеся небывалой славой и почётом. Есть Хозяйка Медной горы «восемнадцать плюс» и колчаковский плен в минус сорок, «колдовские песни» о бажовском бестиарии; есть даже рецепты бажовской кухни, огородные тонкости и след Афродиты в сказах. Да много чего есть по ту и по сю сторону вселенной Павла Бажова.

Интересно, волнительно и трогательно наблюдать за выводами автора-исследователя. Глубокое проникновение в материал позволило Александру Федосову по-новому взглянуть и на личность Павла Бажова, и на его сказовое творчество. Это действительно целая вселенная, которая всё ещё живёт рядом с нами, благодаря сохранённому и сохраняемому наследию нашего уральского сказочника.

Н. Ф. Иванов

(председатель правления Союза писателей России)

От автора

«По ту и по сю сторону вселенной Павла Бажова»

Павел Петрович Бажов – автор особого, уральского мира, того, где балом правят великие боги, где время застыло, а камни умеют говорить. Удивительно, в этом инфернальном мире много света, но неба там нет, нет там и солнца, зато есть жгучий солнечный камень.

Бажов – создатель иной реальности, творец того, что не удавалось найти ни до, ни после. Хотя были и Джон Толкиен, и Карлос Кастанеда. Они тоже говорили об особом мире, о добре и зле, о силе таланта, о власти и могуществе творческого начала…

Но чудеса бажовских сказов настолько «непоколебимо здешние», как это точно отметила уральская писательница, поэтесса и историк культуры Майя Никулина, «они настолько неотторжимы от нас и нашей горы, что сами сказы его – если сравнивать их с сочинениями Толкиена – воспринимаются как живой лес рядом с прекрасно обустроенным парком».

А ведь это вовсе не образное суждение, оно, продолжает Никулина, «напротив, отличается скучной бухгалтерской точностью: Джон Толкиен, сочинив своё Средиземье, поправил интригующую оплошность мифологии, упустившей из виду некоторые тёмные страницы английской истории; Бажов ничего не сочинял, просто из бесконечных золотоносных песков нашей общей памяти, примет, суеверий и страхов выбрал чистое золото мифа».

И как точно выбрал, настолько, что даже в переводе, даже через шум эфира, через пусть даже очень талантливых, но всё же посредников и интерпретаторов рождённые уральским мастером сюжеты и образы проникают в наше сознание и навсегда остаются в памяти, будь то гениальный «Каменный цветок» великого Александра Птушко или легендарный «Каменный цветок» не менее легендарного Сергея Прокофьева.

А ведь это только нам, сегодняшним, Урал – завод заводов и опорный край державы кажется незыблемым, вечным и априори признанным. Так было не всегда! Объективно примем факт, что до великого Бажова об Урале в большом, планетарном, цивилизованном мире мало кто знал. Благодаря Бажову узнали. Чего только стоит победное турне кинокартины «Каменный цветок» в 1946 году, когда перед лучшими кинотеатрами мировых столиц выстраивались очереди. Все желали видеть первый цветной русский фильм об уральских самоцветах. А чего стоит традиция, актуальная в 60-х и даже в 80-х годах прошлого века: бывая на ВДНХ в Москве, непременно сфотографироваться у фонтана «Каменный цветок». Сегодня, после масштабной реставрации фонтана, желающих сделать снимок на его фоне вновь предостаточно. А как не упомянуть об «обязательном» советском сувенире из столицы в виде парфюмерного набора «Малахитовая шкатулка» фабрики «Новая заря» и уж тем более – хрустального флакона духов «Каменный цветок». Влюблённости в этот аромат не избежала даже икона американского стиля Жаклин Кеннеди. И этот перечень триггеров можно продолжить. Чем такой список не оглавление захватывающего бажовского романа?

Может быть, романа с камнем? Да, могла бы получиться весьма таинственная история. Прежде всего, про выбор. И вправду – что выбрать? С кем быть в одном ряду? Сначала юный, тогда ещё Ба́жев выбирает… не удивляйтесь! – Пушкина и Чехова. Величайшее наследие великих мастеров станет для него камертоном стиля и трудолюбия на всю жизнь. А потом, когда страну заштормило, молодой Ба́жев встаёт в один строй с эсерами. Социал-революционеры стремились в социалистическое общество, к народной демократии, к широким сословным и политическим свободам. Впрочем, этот выбор Бажова не стал окончательным.

Совсем скоро Павла, в прошлом заво́дского мальчика из Сысерти, увлекут коммунистические идеи и стремление к установлению диктатуры пролетариата. А они, идеи эти, наполнили паруса революции ветрами Гражданской войны. Это были жестокие ветры! Они обжигали его ледяным мороком, когда он в одном пальтишке с чужого плеча в тридцатиградусные морозы пробирался из пермского плена. Брёл по шпалам железной дороги, а рядом на столбах раскачивались трупы закованных в лёд красноармейцев. Бушевали и другие ветры – они выжигали душу зловонием ужаса и страха. Страха потерь. Именно они унесли жизнь его сына-первенца, замученного в тифозном бараке, тогда чуть не погибла жена, его любимая «Валянушка». Да что уж, тогда могли погибнуть все и всё, но каким-то чудом страна выстояла. А Бажов всегда жил так, как и вся страна.

Тогда, в переломные годы, судьба, будто бы не окончательно решив, что с ним делать, примеряла ему различные роли. Вот он в костюме простого сельского «вучителя» Кирибаева, а вот уже в военном френче демиурга, вершителя судеб, особоуполномоченного упрдоккома, а вот – в неприметной одёжке всегда незаметного страхового агента Бахеева. Спустя годы, он опять всемогущий цензор Уральской области, мимо которого не могло пройти ничего из того, что писалось и печаталось в Свердловске, Кургане, Перми, Челябинске… Он разрешает или запрещает и при этом, как водится, наживает врагов. Но Бажов всегда последователен, в своей методичности он мог дойти аж до «отца всех народов», у меня в этом нет сомнений. Возможно, именно он добился «охранной грамоты» для «цитадели сатрапов и угнетателей» Демидовых – знаменитой Невьянской башни. Впрочем, так ли это было?

А вот 1937 год точно был. И Бажов в нём был – в роли оболганного, безработного, вычищенного из партии, подследственного. Тогда всё опять висело на волоске. Впрочем, кажется, именно в 1937 году высшие силы в его судьбе определились. Бажова не уничтожили, а наоборот – возвели на пьедестал со статусом всесоюзнолюбимого сказочника и писателя, коммуниста-лидера. К слову, коммунистом писатель Бажов будет до последних мгновений своей яркой жизни.

Да… вся жизнь нашего Павла Петровича Бажова – как шкатулка, хранящая драгоценности: слова, мысли, поступки, черты характера, события – «секреты» уже открывшиеся и те, что ещё предстоит раскрывать. Кажется, сейчас самое время.

Уважаемые читатели, книга разделена на несколько частей, последовательно рассказывающих о жизни и творчестве Павла Бажова. Каждую часть предваряет биографический материал, основу же книги составляют очерки-эссе – авторское исследование наиболее интересных, важных и малоизученных страниц жизни Павла Бажова.

Интересного вам чтения!

Часть первая[1]

От заводского мальчика до революционера

Павел Петрович Бажов родился 27 (15) января 1879 года в Сысертском заводе Екатеринбургского уезда Пермской губернии. 28 (16) января 1879 года был крещён в Симеоно-Аннинской церкви Сысертского завода. Его отец, Петр Васильевич Бажов (фамилия на тот момент звучала как Бажев с ударением на первый слог), был рабочим пудлингово-сварочных цехов в Сысерти, Северском, Верх-Сысертском и Полевском заводах. Мама Павла Петровича, Августа Стефановна, вела домашнее хозяйство и занималась художественным рукоделием на заказ. Павел Петрович много рассказывал о своём детстве. Из воспоминаний Валентины Александровны Бажовой, жены писателя, мы знаем, что будущий писатель «вырос в семье рабочего, которая знала нужду и тяжелым трудом добывала средства для существования. Но это не отражалось на крепких дружеских отношениях между членами семьи»[2].

Бажовым часто приходилось менять место жительства: у главы семейства был непокорный нрав и острый язык – Петра Васильевича с периодичностью раз в несколько лет увольняли с работы, некоторое время «проветривали», а потом отправляли работать на другой завод Сысертской дачи. Сам Павел Петрович предпочитал себя называть «уроженцем Сысертского округа»[3].

К семнадцати годам юный Павел не понаслышке был знаком с бытом четырёх Сысертских железоделательных заводов – Верх-Сысертским, Ильинским (1702–1896), Полёвским, Северским. Их истории и жизни рабочих в последние десятилетия перед революцией посвящена первая книга писателя – «Уральские были» (1924).

Несмотря на частые переезды, основным местом жительства семьи оставался заводской поселок Сысерть, где у Бажовых стоял собственный дом по улице Шиповой[4]: «Там дом. Гиря! Большую часть жизни провел в Сысерти. Там были товарищи»[5]. Дружное товарищество «заединщиков» писатель показал в автобиографической повести «Зелёная кобылка» (1939, псевд. – Е. Колдунков): «Игры, забавы, рыбная ловля, походы за грибами и ягодами, сказки, лес как дом, пруды и речки как друзья и помощники окружали Павла Петровича в детстве»[6].

С 1886 по 1889 год Бажов учился в земской школе в Сысерти (прежней горнозаводской), бывшей в подчинении заводоуправления. В школе были «дополнительные предметы за счёт завода» и «настоящий учитель» – Александр Осипович Машуков. Своего первого учителя Павел Петрович всегда вспоминал с благодарностью: именно Александр Осипович привил подросткам любовь к русской словесности, в особенности к Александру Сергеевичу Пушкину. Первое пушкинское стихотворение, услышанное в детстве, осталось с Бажовым навсегда. Он пронёс любовь к поэту, выразив восторг его гением и трудолюбием в своих воспоминаниях «Через всю жизнь» (1949)[7].

Большую роль в жизни Бажова сыграл друг семьи, ветеринарный врач и краевед Николай Семёнович Смородинцев (1852–1927). По воспоминаниям самого писателя, именно Смородинцев настоял на продолжении его обучения и помог его родителям определить их сына в духовное училище в Екатеринбурге. В автобиографической повести «Дальнее – близкое. Из воспоминаний о нашем городе» (1949) Бажов вывел его образ под фамилией Алчаевский.

О первых годах жизни, об условиях, в которых прошло детство будущего писателя, он сам рассказал в своих произведениях («Уральские были», «У старого рудника», «Зелёная кобылка», «Дальнее – близкое»), а также в беседах и письмах его первому биографу, литературоведу Людмиле Ивановне Скорино[8]. Сведения об этом периоде жизни Бажова, помимо книги Скорино[9], отражены в исследованиях Елены Евгеньевны Хоринской[10], Михаила Адриановича Батина[11], Лидии Михайловны Слобожаниновой[12], Владимира Алексеевича Сутырина[13].

В конце лета 1889 года Бажов первый раз приезжает с родителями в «город» – в Екатеринбург и блестяще сдаёт вступительные экзамены в Екатеринбургское мужское духовное училище. Выбор учебного заведения был обусловлен материальным положением семьи[14]. Первое время Паша Бажов живет на квартире Николая Семёновича Смородинцева в Верх-Исетске, а затем переезжает на «ученическую квартиру». Своё первое знакомство с городом и учебу в духовном училище Павел Петрович описал в автобиографической повести «Дальнее – близкое».

Летом 1880 года семья Бажовых переезжает в Полевской завод[15]. Там, в начале 1890-х, юный Бажов знакомится с устным народным творчеством «дедушки Слышко» – Василия Алексеевича Хмелинина, сторожа заводского дровяного склада, в прошлом горняка и старателя. Вместе с другими подростками на Думной горе он слушает сказы в его исполнении. Именно Хмелинин стал для писателя прототипом рассказчика в книге «Малахитовая шкатулка», а его биография легла в основу сказа «Тяжёлая витушка». Исторические реалии и детские впечатления от Медной горы и Полевского завода, старого горнозаводского быта будущий писатель передаст в очерке «У старого рудника», ставшем предисловием к сборнику сказов «Малахитовая шкатулка».

В 1893 году Павел Бажов оканчивает Екатеринбургское мужское духовное училище «по первому разряду» и удостаивается перевода в Пермскую духовную семинарию. Учёба в духовной семинарии была единственной возможностью продолжить образование, и Бажов становится семинаристом.

С 1893 по 1899 год он живёт и учится в Перми. В 1890-е в стране нарастает недовольство правящей властью, общественно-политические волнения захватывают и пермских бурсаков. В своих автобиографиях (1936, 1942, 1950) писатель указывает, что с первых лет семинарской учёбы принимал участие в революционных кружках: «читал запрещённую литературу, участвовал в школьных протестах, писал памфлеты». В семинарии три года Бажов был хранителем «тайной» библиотеки, там же впервые познакомился с произведениями Пьера Жозефа Прудона, Карла Маркса, Петра Кропоткина, Петра Лаврова, Николая Чернышевского. Сильное влияние в эти годы на будущего писателя оказали идеи историка Афанасия Щапова, близкие к народническим[16].

Последние годы учёбы в семинарии Бажов самостоятельно обеспечивал своё содержание и помогал матери, у которой к тому времени испортилось зрение от мелкой ручной работы, а отца уже не было в живых, Пётр Васильевич скончался в 1898 году в Сысерти после долгой болезни.

Воспоминания писателя о жизни семинаристов, об учителях, о круге чтения и занятиях в свободные часы он оставил в своих письмах Людмиле Ивановне Скорино[17] и в письме соученику по семинарии В. И. Упорову[18]. Воспоминания Павла Петровича об этом периоде жизни сохранили и его близкие – жена Валентина Бажова[19] и дочь Ариадна Бажова-Гайдар[20].

В 1899 году Бажов окончил семинарию в числе лучших и ему, как способному ученику, предложили поступить в Киевскую духовную академию и учиться на полном содержании. Но он отказался от этого предложения, потому что не видел себя в сане священнослужителя. Желая продолжить образование, он попытался поступить в Томский университет, но, несмотря на безукоризненный аттестат, после отказа от места в духовной академии его личная характеристика получила статус «по запросу», и дорога в университет для него закрылась[21].

В этом же году Бажов устраивается на должность учителя в деревню Шайдуриху под Невьянском, но был вынужден отказаться и от этого места, поскольку и здесь ему стали «навязывать, как окончившему духовную школу, преподавание Закона Божия»[22]. В итоге официальная трудовая деятельность Павла Петровича началась в стенах его родного духовного училища в Екатеринбурге, куда он в сентябре 1899 года поступил учителем русского языка, литературы и чистописания.

Бажов учительствовал 18 лет. За это время он успел преподать уроки русского языка, литературы, чистописания, церковно-славянского языка и даже арифметики и черчения. О пелагогической практике Бажова, о его взаимоотношениях с учениками выразительно пишет Елена Евгеньевна Хоринская в книге «Наш Бажов»[23]. Воспоминания учеников Павла Петровича приводит Николай Александрович Езовских в своей книге «Здравствуйте, Павел Петрович!»[24]. О Бажове-учителе свои воспоминания оставила и его главная ученица – жена Валентина[25].

Свободное от работы время – «летние вакации» Павел Петрович посвящал путешествиям: был на Кавказе, на Украине, но сознавался – «не понравилось», южным пейзажам Бажов всегда предпочитал красоту родного края. В поездках по Уралу он собирал фольклорный материал, дорогой ему с детства. К сожалению, в годы Гражданской войны этот архив был утерян[26].

В начале 1900-х годов на Урале начинается активный подъём революционного движения: бастуют рабочие многих заводов и фабрик, железных дорог. Бажов принимает участие в протестах. Летом 1905 года он находится в Сысерти и становится свидетелем забастовки рабочих сысертских заводов. Эти события писатель воспроизвел в очерке «К расчёту!» (1926).

Осенью 1905 года в Екатеринбург приезжает Яков Михайлович Свердлов. После одного из митингов Бажов был лично представлен «товарищу Андрею»[27].

За свои революционные настроения Павел Петрович был уволен с прежнего места работы и с 1907 года он преподаёт в Екатеринбургском женском епархиальном училище. Здесь он встретил спутницу своей жизни, верную подругу и единственную любовь – Валю Иваницкую, Валянушку, Валентину Александровну Бажову. О драгоценных и трепетных отношениях Павла Петровича и Валентины Александровны вспоминают все, кто знал семью Бажовых – Евгений Андреевич Пермяк, Людмила Ивановна Скорино, Елена Евгеньевна Хоринская[28], Виктор Александрович Стариков, Борис Степанович Рябинин и другие. О тёплых взаимоотношениях родителей написала в своих книгах младшая дочь Бажовых Ариадна[29]. Но, наверное, красноречивее, чем в письмах Павла Петровича жене, которые приводит в своих воспоминаниях Валентина Бажова, об их союзе не скажет никто[30].

1 июля 1911 года Бажовы обвенчались в храме во имя Святителя Николая Чудотворца села Кашина Камышловского уезда. После свадьбы молодожёны отправились в свадебное путешествие в Крым[31]. В этом же году Павел Петрович взял ссуду в банке и купил земельный участок в Екатеринбурге на углу улиц Болотная и Архиерейская[32].

Гостеприимство, скромность, простота дома Бажовых во все времена восхищали и привлекали многих людей, близких и незнакомых, «именитых» и простых рабочих. Здесь маршал Жуков «вкусно» выпивал «рюмочку с морозу»[33], гастролируя, Рина Зелёная ела домашние пельмени[34], Евгений Пермяк внуку Бажова «сшил отличные тёплые бурки»[35], Белла Дижур приводила корову к бажовским воротам[36], Алексей Сурков спал на «коротеньком бабушкином сундучке»[37], а Алексей Бондин спал в гамаке в завозне[38], Борис Полевой любовался бажовским садом[39]… Благодаря усилиям супруги и дочерей писателя в 1969 году в доме по адресу: улица Чапаева, 11, был открыт Мемориальный дом-музей П. П. Бажова[40].

В 1912 году у Бажовых родился первенец – дочь Ольга, а через год – вторая дочь Елена. В 1914 году строительство дома для семьи было закончено, но Бажовы не сразу стали жить в нём. По семейным обстоятельствам в 1914 году молодая семья переезжает в Камышлов, ближе к родственникам жены[41].

В 1916 году Павел Петрович в третий раз становится отцом – в Камышлове родился сын Алексей.

Первое время Павел Петрович преподаёт в Камышловском духовном училище, но нарастающее революционное движение вовлекает его в общественно-политическую деятельность, Бажов активно начинает выступать в местной периодической печати и сотрудничать с большевиками. Бытовые обстоятельства и общая атмосфера этого периода жизни семьи Бажовых отражены в воспоминаниях ближайшего и самого верного соратника Павла Петровича – его жены[42].

С началом Февральской революции Бажов оставляет преподавание и погружается в работу общественно-политических организаций. Его деятельность на этом поприще была очень обширна. В Камышлове меньше чем за два года он был избран не на одну должность: от комиссара по наблюдению за порядком до городского головы. Как отмечал Павел Петрович в своих автобиографиях, «партийно» он определился не сразу. Первое время на выборных кампаниях в Камышлове он выступал «под флагом» левых эсеров. Данный пункт личной биографии в условиях последующей политической ситуации усердно им отрицался.

В Камышлове Бажов активно публикуется в местной печати, с этого времени начинается его журналистская и редакторская деятельность, а в июле 1917 года появляется первая книга писателя – «Программа трудового крестьянства». Это произведение автора на протяжении долгих лет было не известно читателям. Первую «эсеровскую» книгу Бажова обнаружила и ввела в научный обиход историк Нина Витальевна Кузнецова, произведение было вновь опубликовано только в 2004 году в сборнике редких материалов о жизни и творчестве писателя «Неизвестный Бажов»[43].

Воспоминания об этой «трудной» и «ответственной» полосе жизни Павла Петровича оставила его жена: «Время было такое, что всякий раз, расставаясь, прощались навсегда. Хотел что-то сказать, но только рукой махнул: „Что говорить, ты и так всегда всё понимаешь“»[44].

Летом 1918 года с началом открытых вооруженных действий Бажова командируют в Пермь для передачи губисполкому экспроприированных банковских ценностей. Из Перми Павел Петрович уже не может вернуться обратно к семье, так как к тому моменту Камышлов был занят белогвардейцами. В августе этого же года на станции Егоршино он добровольцем вступает в ряды Красной армии и в качестве политработника прикрепляется к 29-й Уральской стрелковой дивизии 3-й армии Восточного (Урало-Сибирского) фронта и заведует информационным отделом дивизии. На фронтовой линии при партизанском полке Красные орлы под его руководством выходит газета «Окопная правда». Воспоминания самого писателя о работе в этой газете он передал в беседах с Клавдией Васильевной Рождественской[45] и Людмилой Ивановной Скорино[46]. Об организации и боевом пути 1-го крестьянского коммунистического полка Красных орлов в 1934 году Бажов напишет автобиографическую книгу «Бойцы первого призыва».

В конце декабря 1918 года, после поражения красноармейских частей в боях под Пермью, попавший в плен Павел Бажов совершает побег и с риском для жизни пробирается в Камышлов к жене и детям, которых находит в «отчаянном положении»[47]. Но в городе ему было опасно оставаться, и он покидает Урал.

В ходе военных действий Бажов двигается в Сибирь и далее на Алтай. С подложными документами, под фамилией Бахеев он получает место учителя в селе Бергуль Биазинской волости Канского уезда Енисейской губернии[48]. Об этом периоде своей жизни писатель подробно расскажет в автобиографической повести «За советскую правду» (1925).

В 1919 его привлекают к нелегальной работе в составе большевистского подполья и участию в партизанском движении. Содействуя красным партизанам, Бажов попадает в Усть-Каменогорск[49].

С изгнанием из района Семипалатинска – Усть-Каменогорска войск адмирала Колчака начинается новый этап в деятельности Бажова. Он принимает активное участие в советско-партийной и профсоюзной работе, занимает ответственные посты. Его вводят в состав уездного революционного комитета, призванного восстановить прежние органы советской власти, возродить общественно-политические организации и прежде всего партийную – РКП(б).

В Казахстане возобновляется редакторская и журналистская деятельность Бажова – ревком поручает ему организовать выпуск уездной газеты, которая изначально называлась «Вестник» (последующие названия газеты – «Известия Усть-Каменогорского уездного революционного комитета», «Советская власть»). Большой фактический и документальный материал о жизни Павла Петровича в период с 1919 по 1921 год даёт в своих воспоминаниях Николай Семёнович Рахвалов[50], коллега Павла Петровича по усть-каменогорской периодической печати.

За мужем на Алтай приезжает Валентина Александровна с детьми и помогает Павлу Петровичу в работе по стабилизации и благоустройству района. Она оставила воспоминания о том, в каких трудных условиях устанавливалась на Алтае советская власть[51]. О своей деятельности в 1917–1920 годах сам Бажов писал: «Это была наиболее трудная, напряженная и самая эффективная полоса моей партийной работы»[52].

В период «бумажного» кризиса, когда газета была закрыта, Бажов выполняет иные поручения ревкома – сосредотачивается на партийной и профсоюзной работе преимущественно в области народного образования, многократно выезжает в сёла и аулы, выступает на митингах, участвует в организации культурной жизни края. По его инициативе и под его руководством в Усть-Каменогорске и ближайших районах шла организация школ, народных домов, крестьянских классов, созданы курсы по подготовке учителей, восстанавливались библиотеки и театры. При его поддержке был открыт Алтайский крестьянский университет. Несмотря на занятость, Павел Петрович выступал с лекциями перед слушателями университета. Установлено, что с декабря 1919 по 4 января 1921 года (не считая ещё месяца работы) он присутствовал на 180 партийных, профсоюзных, хозяйственных и других собраниях и заседаниях. Этому периоду жизни и деятельности Бажова посвящена монография Ивана Фёдоровича Плотникова – «Павел Петрович Бажов как политик и историк»[53].

К началу 1921 года Бажов становится видным партийным работником. На губернской конференции он избирается в состав гyбкома РКП(б), и начальство принимает решение о его переводе на работу в Семипалатинск. Весной 1921 года семья переезжает на новое место. В Семипалатинске Бажовы прожили недолго – Павла Петровича поразила свирепствовавшая в районе малярия, затем последовали осложнения – тиф, воспаление лёгких. Врачи рекомендовали больному сменить климат. Руководство делегирует Бажова в Москву на 4-й Всероссийский съезд профсоюзов, но в дороге болезнь прогрессировала и, таким образом, в мае 1921 года семья возвращается на Урал: «Отца всё радовало: и неяркое уральское солнышко, и запах соснового леса.

– Теперь и умереть не так обидно, – говорил он. ‹…› Отец просил об одном – выносить его в лес. В весеннем сосновом лесу он лежал часами без движения, глядел на деревья, слушал пение птиц… и постепенно стал поправляться. Семья ожила, повеселела»[54].

В Камышлове Павел Петрович занимается редакторской и журналистской деятельностью, курирует газету «Красный путь», и только в 1923 году Бажовы возвращаются в Екатеринбург.

Глава первая

Быль и небыль про маму

Историю о том, как Паша Бажов в десять лет «по ошибке» выучил томик стихов Пушкина, знают немногие. Так же как и то, что история о Коковане и Дарёнке в сказе «Серебряное копытце» вполне могла быть списана Бажовым с судьбы собственной мамы. И история эта невероятно интересная.

Биография мамы Павла Бажова Августы Стефановны (или Степановны – тут могут быть варианты) для стороннего человека выглядит малоизученной. По одной из версий, Августина Стефановна – из переселённых на Урал польских крестьян, но это предположение появилось, пожалуй, из-за экзотического отчества Августы. Однако Августа, скорее всего, русская и родилась в деревне Куликовской Камышловского уезда[55]. Случилось это в год отмены в России крепостного права, в 1861-м. Отцом Августы был крестьянин Стефан (Степан) Терентьевич Осинцев. Рассказывая о нём, ряд источников как раз и намекает на его якобы польское происхождение (отсюда, мол, и не совсем русское имя дочери, хотя, имя для того времени более чем распространённое, да и фамилия Осинцев на польскую ну никак не тянет)… После ранней смерти родителей (что именно случилось, информации опять-таки нет) Августа оказалась в Сысерти. Сироту вырастил совершенно посторонний человек, «заречный дед Филарет», как в своих воспоминаниях рассказывал Павел Петрович. Филарет жил один и забрал Августу, побиравшуюся у разных людей, к себе. Августа Стефановна рассказывала сыну Паше, что дедушка забрал её к себе вместе с приблудной кошкой, вместе с которой она ходила по домам. Отогрел, накормил, растил как собственную внучку. Возможно, именно так и родился сюжет прекрасного «Серебряного копытца» с дедом Кокованей и Дарёнкой в главных ролях. Что касается имён персонажей, то они более чем условны. Да, «коковать» – это старинное слово. А ведь и вправду, даже сейчас говорят: «куковать» – значит, быть одному, горе мыкать. Впрочем, есть и другой вариант: «Коко (в старорусском языке крёстный – „кока“) Ваня» – то есть, дед Иван был Дарёнке крёстным.

Возможно, что сказка была только сказкой, а на деле история выглядела не так волшебно. Валентина Александровна Бажова запомнила историю маленькой Августы по-другому: «Мать Павла Петровича Августа Степановна жила с нами. Она рассказывала мне о своей тяжёлой юности. Девочкой-сиротой она попала в большую многодетную семью отчима, где на неё взвалили всю чёрную работу по дому, уход за скотиной»[56]. И сам Павел Петрович в своих биографических историях отмечает, что его мама недолюбливала отчима, чем косвенно свидетельствует не в пользу романтической версии происхождения сказа о Серебряном копытце.

Возможно, когда-нибудь мы узнаем, какая из двух историй настоящая. Мне, конечно, хочется верить в сказочную, особенно потому, что хорошо известно – дед Филарет воспринимался Пашей как настоящий родственник, настолько тёплыми были их отношения. Маленький Паша часто гостил у заречного деда, этот дедушка нередко и сам захаживал к Бажовым. Судя по воспоминаниям самого Бажова, именно с ним маленький Паша занимался мужским деревенским трудом, ходил в лес по грибы, рыбачил, переправлялся на лодке на другой берег пруда – там были места куда ягоднее, чем по эту сторону: нехоженые, почти дикие. Причём Павел называл неродного деда не иначе как «мой милый дедушка Филат Иваныч»[57], а это, согласитесь, говорит о многом.

«А мой любимый дедушка жил вот здесь, за рекой, недалеко отсюда. Он был забавный человек и выдумщик, вот уж кто знал и лес, и завод, и посёлок как свои пять пальцев! Многие заветные места ещё он мне показал. И руки у него были золотые. Радостно было смотреть, когда брался за что-нибудь. Всё у него выходило ладно да красиво. И часы починить, и побывальщину рассказать – на всё был мастер. Только не мог долго одним чем-нибудь заниматься, скучно ему было. Потому и семья жила бедно»[58].

В 1878 году (то есть в 17 лет) Августа вышла замуж за двадцатилетнего сысертского рабочего Петра Бажева. Уже через год у них родился сын Павел, их единственный ребёнок. Августа днями занималась домашним хозяйством, а по вечерам вывязывала на заказ для жён заводского начальства кружева и ажурные чулки – заводские барыни находили, что машинные кружева и чулки слишком грубы против «сверлихиной» работы («Сверло» – уличное прозвище отца Павла Бажова. – А. Ф.)[59]. Кружевоплетению Августа научилась ещё в малолетстве, в мастерской, куда её определила приёмная семья, и впоследствии это стало большим подспорьем, особенно в беспросветно голодные годы.

А как же отношения с сыном, спросите вы? Удивительно, но, похоже, мама была в семье самым строгим воспитателем. Вот вам маленькие отрывки домашних разговоров – Бажов в автобиографической повести так описывает семейное утро:

«Утром, когда пили чай, пришёл отец. Пришёл усталый, но весёлый и чем-то довольный. Сел рядом со мной, придвинул к себе:

– Ну, как, рыболов, дела-то? Много наловил?

Я готов был сейчас же бежать на погребицу за рыбой, но отец остановил, а бабушка сказала:

– Сейчас ушку варить станем. Страсть хорошая рыбка! Окуньки больше.

– Ты лучше спроси, в котором он часу домой пришёл, – вмешалась мама.

– Опоздал, видно? Насыпала, поди, мать-то, а? Она, брат, смотри!

– Вот и пристрожи у нас! Бабушка – потаковщица, отец – хуже того.

– Вишь, вишь, какая сердитая! – подмигнул мне отец. – Гляди у меня, слушайся! Я вон небось всегда слушаюсь. Как гудок с работы – я и домой, и уходить никуда неохота»[60].

И вот что ещё особенно важно – она, мать, была опорой отца в судьбоносном для Павла решении отправить сына учиться в Екатеринбург, а убеждать в правильности такого выбора было кого – известно, что Авдотья Петровна, бабушка Павла Петровича, была категорически против учёбы в «городе» и всеми силами мечтала переубедить молодых родителей:

«Видя, что речи остаются без ответа, бабушка переменила прицел (обратилась к сыну Петру. – А. Ф.):

– Чего молчишь? Не смеешь против грамотейки своей слова вымолвить? Нашептала она тебе?

Перекоры по поводу моей учёбы случалось слышать не раз. Обычно бабушка „стращала“: „заблудится“, „стопчут лошадями“, „оголодает“, „худому научат“. Мама старалась доказать свою правоту, ссылаясь на пословицы: „Ученье – свет, неученье – тьма“, „Без грамоты, как без свечки в потёмках“ и так далее.

Несмотря на резкий и откровенный вызов, мама на этот раз смолчала, и от этого ей стало ещё тяжелее. Отец, привыкший строго держаться принятого решения, даже укорил:

– Радоваться надо, а она реветь собралась!

Обратившись к бабушке, попросил:

– Не встревай, мать, в это дело. Сами не железные. Понимаем, сколь несладко одного парнишку из дому отпустить, а надо. Время такое подошло. Без грамоты ходу нет»[61].

В 1898 году, через 20 лет брака, Пётр Бажев скончался, и вскоре сын, осевший в Екатеринбурге, забрал мать к себе. Восемнадцатилетний Бажов поселился на окраине Екатеринбурга в старом маленьком доме на Болотной улице. В подвале стояла вода, зимой было холодно… Именно тогда ещё совсем не старая Августа Степановна начала болеть. Умерла она у себя на родине, в Камышлове, куда переехала с семьёй сына после начала Первой мировой войны. Точный год смерти неизвестен: где-то указывают 1916-й, где-то – 1914-й (в воспоминаниях В. А. Бажовой). То есть прожила мама писателя, по сегодняшним меркам, очень мало – то ли 53 года, то ли 55 лет.

Похоронили её, очевидно, на бывшем Никольском кладбище. Могила, увы, не сохранилась. А вот где упокоился отец Павла Пётр Васильевич Бажев, хорошо известно, о нём поведу речь в следующей истории.

Глава вторая

От мастера-острослова до завхоза…

…И всего-то за 40 лет. Да, отец Павла Петровича Бажова Пётр Васильевич Бажев прожил короткую, но, несомненно, яркую жизнь. Был он из крестьян Полевской волости Екатеринбургского уезда Пермской губернии[62], но в Полевском на момент рождения своего единственного сына не проживал. Откуда же они, предки Павла Петровича по отцовской линии? Вот что по этому поводу пишет Павел Бажов в автобиографии от 25 января 1950 года:

«Отец по сословию считался крестьянином Полевской волости Екатеринбургского же уезда, но никогда сельским хозяйством не занимался, да и не мог заниматься, так как в Сысертском заводском округе вовсе не было тогда пахотных земельных наделов. Работал отец в пудлингово-сварочных цехах в Сысерти, Северском, Верх-Сысертском и Полевском заводах. К концу своей жизни был служащим, „рухлядным припасным“ (это примерно соответствует цеховому завхозу или инструментальщику)»[63].

Все его предки, а значит и все предки Павла Петровича по мужской линии – полевчане. В Полевской они приехали в начале XVIII века из Багарякской слободы[64], что называется, ковать славу города-металлурга.

Итак, Бажев считался крестьянином, но им не являлся, жил в Сысерти, но был приписан к Полевскому. Подробнее об этих удивительных фактах обязательно продолжим, чуть позже. Сначала же хочется сказать о несомненных достоинствах Петра Васильевича.

По свидетельствам домочадцев, он был человеком добрым, не дрался, в запои не уходил, семью не тиранил. Скажете: так себе достоинства-то… Но «так себе» – это по современным понятиям, по меркам же XIX века Бажев именно с таким набором личных качеств считался прекрасным семьянином! И не только. Пётр был и отличным мастером-плавильщиком пудлингово-сварочного цеха, вываривал из чугуна железо. Сослуживцы считали его докой в заводском ремесле.

«– Отец-то у тебя кем?

– Мастером на сварке (ну конечно, не на электросварке!!! так называлась операция, при которой разогретые плиты железа соединялись, для увеличения веса, давлением…)»[65].

Но профессиональная карьера сложилась не сразу, в молодости Пётр Васильевич отслужил в солдатах и во время «солдатчины» повидал много разных городов, многое понял.

Пётр Васильевич любил правду, спину ни перед кем не гнул, да ещё был остёр на язык. По свидетельству всех домашних, слово, зачастую неприличного, а то и оскорбительного свойства, всегда было у него наготове. Он мог так высмеять заводское начальство, что те были готовы сквозь землю провалиться. Здесь так и хочется предположить, что острое владение словом у Павла было врождённое, от отца. Действительно, в народе Бажева-старшего так и звали – «Сверло». Его перчёные фразы в спорах с начальством гуляли потом притчами по всей Сысерти. Понятно, что начальство его не жаловало. После «эскапад» острослова Петра регулярно увольняли с работы.

«– Ты что не собираешься? Расцвело уж!

– Ладно, без сборов. Отдохнём.

– Что ты! Отказали?

– Объявил вчера надзиратель – к расчёту!

Мать готова заплакать. Отец утешает.

– Найдём что-нибудь. Не клином свет сошелся. На Абаканские (бывшие Кольчугинские железоделательные заводы в Минусинском округе. – А. Ф.) вон которые едут.

Перед этими неведомыми Абаканскими мать окончательно теряется. Краснеет нос, морщатся щеки и выступают крупные градины – слёзы. Старается сдержаться, но не может. Отец вскакивает с табурета и быстро подходит к „опечку“, где у него всегда стояла корневая чашечка с махоркой. Торопливо набивая трубку, сдержанно бросает:

– Не реви – не умерли!

Мать, отвернувшись к залавку, начинает всхлипывать. Я реву. Отец раздраженно машет рукой и с криком: „Взяло! Поживи вот с такими!“ – захлопывает за собою дверь. Вмешивается бабушка. Она ворчит на мать, на отца, на заводское начальство и тоже усиленно трет глаза, когда доходит до Абаканских»[66].

Так что, несмотря на золотые руки отца, жить семье приходилось и в нужде. Вот тут, кстати, пригождались золотые руки матери, её мастерство плетения кружев. Это был дополнительный заработок в сложные периоды. Но, несмотря на всё, семья была дружная.

«Днем приходят соседки „посудачить“. Винят больше отца.

– И когда угомонится человек?

– Мне Михаил когда ещё говорил – непременно откажут твоему-то.

– Вон в кричном он Балаболку-то осадил: хоть стой, хоть падай!

Начинают припоминать отцовские остроты, но они так круто посолены, что передают их женщины только „на ушко“. Мать обыкновенно заступается за отца и, кажется, делает это не только „от людей“, но вполне искренно. Она даже горячится, что так редко бывает при ее ровном, спокойном характере. Вечером приходит отец. Красные воспалённые глаза показывают, что выпито немало. Однако на ногах держится твёрдо, говорит громко, уверенно. Удивляется „тем дуракам, которые сидят в Сысерти, как пришитые“.

Уедем, и дело с концом! На Абакане, небось, не по-нашему. Чуть кто зазнался, сейчас приструнят. А у нас что? Попетан изъезжается, Балаболка крутит, и Царь ехидствует. А ты не моги слова сказать. Терпи – потому у тебя тут пуп резан. Найдём место. Вон там как живут!

Отцу не противоречат, по опыту знают, что хорошего ничего из этого не выйдет. Мне – малышу – отцовские планы кажутся заманчивыми, и я засыпаю с думой о далёком крае, где всё не по-нашему. Утром тяжёлое раздумье – как быть? Оставить домишко, покос, огород! Кому продать? А вдруг на Абакане не лучше Сысерти? Бабушка и мать, конечно, против Абакана. Отец сдаёт: „Надо поискать где поближе“. „Поближе“ – значит, к Белоносихе, на спичечный завод. Но туда редко удавалось поступить. Обыкновенно там было переполнено рабочими, и работали они задаром. На мельницах тоже ничего не было. Оставалось „пытать счастья“ в „городе“ (так безыменно звался Екатеринбург)»[67].

Однако, по воспоминаниям Павла Петровича, его отцом, видимо, дорожили за работоспособность и ряд ценных навыков по пудлингово-сварочному цеху. Его лишь «выдерживали» и «проветривали» (проще сказать, временно отстраняли от работы).

Отец и мать горячо любили единственного сына, старались, чтобы детство его было более радостным, чем у них. Пашина бабушка Авдотья Петровна даже звала Петра Васильевича «потако́вщиком» – потакает, дескать, ребёнку.

Сыну Пётр Васильевич, конечно, как каждый родитель, желал лучшей доли. Однако все мы знаем, что одного желания порой недостаточно, нужно проявлять решительность! Пётр Васильевич её и проявил. По совету директора земской школы в Сысерти Александра Машукова и его екатеринбургского приятеля Николая Смородинцева (который впоследствии на долгие годы станет Павлу Бажову настоящим другом) он, вопреки мнению своей матери, отправил отпрыска на учёбу в далёкий Екатеринбург, что, конечно, стало отправной точкой взлёта будущего литератора.

«– Ты, Егорша (в семейном кругу сына Павла называли Егоршей. – А. Ф.), в городе-то с оглядкой действуй. На городской штиль живут. Вроде постоялого двора тут у них. Без спросу полешко построгаться не возьмёшь. Разговор может выйти. Ты и остерегайся, – и после этого утешил: – По снегу-то мать либо оба приедем…

Дальше оставалось позавидовать Чалку (конь в хозяйстве Бажевых. – А. Ф.), который с заметным оживлением направился домой»[68].

К концу жизни Пётр Васильевич много болел. Отказывала печень. В цехе работать уже не мог, но был принят «рухлядным припасным».

Пётр Бажев скончался в 1898 году, прожив всего 40 лет.

«Сентябрь 1899 года и считаю началом своего трудового стажа, – пишет Павел Бажов, – хотя в действительности работу по найму начал раньше. Отец мой умер, когда я был ещё в четвёртом классе семинарии. Последние три года (отец болел почти год) мне пришлось зарабатывать на содержание и учёбу, а также помогать матери, у которой к тому времени сильно испортилось зрение. Работа была разная. Чаще всего, конечно, репетиторство, мелкий репортаж в пермских газетах, корректура, обработка статистических материалов…»[69]

Павлу тогда было девятнадцать… Похоронен отец Павла Петровича в Сысерти.

Глава третья

«Была пора: наш праздник молодой…»

Было это, вспоминает Павел Бажов, во второй половине учебного года, после святочных каникул. И точно пришлось на январь – февраль 1887 года. Паша Бажев и его одноклассники, ученики первого отделения земской школы в Сысерти, к тому времени уже научились складывать слова и теперь усиленно упражнялись в чтении. Одним из видов упражнения было чтение стихов, которые тут же запоминались. Считалось, что такое чтение содействует укреплению навыков в схватывании глазом целых слов. В то же время, это было и упражнение для тренировки памяти, чему в старой школе придавали большое значение. Заучивание стихотворений начиналось, как водится, с объяснения непонятных слов и выражений. Порой на это требовалось немало времени.

Важно отметить, что в начальных школах 1880-х годов школяры Российской империи учились читать и писать по книгам Константина Дмитриевича Ушинского «Родное слово». Их было три. В двух первых – материал для чтения, пересказа, бесед, заучивания наизусть. Третья книга – учебник грамматики. Понятно, что такой выдающийся представитель русской педагогики, каким был Ушинский, в своих учебниках отводил большое место и народному творчеству, и творчеству нашего национального гения А. С. Пушкина. Так, в третьей книге «Родного слова» предлагалось усваивать грамматику русского языка с помощью наблюдений над языком только одного произведения Пушкина – «Сказки о рыбаке и рыбке».

Павел Бажов пишет: «Первым пушкинским стихотворением для меня было „Утро“. Потом выяснилось, что и до этого я со своими сверстниками распевал пушкинские стихи, но не знал, кому они принадлежат. На этот раз запомнилось не только стихотворение, но и его автор. Оно оказалось даже событием, которое запомнилось на всю жизнь»[70].

Первоклассников удивило то, что они сразу поняли смысл стихотворения, и они сказали об этом учителю. В самом деле, «Утро» не требовало никаких дополнительных объяснений. В нём всё излагается по порядку, потому оно само запоминается, к тому же оно ещё и весёлое.

Какое же стихотворение имел в виду Павел Петрович, ведь у Пушкина стихов про утро несколько? Пожалуй, нам привычнее и ближе «Зимнее утро», написанное в 1829 году. Долгое время школьная программа предлагала знакомство с Александром Сергеевичем именно с этого стихотворения. Вы, конечно, его помните:

Мороз и солнце; день чудесный!

Ещё ты дремлешь, друг прелестный

– Пора, красавица, проснись:

Открой сомкнуты негой взоры

Навстречу северной Авроры,

Звездою севера явись!

Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,

На мутном небе мгла носилась;

Луна, как бледное пятно,

Сквозь тучи мрачные желтела,

И ты печальная сидела —

А нынче… погляди в окно:

Под голубыми небесами

Великолепными коврами,

Блестя на солнце, снег лежит;

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит.

Вся комната янтарным блеском

Озарена. Весёлым треском

Трещит затопленная печь.

Приятно думать у лежанки.

Но знаешь: не велеть ли в санки

Кобылку бурую запречь?

Скользя по утреннему снегу,

Друг милый, предадимся бегу

Нетерпеливого коня

И навестим поля пустые,

Леса, недавно столь густые,

И берег, милый для меня.

Однако, когда Константин Дмитриевич Ушинский составлял хрестоматию «Родное слово», ему очень хотелось на примере поэтической лирики донести до городских детей народную жизнь и красоту природы. В раздел «Часы суток, дни недели, времена года» он поместил другое, адаптированное к учебнику пушкинское «Румяной зарёю» под названием «Утро»:

Румяной зарёю

Покрылся восток.

В селе, за рекою,

Потух огонёк.

Росой окропились

Цветы на полях.

Стада пробудились

На мягких лугах.

Седые туманы

Плывут к облакам,

Гусей караваны

Несутся к лугам.

Проснулися люди,

Спешат на поля,

Явилося Солнце,

Ликует земля.

Казалось бы, вопрос о первом выученном Бажовым стихотворении Пушкина решён? Но нет. Всё дело в том, что намного позднее, незадолго до своей смерти, во время интервью своему биографу Михаилу Батину он замечает, что учился по книгам Толстого – наиболее прогрессивные педагоги в то время уже переходили от Ушинского к новому автору.

«Я учился в школе тогда, когда первой, второй, третьей книгой для чтения шли его книги. Это была школьная „Книга для чтения“ Л. Н. Толстого. Её применяли после „Родного слова“. Я по ним учился. Что я могу сказать? Это неизмеримый образец простоты, ясности, большой занимательности в то же время. Взять рассказы о Мильтоне и Бульке – всё это поражало предельной простотой, ясностью, отсутствием языковых ухищрений. У него это выходило хорошо, потому что он был Львом Николаевичем Толстым»[71].

В таком случае, ответ на вопрос, какое стихотворение Пушкина Бажов выучил первым, следует искать в книгах Толстого? Но чужих, не толстовских произведений, там нет. Зато наверняка в школьной библиотеке было «Родное слово» Ушинского. Во всяком случае, пока именно такой вариант знакомства Бажова с Пушкиным представляется наиболее понятным. Тем более что большинство исследователей сходится во мнении, что первым было просто «Утро». Один из чувствительных аргументов – когда-то упомянутая Бажовым хронологичность. Бажов вспоминал: «В нём всё говорится по порядку». А хронологичность со всей очевидностью присутствует только в стихотворении, которое называется просто «Утро». Другое пушкинское «Утро» всегда значилось как «Зимнее утро», а это, согласитесь, совсем не то, о чём говорил Бажов.

Павел Петрович на протяжении всей жизни повторял, что, если бы не Пушкин, он бы так и остался заводским пареньком с четырёхклассным образованием. И говорил так, будучи молодым, и позже – уже седовласым и признанным. В этой фразе не просто констатация факта – в ней личное отношение и бесконечная благодарность! А ещё, пожалуй, удивление и восторг. Эти светлые чувства Бажов испытал, когда ему в руки попал томик стихов великого поэта. А уж когда на одном из уроков его первый «настоящий учитель» Александр Осипович Машуков рассказал, что Пушкина убили по политическим мотивам, а дуэль была заговором, уважение к поэту заметно прибавилось.

«…знайте, что нет и не было у нас писателя ближе, роднее и больше, чем Александр Сергеевич Пушкин. Сегодня вот как раз исполнилось пятьдесят лет, как его убили, а никто вровень с ним не стал и станет ли – неизвестно»[72].

Бажов вспоминал: «Учитель держал нас строговато, не любил, чтобы „высовывались“ с вопросами, когда нас не спрашивают, но на этот раз не сделал замечания, когда со всех сторон послышалось

– Кто убил? Где убил? Как убили? Почему? Что сделали с теми, кто убил?

Учитель рассказал о дуэли и последних днях Пушкина и угрюмо добавил:

– Подрастёте, сами узнаете, что дуэль подстроена была. Большому начальству неугоден был Пушкин, его и подвели под пистолет, а того чужеземца, который Пушкина убил, выслали домой. Всё и наказанье ему было в этом»[73].

Такой осталась в памяти Бажова пятидесятая годовщина смерти великого поэта. Удивительный, необычный урок, запомнившийся на всю жизнь. А никаких других напоминаний о годовщине смерти Пушкина тогда не было, хотя, в Сысерти на тот момент проживало порядка десяти тысяч жителей. По старым меркам, это численность уездного города. В посёлке было три школы и даже клуб для конторских, где изредка давались представления для простого народа. В тот памятный день клуб оказался закрытым, а в других школах даже не было упомянуто о годовщине смерти Пушкина. Когда Бажов поделился этим безрадостным наблюдением дома, отец пояснил:

– Так ведь ваш-то Александр Осипыч из таких… за народ которые… Такой, небось, про Пушкина не забудет[74].

Своего первого учителя Павел Петрович всегда вспоминал с благодарностью, именно Александр Осипович привил подросткам любовь к русской словесности, в особенности к А. С. Пушкину.

В детском представлении казалось просто невозможным не любить такого весёлого писателя, а люди из власти его не любили. Возникло предположение, что Пушкин писал и нечто другое. Захотелось найти это другое. Однако том пушкинских стихов с большими трудностями удалось получить лишь через три года после первого знакомства с его произведениями.

Как раз теперь ещё об одном удивительном эпизоде, который так любят рассказывать экскурсоводы, о нём мы вспоминали в самой первой главе книги. Маленький Паша Бажов пришёл в библиотеку за книгой Пушкина. Библиотекарь выдал томик стихов и предупредил, что получить второй том мальчик сможет, когда первый выучит наизусть.

«– Библиотекарь, наверное, пошутил, – писал впоследствии Бажов. – Но я отнёсся к делу серьёзно»[75].

«Не знаю, что это было за издание, но помню, что было в пяти хорошо переплетённых книжках, и первый том начинался стихотворениями: „Невод рыбак расстилал по брегу студёного моря“ и „В младенчестве моём она меня любила“.

Первое из этих стихотворений, при своей краткости и кажущейся простоте, оставляло какой-то неразрешённый вопрос, а второе и вовсе было сложно для десятилетнего и не очень привыкшего к литературной речи мальчугана. Заучивая наизусть, я не очень отчётливо понимал, что значит – „она внимала мне с улыбкой – и слегка, по звонким скважинам пустого тростника уже наигрывал я слабыми перстами и гимны важные, внушённые богами, и песни мирные фригийских пастухов“.

Такое начало, помню, сильно смутило, но, перелистывая книгу, дошёл и до таких поэм, как „Братья-разбойники“, „Тазит“. Здесь нашёл того Пушкина, стихотворения которого „сами заучивались“. Настроениям ребячьей героики, конечно, близка была картина „Как за Волгой, ночью, вкруг огней удалых шайка собиралась“. Неотразимо действовали и такие описания:

„И с им кладут снаряд воинской:

Неразряжённую пищаль,

Колчан и лук, кинжал грузинской

И шашки крестовую сталь,

Чтобы крепка была могила,

Где храбрый ляжет почивать,

Чтоб мог на зов он Азраила

Исправным воином восстать“»[76].

В этой же книге были сказки, отрывки, которые Бажову были известны ещё в начальной школе. В результате, сдавая через месяц книгу, он мог смело заявить библиотекарю:

– Вот, выучил.

Да! В общем, книгу он выучил… Это, конечно, стало известно всей школе и произвело впечатление, в том числе на директора Александра Машукова. Он рассказал о талантливом мальчишке своему давнему товарищу Николаю Смородинцеву, который жил в Екатеринбурге и иногда приезжал к приятелю в гости. Смородинцев проникся судьбой самородка из народа и, как вспоминал потом Бажов, стал «сбивать моего отца поучить маленько парнишку в городе»[77]…

И… сбил! Поэтому и дальше всё было по Пушкину, ну и с Пушкиным, конечно!

Была пора: наш праздник молодой

Сиял, шумел и розами венчался,

И с песнями бокалов звон мешался,

И тесною сидели мы толпой.

Тогда, душой беспечные невежды,

Мы жили все и легче и смелей,

Мы пили все за здравие надежды

И юности и всех её затей.

Затей, если так можно сказать, в биографии Павла Петровича Бажова было действительно много, их было предостаточно и в жизни «солнца русской поэзии». Согласитесь, богатая почва для исследований. Бажов по этому поводу выразил сожаление: «Теперь, когда появилось немало солидных работ о Пушкине, его творчество не кажется раскрытым полностью. Даже больше того, с годами начинаешь думать, что многое в этом творчестве гораздо сложнее, чем ты раньше считал… Словом, семидесяти лет моей жизни не хватило, чтоб понять тайну творчества А. С. Пушкина… Есть, правда, для всего этого простое объяснение – ссылка на гениальность поэта. Гениальность, разумеется, бесспорна и несравнима, но рядом с ней у Пушкина идёт и большой труд»[78].

Безусловным талантом и великим трудом подкупала пушкинская строка далеко не одного Бажова, но это не стало для наследства гения охранной грамотой. Трудно представить, но в начале ХХ столетия Павлу не раз приходилось слышать утверждения, что «Пушкин устарел», что «нельзя теперь писать стихи и прозу в пушкинской манере». «Какая-то часть этих утверждений повторялась и в первые годы советской власти, когда грамотеи старой выучки усиленно призывали „идти вперёд не от давних этапов, а от последних достижений литературы“. Вскоре, однако, эти „последние достижения литературы“, то есть словесные фокусы, сюжетное вихлянье и всякого рода кривлянье на пустом месте, были отброшены, а „давние этапы“, в частности, творчество Пушкина, стали предметом внимательного изучения»[79].

Вот так. Кажется, ни прибавить, ни убавить. Вывод Бажова справедлив и сегодня. Правда, сегодня «вихлянье и всякого рода кривлянье» приняло, как бы это сказать помягче, – угрожающие размеры.

Глава четвёртая

Черта деда слышко: «до» и «после»

Старый горняк, талантливый рассказчик, знаток старательских секретов, балагур и «подковыра», горький пьяница – и всё это об одном человеке, о главном герое многих бажовских сказов, знаменитом полевчанине Василии Васильевиче Хмелинине, а проще говоря, о дедушке Слышко. Именно он разделил биографию Бажова на «до» и «после». Именно Слышко открыл талантливому мальчишке напевную красоту уральского слова, именно он привил уважение к тяжёлому труду мастеровых людей, да так прочно, что маленький Паша пронёс эту любовь через всю свою взрослую жизнь, не расплескал и обессмертил в своей фантастической «Малахитовой шкатулке», которую написал спустя почти полстолетия с момента первого знакомства с уральской стариной и её хранителем Василием Хмелининым.

«Если попросит кто сказку, он всегда поправит: „Сказку, говоришь? Сказку – это, друг, про попа да про попадью. Такие тебе слушать рано. А то вот про курочку-рябушку да золото яичко, про лису с петухом и протча старухи маленьким сказывают. Ты, поди, опоздал такие слушать, да и не умею я. Кои знал, и те позабыл. Про старинное житьё – это вот помню. Много такого от своих стариков перенял, да и потом слыхал. Тоже ведь на людях, поди-ка, жил. И в канаве топтали, и на золотой горке сиживал. Всяко бывало. Восьмой десяток отсчитываю. Нагляделся, наслушался. Только это не сказки, а сказы да побывальщины прозывается. Иное, слышь-ко, и говорить не всякому можно. С опаской надо. А ты говоришь – сказку!“»[80].

Начнёшь читать – заслушаешься, правда? А ведь Василий Васильевич был простым сторожем дровяного склада, но в свободное время вечером становился сказителем. Именно в его дежурство у караулки на Думной горе собиралась полевская детвора. Бегал туда и Паша Бажов. Семья Бажевых тогда только переехала в Полевской, а Паша учился в Екатеринбургском духовном училище и приезжал к родителям на вакации. Вот как он сам описывает первое знакомство с живой полевской достопримечательностью:

«Недалеко от нашего дома находилась заводская „дровяная площадь“. Для её охраны на горе Думной была поставлена будка с колоколом. Звон колокола по вечерам казался таинственным, и детское воображение рисовало и связывало с будкой всякие „страшные истории“. „Пойдем на гору сказки слушать“, – пригласил меня один из первых моих полевских приятелей. „Сказки?.. Что я, маленький?“ „Пойдём! Сегодня на карауле дедушка Слышко стоит. Он занятно сказывает. Про девку-Азовку, про Полоза, про всякие земельные богатства“…»[81].

Истории об Азовке и Полозе, о кладоискательских приметах и всяких земельных богатствах маленькому Паше уже приходилось слышать уже не раз. Но все они звучали как-то не по-настоящему, зачастую без начала и конца. Поэтому показалось интересно узнать об этом больше. И с тех пор он стал завсегдатаем таких исторических посиделок и самым ревностным слушателем дедушки Слышко.

Жаль, но фотограф до «дровяной площади» не добрался, а живописец тем более, поэтому, увы, портрета талантливого полевчанина не сохранилось. Осталось только вот это воспоминание самого Павла Петровича, впрочем, и за то спасибо:

«Годы высушили его, ссутулили, снизили. И только не по росту широкие плечи да длинные руки напоминали, что сила в этом теле была немалая. Держался старик, однако, бодро, бойко шаркал ногами в подшитых валенках и задорно вскидывал свою белую, клинышком, бороду»[82].

Да, тинейджеры XIX века звали его дедушкой Слышко, а вот те, что повзрослее, обращались к бывалому старателю так: «Стаканчик» или «Протча». Почему звали Стаканчиком, об том, конечно, легко догадаться, а другие прозвища шли от любимых присловий: слышь-ко и протча (прочее).

И вот что удивительно – в своих мемуарах Павел Петрович называл Хмелинина – к слову, своего далёкого родственника – Василием Алексеевичем. Скорее, это была просто ошибка, писателя подвела память… Да и, правду сказать, одиннадцатилетний пацан наверняка не знал Хмелинина по отчеству, ведь традиции обращения по отчеству на Урале не было. Другое дело прозвище. К примеру, Стаканчик. Вот как раз здесь стоит рассказать об ещё одном таланте Василия Васильевича. Не удивляйтесь и не возмущайтесь – это несомненный талант. Талант прокутить, проще говоря, – пропить семь (!!!) килограммов золота.

«Это про мою-то витушку? Как я богатым был да денежки профурил? Слыхали, видно, от отцов? Посмеяться, гляжу, над старичком охота? Эх вы, пересмешники. А ведь было. Вправду было. И ровно недавно, а как сон осталось. Иное, поди, и вовсе забыл. Шибко, вишь, память-то свою промывал в ту пору… Чуть с головой не умыл. Где всё помнить!»[83]

Подфартило Хмелинину однажды по-крупному. Хотите знать все обстоятельства, читайте сказ Павла Петровича «Тяжёлая витушка» – там всё, как было, прописано. И про то, как и где удачливый старатель обнаружил увесистый самородок. И чем дело кончилось!

«Так-то… Думали мы с женой – счастье нашли, а оно в беду ей перекинулось. Подвели люди. Ну, и меня поучили. Хорошо поучили. Знаю теперь, куда наше счастье уходит…

‹…› А мне что? Дурость, конечно, а всё ж таки пропил – не украл. И своё – не чужое»[84].

Умер дед Слышко в возрасте семидесяти лет. У него был сын Данила, а у Данилы выросли двое сыновей – Степан и Семён Даниловичи. У Семёна было тоже два сына – Алексей и Иван. У Степана – один, Михаил. Вот и сегодня в Полевском нередко можно встретить Хмелининых, вероятно, это потомки чудного деда, разделившего биографию Бажова и историю города на «до» и «после»!

Глава пятая

Как гранился бриллиант таланта

Три плюс четыре плюс шесть, итого 13. Столько лет длилась учёба Павла Петровича. Сначала в земской школе в Сысерти, потом в духовном училище в Екатеринбурге, а затем в семинарии в Перми.

Да, то, что писатель учился на священника, не новость. В 1893 году Бажов оканчивает Екатеринбургское мужское духовное училище «по первому разряду»[85]. Выбора, куда пойти учиться дальше, у него не было. Духовная семинария была единственной возможностью продолжить образование, и Бажов этой возможностью воспользовался. О чём, я думаю, не пожалел. Хотя, стоит сказать сразу: к церковной карьере Павел Петрович не был расположен. Священнослужителем он себя не видел, как теперь говорят, от слова «совсем». Более того, когда приехал на первое место работы в сельскую школу поселка Шайдуриха, а случилось это сразу по окончании семинарии, ему поступило настойчивое предложение преподавать наряду со словесностью и Закон Божий. От такой дополнительной нагрузки Бажов наотрез отказался. Отверг настолько, что покинул стены учреждения, где это предложение прозвучало. Во как!

Но давайте по порядку. С 1893 года по 1899-й Бажов живёт и учится в семинарии в Перми. В стране нарастает недовольство властью, общественно-политические волнения захватывают и пермских бурсаков. В своих автобиографиях писатель указывает, что с первых лет семинарской учёбы принимал участие в революционных кружках: «читал запрещённую литературу, участвовал в школьных протестах, писал памфлеты»[86]. В семинарии три года Бажов был хранителем «тайной» («бунтарской») библиотеки.

Это то, что касается его политических воззрений. А как же дело обстояло с классическим образованием? Ведь у пытливых читателей не могут не возникнуть вопросы. Где «наше уральское всё», «столп словесности нашей» стал тем самым гуру? Где и как приобрёл фантастическую базу знаний, впечатлений и опыта – всё то, что позволило ему в зрелые годы так виртуозно обращаться со словами и смыслами и создать сокровищницу уральских литературных самоцветов? Итак, где это место? Или всё от Бога? Несомненно, и от Него, но ведь бриллиант всё же требует огранки. Я уверен, «огранка» состоялась в Перми!

Как нам сообщает «Бажовская энциклопедия», Пермская духовная семинария – одно из крупнейших учебных заведений на Урале ХIХ – начала ХХ века. Причём «огранили» там не только талант Бажова. Выпускники Пермской духовной семинарии стали виднейшими иерархами Русской православной церкви, выдающимися деятелями государства, науки и образования, известнейшими русскими литераторами. Среди них писатель Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк, изобретатель радио Александр Степанович Попов, основоположник отечественной генетики Василий Маркович Флоринский, математик Иван Михеевич Первушин, учёные-врачи Дмитрий Петрович Никольский, Григорий Витальевич Хлопин, врач и общественный деятель Павел Николаевич Серебренников, уральские писатели и публицисты Константин Дмитриевич Носилов, Владимир Яковлевич Кокосов, Иаков Васильевич Шестаков, Владимир Степанович Верхоланцев[87].

Пермскую духовную семинарию открыли почти за 100 лет до поступления туда Павла Бажова, в 1800 году. Её основной задачей было подготовить священнослужителей для приходов Пермской губернии, однако во многом семинария выполняла функции общего образования в губернии. Осознание необходимости совмещения духовного и общего образования заставляло церковное руководство несколько раз менять систему обучения в губернских семинариях. Крупная реформа была проведена в 1839 году, когда обучение переориентировали на сельского священника, который помимо церковного должен был осуществлять общекультурное воспитание прихожан. Для этого вводится большое количество общеобразовательных предметов, вплоть до основ сельского хозяйства и врачебного дела, включавшего в том числе и «народную физиологию» «с демонстрацией на рисунках». Серьёзным шагом была отмена преподавания на латинском языке, хотя латиноязычные традиции оставались достаточно сильными. Так, например, обязательными темами для сочинений семинаристов оставались изречения и афоризмы на латинском языке[88].

В конце ХIХ века обучение составляло шесть лет, после четвёртого курса семинаристы могли поступить только лишь в некоторые (периферийные) высшие учебные заведения – Варшавский, Дерптский и Томский университеты, а в столичные и в гремевший по тем временам на всю Россию Казанский университет поступить было нельзя. Этим ограничением церковь пыталась удержать воспитанников средних учебных заведений на стезе церковного служения. Однако статистика профессионального самоопределения выпускников Пермской духовной семинарии говорит о том, что немалая их часть, получив духовное образование, предпочитала светские профессии. Многие становились учителями, врачами, чиновниками, следователями, судьями, предпринимателями, военными, регентами хоров. Отмечены даже художник и актёр. В 1891–1900 годах только 46 выпускников пошли в духовенство.

Эти показатели во многом были связаны с характером образования, которое получали пермские семинаристы. По статистике 1880-х годов, в Пермской семинарии студенты изучали 22 дисциплины. Не трудитесь даже предположить, какие, потому что наши представления о программе подготовки священнослужителей несостоятельны. Из двадцати двух обязательных предметов только десять были собственно «церковными». Наряду с ними в семинарии преподавали математику, физику, философию, психологию, логику, гражданскую историю, русскую словесность, латинский язык, а также иностранные языки: греческий, французский, немецкий. Пермский публицист и краевед отец Иаков Шестаков вспоминал: «В начале 60-х стала преобладать история литературы в ущерб для теории словесности… Преподаватель, например, сообщал довольно подробные сведения о французской, испанской поэзии и пр.»[89]. Факультативно преподавались еврейский и татарский языки.

Семинаристы занимались иконописью (эти уроки пользовались неизменной популярностью), обязательным считалось пение, но большинство относились к нему как к повинности. По-прежнему преподавались основы сельского хозяйства и лечебное дело. В семинарии работал гимнастический зал, и для учеников сшили специальную гимнастическую форму. По воспоминаниям современников, обучение семинаристов мало чем отличалось от гимназического, однако имело свои преимущества. Например, семинария выписывала лучшие отечественные журналы; философию в гимназии не преподавали, а в семинарии ею занимались довольно подробно; семинаристы писали значительно больше сочинений. И они успешно поступали в высшие учебные заведения уже после четвёртого года обучения, а это значит, что их уровень был не ниже гимназического среднего.

Вот оно, настоящее, формирующее гармонично развитую личность образование!

Из «Бажовской энциклопедии» мы узнаём, что в конце ХIХ века в семинарии имелись две библиотеки – фундаментальная (только для преподавателей) и учебная. Последняя была достаточно скудной: половина книг относилась к духовным изданиям, вторая половина состояла из минимального набора учебников по основным семинарским предметам. А вот фундаментальная библиотека представляла собой одно из самых богатых книжных собраний города. Она состояла из 12 875 томов, и только 2137 являлись трудами по богословию. 836 томов библиотеки были посвящены расколу. Большой массив книг касался истории (1508 томов) и словесности (2104 тома). В собрании библиотеки находилась немецкая и французская литература – соответственно 755 и 302 книги. Библиотека выписывала большое количество светских журналов – «Отечественные записки», «Вестник Европы», «Русский архив», «Русская старина», «Русский вестник», «Живописное обозрение», «Историческая библиотека» и др. Всего в её собрании находилось 715 томов светских журналов.

Режим в семинарии был довольно строгим. Круг чтения регламентировался администрацией. На каждой книге, рекомендованной к чтению, ставилась разрешительная виза, то есть дополнительная отметка: одобрено, рекомендовано, разрешено, дозволено, допущено до библиотек. Семинаристам строго-настрого запрещалось читать книги таких писателей, как Диккенс и Салтыков-Щедрин, Байрон и Некрасов, Решетников и Помяловский. Ревизоры неоднократно пытались изъять «опасные» издания из библиотеки, но их распоряжения редко выполнялись. И, как известно, любой запрет только подстёгивает потенциального нарушителя. В начале 1860-х по инициативе воспитанников, входивших в кружок Александра Иконникова, в семинарии создали тайную ученическую библиотеку, где были собраны произведения не только этих авторов, но и работы Белинского, Чернышевского и даже Энгельса и Маркса. Такие книги выдавались, конечно, самым надёжным и верным ребятам. Особо доверенные лица становились хранителями подпольной библиотеки. А ведь это опасно.

В 1890-х годах особо доверенным лицом, хранителем тайной библиотеки становится Павел Бажов. Будучи библиотекарем подпольной библиотеки и участником прогрессивного кружка, Бажов располагал лучшими литературными фондами семинарии. Ему были доступны произведения, на которых не существовало и не могло существовать «допустительских» отметок семинарского начальства. Именно в связи с этим обстоятельством в дальнейшей жизни будущего писателя произойдут удивительные события, возникнут и досадные запреты.

Действительно, одной из особенностей жизни воспитанников российских духовных семинарий было их активное участие в революционном движении. Занятия философией, размышления о бытийных основах жизни человека, очевидно, настраивали семинаристов на сопоставление идеального с реальным, а жёсткая регламентация семинарской жизни провоцировала подростков на спонтанное сопротивление. Эта протестная энергия оказывалась востребованной руководителями общественного сопротивления. Как мы теперь хорошо знаем, пермские семинаристы входили в антиправительственные объединения всех периодов общественного движения России: в 1860-е годы они активно участвовали в деятельности кружка Александра Ивановича Иконникова, в конце 1890-х занимались марксистской пропагандой в группе Владимира Николаевича Трапезникова, были активистами революционных волнений в 1905 и 1917 годах. Вольнодумство являлось одной из постоянных причин наказания семинаристов на протяжении всех лет существования учебного заведения.

В Перми Павел Бажов в течение трёх лет являлся хранителем тайной ученической библиотеки, много занимался самообразованием. Читал политическую литературу всех направлений и русскую классику. Увлекся идеями историка Афанасия Прокофьевича Щапова, популярного в семинарской среде. Принимал участие в выступлениях семинаристов против преподавателей-реакционеров. При этом к самому обучению он относился со всем прилежанием и, очевидно, с интересом. Не случайно он оканчивает семинарию «по первому разряду» и третьим по сумме баллов. Семинария дала ему систематическое образование, позволившее работать учителем словесности и профессионально заняться литературой. Только вот пометка о политической неблагонадежности помешала ему поступить, как он мечтал, в Томский университет.

В годы обучения в семинарии у Бажова случались и беды, и радости. Пережил смерть отца. После этого горького события Павел Бажов вынужден подрабатывать репортёром и репетитором, чем самостоятельно обеспечивает своё содержание и даже помогает матери.

Семинария была упразднена 1 сентября 1918 года. В 1919-м при колчаковском правлении вновь была ненадолго открыта. Сегодня в Перми возрождаются духовные учебные заведения. Местное духовное училище после въезда в историческое здание семинарии, которое не так давно было возвращено Пермской епархии, будет претендовать на получение семинарского статуса.

Глава шестая

«Инспектор был дурак»

Говорят, я дерзкий,

как пуля, резкий,

номер на авто,

регион зверский.

Всё по красоте —

и борода, фигура.

Нет, нет, это не про Бажова, это текст ныне модного репера. Он больше про состояние души, про всех молодых. В 1899-м Бажов молод. Он выпускник-отличник Пермской духовной семинарии. Чем живёт, легко догадаться, прочитав предыдущую историю. В голове Пушкин, Чехов и, конечно, идеи преобразования общества, политическая борьба! Конечно, он не видит себя священником и категорично отказывается от тёплой сановной должности в Екатеринбурге, отказывается становиться батюшкой и преподавая в реальном училище в Верхних Сергах. Он пытается продолжить образование в Томском университете, но плохая характеристика из семинарии (ох, уж этот «политѝк»!) не позволяет ему надеяться на зачисление. Так и вышло – отказали.

«Что делать? – это я цитирую молодого Бажова. – Стал мотаться. Брался за всё, лишь бы иметь заработок. Поехал я в земскую школу около Невьянска, но долго не удержался»[90]. Речь идёт о Шайдурихе.

Эта старинная деревня стоит на востоке от Невьянска. Здесь географический центр русского Урала и начало пути в Сибирь. Осиновка, Конёво, Киприно, Корелы, Аятка, Шайдуриха, Кунара – эти деревни были заложены ещё в допетровские времена. Здесь всё обычно: название деревни – от названия речки. А вот речка, скорее, – от фамилии. Шайдуровы ведут себя от тюркских носителей, от выходцев из Золотой Орды. В переводе с арабского фамилия означает «пожертвовавший собой», «царский, царственный». А ещё у мусульман существует имя Шайда, которое переводится с арабского как «влюблённый».

«Так вот, – пишет Бажов, – поехал я учителем в земскую школу около Невьянска, но долго не удержался. Инспектор был дурак, потребовал, чтобы я преподавал и Закон Божий. Я ушёл»[91].

Что касается резкой оценки, то не будем строги – Бажову всего двадцать. «Дурак» оказался вовсе не дураком. Невьянский краевед Николай Александрович Езовских определил, что Бажов писал о Владимире Евгеньевиче Попове, статском советнике, занимавшем должность инспектора народных училищ на рубеже XIX и XX веков.

Владимир Евгеньевич оказался примечательной личностью. Окончив в Перми Духовную семинарию и Духовную академию, Попов начал трудовую деятельность учителем земской школы. Выпустил несколько брошюр по методике преподавания в народных школах. В 1880-е годы вернулся в Пермскую духовную семинарию преподавателем педагогики. Написал диссертацию на степень кандидата богословия. И вот венец карьеры – должность инспектора народных училищ Екатеринбургского уезда.

Надо отдать должное В. Е. Попову – в должности начальника он не сидел на месте. Ежегодно посещал земские школы, до сотни в год, во время одной из таких поездок заразившись и переболев брюшным тифом. Хлопотал о повышении жалованья учителям, о квартирах для них. За организацию в 1900 году краткосрочных учительских курсов получил благодарственные письма от преподавателей. Например, учительница Невьянского женского училища П. Н. Доронина благодарила:

«Глубокое спасибо вам, высокоуважаемый руководитель!.. Воспользуемся случаем выразить Вам, многоуважаемый руководитель и начальник, нашу искреннюю признательность за все Ваши труды и заботы о нас, за то тёплое слово участия, которым вы всегда отмечали наш труд и поддерживали наши силы…»[92]

Эти письма В. Е. Попов представил в училищный совет, потребовав от земства за организацию курсов особую, сверх жалованья, плату – 200 рублей. Члены совета отказали Попову в выплате денег – это же его служебные обязанности! Но вынесли благодарность за труды.

Желание такого активного и предприимчивого инспектора заполучить в земскую школу и словесника, и богослова понятно, два в одном флаконе – действительно, удобно. Но в случае с Бажовым инспектор просчитался. Бажов, как мы знаем, ответил на предложение отказом и вскоре был таков.

Историки до сих пор спорят, что считать началом трудовой педагогической деятельности Бажова – Шайдуриху, в которой он «долго не удержался», но всё-таки что-то делал два месяца, или Екатеринбург? Конечно, Екатеринбург. Дело в том, что в царской России сельские школы работали лишь с декабря по апрель, поэтому у молодого педагога не было никаких шансов провести в Шайдурихе свой первый урок, ведь уроков в мае, а уж тем более в июне, не было.

Поэтому первым рабочим местом для Бажова – нет, пока ещё Ба́жева – стало его родное Екатеринбургское мужское духовное училище. Там 1 сентября 1899 года он встречает учеников приготовительного класса: «Эту дату – сентябрь 1899 года считаю началом своего трудового пути»[93].

Но… совсем не желаю быть формалистом, поэтому готов согласиться и с теми, кто учительскую практику Павла Петровича выводит из Шайдурихи. Действительно, пусть не было первого букета, первого урока, зато точно было первое «Здравствуйте, дети!» Дети, конечно же, были. Предполагаю, что самые любопытные возникли на пороге домика, в котором поселился Бажов, уже через несколько часов после прибытия нового учителя – такие слухи в деревнях разносятся очень быстро. И понеслось! Знакомство, общение, наставление и много чего ещё, что несомненно в Шайдурихе было, самого настоящего, педагогического. И не только…

Возможно, свой первый, и притом самый настоящий, каменный цветок Бажов увидел как раз в Шайдурихе. Дорога на север от нынешнего Екатеринбурга идёт мимо станции Аять, а от неё всего несколько километров по лесной дороге до кряжа Кырман. Невозможно представить, чтобы молодой, активный краевед мог пропустить такое! Но по порядку.

Аять – классика среднего Урала – поселок посреди тайги, окружённый болотами и скалистыми холмами, порой доходящими до общей высоты 500 метров над уровнем моря и 30 метров скального выхода. Где-то тут 300 миллионов лет назад извергались древние вулканы, тектонические плиты надвигались друг на друга, и гранитная магма застывала причудливым хаосом.

На языке коми, древних жителей Среднего Урала, «кырман» означает «обрыв». Конечно, обрыв: огромные гранитные камни как будто побросал великан своими ручищами – побросал зло, в гневе, – и они завалились друг на друга, как будто остановившись на ходу по чьей-то сильной воле. В районе станции Аять расположено много интересных туристических объектов: Кырманские скалы, Кобылья голова, Три брата… Цель нашего интереса – скала Каменный цветок. Да-да, как будто сам Данило-мастер огромным тесаком прошёлся по камню и оставил здесь чудо своего труда. Сегодня нетрудно отыскать фото и посмотреть, какой удивительный это камень. Старые слоистые глыбы гранита – это те самые Уральские горы, которые мы знаем и любим. А ещё здесь много каменных чаш – плоских камней с углублениями сверху. Считается, что в этих углублениях древние люди плавили железо, иногда использовали их и как жертвенник. Последние 100 лет любоваться скалами и красотой местной природы ходят многие ценители видов, особенно те, кто любит красоты Уральских гор. Очень много здесь бывает педагогов с детьми.

Учителем Бажов проработал 18 лет. Целая жизнь. Но в этой жизни Шайдурихи больше не было. Ещё раз в тех местах Павел Петрович побывал только в августе 1940 года. Известный на Урале общественник, краевед-историк Александр Кузьмич Шарц, сопровождавший писателя в поездке, вспоминал: «Работал я секретарём обкома партии, занимался промышленностью… Ездить приходилось много. Сказал Бажову, что завтра еду в Невьянск. Павел Петрович заметно оживился: „Давно мне хочется побывать в Шайдурихе. Довезите меня, ведь это по пути“… Утром выехали рано… Время в разговоре прошло незаметно. Подъехали к Шайдурихинской школе. Павел Петрович вышел, поблагодарил. Я успел заметить, что Павла Петровича встретили двое почтенных людей. Они обнялись… Поздно вечером я возвращался из Невьянска. Павел Петрович сидел у школы в окружении жителей села. Видно было, что он устал, ждёт машину. И всё же очень доволен встречей с прошлым»[94].

Скорее всего, это действительно была встреча с уходящей натурой, с теми, уже постаревшими, его, Бажова, первыми учениками. Их воспоминания, увы, не сохранились. Хотя, попытки найти первых учеников Бажова в Шайдурихе были. В советские годы в деревне даже работал музей, немалая часть экспозиции которого была посвящена Бажову. Нужно сказать, что в то время музей работал на общественных началах, жили трудно, а когда пришли девяностые… Ну, наверное, вы догадываетесь. Не развалиться совсем, сохранить экспозицию (а в музее и сегодня есть на что посмотреть!) стало возможным благодаря уникальной женщине – Зинаиде Андреевне Девятайкиной. Вот на ней-то, на её пенсии, на поддержке сыновей и неравнодушных сельчан всё и держится. Однако и эта, совсем не благостная, стабильность может закончиться. Во-первых, самой Зинаиде Андреевне без малого 80 лет. К тому же в музее отсутствует самое необходимое – нет ставок, охранной сигнализации, нет даже элементарных удобств. Свои экскурсии Девятайкина начинает с инструктажа, как правильно, извините, сходить в туалет, причём в чужой – в музее туалета нет. Удобства находятся в сельской администрации, но и там свои сложности, без учёта которых воспользоваться удобствами, увы, не получится.

Совсем не хочется заканчивать эту историю такими нюансами и подробностями, которые в XXI веке выглядят дико. Но кое-что всё же радует – гости в музей стремятся несмотря ни на что! Видимо, есть там нечто большее. Как раз это нечто и можно разглядеть на выцветших музейных фото, на вышитых картинах, увидеть в письмах. А можно ощутить, выйдя на крыльцо и вглядевшись в панораму окрестностей. Да, это удивительные места, места, которые приближают нас к нашим истокам, привязывают нас к малой родине и делают нас уральцами вовсе не по статусу проживания, а по духу!

Наверное поэтому мы, почитатели таланта великого уральца, бережно храним память о нём и продвигаем его наследие. Впрочем, и сам Бажов делал то же самое в отношении, к примеру, Мамина-Сибиряка. Вспомните фразу, сказанную Бажовым на открытии музея Дмитрия Наркисовича: «Как же иначе, для того музей и существует, чтобы приблизить писателя к читателю, показать его, человека, гражданина, опыт его жизненный. Не для себя же мы всё это делаем»[95].

Глава седьмая

От тюрьмы не зарекайся

Да, Бажову приходилось сидеть в тюрьме! Причём не раз!

На вынужденный «отдых» Павлу Петровичу «везло». Дважды. И шансы закончить свои дни в тюрьме советской у автора бессмертной «Малахитовой шкатулки» были неоднократно. Иногда казалось, что «зарешёченное» настоящее сказочника неизбежно приведёт его к трагическому финалу. Но, как говорится, бог миловал. Обо всём по порядку.

Несогласие с действовавшими порядками зародилось у Павла Петровича ещё в годы учёбы. Уже тогда, будучи семинаристом, он принимал участие в революционном движении, распространяя нелегальную литературу, был даже тайным хранителем запрещённых книг. Да и на протяжении всей жизни Бажов не подстраивался под сложившиеся устои, на происходящее у него была своя точка зрения, а по молодости лет его точка зрения зачастую пребывала в точке кипения. И не только у него. Сразу вспоминается строка из культовой песни всех революционеров «Интернационал». Помните?

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

А вот поэтические строки молодого Бажова:

Если же нам суждено не дойти,

Оба погибнем на честном пути[96].

Не правда ли, они созвучны с «Интернационалом»?

Итак, первая бажовская ходка.

Исторический 1905 год в России начался страшным событием – расстрелом петербургских рабочих, которые шли к царю с жалобой на свою тяжёлую жизнь. Да, речь о печально знаменитом «Кровавом восстании». Вместе с рабочими шли их жёны, старики и дети. Шли просить у царя хлеба, а получили пули. Действительно кровавым выдалось воскресенье 9 января 1905 года. В стране начался подъём революционного движения.

Около пяти месяцев продолжалась забастовка на родине Павла, на Сысертском заводе. Екатеринбург бурлил ещё круче. Общество буквально превратилось в один рассерженный улей, то тут, то там создавались различные тайные организации, общества. Вот и Бажов, в ту пору учитель-словесник Екатеринбургского мужского духовного училища, оказался членом Учительского союза (был тогда такой союз, он боролся за права учителей) и даже успел послать коллективную телеграмму от его, Союза, имени. В телеграмме Синоду, которую члены профсоюза педагогов «Бажов и Кº» подписали, содержалось требование уволить местного епископа за «человеконенавистническую проповедь». Вот за эту самую «челобитную», а точнее, «за участие в учительском союзе и анархо-народнических группировках»[97], царская власть промурыжила молодого педагога в тюрьме две недели. Случилось это впервые в его жизни, на тот момент Павлу Бажову было 26 лет. Другие подробности этого ареста пока не известны. Зато известны некоторые детали первого ареста у белых. И они настолько ужасны, что сам Бажов публично о них не рассказывал, разве чуть-чуть, в кругу семьи.

Во второй раз небо в клеточку Бажов увидит спустя более чем десятилетие, и там уже будет всё по-взрослому. Произошло это в последние дни 1918 года, во время так называемой «пермской катастрофы». Отступавшие через Нижний Тагил эшелоны с частями Красной армии попали под Пермью в ловушку. Возвращаться красным было некуда – позади, опять же, белые. Как раз в этих эшелонах и находилась 29-я дивизия, где политработник Павел Бажов выпускал газету «Окопная правда». Разгром тут произошёл абсолютно безжалостный. Пленённых красноармейцев колчаковцы забивали насмерть или расстреливали на месте, или подвергали особо изощрённой казни: раздевали донага, заставляли принимать неприличные позы и обливали ледяной водой на морозе. А Бажову повезло – с ним так не поступили. Говорят, помогла борода. Да-да, не удивляйтесь, человек с бородой в 1918 году – это совсем не то, что сегодня. Тогда такие оригиналы были на перечёт, и то в основном в мужицком сословии. Ещё нужно принять в расчёт, что в стране свирепствовал тиф, поэтому все, кому жизнь была дорога, пытались соблюдать чистоту везде, в том числе и на лице, брились гладко, не желая отягощать себя обременительными процедурами по уходу, да и мезотерапию для бороды ещё не изобрели. А Бажов от бороды не желал избавляться ни в коем случае, как будто чувствовал, что она и вытащит его из самой скверной передряги. Так вот, закосив под мужичка, красный бородатый комиссар попал в лагерь для военнопленных, из которого тут же дал дёру. Некоторые краеведы описывают, что выход из этого лагеря для Бажова был там же, где и вход в лагерный нужник, выломав доски в котором Бажов и бежал, но исторических свидетельств по этому эпизоду, увы, не осталось.

Сбежав, Бажов направился в сторону Екатеринбурга. На этой-то дороге он и ощутил всю глубину своего везения, когда посмотрел в остекленевшие глаза жертв белогвардейского зверства, привязанных нагими к столбам вдоль железной дороги. Между этими столбами и пробирался Бажов по ночам, с ужасом понимая, что его, большевистского активиста, дома может ждать казнь ничуть не легче. Тогда, под Пермью, он бы и замёрз, если бы не сжалился проезжавший мимо крестьянин: он пустил незнакомца в розвальни, спрятал под рогожей и провёз мимо караулов. До Камышлова Бажов добрался, но то, что творилось дома, было ужасно… Там, в выстывшем доме, лежала жена вместе с новорожденным, её держали как приманку – чувствовали, что Бажов к ней придёт. И пришёл, но уже к мёртвому сыну. Жизнь надломилась.

Бажов осознал, что необходимо бежать дальше. Сбрил бороду и раздобыл тёплую одежду, поддельные документы и явку в Омск. Этот город тогда был Колчаковской столицей, там его не смогли бы узнать. А о том, чтобы перебраться через линию фронта в Центральную Россию, невозможно было даже мечтать. Однако, когда Бажов прибыл в Омск, всё пошло не по плану – явка оказалась проваленной. В такой ситуации он принял решение отправиться в сибирские леса, в самую глушь, где присоединился к партизанскому отряду. В других главах этой книги мы обязательно расскажем об этом периоде, по завершению которого начался новый этап, в Усть-Каменогорске, где Бажов активно помогал в установлении советской власти и издавал местную газету «Советская власть», а запомнился в большей степени тем, что стал продвигать в учительство местные национальные кадры. Казахи и сегодня помнят его решение подготовить первую группу педагогов из местного, казахского, населения.

В 1930-е годы жизнь Бажова снова висела на волоске – он оказался в шаге от нового тюремного заключения, которое с большой вероятностью закончилось бы расстрелом. Переехав на Урал, работая в «Крестьянской газете» (с середины 1920-х до начала 1930-х годов), а позже главным цензором Урала, он нажил себе заклятого врага – открыто высказал мнение о рукописи своего коллеги Михаила Кашеварова под названием «История Шадрина». Бажов отказался дать разрешение на публикацию этой работы, назвав ее «густо-черносотенной»[98]. Кашеваров начал мстить.

Именно по его доносам с 1933 по 1938 год Бажов был дважды исключён из партии, первый раз – на несколько месяцев (тогда всё разрешилось благополучно – выговором и восстановлением в партии), второй – с большими последствиями, которые едва не стоили Бажову жизни. Это был 1936 год. По заданию Института истории партии Бажов написал книгу «Формирование на ходу». Накануне её выхода в свет немалая часть героев книги была репрессирована, некоторых вскоре расстреляли. Та же участь ждала Павла Петровича Бажова – мстительный Кашеваров подсуетился с очередным доносом. Подробности этой ситуации описаны в главе «Бумеранг доносительства».

Что же за крюк сделала судьба, вновь спасая Бажова из, казалось бы, безнадёжного положения?

В тягостном ожидании своей участи, под гнётом допросов, без работы и возможности объяснить, доказать свою невиновность (апелляции Бажова даже не рассматривались) Павел Петрович провел 12 долгих месяцев. И вновь – случай. Арестован первый секретарь Свердловского обкома партии Иван Дмитриевич Кабаков за принадлежность к контрреволюционному уклону правых, обвинён в том числе в превышении полномочий и расстрелян. А в январе 1938 года в газете «Правда» было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) «Об ошибках парторганизации при исключении коммунистов из партии»[99]. Через неделю Бажов был в партии восстановлен. И, как не раз повторяла Ариадна Бажова-Гайдар, «не было бы счастья, да несчастье помогло. Не было бы вынужденного безделья 1937 года – не было бы у Бажова времени, а может быть, и желания написать свои потрясающие сказы». В это время, понимая, что прошлое не вернуть, а будущего у него, похоже, нет, он брался за лопату и начинал возиться в огороде. Он копал и снова перекапывал землю и одновременно творил, сочинял свои сказы. Мало кто знает, но у некоторых его сказов нет черновиков, он редактировал их в уме.

После удивительного поворота судьбы, когда гроза отступила и были опубликованы первые сказы, Павел Бажов разом получил всё, о чем только мог мечтать советский писатель: признание и возможность работать.

Однако он совсем не изменился, продолжал заниматься огородом, носил мохнатую шапку, валенки и потёртое пальто. Он снова и снова отправлялся в своё детство, блуждал там по густым лесам, полным грибов и ягод, и видел то, что разжигало его воображение в те далекие годы и согревало сейчас. В его воображении возникали малахитовые стены, украшенные драгоценными камнями, золотые пчёлки и медные цветы. Это был мир, где не было места крови, грязи и предательству.

Глава восьмая

«Сталин, Ленин, Станислав» – высокие отношения!

Боже! Это о чём? – воскликнет читатель. Да о Бажове-орденоносце и лауреате. А вы что подумали?

Ещё в 1943 году Павел Петрович был удостоен Сталинской премии второй степени, а чуть позже, в 1944-м, – ордена Ленина, главного и при этом одного из самых массовых (парадокс!) орденов Страны Советов. Об этом знают многие, да и написано про это много и подробно. Но вот о награждении Бажова имперским орденом Святого Станислава знают единицы. И правда, сам писатель об этой своей первой награде предпочитал не распространяться. В СССР царские награды были, мягко говоря, не в чести. А эта, между прочим, присвоенная за долгую и плодотворную службу, с неизменным девизом «За Веру, Царя и Отечество!», сулила и возможное потомственное дворянство. Однако один человек всё же раскопал этот факт писательской биографии и сделал его достоянием партийного начальства Бажова. Об этом знаменательном событии со знаком минус пойдет речь далее…

А пока подробнее о самом ордене. Расскажем, почему он лёг-таки на грудь Павла Петровича. Среди российских наград «Святой Станислав» III степени был самым «младшим» и потому являлся наиболее распространённым. Его получали многие военные и статские, прослужившие установленные сроки. При учреждении орден любой степени предоставлял права потомственного дворянства, однако со временем этот «легкий путь в благородное сословие» был закрыт. «Станислав» мог быть пожалован как за государственную службу, так и за воинские подвиги. Предусматривалось также, что награждать можно за осуществление благотворительной деятельности. Именно так и произошло с Бажовым!

21 декабря 1914 года «Екатеринбургские епархиальные ведомости» в отчёте о собрании писали, что в звании делопроизводителя и казначея Общества (речь об Обществе вспомоществования воспитанницам Екатеринбургского женского епархиального училища) Павел Петрович Бажов трудился шесть лет «безвозмездно, с добросовестностью и любовью»[100]. Долгий стаж работы на ниве образования, чин коллежского асессора (на военной службе соответствующий майору) и деятельное участие в благих делах и были основанием для присвоения награды.

К слову, любимого писателя Бажова Антона Павловича Чехова тоже наградили орденом «Святой Станислав» III степени за общественную работу. Нужно сказать, что карьера Антона Павловича Чехова на государственной службе, в отличие от многих русских литераторов, была мимолётной, а потому он не успел получить орден за длительную и беспорочную службу на благо Родины. Тем не менее своими добродетелью, меценатством и безграничному служению народу Чехов заслужил себе государственные награды.

В 1897 году Антон Павлович Чехов был награждён государственной медалью «За труды по первой всеобщей переписи населения». Подобные медали вручались за безвозмездную помощь в проведении первой переписи населения в России. Из скромности писатель ни разу не надел полученную медаль, но она хранится в его Доме-музее в Ялте. Однако медаль «За труды по первой всеобщей переписи населения» была, пожалуй, единственной, коей он дорожил. А ведь было много другого и было за что. На свои далеко не самые большие доходы от литературной работы Чехов высаживал лес и сады, открыл санаторий для малоимущих писателей, больных туберкулёзом, основал большую публичную библиотеку в Таганроге и строил школы в Московской губернии. При этом он никогда не афишировал свою благотворительную деятельность, но она не могла остаться незамеченной государством.

28 декабря 1899 года император Николай II подписал указ, согласно которому Антону Чехову присуждают титул потомственного дворянина и орден Святого Станислава III степени. Этот факт долгое время оставался скрытым от биографов писателя. Тем не менее Чехов решил отказаться от принятия дворянского титула, и высочайший указ остался без последствий. Несмотря на это, чтобы соответствовать общим стандартам Российской империи, Чехову был присвоен чин отставного сверхштатного младшего медицинского чиновника. Кроме того, писатель отказался от звания почётного академика Российской академии наук. В паспорте его супруги Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой значилась профессия «жена врача». «Хотел я сначала сделать тебя женою „почётного академика“ – писал Чехов ей. – Но потом решил, что быть женою лекаря куда приятнее»[101].

У Чехова есть рассказ «Орден». Он о том, как учитель Пустяков был приглашён на обед к богатому купцу Спичкину, который любит гостей, награждённых орденами. Пустяков одалживает у соседа орден Святого Станислава и радостно едет к Спичкину. Рассказ «Орден» написан Чеховым за шесть лет до получения своего «Станислава», но уже тогда в этом коротком рассказе слышался смех писателя над пристрастием некоторых людей к наградам. Они представлялись ему Спичкиным, который «страшно любит ордена и чуть ли не мерзавцами считает тех, у кого не болтается что-нибудь на шее или в петлице». Не могу отказать себе в удовольствии рассказать о самой ранней чеховской награде. На мой взгляд, пример этот как нельзя лучше показывает отношение Чехова к институту общественного поощрения. Стоит ли говорить, что именно этот формат впоследствии сделал своим и Павел Петрович Бажов, но воспринял он его от Чехова. Вот заметьте, в год выхода чеховской «Степи» тому присудили Пушкинскую премию – 500 рублей. Имя нового писателя стало известно всей читающей России. Кстати, присуждение этой премии Чехов в шутку сравнил с награждением орденом Святого Станислава III степени. В одном из писем Чехов писал: «Премия выбила меня из колеи»; 10 октября 1888 года Суворину: «Так мне везёт, что я начинаю подозрительно коситься на небеса. Поскорее спрячусь под стол и буду сидеть тихо, смирно, не возвышая голоса»; «Во время удачи я трушу…»[102]

После перечисления столь красноречивых фактов так и напрашиваются исторические аналогии, ведь Павел Петрович так же, как и Антон Павлович, «Станислава» на груди не носил, как, впрочем, и других наград. Пересматривая десятки снимков, мне не удалось найти ни одного, на котором у Бажова на лацкане пиджака было бы хоть одно мало-мальское пятнышко. По воспоминаниям друзей, Павел Петрович чаще всего носил значок депутата Верховного Совета (а ведь это и не награда вовсе), да и то – уже после 1946 года, и носил он его только во время депутатских сессий. Но вернёмся к «Станиславу».

Интересно, что удостоиться ордена Святого Станислава III степени в своё время мог и поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Юрьевич Лермонтов. Но, несмотря на его геройское поведение, император Николай I поэту в ордене отказал. А всё потому, что Лермонтов был, что называется, крутого нрава и монаршую особу часто расстраивал. «Ну, вот и пусть теперь без ордена походит!» – сказал император и вычеркнул его фамилию из наградного списка.

А баснописца Ивана Андреевича Крылова Николай I любил. «Звезду Ивану Андреевичу!» – воскликнул император, и теперь портрет Крылова со «Святым Станиславом» кисти Карла Брюллова хранится в Третьяковской галерее.

Помимо вышеперечисленных знаменитых личностей названным орденом награждались поэт Фёдор Тютчев, полководец Михаил Скобелев, химик Дмитрий Менделеев, изобретатель радио Александр Попов и другие.

Вот и на известной картине Павла Федотова «Свежий кавалер» (1846) небогатый чиновник гордится своим только что полученным орденом Святого Станислава.

Глава девятая

Валенька, Валестёна, Валянушка

Говорят, что за великим мужчиной всегда стоит великая женщина. Утверждение небесспорное, но к большинству писателей вполне применимое. Правда, варианты отношений «художник и его муза» в каждом конкретном случае могут довольно сильно отличаться.

Однако в случае с классиком Бажовым всё пошло по самому классическому сценарию. Судьба подарила ему Валеньку, Валестёну, Валестёнку, Валестёночку, Валю, Валянушку. Так, а может быть, и ещё как-то, но всегда с нежностью и любовью обращался он к ней, а она звала его Пашута, Пашуня, Папулечка. Господи, да может ли быть так нереально красиво!? Нам чего-то не договаривают? Нет! Они действительно были прекрасны – семейные отношения Павла и Валентины.

Давайте знакомиться с ней, Валентиной, подробнее. Валентина Александровна Бажова, урождённая Иваницкая, явилась на свет 25 января (по новому стилю) 1892 года в Камышловском уезде, в селе Кашине, в семье деревенского учителя, а затем псаломщика Александра Константиновича и его супруги Екатерины Васильевны. Была пятой, младшей. Воспитывала её одна из старших сестёр, она же привела Валю в Екатеринбургское женское епархиальное училище, где русский язык преподавал Павел Петрович Бажов. После выпускного он сделал уже бывшей ученице предложение. В 1911 году «преподаватель Екатеринбургского епархиального училища Павел Петрович Бажев, православный, первым браком обвенчан с псаломщицкой дочерью, девицей Валентиной Александровной Иваницкой»[103]. Свидетелем со стороны жениха был его коллега, учитель. По воспоминаниям дочери Ариадны на Бажова засматривались дамы, но он никогда и в мыслях не мог допустить, что рядом с ним может оказаться кто-то, кроме его Валяночки. И сама Валентина Александровна, овдовев, так и осталась женой одного супруга. А тогда, в 1911 году, ему было 32 года, ей – 19 лет.

После венчания молодые отправились в путешествие. Объехали полстраны: Царицын, Новороссийск, оттуда на пароходе в Крым, побывали на Украине, но вернулись со стойким ощущением, что всю жизнь проживут на родном Урале. Однако уехать с Урала им всё же пришлось, и довольно скоро. Впереди их ждало страшное время. Жуткое для всей страны. Но пока на свет появляются первые дети Бажовых: Ольга и Елена, Алексей. И первая потеря – при рождении умирает Ариадна (впоследствии свою младшую дочь, последнего ребёнка, Бажовы снова назовут Ариадной, Ридой – очень уж нравилось Павлу Петровичу это имя. Младшей Ариадне выпала участь долгожителя. Сегодня ей 98 лет).

Судьба семью не баловала, Бажовы пережили множество по-настоящему страшных событий. В Гражданскую войну в семье случились сразу две смерти. Двое мальчишек, Костя и Вова, умерли. Младенец Костя – в нетопленном доме, куда его с мамой отправили из инфекционного барака. Белые, уверенные, что беглый Бажов непременно вернётся домой, держали Валентину и младенца в качестве приманки до тех пор, пока не поняли, что шансов выжить у этих двоих нет. Бажов действительно к ним вернулся, но поздно: сын мёртв, жена еле жива. Каково было ему это увидеть и принять! А ей каково? Ничего уже сделать было нельзя, и он снова отправился в бега на Алтай, в Сибирь. А что же она – обиделась, озлобилась? Нет! Она была с ним. В сибирском Бергуле – душой, а на Алтай и в Усть-Каменогорск отправилась, еле выкарабкавшись из болезни, со всеми детьми, сразу, как только получила адрес мужа. Представьте – в стране война, эпидемии, а она из белогвардейского тыла едет к мужу с детьми! Едет долго, на попутных подводах, на поездах, у которых нет остановок и расписания. И супруги соединяются вновь. Сама эта встреча в подобных обстоятельствах выглядит чудом! Впрочем, и дальше чудес хватало. В Усть-Каменогорске Валентина помогает мужу во всём, даже организует театр, где ставит и играет сама. Казалось бы, вот оно счастье. Да, оно у них было, но недолгое. В Казахстане он заболевает малярией, семья отправляется снова на Урал, и снова едет долго. В дороге Бажов подхватил тиф, вслед за ним заболевает новорожденный Вова, в пути он и умирает. Жизнь Павла на волоске. Ни живым ни мертвым его привозят в Камышлов, врачи уверены – шансов нет. Но опять чудо. Благодаря заботе Валентины, её любви, он выживает! В 1925-м, уже в Екатеринбурге, она становится в седьмой раз мамой, на свет появляется Рида, Ридчёна, младшая, самая любимая. Впрочем, в этой семье все дети были любимые, это был непреложный закон их семейного счастья. Это читается между строчек, буквально светится со страниц бажовских писем. Она пишет ему, а он ей. Вот несколько фрагментов этих удивительных посланий.

«В. А. Бажовой

26 сентября 27 г.

Валянушка! Моя дорогая.

Получил от тебя второе письмо, а сам имею возможность послать тебе только послезавтра. Ничего не поделаешь – таково распределение почтовых дней отхода. Живу в Байкаловой уже четвертый день. Квартирные условия вполне хорошие, кормят нас тоже регулярно, вплоть до стакана молока вместо ужина. Поэтому о моем питании не беспокойся…

…Создается порой такое положение, что хоть всё бросай. Сильно мешают работе также такие личности, как Ридчёна (младшая дочка. – А. Ф.) и прочие с ней. Всё как-то думается, как Вы все там чувствуете себя…

…Обидной мне показалась, Валянушка, твоя оговорка об [неразборчиво] времени. Ну, я это считаю за шутку. Ребята пусть слушаются маму и не раздражают её ничем. Ридчёнку берегите. Всех крепко целую.

Ваш Павел»[104].

«П. П. Бажову

1 октября 27 г.

Милочка Папочка!

Хотела посердиться и не писать тебе совсем, потому что долго не было от тебя никакой весточки. Ведь всего бы два слова черкнул, что жив и здоров. Писать много не буду, потому что не уверена, что письмо тебя застанет. Скажу, что не беспокойся, все здоровы. Только Ридка закашляла немного, но думаю, ничего такого нет. Так живём ничего, только бы ты чаще писал, хотя понемножечку. Ну, до свидания, милый Паша. Будь здоров. Ребятишки все тебя целуют, конечно, и я в первую очередь.

Валянушка»[105].

«В. А. Бажовой

6 марта 30 г.

Валестёна!

Я всё ещё в Ирбите. Сегодня только собираемся переезжать в Зайково (станция Худяково – ближе к Свердловску).

Здесь пока в смысле питания и жилища было вовсе неплохо. В Ирбите ещё не чувствуется такого острого недостатка, как у нас. До сих пор работает ещё даже кафе-столовая, где можно брать мясные пирожки и разные сладкие финтифлюшки…

…Пиши теперь на Зайковский райком ВКП[(б)] Ирбит.[ского] округа. Сообщу подробнее, как и что. А фуфайку всё-таки едва ли надо. Здесь пока такие теплые дни, что думаешь: а как же я поехал на такой срок в шубе. Неуж до половины июня её таскать придётся, когда она уже теперь тяжела становится.

Целую крепко. Ребят также. Ридчёну наособицу. Только не скучайте, чтобы и мне было спокойнее. Наталье Александровне привет.

Твой Павел»[106].

«П. П. Бажову

Начало марта 1930 г.

Дорогой ты мой Павел Петрович!

Уже я и сердилась, и волновалась, как долго от тебя не было письма. Нельзя так долго молчать, больше так не делай. Если нет времени на большое, так напиши малюсенькое, но всё же напиши. Я уж думала, что ты заболел, ведь нас всех перебрал грипп, и Ридуська поболела. Кашляли все на весь дом, точно перекличка, особенно утрами. Теперь ничего.

Жизнь идёт всё так же, с очередями и с беганьем, только мне стало затруднительно вырываться из дому. Девчонки теперь совсем не будут иметь выходных дней и будут заниматься по 10 час.[ов] в день утром и вечером. Вот получил-нет ты письма с пояснением того, что они кончают к 5-му апреля, а потом в деревню на самостоятельную работу? Ну какие они ещё работники? И всё же что-то получилось, даже девятилетка не окончена, недоучки, а из деревни не скоро вырвешься.

Такая на меня забота навалилась, и тебя нет посоветоваться. Пиши скорее ответ, как ты думаешь, а то, может, через месяц-то побываешь?..

…И ты не думай, что в шубе жарко, ещё рано думать о пальто. А за пальто придется приехать, я всё-таки думаю послать тебе фуфайку и носки, а то ведь ты в ужасной рвани ходишь. Ещё пошлю несколько коробок папирос. Ты ничего не пишешь, как пробиваешься насчёт табака?

Может, ещё бы чего надо послать, пиши, и пошлём. Как всё-таки без тебя, Пашуточка, скучно, и мне кажется, не бывает времени, чтоб о тебе не думала. На конторке стоит твоя большая карточка и увеличенный снимок – ты с письмом „Крестьянской газеты“.

Без тебя как-то заботно, вот дрова что-то не везут до сих пор, пойду 15-го за жалованьем, спрошу. Сена на складе нет, не могу выбегать, раз 6 была. Тут как-то милиционер был, штрафом за тротуар попугал, а я ли не мету да не чищу, обидно и, главное, в день 8-го марта. Плохо я его нынче провела, ни разу со дня революции я его так не проводила. У Агнюши гостит Геня. Он женился на казанской поповне, кончившей на зуб.[ного] врача. Этого только и надо было ожидать от Гени. Карьерист. Приданое принесёт – мягкую мебель. Стыдно даже за него становится, погиб парень.

Папочка, а вот как ты насчёт чистки белья, поди, я мало тебе положила, и как домой чистить-то, привезёшь или пошлёшь?

Пиши, Пашуточка, как ты устроился в Зайковой. Какова квартира и, главное, питание.

Твоя Валянушка»[107].

«В. А. Бажовой

Середина марта 1930 г.

Валянушка!

Что же ты, моя дорогая? Я здесь один – и уж третий раз пишу о себе, а вас там пятеро – и ни слова. Это начинает меня волновать, а срок, как знаешь, не маленький. Если так будешь меня держать в неизвестности, так мне тяжело будет. Это не фуфайка! Чем о пустяках-то заботиться, напиши поскорее обо всём и обо всех, кто как держится и всё ли у вас там в порядке. Есть ли деньги? Не забудь и о Велине написать, не уехал ли уж он. Если нет, передай ему привет. Пишу в почтовом отделении, смотрят. Ставлю точку.

Твой Павел»[108].

«П. П. Бажову

14 марта 30 г.

Дорогой ты мой Пашуточка!

Это забавно вышло, что ты мной недоволен, моим молчанием, а я – твоим молчанием. Сегодня получила твоё третье письмо и сама пишу третье. А мы точно уговаривались, чтоб на письмах ставить номера, если затеряется, то по номеру заметно будет.

Сегодня целый день провозились с Алёшей в огороде, под крышей всё прибирали, навоз возили все, долбили.

Температура стоит выше ноля, что-то невероятное. Милиционеры ходят по три человека зараз, прямо ужас! Завтра пойду получать жалованье, надо за электричество платить и сена выписать, страшно остаться без сена. Страховку я заплатила десять, кажется, с чем-то, много пени было. Завтра получу жалованье и пошлю тебе посылку, фуфайку все-таки пошлю. Может, тебе еще чего надо? Ну да, может, выедешь, или послать можно, только напиши…

…Ты, Пашутка, пиши, как твоя жизнь там протекает. Где ты устроился в Зайковой, как питание, сон, где работаешь, в чём состоит твоя работа? Кто тебя окружает, с кем приходится иметь дело?

Вообще, всё пиши…

…Ну, расписалась я, вчера послала письмо, сегодня опять письмо, а не знаю, завтра, может, опять захочется писать, и опять напишу, это мне доставляет удовольствие, точно вот ты со мной и я с тобой разговариваю. Вот ты только мне бумаги не оставил, Пашутка, писать письма и протоколы, ведь я секретарь хозсекции комсада шк. имени Ленина. И главное, не осталось чернил, остатки исписала сегодня, а я в чернилах никакого толку не знаю.

…Ну, Пашуточка, дорогой мой, всё я больше болтала пустяки, серьёзного ничего не написала. Вообще, настроение было такое болтливое от радости, что третье письмо получила, что ты нас не забываешь.

Пиши чаще, хоть и понемногу, если нет времени. Лишь бы весточки приходили. Все-все, особенно Ридчёнка, тебя целуем, а я в первую и в последнюю очередь.

Твоя Валянушка»[109].

«28 марта 30 г.

Дорогой ты мой Павел Петрович!

Ай, как долго ты нам не писал! Что же это такое, совсем забыл или что же? А ведь знаешь, если от тебя долго нет писем, то я делаюсь какая-то невменяемая, ничего не могу делать, ребят не кормлю и сама теряю аппетит. Так что, если ты желаешь благополучия семье, то пиши чаще, хотя и открытки»[110].

Не правда ли, тёплые, искренние и очень трогательные отношения двух любящих сердец, бьющихся в унисон даже на большом расстоянии друг от друга.

А вот ещё одна удивительная закономерность, которую выявили исследователи творчества столпа уральской словесности – в семи случаях из десяти в сказовых сюжетных схемах Бажов выбирает историю о любви. А это, согласитесь, немного неожиданно для «певца трудового Урала». В частности, первые два сказа – «Дорогое имячко» и «Медной горы Хозяйка» – фантастически романтичны, хотя и лишены счастливых финалов. Причём «Хозяйку» автор попросту «подарит» своей Валентине Александровне – в июле 1936 года впервые прочтёт текст на их серебряную свадьбу. А сам упорно и систематически будет называть жену «первым помощником, истинным другом, советником по литературным вопросам», которому он «обязан своей творческой жизнью».

«П. П. Бажову

21 апреля 40 г.

Пашуточка, дорогой мой.

Как ты себя чувствуешь?

Если можно, черкни несколько слов. Приём посетителей в выходной день. Увидимся. Скорее поправляйся, чтоб к 1-му мая здоровым быть обязательно. Слушайся, принимай лекарства. Будь бодрым. Пуличка, не лежи всё время, а то разлежишься. На горло компресс проси сделать, если кашлю хуже. Не надо ли тебе чего принести. Чего ты хочешь? Питайся хорошо. Если надо, спроси, я принесу яиц и ягод клюквы. Табак покуривай. О нас не заботься. Все мысли о тебе. Видеть тебя скорее дома. Если бы разрешили приходить к тебе с часами каждый день, чтоб ты заводил. Я боюсь совсем без часов остаться дома. Не принести ли тебе носки летние? И бумаги письма писать.

Целую тебя, дорогой мой. Валянушка.

[По краю листа] Только чуть-чуть полегче, так и выписывайся. Ведь и дома можно поправляться.

[Приписка от Ариадны] Пуличка, миленький, поправляйся, пожалуйста, скорее. Без тебя так скучно дома, что ты представить себе не можешь.

Целую тебя, Пуличка, в лоб. Рида»[111].

Этот брак продлился почти 40 лет – разлучила их только смерть. Вообще чета Бажовых, по воспоминаниям всех окружающих, – и близких, и посторонних, – была на удивление гармонична, даже неправдоподобно идеальна.

Из воспоминаний Бориса Полевого о посещении дома Бажовых в 1949 году:

«На комоде стояла уже повыгоревшая фотография в старинной проволочной рамке. Молодой белокурый мужчина с шелковистыми усиками и пушистой бородкой снят со стройной черноокой девушкой с волевым, умным лицом.

– Это мы с Валюней после свадьбы. Видите, какая она у меня была. Всё у нас пополам, и горе, и радость. И как я ей только не надоел, удивляюсь, – говорит он, краем глаза лукаво косясь на жену. ‹…›

В заключение приведу слова П. П. Бажова, сказанные им на своём семидесятилетии (до его смерти остаётся меньше года):

– Мы всегда досадливо оглядываемся на камень, о который споткнулись на пути, но почти никогда не вспомним с благодарностью о тех людях, которые протоптали нам широкую и удобную тропу через лес или через топь. Для меня эту тропу в жизни проложила моя жена Валентина Александровна, которая взяла на себя все житейские заботы и тяготы, которые так осложняют жизнь. Благодаря ей я прошёл жизнь по утоптанной тропе и мог спокойно работать»[112].

Вот ещё несколько писем, открывшихся совсем недавно в результате работы исследователей Объединённого музея писателей Урала, они как нельзя лучше передают атмосферу, царившую в этой доброй патриархальной семье:

«В. А. Бажовой

Конец ноября 50 г.

Милая Валянушка!

Похвалиться пока ничем не могу: положение без перемен. Температура 36,5–36,2, пульс 80–90. Спал всё-таки в эту ночь как будто получше. Днём не тянет ложиться.

Сегодня назначен осмотр профессора Пакулева (фамилию, может быть, назвал не точно). Что из этого будет – не знаю.

Сейчас опять исследование кожи. Вообще, что-то делается. Надо не бояться, что не зря! А пиши мне поразборчивее. Не забывай, что глаза у меня не больно зоркие.

Надо бы, Валянушка, тебе с Еленкой, Сеней и Пермяками сходить на „Каменный цветок“. Сказала бы хоть, что из этого выходит и есть ли чудаки, которые слушают эту оперу.

Ну, будь здорова и не волнуйся.

Твой Павел»[113].

«П. П. Бажову

Конец ноября 50 г.

Милый ты мой Папуличка.

Как ты себя чувствуешь? Как спал ночь? Может, хотя немножечко получше. Может, начали какое лечение? Ты, пулинька, обо мне не заботься. У меня очень много времени уходит на переезды, на переходы. Ну найду вот какое-нибудь ещё занятие себе. Буду читать. Шить.

Сегодня я ночевала у Еленочки. Теперь несколько ночей буду у Пермяков. Ноги что-то заболели, далеко ведь до Еленочки добираться. Всё-таки не могу отказаться от обмена маленькими записочками. Как будто повидаюсь с тобой.

Целую тебя, мой дорогой Пашуточка.

Твоя Валянушка»[114].

«В. А. Бажовой

Конец ноября 50 г.

Ну, Валянушка, начали меня лечить очень энергично. Уколы через каждые три часа, какие-то кисло-горькие жидкости, горячее молоко с боржомом. В результате я всё время занят. Сегодня ночью, несмотря на уколы, спал гораздо лучше предыдущего. Правда, начальный приступ кашля всё ещё труден, но он стал много реже, и его как-то можно стало обходить, не давать ему полной силы. Думаю, что ты понимаешь это, т. к. лучше всех знаешь о трудностях моей постоянной болезни. Вообще, чувствую как будто улучшение. Завтра сама проверишь, не преувеличиваю ли я. Пропуск заказал на тебя и на Сеню, как просила Леночка.

Не получила ли чего-нибудь из дому? В случае, завтра принеси.

Как насчёт оперы „Каменный цветок“?

Сходить, Валянушка, надо, не дожидаясь меня. В предварительном порядке.

Вот и всё. Будь здорова, моя дорогая.

Как будто стало меньше оснований волноваться.

Ладно? Не будешь?

Твой Павел»[115].

3 декабря 1950 года Павел Бажов ушёл из жизни.

Валентина Александровна пережила мужа на 21 год, до конца жизни носила по нему траур и не смирилась с его уходом. Она передала специалистам архив Павла Петровича, сохранила в неприкосновенности обстановку, в которой он жил и работал, поставила лучший в стране памятник ему и приняла активное участие в организации Мемориального дома-музея. То есть сделала всё самое правильное и нужное.

Постскриптум от Валентины Александровны, она его написала сразу после смерти Павла Петровича, разобрав больничные вещи:

«Милый мой, мой хороший, золотко моё родное!

Милый мой угостил меня конфетами. Оставил, очевидно, от завтрака. „Скушай“. „Сейчас скушаю“. Я одну скушала, а другая осталась. Вот и будет „памяткой“.

Эта оставшаяся конфета напомнила мне. Когда мы женились, тоже подарил мне конфету, которая ещё осталась от умершего отца: „Пашутка, храни эту плитку шоколада. Женишься, подаришь своей жене“. Так и было сделано. Скушали вместе»[116].

Глава десятая

Стих первый и последний

Пришла зима,

Замерзли реки,

Одели шубы человеки.

Александр Пушкин, 1802 год

Ну кто не знает это самое первое стихотворение Александра Сергеевича? Не шедевр? Но ведь это был первый опыт трёхлетнего ребёнка! Шедевры пойдут потом, один за другим.

Кстати, у Павла Петровича Бажова тоже был первый стихотворческий опыт, однако не очень продолжительный. Всё известное поэтическое наследие в 1989 году опубликовала в своей книге «Наш Бажов» Елена Хоринская. Ведь именно она одна из первых рассказала о романтическом периоде в жизни молодого Павла Бажова в далеком 1911 году. А где романтика, там, как водится, и поэзия. Всё случилось в начале лета. Только-только закончился учебный год в Екатеринбургском женском епархиальном училище.

«Незаметно мелькали дни, и приближалось время расставания девушек с училищем, подругами, учителями… 11 июня 1911 года состоялся выпуск – девушкам вручили аттестаты. День был яркий, весёлый, солнечный. Павел Петрович и Валя вышли в сад. Там на скамейке под берёзой состоялся решающий разговор»[117].

Именно тогда под шелест первой листвы Бажов делает предложение бывшей ученице, он просит стать её своей женой.

«Завтра Валя должна уехать. Как же быть дальше? Расставаться? Но ведь они полюбили друг друга и решили сохранить свою дружбу навсегда, на всю жизнь. Конечно, о таком серьёзном шаге нужно посоветоваться с мамой и сёстрами. На следующий день Валя уехала домой, в Камышловский уезд, а через несколько недель приехал в Ново-Пышминскую и Павел Петрович, чтобы познакомиться с родными своей будущей жены. Какой это был чудесный день, какая хорошая встреча! Июль, разгар лета. Зелень, цветы, птичье пение, а впереди – счастье…»[118]

По всей видимости, тогда и рождаются эти бажовские поэтические строки:

Вижу я яркий сверкающий день,

Выжженный солнцем Пышминский откос,

На смуглом лице от зонта полутень

И мягкую прядь непокорных волос…[119]

Такой осталась эта встреча в памяти Павла. Конечно, стихи посвящены ей, его любимой, невесте. И эти строки остались как неожиданная и вместе с тем уникальная находка многогранного бажовского творческого наследия. Но есть и ещё кое-что. И это кое-что также уцелело благодаря супруге Павла Петровича:

«А вечером вдруг налетела гроза, как будто напоминая, что счастье не может быть безоблачным, что в жизни будут и невзгоды и нужно уметь бороться с ними, быть сильными, не довольствоваться только своим уютом, своим благополучием. Иначе Павел Петрович и не думал, иной жизни не представлял»[120].

«В 1911 году… Павел Петрович сделал мне предложение. Наша совместная жизнь сложилась на основе глубокой любви, большой дружбы и доверия. Эти чувства прошли через всю нашу жизнь, не угаснув до последних дней»[121].

В канун свадьбы Павел Петрович посвятил своей невесте такие строки:

В даль потемневшую жадно глядели,

Ярко надежды горели в сердцах,

Думы грядой непослушной летели…

Чудилось, будто то жизни невзгоды

На нас ополчились угрюмой толпой,

К светлому храму добра и свободы

Путь заграждая собой.

Об руку смело идём мы вперед,

Крепкую веру храня.

Рано иль поздно, а все же взойдет

Русского счастья заря.

Если же нам суждено не дойти,

Оба погибнем на честном пути[122].

Нельзя не согласиться с мнением Елены Хоринской, о том, что это непростое стихотворение, в нём выражена самая сокровенная бажовская мысль, раскрыта цель, которую он перед собой ставит, его мечта. «Рано иль поздно, но всё же взойдет / Русского счастья заря…» – всю свою жизнь Бажов посвятил борьбе за свою мечту, мужественно шёл навстречу этой заре народного счастья. И всегда и везде рядом была его избранница. К слову, она также не чуралась стихотворного слова. Это были пусть юношеские, но искренние, добрые и очень волевые стихи. Те строчки, что я приведу сейчас, Валентина написала в альбом своей подруге Груне. А ведь это ответ на те самые бажовские строчки. Похоже, что даже тогда, в самом начале своего совместного пути, они думали одинаково:

Не смущайся в тяжёлые годы —

Верь, надейся и жди,

Что луч света, добра и свободы

Взойдет на тернистом пути!..

Глава одиннадцатая

«Старость меня дома не застанет – я в дороге, я в пути»

Строки Владимира Харитонова могли бы стать поэтическим эпиграфом к этой главе про Бажова – заядлого путешественника. Он, конечно, не был дромоманом, ничего маниакального в его «жажде странствий» не было. Часто к путешествиям его подталкивала обычная «производственная» необходимость. Кстати, если бы кто-то взялся подсчитать, сколько времени Павел Петрович провёл в командировках, то непременно бы отметил, что вне дома писатель пребывал очень часто и подолгу. Что интересно, в 1920-е да и в 1930-е годы в командировках он проводил, кажется, даже больше времени, чем в домашней обстановке. Его путешествия начались ещё до женитьбы. И преимущественно это были велостранствия. В них семинарист-отличник вёл без преувеличения серьёзную научную, исследовательскую работу – как он сам выражался, собирал «узколокализованные присловия»[123], то есть фольклор, характерный только для Уральского региона.

В этом отношении обретение собственной семьи мало что изменило, поездки по Уралу продолжились. Впрочем, были и необычные – не только по Уралу, и не всегда в одиночестве. Воображаемые. Куда только ни отправлялись молодые супруги: Париж, Прага, Лондон, но чаще – Ярославль, Тверь, Владимир… Для эрудита Бажова эти виртуальные, как бы сейчас сказали, путешествия были не менее интересны, чем реальные. Вспоминает Валентина Александровна: «Павел Петрович любил путешествовать, видеть новые места, новых людей. Мечтал он увидеть гораздо больше, чем ему привелось. Ещё в молодости мы с ним любили совершать путешествия по карте. Выберем какой-нибудь город, и Павел Петрович рассказывает, какой он, когда построен, какие реки и леса вокруг, какие памятники старины, но ни в одном из этих городов побывать нам не пришлось»[124].

Однако самый настоящий их совместный вояж всё же случился. В 1911 году новоиспечённые супруги отправились в Крым. Кстати, почему в Крым? Мне так кажется, полуостров манил молодых Бажовых не только вечнозелёными растениями, древними замками и тёплым морем. Уверен, в Верхнюю Аутку на чеховскую Белую дачу, последний адрес любимого Бажовым писателя, супруги обязательно съездили. Это путешествие, в частности вид на горы из окна гостиницы, Валентина Александровна будет вспоминать всю жизнь. Иногда на контрасте, ведь следующий её вояж случится уже в период Гражданской войны. Это будет страшная дорога. Тогда Валентина тайно уехала из Камышлова с маленькими детьми, на перекладных, во вражеском окружении. Она справилась, в награду был, как она сама сказала, лучший из моментов жизни – встреча с мужем после долгой и страшной разлуки. С мужем, у которого к тому времени багаж впечатлений от путешествий заметно пополнился. Давайте попробуем проследить «революционное турне» Бажова.

Итак, из Камышлова в 1918-м он в составе полка Красных орлов попадает в Пермь, где его накрывает «пермская катастрофа». Бажов оказывается в плену, но удачно из него бежит. Сначала в Екатеринбург, затем в Омск, Барабинск, Каинск и село Бергуль. Там он под фамилией Бахеев займётся привычным ремеслом – учительством на целых полгода, но это для прикрытия, а в реальности – приехал партизанить. В конце 1919 года Бажов с красными входит в Усть-Каменогорск. Далее работа в Семипалатинске, где Бажов заболевает малярией. Болезнь совсем лишила его сил. Врачи предлагали единственный выход – перемену климата. В 1921 году по вызову из Камышлова Бажов был откомандирован на Урал. Эту поездку семья будет вспоминать всю жизнь. Плохо вспоминать. И без того больной в дороге он подхватил тиф плюс тяжёлое воспаление лёгких. Полгода жизнь Павла Петровича висела на волоске.

Выздоровел он на Урале и уверял, что его спасла родная природа, по которой так истосковался. Его уносили в лес. Там он сидел целыми днями, наслаждаясь покоем, тишиной, ароматом сосны, прогретой солнцем. К концу лета так окреп, что доктора, которые не надеялись на его выздоровление, удивлённо спрашивали: «Вы с какого курорта вернулись?» – «С нашего, уральского», – отвечал бывший пациент. Валентина Александровна рассказывала: «Павел Петрович любил Урал. Природу, климат нашего края, „зиму с морозцем“. Где бы нам ни приходилось бывать – в Крыму, на Кавказе, в Сибири, на Алтае, его неизменно тянуло на Урал, к его горам, лесам с высокими мачтовыми соснами, прудами и горными озёрами, к людям Урала. Его неоднократно звали в Москву, предлагали квартиру и дачу, но он неизменно отвечал: „Нет лучше Урала! На Урале родился, на Урале и умирать стану“»[125].

Во второй половине 1920-х годов дорога, по большей части, вела Бажова в село. Особенно частыми были поездки по деревням Ирбитского, Тавдинского и Зайковского районов. В этот период приезжему приходилось довольствоваться, в лучшем случае, койкой в Доме колхозника, обычной историей было и подселение в переполненные номера какого-нибудь сельского общежития. В одном из писем домой он делился с женой деталями проживания: «В том общежитии было намного веселее, проще, но там опять свои известные тебе недостатки. Когда там ночевал, так чуть меня не облевали ночью-то»[126]. Даже писать такое как-то неловко, а каково было Бажову? А вот ещё впечатление от одной из поездок, во время которой Павел Петрович составил весьма нелестное представление об артистах, с коими пришлось соседствовать в гостинице:

«Валянушка!

Продолжаю я оставаться на Тавдинском положении, в № 12, под артистами. Довольно затруднительно это, т. к. среди артистов… С рядовыми людьми эти сверхчеловеки, разумеется, не считаются и устраивают такой ералаш, что нижним довольно скверно приходится»[127].

Уже через пару недель в новом письме Бажов рассказывает жене, что счастливо избежал знакомства со знаменитым тавдинским клопом: «Представь, клопа-то – страшного тавдинского клопа – я так и не видел на этот раз»[128]. Из таких путешествий Бажов привозил массу впечатлений.

В 1930-е годы тогда уже маститый журналист и начинающий писатель Бажов регулярно бывал в Перми и в Краснокамске. Лёгкий на подъём Бажов и другим советовал больше ездить. Приведу ещё одну цитату Валентины Бажовой: «В 1937 году в Комсомольск-на-Амуре, не без влияния отца, уехала наша дочь Елена. Я очень горевала, что она уезжает так далеко, боялась за её здоровье, а Павел Петрович меня утешал: „Зато сколько увидит! Край-то какой! Да будь мы с тобой помоложе, тоже бы махнули. Не горевать, а завидовать надо. Там ещё столько первозданной красоты!“ Это была его обычная формула: „Что можно увидеть и услышать в жизни – нельзя придумать, хоть кожаные штаны просиди“»[129].

Валентина Александровна вспоминала всегдашнюю готовность Бажова к путешествиям, его страстное желание вырваться за пределы дома.

«– Что-то тянет меня на дорогу, – говорил Павел Петрович.

И, отложив все дела, решал:

– Едем…

Так, сентябрьским ранним вечером 1946 года мы выехали в колхоз „Заря“ Ачитского района, к нашим друзьям Александру Порфирьевичу и Марье Гавриловне Терновым.

Когда выехали на старый Сибирский тракт, памятный Павлу Петровичу с детства, он замолчал, на вопросы отвечал односложно, внимательно всматривался, в сгущающихся сумерках стараясь разглядеть знакомые места, и только временами, как бы проверяя себя, предупреждал:

– Тут, сколько помню, будет крутой поворот, а за ним спуск.

– А тут, посмотрите, плакучие берёзы пойдут, в другом месте таких не увидишь.

Машина наша бежала быстро, водитель, профессор, друг Александра Порфирьевича (Александр Порфирьевич Тернов – председатель правления колхоза „Заря“ Ачитского района. – А. Ф.) был неутомим, и мы на рассвете прибыли в „Зарю“. Нас ждали и нам были рады.

Весь следующий день ходили по колхозу. Александр Порфирьевич с гордостью показывал своё большое хозяйство. Павел Петрович обо всём расспрашивал. Внимательно слушал. Когда пришли на строящуюся плотину, он и Тернов горячо обсуждали возможность разведения рыбы в пруду. Павел Петрович рассказывал, что где-то в подобных условиях попробовали разводить зеркального карпа – не получилось, оказалось, эта рыба довольно капризная и не везде приживается. Спрашивал, не стоит ли посоветоваться с кем-нибудь из знающих людей в Свердловске, чтобы ошибки не вышло.

На участке для нового посёлка посмотрели места, отведённые на строительство домов, больницы, школы, усадеб специалистов. Павел Петрович сказал:

– Вот был бы я агроном или электрик, поселились бы мы с тобой, Валянушка, здесь!

– Ну что вы, Павел Петрович, соскучились бы тут, у нас, – покачала головой Мария Гавриловна (жена Тернова. – А. Ф.).

– О чем? О толчее большого города? О времени, которое тратится на транспорт и пустопорожние разговоры? А что, в самом деле, тишина, воздух как мёд, возможность работать полная, а при желании да при наличии машины, радио, телефона – город рукой подать!»[130]

Путешествия за границы Урала у Бажова стали случаться довольно часто уже после выхода прославившей его «Малахитовой шкатулки». Конечно, в большинстве случаев пунктом назначения была Москва. Однако историк отечественной техники Виктор Васильевич Данилевский вспоминает, что наиболее дороги для Бажова были его «совместные маршруты» по родным местам писателя. Ездили и в Полевской – на Гумёшки, в Зюзельку, Косой Брод, неоднократно бывали в Нижнем Тагиле, на родине Мамина-Сибиряка в Висимо-Шайтанском заводе. И всюду были встречи. Вот как об этом вспоминает сам Данилевский:

«Совместных маршрутов у нас было много. Где только не пришлось нам побывать вместе!

Начались наши маршруты в 1942 году поездкой в родные места Павла Петровича. Побывали мы в Полевском, где он начал свой жизненный путь. Поднимались на Думную гору, у подножия которой стремительно течёт Полевая, на чьих берегах проходила юность писателя, овеянная его теплыми словами о дедушке Слышко – хранителе тайных сказов уральских рабочих. Взбирались мы на Азов-гopy, с которой так хорошо видны величавые просторы Среднего Урала, его горные цепи, бегущие грядами с холодного севера на далёкий юг.

Как-то особенно легко дышалось здесь, на шестисотметровой высоте. Веял ветер, необычайно лёгкий, неповторимый, о котором и понятия не имеет тот, кто не побывал на горных вершинах Урала.

Остановившись на отмеченной триангуляционным знаком самой высокой точке Азов-горы, творец бессмертных уральских сказов говорил о древней и новой славе Урала. И казалось, не с нами говорит, а со всем родным Уралом, со всей нашей необъятной страной.

Простой и скромный, в своей неизменной тёмно-синей куртке и лёгких сапогах, поглаживая бороду, Бажов стоял под жарким июльским солнцем на командной высоте древнего Каменного пояса, превращённого в мощный арсенал Страны Советов.

А там, внизу, виднелись огромные корпуса заводов, раскинувшиеся на обновлённой земле, дождавшейся того часа, о котором мечтал вещий человек Соликамский, говоривший:

„Будет и в нашей стороне такое времечко, когда ни купцов, ни царя даже званья не останется“.

Побывали мы тогда и на Гумёшках, где, по преданию, скрывалась Хозяйка Медной горы. Не забыли заглянуть на Зюзельку. А потом через Косой брод отправились в обратный путь. Посидели здесь у Чусовой, поглядели по пути на старательские шурфы. И везде видели созидательный труд советского человека, изумительным певцом которого был Бажов.

Много и других наших маршрутов навсегда сохранится в моей памяти. В их числе неоднократные поездки в Нижний Тагил, где когда-то творцы хрустального лака посрамили немца Двоефедю и где теперь новые люди – люди советские, далеко превзойдя сказочных богатырей, творили великие дела.

Побывали мы на знаменитой железорудной горе Высокой и на Красном камне, поглядели на берега, с которых начал свой легендарный путь в Сибирь Ермак с его мужественной дружиной.

Миновав Черноисточенский завод, съездили на Уральский главный хребет – в Висимо-Шайтанский завод, на родину Д. Н. Мамина-Сибиряка.

Везде Павел Петрович встречался и беседовал с сотнями людей. К нему приходили прославленные рабочие и мастера, инженеры и директора заводов.

Часто мы видели у себя в гостинице оживлённые лица ребят, пришедших, чтобы пригласить Бажова в свою школу. Постоянно приходили начинающие писатели. Очень много было встреч с партийными работниками, с которыми Павел Петрович особенно любил беседовать.

Для всех он находил доходчивое слово, всем охотно помогал, радуясь встречам с людьми, общению с народом.

После каждой такой поездки я возвращался всё более обогащенным и тем, что видел в чудесных уральских местах, и тем, что слышал от друга, хорошо знавшего Урал и его людей»[131].

Довольно часто в этих поездках Павла Петровича сопровождала Валентина Александровна. Она-то в своих мемуарах и сохранила воспоминание об особом душевном состоянии писателя во время этих путешествий, обращала внимание, что именно эти ощущения и события питали его новыми идеями и интересными наблюдениями.

«Дорога назад запомнилась своей удивительной красотой и рассказами Павла Петровича. Он был весел, оживлён, будто помолодел. Сказала ему об этом. Он рассмеялся.

– Понятно, посмотришь на эти старые берёзы и думаешь: а ведь это всё было точно таким, когда я мальчуганом впервые здесь проезжал, – вот и почувствуешь себя моложе. Вся и разница в том, что сейчас едем на машине и за рулем профессор, а тогда, пятьдесят с лишком лет назад, на ветхом пеганке или на велосипеде. Как будто вчера было: остановился я на развилке Сибирского и Исетского трактов, и тут и там старые плакучие березы, и решаю: куда? На Логиново или на Белоярку? И вся жизнь ещё впереди…

По дороге от Первоуральска вспоминал, как летом 1898 года по совету ветеринарного врача Николая Семёновича Смородинцева для заработка работал в Билимбае на эпизоотии[132]. Здесь всё нашел изменившимся. Уже ничто не напоминало юность. Дорога другая, вдали большие каменные корпуса заводских зданий, жилых домов. Здесь перемены подчёркивали, что времени прошло немало…

В середине июля 1948 года мы поехали в Сысерть, куда Павел Петрович всегда ездил с удовольствием. На этот раз поехали по приглашению директора завода гидротурбин. Остановились в маленьком доме гостиничного типа, но старой постройки, в том конце заводского посёлка, который раньше назывался Рым. Утром, когда вышли во двор, Павел Петрович сказал:

– По-видимому, здесь жил раньше торговец средней руки.

– Почему так думаешь?

– А вот, видишь, плитняк. В Сысерти все дворы выстланы плитняком. У самых богатых плиты были тесаные, одинакового размера, у бедноты – осколки, а у среднезажиточных – „возовые“, без отёса, некрупные, умещающиеся на одном возу. Здесь „возовые“, и сад при доме старый и ухоженный.

Наутро на машинах поехали на Тальков камень. Здесь бывали и раньше не раз, но красота этого места всякий раз завораживала. День был солнечный. Старые тальковые выработки сверкали и переливались на солнце, внизу, у подножия, раскинулось прозрачно-зеленоватое озеро с холодной и чистой водой, а вокруг сосновый лес, прогретый солнцем, напоенный ароматом смолы, и выглядело это место не тронутым рукой человека, а созданным природой, чтобы радовать глаз.

Но Павел Петрович хорошо помнил эти места в конце XIX века, когда здесь велись разработки талька и на них работали многие сысертчане.

Когда возвращались в Сысерть, Павел Петрович показывал места детских игр: пляжное место Сивка-бурка (с белой галькой), озеро, где ловились самые большие караси, Потепанову пасеку – и даже вспомнил частушки, которые распевали в заводе в 1905 году:

Потепану (надзирателю) окна вставим,

„Немогутку“ (заводского управителя) за бока!

Заехали в детский санаторий. Павел Петрович поговорил с ребятами, а потом прошлись по территории санатория. Павел Петрович был весел и разговорчив, пока не дошли до аллеи елей. Здесь остановились, он жадно закурил, замолчал, перестал задавать вопросы. Мы с Марией Григорьевной Филитарчик, директором санатория, поговорили ещё о детях и нуждах, о хозяйстве и вернулись к машине.

– Что-нибудь случилось? – спросила я Павла Петровича.

– Ты обратила внимание на эти ели? На Урале ели не растут. Они здесь привозные. Видела, как ровно посажены, по ниточке, под суровым присмотром. Помнятся мне кой-какие рассказы. Надо об этом будет написать… – И опять замолчал»[133].

Кстати, в 1949-м, примерно в это же время Бажов по приглашению Данилевского приедет в Ленинград. Данилевский вспоминает:

«Выйдя из здания Московского вокзала, Павел Петрович остановился и задумчиво сказал:

– А ведь занятно, вроде как по первопутку! Где только ни довелось побывать, даже в старом Петербурге, а Ленинграда так и не видал.

Когда мы уселись в машину, я попросил шофёра ехать быстрее, чтобы гости могли позавтракать и отдохнуть с дороги.

– А нельзя ли помедленнее, – заметил, усмехнувшись, Бажов. – Куда нам спешить? Поехать бы к Финляндскому вокзалу.

Несмотря на то, что ему уже пошёл восьмой десяток, Павел Петрович оставался жизнерадостным, деятельным, неутомимым, всегда стремящимся вперёд.

– Ну что ж! К Финляндскому так к Финляндскому.

По Невскому и Литейному проспектам, через Литейный мост мы приехали на площадь, где запечатлён на вечные времена образ Ленина.

Долго стоял здесь Бажов, глядя на величественную фигуру вождя.

Затем, по требованию Павла Петровича, мы были в Музее Ленина и осматривали исторический броневик, на котором изображён у Финляндского вокзала Ленин, произносящий свою первую речь по возвращении в Россию…

От дома, где помещался когда-то штаб революции, а теперь находится Музей С. М. Кирова, мы направились к набережной, где Большая Невка отделяется от Невы.

Перед нами высился пришвартованный к стенке легендарный крейсер „Аврора“.

Павел Петрович подошёл к часовому, стоявшему на набережной, и со своей теплой, чуть лукавой улыбкой спросил:

– А с часовым разговаривать можно?

Нахимовец сперва подтянулся и деловито посмотрел на нас, а потом молодость взяла своё. Глядя на Павла Петровича, он по-детски улыбнулся и сказал:

– Разговаривать нельзя.

Потом, – видно, уж очень его заинтересовал Бажов, – добавил:

– А спросить можно!

И тут же с мальчишеской хитрецой заявил:

– А я знаю, о чем вы меня спросите! О пушке?

Павел Петрович посмотрел на него из-под бровей, прикрывавших глаза, в которых играли весёлые искорки.

– Правильно. Военный человек всё должен знать. А часовой уж особенно…

На следующий день мы были в Зимнем дворце и осматривали Малахитовый зал.

Пострадавший от гитлеровских бомбардировок, этот зал непосредственно связан с одним из лучших сказов Бажова.

За окнами легко серебрились синие просторы величавой Невы. На противоположном берегу видны были приникшие к земле бастионы Петропавловской крепости, в казематах которой царское правительство тщетно пыталось задушить революционную мысль.

А здесь, перед нами, во всём его великолепии было это единственное в своем роде творение крепостных мастеров. Здесь всё говорило об изумительном искусстве тех, кого воспевал в своих сказах Бажов.

Легко возвышались у продольных стен малахитовые колонны, парами поддерживавшие лепной потолок. Посредине боковых стен расположились выложенные малахитом камины, глядя друг на друга через весь зал. Огромные зеркала, установленные над каминами, как бы раздвигали перспективу, отражая малахитовые колонны и пилястры, заменившие их у боковых стен.

Искусство творцов зала замечательно проявилось в том, как они здесь сумели всё подчинить малахиту.

Они отодвинули как бы на второй план пышные капители и базы колонн и пилястров, изготовленные из литой золочёной бронзы. Также на второй план отходили и золочёная лепка потолка и покрытая золотом затейливая резьба, в изобилии обрамлявшая шесть высоких двустворчатых дверей, отделанных бронзой с золотом.

Как полотно великого мастера не может быть заслонено самой пышной и затейливой рамой, окружающей его, так и здесь весь этот блеск, всё это золото лишь подчеркивало неповторимое великолепие единственного в мире камня, встречающегося только на далёком Урале, в царстве Хозяйки Медной горы.

Мимо нас шли отдельные посетители, проходили гурьбой экскурсанты, которыми всегда полон Эрмитаж. Внимательно осматривая малахитовый зал с его богатствами, все они поглядывали на Павла Петровича, углубившегося в свои думы.

На всём окружающем его здесь была видна рука творцов, которым он посвятил своё проникновенное слово.

В отблесках малахитовых колонн и пилястров, казалось, видны лица горных мастеров из его сказов, постигших самое душу камня и умевших раскрывать его чары так, что они продолжают волновать и в наши Дни.

Огромная малахитовая ваза, стоявшая в простенке между окон, вызывала совершенством своих форм и подбором рисунка малахита мысль о бессонных ночах Данилы, мастерство которого было столь совершенным, что считалось народом вынесенным из чудесных подземных садов.

Павел Петрович остановился у стола с малахитовой столешницей. В её полированной поверхности отражался, усиливая природную игру камня, своеобразный рисунок стоявшей на столе шкатулки.

Сентябрь в Ленинграде обычно хорош. На этот раз он был великолепен. За две недели пребывания Бажовых не пришлось увидеть даже малое облако.

– Самый солнечный город, оказывается, – не раз шутливо говорил Павел Петрович, усаживаясь в машину.

Две недели с утра до поздней ночи мы колесили по Ленинграду и его пригородам.

До Зеленогорска – по северному побережью и до Лебяжьего – по южному побережью Финского залива, пожалуй, не осталось сколько-нибудь примечательных мест, в которых не побывали бы мы в те дни.

Павел Петрович хотел увидеть буквально всё, чем богат и славен Ленинград и его окрестности.

Мы совершили много поездок в заводские районы. Неоднократно проезжали через площадь, в центре которой возвышается величественная фигура Сергея Мироновича Кирова.

Внимание Павла Петровича привлекал поистине новый город, выросший за годы советской власти на старой питерской окраине, носящий теперь имя С. М. Кирова.

Шедшие на очередную смену рабочие Кировского завода не раз встречали Бажова у огромного портала, украшающего вход на этот завод-гигант.

На Выборгской стороне много раз видали его рабочие идущим вдоль Большой Невки.

И везде Бажов находил слово, идущее к самому сердцу людей созидания, людей труда.

В Белом зале Дома писателей состоялась его встреча с ленинградцами. Зал был переполнен. Послушать и повидать творца уральских сказов пришли писатели и ученые. Особенно порадовало Бажова то, что в зале он увидел и ленинградских рабочих.

В своем вступительном слове я сказал о том, что очень хотелось бы видеть поставленный рядом с малахитовой шкатулкой хрустальный ларец, заполненный сказами о мастерстве сынов питерского рабочего класса, которыми всегда был славен город Ленина.

– Хрустальный ларец – это очень хорошо, – сказал Бажов.

И тут же добавил, обращаясь к аудитории:

– А заполнять этот ларец придётся вам!»[134]

В последние годы жизни, как вспоминала Валентина Александровна, им посчастливилось поездить по стране. Дети выросли и не требовали её забот, материальное положение позволяло, и Бажовы теперь ездили вместе… Помните строчку из её воспоминаний: «Что-то тянет меня на дорогу»? Эта строчка – девиз, строчка – магнит, строчка как руководство к действию…

Вот так они собрались и в последний совместный в их жизни отпуск. На Кавказ Павел Петрович и Валентина Александровна полетели самолётом в 1949 году. Это была вторая в их жизни поездка к Чёрному морю. Почему-то Бажовы выбрали Новый Афон. Там, на побережье, в тени пальм, под шелест волн они, конечно же, вспоминали 1911 год, вспоминали спустя 37 лет и снова чувствовали себя молодыми.

Глава двенадцатая

Война всех со всеми

О, сколько же всего написано на эту тему – и не прочитать, а всё новые и новые исследователи погружаются в эти временные протоки, в эту отнюдь не живительную реку безвременья. Да, эпоха Гражданской войны – эпоха бедовая, она смердит тифозной заразой и бьёт по лицу протухшей тряпкой отчаяния. Можно, конечно, выразиться спокойнее. К примеру, привести цитату Тацита. Помните? Наверняка попадалась: «Погибнут оба, один – оттого, что проиграл воину, другой – оттого, что её выиграл». А ведь так и получилось, всё по классику. Но цитата эта слишком правильная, уж больно рассудочная. Она не про нас. В нашем лихолетье смыслы те же, а слова другие. В них всё: и неистовая вера, и чудовищный позор, и страшная боль, и смерть, и любовь до самого неба! Так и у Бажова. По-другому быть не могло, тогда Бажов не стал бы Бажовым. Вот и его дочь Ариадна как-то сказала: «Мой отец жил жизнью страны. И на коне скакал быстро, и стрелял метко». А попробуй промахнись! Сразу вспоминается когда-то услышанное: «Если не ты его – он тебя!» У Бажова этот аргумент, наверное, стал рефлексом выживания, рефлексом, помноженным на святую, не обляпанную альтернативными точками зрения веру в большевистский лозунг «Да здравствует мировая революция!».

Я писал, что в Гражданскую Бажов потерял двоих сыновей, одного – от тифозной горячки в Камышлове. Случилось это сразу после «пермской катастрофы», когда Бажов чудом сбежал из плена. Пожалуй, это был самый страшный период в его жизни. Эту, уже не пермскую – семейную, катастрофу Бажовы переживали порознь: Валентина Александровна – в Камышлове, а Павел Петрович – в дороге в Сибирь, куда бежал, чтобы скрыться и спастись. Потом, спустя несколько месяцев, они вновь соединились. Жена с детьми приехала к мужу на Рудный Алтай. Казалось бы, вот оно – счастье! И счастье было! Три года в Усть-Каменогорске были наполнены событиями, трудами. Он – партийный работник, один из организаторов советской власти на Алтае, особоуполномоченный Уездного продовольственного комитета по заготовке продовольствия для голодающих. Во вновь образованном Ревкоме занимает пост заведующего Управлением народного образования, создаёт учительские курсы, организовывает школы по ликвидации неграмотности. Вот и сегодня, в современном Казахстане, отношение к Бажову во многом сформировано теми событиями, что случились без малого 100 лет назад. Сделанное тогда высоко ценят и сегодня. Достаточно сказать, что самая длинная улица в городе носит имя (точнее, фамилию) нашего легендарного уральца. Это и оценка значительного вклада Бажова в становление национального образования. Бывший учитель русского языка, оказавшись в тамошних местах, ужаснулся, когда увидел, в каком плачевном состоянии находятся национальные школы. Казахских детей должны учить казахские учителя – это казалось ему естественным. В июне 1920 года Павел Петрович послал в казахские школы 87 учителей-казахов, прошедших подготовку на созданных им курсах. По тем временам это был неслыханный успех.

А ещё был создан Усть-Каменогорский крестьянский университет, и – обязательная вишенка на торте – театр. В Усть-Каменогорске начали работу русская и мусульманская труппы театра. Открываются библиотеки. Этим занимается жена Павла Петровича Валентина Александровна Бажова. По воспоминаниям очевидцев, и в театральных постановках Валентина Александровна была на первых ролях. Но не всё так благостно, ведь именно благодаря этому периоду к Бажову прилипло клеймо кровавого убийцы. И, на первый взгляд, небезосновательно. В архивах сохранился документ, в котором чёрным по белому написано, что Бажов занимался продразвёрсткой. У него было право применять силу, и, скорее всего, он её применял. И как тут не вспомнить страшный опыт его будущего родственника Аркадия Петровича Голикова (Гайдара), ведь он примерно в это же время в другом регионе занимался тем же – боролся с революционной контрой и добывал советской власти хлеб. Как не процитировать поздние дневниковые записи классика детской литературы Аркадия Гайдара: «Снились люди, убитые мною в детстве». Казалось бы, и у Бажова могло быть также. Нет. Нельзя сравнивать шестнадцати-семнадцатилетнего, ещё ребенка, Гайдара с избитой ужасами психикой, но при этом красного командира, облечённого абсолютной властью, и сорокалетнего, опытного, много чего пережившего и повидавшего Бажова. Нет, «И мальчики кровавые в глазах» Павлу Петровичу сниться не могли. Да чего уж – многие искали, но документальных свидетельств, что Бажов расстреливал священников, рубил казаков, нет… И не будет…

Все рядком лежат —

Не развесть межой.

Поглядеть: солдат.

Где свой, где чужой?

Белый был – красным стал:

Кровь обагрила.

Красным был – белый стал:

Смерть побелила.

– Кто ты? – белый? – не пойму! – привстань!

Аль у красных пропадал? – Ря – азань.

И справа, и слева,

И сзади, и прямо

И красный, и белый:

– Мама!

Без воли – без гнева.

Протяжно – упрямо —

До самого неба!

– Мама[135].

Глава тринадцатая

Бергуль – капсула времени

Шестеро на площадке товарного вагона – норма. Даже самые строгие охранники не придираются на остановках.

Стоять приходится боком. Положение крайних опасное. «Бывает, что и спихнут». В середине и безопаснее и теплее. Только всё-таки холодно.

Конец зимы, безветренно, а дышать больно. Зима девятнадцатого года, мягкая и снежная вначале, теперь прижала наглухо. Вторую неделю держатся морозы, лютые, упорно ровные, градусов на тридцать пять. Начинает казаться, что это тоже норма, как шестеро на площадке.

Есть площадка – значит, на ней должны стоять шестеро, которые угрузли в шубы, изредка переговариваются, замерзают и безнадежно смотрят на «сибирские просторы».

Кроме телеграфных столбов, не на чем остановиться глазу. Ни одного пятнышка. Бело и ровно.

Хоть бы кустик какой.

Через сорок вёрст остановки. Станционные постройки видны только крайним – на площадке. Поезд либо не доходит, либо далеко проходит мимо станции. Сходить нельзя – место потеряешь[136].

Это фрагмент книги Павла Петровича Бажова «За советскую правду». Он автобиографичен, в книге Бажов рассказывает, как бежал из пермского плена, как приехал в Омск, как перекупил билет до Иркутска, как пробирался сквозь белогвардейскую Сибирь через Барабинск, Каинск. А вот совсем небезынтерсное описание самого себя:

«Маленький бритый человек в синих очках притулился в середине площадки, между двумя мордастыми спекулянтами.

Поверх городской шубейки надет огромный, с чужого плеча, бараний тулуп с „саксачьим“ воротником. „Семифунтовые казанские с крапинками“ надёжно защищают ноги от холода. Тёплая на меховой подкладке шапка-ушанка.

А все-таки, видно, перемёрз. Кашляет. Надрывно, подолгу, до холодного поту. Беспокойно возится. Руки тянутся к пояснице, где расползлась окопная язва.

Бритого человека мучительно бьёт кашель. Жгуче саднит поясница и плечи. В голове одна мысль – попасть в тепло, в баню.

Куда ехать?»[137]

И он попал. Благодаря удачно подслушанному разговору в Каинской уездной земской управе. Там во время одного собрания, когда «О школах сейчас шумаркались», один из участников сетует на нехватку учителей. Оказалось, тех, что были, посадили, против чего выступавший отпустил весьма едкое в отношении установившейся власти замечание. Не побоялся, значит!

«Кирибаев жадно прислушивается.

Делает выводы:

„Есть, значит, свои по деревням. Туда надо. Нельзя ли учителем заделаться?“

В коридоре управы поймал председателя. Бойкий, подвижный человек кооперативно-учительского вида. Небрежно слушает кирибаевский рассказ о причинах остановки.

Вертит в руках „документ“ Кирибаева и быстро заключает:

– Пустяки. Видно, что интеллигентный человек. Идите в отдел. Там выберите место.

– Куда это?

– Через квартал. К собору. Там Кузьмина спросите. Записку вот передайте.

В отделе чувашин-секретарь Кузьмич Кузьмин обрадовался новому учителю.

– Вам куда желательно?

– Много разве мест?

– В сорока трёх школах совсем нет учителей. Да и в остальные пополнения надо.

– Где бы посмотреть?

– Список у нас есть. Карту вон взгляните.

Кузьмин указывает на карту уезда, которая резко делится на две полосы: зеленую и светло-коричневую – лес и степь.

Красными кружками отмечены на карте школы. Только два-три кружка с двойной обводкой. Это школы повышенного типа.

Кирибаев тянется к крайнему пятнышку в северо-восточной стороне зелёной полосы.

Прочитывает вслух надпись: Бергуль.

Секретарь еще больше оживился.

– В Бергуль можно. Там уже давно ждут учителя. Школа там новая.

– И лес там? – спрашивает Кирибаев.

– Лесу там! О-о! Коренной урман. Ремы. Постройки на подбор.

– Далеко отсюда?

– Ну, верст сто с лишним. (Лишек потом оказался тоже сотней.)

– Так вот на Бергуле и остановимся.

– Пишите заявление»[138].

…И дали ему поганую посуду. Потом лечили его народными средствами. Парили в бане до потери сознания и в снег вынесли…

«Вот ведь, ничего себе!», – скажете вы, услышав историю пребывания Бажова в сибирской деревне Бергуль. И чего его туда занесло? И что за посуда такая «поганая»? И зачем истязали баней и снегом? Эти и другие вопросы обязательно возникнут у любознательного читателя. А я стану на них отвечать. Но для начала – несколько слов про Бергуль.

В татарском языке слово «бергуль» означает «берег озера» («бер» – берег, «гуль» – озеро). Всё правильно, село стоит на берегу. Место для него было облюбовано первыми поселенцами Сибири не без основания. Возвышенность меж двух больших пресных озёр, у дороги, идущей из Каинска на север и рассекающей большую красивую берёзовую рощу. В округе прекрасные луга, а дальше чернозёмные пахотные земли, берёзовые и осиновые леса. В низких местах растёт тальник, в колках – смородина, летом в лесах тогда и сейчас множество грибов. Раньше водилось много мелкого и крупного зверя и птицы. Рай, да и только! Но Бажов туда приехал не охотиться. Скорее, он был тем, на кого охотились. В феврале 1919 года, который выдался очень холодным на Урале и в Сибири, будущий писатель скрывался в тех краях от белых. И именно в Бергуле нашёл пристанище под фальшивой фамилией страхового агента Кирибаева. О чём подробно рассказал в своих произведениях. Рассказал, как бежал с Урала. Скитался и скрывался. Как в Татарске из-за кашля его не пустили в гостиницу, как в Барабинске отогревался на вокзале… Пока пути-дороги не привели его в земскую управу Каинска, а оттуда – в небольшое село, таёжный «угол» в 99 дворов, населённый кержаками-старообрядцами.

Я уже приводил цитаты из повести Бажова «За советскую правду». Там он описал и как попал в Бергуль, и о взаимоотношениях со старообрядцами. К слову, еда из «поганой» посуды – это как раз требование старообрядческого устава. Беспоповцам было запрещено есть из одной посуды с иноверцами. Устав гласил, что при нарушении правила произойдёт – ни много ни мало – «соединение с еретиками, принадлежащими к падшему миру». Во как! Но столь экзотическая традиция не помешала жителям села волшебным образом вылечить насквозь простуженного Бажова. Кто знает, что у него было? Может быть, тяжёлый бронхит, а может, и воспаление лёгких, но проверенный столетиями опыт лечебного парения вернул больного к жизни, более того, – поставил на ноги.

Вот картинки:

«…Просторная баня топится по-чёрному. Едкий дым лезет в глаза. Усиливается кашель.

– Без слезы не байня, – шутят бергульцы.

Задыхаясь от дыма, „вучитель“ всё-таки лезет на полок. Попечитель школы усердно нахлёстывает изъеденную „вучителеву“ спину, а „Костька“ поддаёт жару.

Дышать нечем. Кирибаев пробует спрыгнуть на пол, но вмешиваются огромные руки Андрея, которые крепко держат „вучителя“…

Очнулся на береговом снегу Тары. Двое раскрасневшихся нагих мужиков ворочают в снегу щуплое „вучителево тело“. Как только заметили, что он открыл глаза, сейчас же подхватили – и опять в жар.

Опять дышать нечем. Снова обморок.

Очнулся на этот раз в своей кровати. Около стоят те же два мужика в бараньих тулупах, накинутых на голое тело. Один суёт в руки „зингеровскую“ кружку.

Кирибаев жадно припал, но сейчас же захлебнулся и заперхал. Вонючая жидкость обожгла горло.

– Пейте усё, пейте усё, – настаивает Андрей. Учитель делает ещё один большой глоток и окончательно отстраняет кружку.

Андрей с сожалением смотрит на жидкость в „мирском сосуде“ и говорит:

– Хана ж первак. Крепка, знать? – Потом разглаживает усы и пробует. Одобрительно крякает и передает остатки попечителю. Тот делает такой же жест и опрокидывает кружку. Кажет на диво ровные белые зубы и ставит пустую кружку на стол.

– Отдыхайте ж теперь. Мы пойдём у байню домыться.

Кирибаева закрывают горячим еще тулупом, и он быстро засыпает. Спит ровно, спокойно, как не спал уже давно. Проснулся к вечеру. Приступов кашля нет. Зуд тоже исчез бесследно. „Байня“ сделала свое дело. Вылечила!»[139]

«Сидят все, задумавшись, как будто ждут чего-то друг от друга.

Андрей начинает первый.

– Вы, господин вучитель, не таитесь от нас… Вы… товарищ будете?

Для Кирибаева положение давно определилось, и он с улыбкой говорит:

– Кому как…

– Вот хоть бы нам, – подхватывает Омелько, – если нас казаки драли.

– Товарищ, выходит. Меня тоже порядком измяли. Еле жив выбрался.

Андрей вскакивает и возбужденно машет руками:

– Я ж говорил… А! Не вучитель, а товарищ!

Надолго открылись сверкающие зубы Омельки.

– Видное ж дело. Образков нет, и вошь, як патрон. Опричь окопа таких не найтить.

Сейчас же переходят к расспросам:

– Как там? Скоро ли прийдут? Где теперь? Есть ли хлеб? Патроны?

Кирибаев рассказывает об уральском фронте. Узнав, что при захвате Перми недавно мобилизованные крестьяне сдавались белым, Андрей рычит:

– Выдерут сучих сынов шомполами, – будут знать, яка сибирска воля. На заду узор напишуть, щоб не забыли.

– Як наши ж дурни. Мериканы… воны устроють! Вот и устроють – без штанов ходить. Дурни! Разве ж можно нам без Расеи. Там усе.

– И правда уся там, – энергично заканчивает Андрей.

Разговор переходит в военное совещание. На вопрос об оружии Андрей отвечает, что у него есть старый запрятанный в урмане бердан и винчестер, который удалось утащить из Омска при демобилизации.

– Патронов только две обоймы, – вздыхает он.

– Так ты ж ими десять казаков снимешь. У Омельки тоже есть трёхлинейка и к ней десятка полтора патронов.

Называют ещё многих крестьян, у которых припрятано оружие. Спорят, но сходятся на одном: не на всех можно полагаться»[140].

С самого начала этой первой «военной» конференции пошла активная диверсионная деятельность в зоне контроля белогвардейцев. Ответные меры не замедлили себя показать. В село прибывали каратели, которые проводили обыски в домах, искали дезертиров и партизан. Подозрительных жителей нещадно били плетью, независимо от пола, возраста и состояния здоровья. Для пыток и допросов местных жителей приводили в один из домов, где всё это происходило; к счастью, дом устоял под натиском времени. Писарь из Биазы Шилов Авдей Терентьевич неоднократно предупреждал о прибытии карателей. Его портрет до недавнего времени висел на стене сельского музея.

Всего несколько месяцев прожил в Бергуле будущий писатель, став организатором и участником партизанского движения. Он исчез так же неожиданно, как и появился, а через некоторое время в Усть-Каменогорске объявился страховой агент Бахеев. Но об этом на следующих страницах книги. А пока мы по-прежнему в Бергуле. В селе, что в начале прошлого века основали русские переселенцы из западных губерний России. Первыми поселились три старообрядческие семьи: Хохловы, Гнутовы и Ивановы. Теперь здесь живут юные потомки первопоселенцев, а их бабушки рассказывают сказки – то есть сказы. Как жили их предки, как заселялось село.

Пелагея Хохлова, экскурсовод Бергульского дома-музея имени П. П. Бажова (из репортажа телекомпании «Вести. Новосибирск» от 8 октября 2012 года): «Это уже совсем не та изба, в которой квартировал Бажов. Но интерьер – по воспоминаниям старожилов. Красный угол с иконами, кровать да лавки. Есть и личные вещи писателя: шкаф и зеркало. Сейчас из учеников Бажова в живых, конечно, уже никого нет. Но они рассказывали – учителем он был строгим, но справедливым. Может, оттого, что пришлый учитель стал таким известным человеком, много лет в Бергуле работала детская организация „Бажата“».

Кстати, именно в те времена, когда, помнится, и вода была мокрее и лес зеленее, в Бергуле торжественно открыли Дом-музей имени П. П. Бажова. Было это в январе 1984 года, в самый канун дня рождения писателя. По воспоминаниям старожилов, на открытие приехало много гостей, поэты и писатели. Запомнились мастера музыкального фольклора братья Заволокины, Геннадий и Александр. Кстати, Геннадий, ставший впоследствии знаменитым ведущим телепередачи «Играй, гармонь», посвятил значительную часть концерта, состоявшегося по случаю открытия музея, частушкам. Концертная программа снималась Западносибирской студией кинохроники и позже вышла на экраны в одном из выпусков киножурнала «Сибирь на экране». Бергульцы не только слушали, но и сами пели.

Село Бергуль на всю Россию прославилось песнями, исполняемыми фольклорно-этнографической группой во главе с Анной Максимовной Беловой, библиотекарем села. В Бергуль приезжали фольклористы Михаил Никифорович Мельников, Вячеслав Владимирович Асанов и Оксана Ильинична Выхристюк.

Памятью о музыкальном прошлом деревни осталась грампластинка, выпущенная фирмой «Мелодия» в 1975 году. Вот состав группы: Анна Максимовна Белова, Павлина Лукьяновна Подрядчикова, Ульяна Романовна Трофимова, Мария Тимофеевна Гайдукова, Евдокия Даниловна Старкова, Васса Ивановна Савастеева, Хритинья Савельевна Голубцова, Клавдия Макарьевна Савастеева, Татьяна Филаретьевна Голубцова, Секлетинья Ефимовна Осипова и Зоя Ивановна Сидорова.

После концерта состоялось настоящее сельское застолье, говорили тосты, среди которых запомнились слова Геннадия Заволокина о том, что такой человек, как Павел Петрович Бажов, даже после своей жизни сближает и объединяет людей.

И правда, объединяет! Может быть, поэтому даже спустя 100 лет с гордостью рассказывают бажовские истории любому, кто приезжает в эти до сих пор глухие медвежьи места. И про медведя – это совсем не метафора: одной из самых обсуждаемых новостей в момент моего приезда в Бергуль была новость о медведе, повадившемся трепать деревенское стадо. Так что за 100 лет без Бажова здесь мало что изменилось. Жизнь в Бергуле и сегодня течёт куда медленнее, чем в городах, никто никуда не спешит, и, попадая в такие сказочные края, тоже невольно принимаешь эту размеренность и всё больше созерцаешь. Гуляешь, наблюдаешь и слушаешь, как неспешно течёт река Тара, огибая водной канвой Бергуль, как кружат листья в воде, выстраиваясь в незатейливом танце. За рекой, на другом берегу, уже лес густой и дорожки – какую выбрать? Местные провожатые, детвора, уводят с другого берега – мол, нельзя, медведь всегда рядом.

И кладбище в маленькой роще, и дома, и люди, и река, и опустевшие фермы, и закрытая лесопилка, и музей, и писатель из девятнадцатого года, и постоянный ветер, и восход, медленный, неспешный, – это всё Бергуль. И этот незабываемый аромат и треск поленьев, когда прогревается добрый сельский музей. В 2023 году селу Бергуль исполнилось 125 лет.

Часть вторая

Бажов посылает SOS

Говорят, что каждый журналист мечтает стать писателем. И мечтателей таких история знает множество. Хорошо известно, что Марк Твен, Михаил Булгаков, Константин Симонов прежде чем стать знаменитыми писателями немало потрудились на репортёрской ниве. Павел Петрович Бажов, он же обладатель более чем двух десятков псевдонимов, тоже бы мог кое-что предъявить на этом поприще. Ведь после двадцати лет учительской службы Бажов становится штатным журналистом, автором многочисленных статей. Немногим позже пойдут и глубокие очерковые материалы. Читатель, возможно, уже догадался, что первые буквы международного сигнала спасения в названии этого раздела книги расшифровываются не обычным образом, а, что называется, с особым, бажовским смыслом. В нашем случае SOS – это аббревиатура СОС: статья, очерк… А третья буква? Конечно, это начало слова «сказ»! Но зачем же облекать эту триаду в столь драматическую формулу сигнала бедствия, спросите вы? В том-то и дело, что путь от журналистики к писательству для Бажова был крайне драматичным, преодолевая который автор не единожды мог бы молить о пощаде и мысленно жать ту самую спасительную кнопку, но кнопки не было. Впрочем, у него было оружие посильнее – талант и великая работоспособность. Это и были слагаемые бажовской формулы успеха. Это и позволило ему пройти трудный, но невероятно интересный путь от журналиста к писателю. Но будем последовательны.

Сразу после возвращения на Урал и восстановления после болезни осенью 1923 года Бажова переводят в Екатеринбург работать в «Крестьянской газете». Первое время он – секретарь редакции и одновременно занимается крестьянскими письмами, в 1925 году становится заведующим отделом крестьянских писем. С этого времени семья Бажовых живёт в своём доме по адресу: улица Чапаева, 11.

В ноябре 1924 года выходит первая книга Бажова «Уральские были», исторические очерки, посвящённые жизни рабочих сысертских заводов последних трёх десятилетий до революции. Это произведение автобиографично, в нём – личные воспоминания автора, рассказы очевидцев и непосредственных участников событий. О первом писательском опыте и работе в «Крестьянской газете» Бажов лично рассказывал Людмиле Скорино: «Согрешил книгой „Уральские были“, впервые со мной случилось. Показалось удивительно легко. Над словом не думал. Запас слов был. Писал так, как у нас говорят. Когда пишешь на материнском и отцовском языке да о том, что сам видел – легко работать»[141].

1920-е годы отмечены плодотворной, разноплановой работой. Бажов проводит конференции в области, выступает с докладами, консультирует селькоров, публикуется, помимо «Крестьянской газеты», в литературных журналах «Колос», «Товарищ Терентий», «Рост», «Новая деревня». Его статьи и заметки поражают тематическим разнообразием: автор не ограничивается актуальными социально-политическими вопросами, поднимая исторические, краеведческие темы. Большое количество статей этого периода опубликовано под различными псевдонимами: Деревенский, Зауральский, Старозаводский, Чипонев, Б. Павлов, а некоторые материалы идут совсем без подписи, поэтому возникают трудности в определении авторства[142]. Авторство многих публикаций Бажова, но, возможно, не всех, Нина Кузнецова установила на основе гонорарных разметок, эти публикации отражены в издании «Павел Петрович Бажов: Библиографический указатель»[143].

В 1925 году опубликованы две книги Бажова: очерк «К расчёту!» (о событиях 1905 года на сысертских заводах) и автобиографическая повесть «За советскую правду», в которой писатель отражает опыт Гражданской войны в Сибири и на Алтае.

В этот период жизни Павел Петрович много путешествует по родному краю, выезжая в командировки в уральские деревни. По следам этих поездок Бажов пишет многочисленные статьи, заметки, очерки, а в 1930 году выходит его книга «Пять ступеней коллективизации» о деревне Любиной Байкаловского района, сдвиги в хозяйстве и быте которой он наблюдал в течение пяти лет. Письма Бажова этого периода к жене, Валентине Александровне, приводит в своих воспоминаниях дочь Ариадна[144].

В свободное время, летом, с семьёй Бажов посещает родные места – Полевской район, Гумёшевский рудник, реку Чусовую: «В общей сложности на протяжении десяти лет, с 1925-го по 1935-й, он раз шесть побывал на уральских заводах»[145]. По мнению Валентины Александровны, эти поездки помогли писателю найти путь к сказам.

В конце 1920-х произошла реорганизация кадров в редакции «Крестьянской газеты»: в 1929 году отдел крестьянских писем упраздняется, Бажова переводят на должность заведующего отделом массовой работы, а с лета 1930-го он освобождён от работы литсотрудника газеты и назначен на должность старшего инспектора Управления по охране государственных тайн в печати (Обллит).

В начале 1930-х годов Бажов работает заведующим центральным органом советской политической цензуры на Урале – Уралобллитом. Все книги, плакаты, брошюры, которые издавались в это время в Свердловских издательствах, обязательно проходили через его руки. Весной 1932 года Павел Петрович освобождён от работы в Обллите и назначен политредактором Уральского областного государственного издательства (УралОГИЗ) от Обллита. В 1933 году ему был поручен сектор сельскохозяйственной литературы, позднее его переводят на редактирование социально-экономической литературы[146].

В 1932 году Павел Петрович берёт «литературное шефство» над писателем Алексеем Петровичем Бондиным – так, первая часть романа «Лога» впервые увидела свет в 1933 году под редакцией Бажова[147]. О совместной работе с Бажовым над своей книгой Бондин писал: «Я с большой радостью вспоминаю, как мы совместно работали над моей книгой „Лога“, и с большим удовлетворением подсчитываю сумму всех твоих пожеланий, так для меня ценных… Пусть твоя ласковая рука напишет ещё не одно произведение»[148]. Писателей связывали не только литературные дела, о дружбе двух «Петровичей» остались воспоминания их близких и биографические исследования литературоведов[149].

Активная и высокопрофессиональная деятельность Бажова в литературных делах не повлияла на его карьерный рост. В ноябре 1933 года на него поступили первые обвинения в эсеровской политической деятельности во время Гражданской войны и фальсификации собственного «большевистского» стажа «от т. Кашеварова М. С.». Решением Истпарта Бажов был уволен «по собственному желанию» с работы в Истпарте, исключён из партии и направлен на «чистку». «С 25 декабря 1933 г. на постоянной работе не состою. Работаю как писатель над материалами по истории завода» – из анкеты от 25 января 1934 года. И только весной 1934 после предъявления многочисленных объяснительных он был восстановлен в партии, но с пересчётом партийного стажа[150].

С февраля 1934 по январь 1936 года Бажов работает редактором производственной и художественной литературы в Свердловском отделении Гослестехиздата. Бажову удавалось включить в план и крупные художественные произведения. Под его редакцией в 1934 году были изданы романы Д. Н. Мамина-Сибиряка «Горное гнездо», «Три конца», очерки «Бойцы», повесть «Охонины брови»[151].

В это же время по заданию Истпарта Свердловского обкома ВКП(б) Бажов работает над историей революционного движения в регионе, занимается формированием архивного и газетного фондов. В 1934 году подготовлена к печати его первая книга по истории Гражданской войны «Бойцы первого призыва» – очерки об организации и боевом пути 1-го Крестьянского коммунистического полка Красных орлов, «штатным» журналистом которого был сам автор. Книга написана на богатом фактическом (использовались воспоминания, архивные материалы, печатные источники) и автобиографическом материалах[152].

Летом 1934 года Бажов с женой и младшей дочерью отдыхали в Сысерти, где снимали «чуланчик без окон» у «древней старушки» Натальи Павловны, потому что «горница была уже занята». Но семью это не стесняло, а даже наоборот – «мы были этому очень рады, так как достатки у нас были скромные, горница нам была не нужна, а чуланчик очень подходил, тем более что в нём было прохладно, а дом стоял на краю заводского посёлка». Ариадна Бажова-Гайдар вспоминает, как вместе с отцом рыбачили, собирали «редкую ароматную ягоду княженику», на природе читали сказки Гофмана[153]. Павел Петрович показывал семье родные места – Полевской, Северский, Верхне-Сысертский заводы. «Много рассказывал о прошлом, раздумчиво и просторно, как будто вспоминая для себя»[154].

В 1934 году в Свердловске создаётся отделение Союза писателей. Бажов принимает активное участие в становлении организации. Является делегатом на 1-м съезде писателей Свердловской области.

Весь 1935 год Бажов занят подготовкой книги о Камском бумажном комбинате. По материалам поездок, встреч с рабочими, живых наблюдений были написаны начальные главы новой книги. Но, как отмечал сам автор на заседании партгруппы Союза писателей, «из этого дела ничего не вышло, т. к. пуск комбината сильно задержался»[155].

24 ноября 1935 года в городе Калата[156] Свердловской области на заводской практике погибает девятнадцатилетний сын Бажовых Алексей[157]. О жизни и смерти единственного сына Павла Петровича сохранилось немного свидетельств – воспоминания младшей сестры Ариадны и товарища по школе, будущей поэтессы Людмилы Татьяничевой. Некоторые факты биографии Алексея Бажова приводит Алексей Сутырин в книге «Павел Бажов: Биографическое повествование»[158]. «Пронзительное» и «мучительное» воспоминание о состоянии отца, похоронившего сына, оставила его коллега по писательскому цеху Нина Попова[159].

В конце 1935 года написан первый сказ Бажова «Про „водолазов“». Впервые он был опубликован в сборнике «Дореволюционный фольклор на Урале» (Свердловск, 1936). В примечании значится: «Записал по памяти П. Бажов в 1935 г., который слышал этот рассказ в 1918 г., во время Гражданской войны от старика-добровольца из деревни Байновой, близ Каменского завода, в бывшем Камышловском уезде»[160].

В 1936–1939 годах появляются первые сказы «Малахитовой шкатулки». Первыми слушателями были самые родные и близкие люди – жена и дочери. В их воспоминаниях остался летний день 16 июля 1936 года в саду родного дома: «В нашем саду как будто специально к этому дню зацвела липа. Это была серебряная свадьба наших родителей. ‹…› Мама, худенькая, в открытом ситцевом платье, с цветком в ещё чёрных волосах, играла на гитаре и пела. Когда обо всём переговорили, съели пироги и выпили чай, папа с таинственной и смущённой улыбкой вынес из дома простую ученическую тетрадь с пушкинским лукоморьем на обложке… и прочел нам глуховато и без надобности покашливая в бороду сказ „Медной горы Хозяйка“»[161].

В 1936 году на заседании партгруппы Союза писателей Павел Бажов даёт самоотчёт: «…более склонен работать над историко-революционным и фольклорным материалом»[162]. В этом же году, желая «систематизировать обрывки своих литзнаний», Бажов обращается в Литературный институт имени А. М. Горького с просьбой зачислить его на заочное отделение[163].

Осенью 1936 года в периодической печати публикуются первые сказы Бажова: «Дорогое имячко», «Медной горы Хозяйка», «Приказчиковы подошвы», «Про Великого Полоза»[164]. В сборнике «Дореволюционный фольклор на Урале» сказы появляются с пометой в конце: «П. Б., записано по памяти, слышал от В. А. Хмелинина». Об участии Бажова в подготовке сборника оставил воспоминания его составитель Владимир Павлович Бирюков[165].

Завершив работу над книгой «Бойцы первого призыва», Бажов не перестаёт исследовать события Гражданской войны на Урале. В 1936 году в Свердловске выходит в свет его новая книга «Формирование на ходу: К истории Камышловского 254-го 29-й дивизии полка». На её страницах повествуется о судьбах десятков реальных исторических лиц, приводятся воспоминания бывших участников полка, архивные документы. В публичном доступе эта книга находилась три месяца. В январе 1937 года на заседании Бюро Свердловского горкома ВКП(б) вышло постановление об изъятии книги «Формирование на ходу» как антисоветской, «популяризирующей врагов партии и народа», а её автора исключить из партии[166]. Бажов лишился места в издательстве и оставался без работы на протяжении пятнадцати месяцев. Очень ярко этот факт биографии писателя запомнила его дочь Ариадна, которая каждый день, возвращаясь домой из школы, заставала отца за одним и тем же занятием: «Он разбивал камни, ломом выворачивал их из земли и переносил. Груда камней увеличивалась, а участок плодородной земли для посева расширялся… В течение года он нигде не работал, никуда не ходил, почти никто у нас не бывал. Нередко я заставала маму с заплаканными глазами. Жили мы в то время трудно»[167].

Бажов был восстановлен в партии спустя год, но его книга находилась в спецхранах библиотек до 1956 года. Это время не пропало для писателя даром – в этот период были созданы сказы, впоследствии составившие «костяк» первого издания «Малахитовой шкатулки»: «Демидовские кафтаны», «Сочневы камешки», «Приказчиковы подошвы», «Каменный цветок», «Малахитовая шкатулка», «Марков камень», «Золотой волос»[168]. Опубликованные сказы обнаружили большой читательский и издательский интерес, на сказы появляются первые отзывы и рецензии, а центральная печать запрашивает новые.

Работа над другими сказами будущей «Малахитовой шкатулки» идёт в этот период параллельно с редакторской деятельностью Павла Петровича: с 1938 года он возглавляет в Свердловском областном издательстве «собственное» направление в книгоиздании – «Уральскую библиотеку занимательного краеведения». Под его редакцией вышли сборники «Горы и люди» (1939) и «В тайге и степи» (1940)[169].

С весны 1938 года Свердловское областное государственное издательство начало готовить первое издание сборника сказов Бажова: шло редактирование, художник Александр Антонович Кудрин работал над иллюстрациями. Первое издание «Малахитовой шкатулки» увидело свет сразу в нескольких вариантах и было приурочено к шестидесятилетнему юбилею Бажова и 25-летию его журналистской и литературной деятельности, которые уральская общественность отметила 28 января 1939 года. Несколько экземпляров сборника были изданы специально для международной выставки «Мир завтрашнего дня» в Нью-Йорке и для Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в Москве[170].

Весной 1939 года в Свердловск за лучшими работами уральских писателей для публикации в центральной печати приехала группа московских писателей – Константин Симонов, Сергей Михалков, Александр Роскин. Они неоднократно встречались с автором «Малахитовой шкатулки». Симонов вспоминает, что они увезли рукопись книги Бажова в Москву и рассказали о ней секретарю СП СССР Александру Фадееву[171]. Дальнейшая судьба этой рукописи неизвестна.

Наконец, осенью 1939 года Свердловское областное издательство окончило печать массового тиража «Малахитовой шкатулки», 20 тысяч экземпляров. В своём первом издании сборник имеет подзаголовок «Сказы старого Урала», которые объединены фигурой одного рассказчика – Василия Хмелинина, дедушкой Слышко, а один из сказов – «Тяжелая витушка» является его художественной биографией. Сборник открывает авторское предисловие «У караулки на Думной горе», завершают его статьи лингвистического характера – «О речевых особенностях округа и сказителя» и «Объяснения отдельных слов, понятий, выражений, встречающихся в сказах», также написанные автором.

Специфика материала, его подачи и оформления порождает толки даже в кругу «профессиональных» читателей: фольклор или литература? В печати появляются первые отклики на книгу[172].

Одновременно со сборником «Малахитовая шкатулка» в детском альманахе «Золотые зёрна» под псевдонимом Егорша Колдунков публикуется автобиографическая повесть Бажова «Зелёная кобылка» (1939). Историю публикации первых произведений Бажова рассказывает в своих воспоминаниях редактор альманаха Клавдия Рождественская[173].

Уже в первый год существования «Малахитовой шкатулки» её визуализируют на сцене актёры Свердловского ТЮЗа[174].

После выхода книги Бажов продолжает работать над новыми сказами. Для изучения материала в 1939 году он дважды совершает поездки в Полевской и Сысертский районы[175].

Весной 1939 Бажова принимают в Союз писателей, сначала его избирают на должность секретаря, а затем председателя Свердловского отделения Союза писателей СССР.

В этом же году Павел Петрович знакомится с фотографом Иваном Николаевичем Тюфяковым. «Ему мы обязаны бесценным фондом бажовских снимков: Бажов дома, Бажов на работе, Бажов с близкими и друзьями – с маршалом Жуковым, писателями Новиковым-Прибоем, Серафимовичем, Константином Симоновым, Михалковым…»[176] Фотограф оставил не только бесценные снимки писателя, но и воспоминания о многочисленных встречах с ним при фотоаппарате[177].

Глава первая

Когда письмо было сигналом к действию

Читать чужие письма нельзя, нехорошо, стыдно порядочному человеку! Это вроде все знают. Но… порой читают. При определённых обстоятельствах. Вот и я предлагаю почитать. Не только потому, что герои переписки давно уже вознеслись над нашим бренным миром, но ещё и потому, что собранные мною здесь примеры относятся большей частью не к личной переписке, а к деловой, профессиональной, что, согласитесь, совсем другое дело. Вначале о тех письмах, которые Павел Петрович получал в период своей работы в «Крестьянской газете». Как раз тогда к корреспонденции он имел самое прямое отношение, потому как с 1923 по 1929 год был заведующим отделом крестьянских писем. В те годы на Бажова буквально обрушился настоящий эпистолярный поток. Вот как об этом рассказывал сам уральский сказочник: «Это же краеведческая река! Мощная, полная красоты и неисчерпаемых стилистических, художественных и научных богатств. Течёт она, блестя юмором, сверкая весёлою рябью народного говорка…»[178]

Письма приходили в редакцию ежедневно. Бажов и количество указывал: в 1926 году их было получено свыше 56 тысяч, а за первые пять месяцев 1927 года – уже больше 30 тысяч. Бо́льшая часть – это письма-жалобы. Да, сегодня молодому читателю такие масштабы, да и само явление «жалоба в газету» понять сложно. Поэтому скажу, что в те времена альтернативой «сердитому» письму в газету могло лишь стать обращение к прокурору. Вот только журналисту рассказать о трудностях можно было без особой боязни, чего не скажешь про челобитную «зуботыкам» – так в народе звали государственных обвинителей. Тут граждане справедливо остерегались, потому как последствия были непредсказуемыми. Да-да, обвинить могли самого жалобщика! Впрочем, в газете такие истории тоже были. Вот что вспоминал про свой приход в «Крестьянскую газету» один из жалобщиков Павел Соломеин:

«С трепетом переступил я впервые порог редакции… В углу за большим письменным столом сидел заведующий отделом крестьянских писем Павел Петрович Бажов. Меня поразил взгляд его больших, открытых глаз. От такого взгляда нельзя отвернуться, а смотря в эти глаза, нельзя солгать. Казалось, что он видит тебя насквозь.

– Ах, вот ты какой? – сказал он. – А я вот письмо написал тебе. Хотел сегодня послать. Пишу тебе, что критиковать может только человек с чистой совестью, а хулиганов мы на страницы газеты не пускаем! Почему же ты не написал о том, как бил окна у Ивана Степановича? Как прошиб голову Митьке Ненилину? Как сломал гармошку у Володьки Хромого?

Я чувствовал, что у меня покраснели сначала уши, а потом всё лицо. Это была чистейшая правда»[179].

Цитируя подобные воспоминания, думаешь: а не добавить ли к триаде – мастер, мудрец, сказочник – ещё и о стальных нервах, сильной, как железо, хватке и непоколебимой вере? Но продолжу о письмах. Только оговорюсь: объять необъятное невозможно, приведу здесь всего одну «разборку», но очень характерную. Язык её, несомненно, даст вам почувствовать дух того времени и, конечно, позволит понять механизм работы отдела писем.

Итак, в газету пожаловался некто (письмо без подписи). Изложено, что при выдаче муки чем-то не довольная гражданка ударила приказчика. Последний же, не имея возможности ответить, вынужден был послать за милиционером Елиным. Александр Медведев – тот, что отправился к милиционеру – нашёл вместо помощи хамство. Милиционер разгневался и заорал на пришедшего: «Что у вас за дурная привычка ходить на квартиру, тогда как на это есть время в райсовете!»[180] Пришедший же только возразил: «Если кого и убьют, то, по-вашему выходит, что вас беспокоить нельзя»[181]. Вот, собственно, и всё. Казалось бы, мелочь. Но не тут-то было. Письмо пришло в газету, Бажов сопроводил его пометкой «Для сведения и принятия соответствующих мер» и отправил в Невьянский райисполком (по месту события) для ответа. А не ответить газете в те времена было нельзя. Поэтому председатель Невьянского исполкома Басаргин направил начальнику административной части Спорову записку с пометкой «срочно, секретно»: «Предлагается срочно расследовать по селькоровской заметке о действиях милиционера Елина и о результате срочно сообщить. Ответ ожидается к пятому сентября 1928 года»[182].

1 сентября милиционер Елин уже писал объяснение, в котором оправдывался и опровергал жалобщика:

«По делу Медведева я совершенно ничего помнить не могу, так как грубых обращений с гражданами Верхнего Тагила я не учинял, и если был случай, что я сказал гражданину Медведеву (но какому Медведеву, я совершенно не знаю), чтобы они, то есть граждане, не ходили бы в квартиру, так не в грубой форме, а обыкновенно. И если я не разрешаю входить гражданам в квартиру, так это будет законно, так как приём в квартире по служебным делам быть не может, хождения граждан в квартиру к милиционеру может вызвать разные подозрения на милиционера, могут думать, что в квартиру можно являться по разным делам, и могут думать, что милиционер, принимая граждан в квартире, получает там взятки и т. д. Являться гражданам к моей квартире, то есть за вызовом меня по разным делам, разрешается, но только к окну, а не в квартиру, так как вполне можно вызвать меня куда следует, говоря через окно. В отношении наведения порядков в очереди… я принимаю участие всегда без всяких оговорок. Сентября 1 дня. Старший милиционер Верхне-Тагильского участка Елин»[183].

Через несколько дней был допрошен и Александр Медведев, тот самый, что ходил за милиционером (и, судя по всему, автор письма в газету). Из «Протокола допроса по делу № 271 от 6 сентября 1928 года в отношении Медведева Александра Егоровича, забойщика, 28 марта 1896 года рождения: „4 июля я пришёл за получкой муки, где в мучном отделении была большая очередь, и граждане сильно шумели, никакого порядка не было, приказчик написал записку милиционеру Елину, чтоб он пришёл и успокоил очередь. Я пришёл на квартиру милиционера Елина и сказал ему, что вот вам записка, и просят вас в мучное отделение установить порядок. Милиционер Елин ответил: ’Что вы все прётесь на квартиру в неуказанное место’. Я ему сказал, что приказчику в рыло подано кулаками. Елин сказал, ну, пусть его бьют… Больше сказать ничего не могу“»[184].

Судя по всему, Елин всё же отправился в магазин и установил там порядок, потому как в редакцию «Крестьянской газеты» под грифом «срочно, секретно» вскоре был отправлен следующий ответ:

«По заметке о непринятии содействия милиционером Елиным Райисполком сообщает, что отказа со стороны милиционера Елина содействия в установлении порядка в лавке при выдаче муки не установлено.

Председатель Райисполкома Басаргин»[185].

Вот не поверите, но мне эта переписка доставила несколько радостных минут. Правда! Сегодня, когда нас заваливают гигабайтами информации и сенсационных разоблачений, ни один чиновник даже бровью не поведёт, а тут, что называется, по-взрослому проведено настоящее расследование. Да, в те времена можно было не переживать, что значимый повод останется без внимания общества и власти. Не согласны? Что ж, буду и впредь убеждать вас примерами. В первой главе четвёртой части «Творит писатель словом, а делом – депутат» продолжу читать бажовские письма, только за другой период. Возьму то самое время, когда Павел Петрович был депутатом. Интересно, изменился ли характер переписки, поменялись ли пути движения корреспонденции и так же ли, как раньше, скрупулёзно проводились расследования? Вам тоже интересно? Тогда будем читать дальше!

Глава вторая

Бумеранг доносительства

Каждый, кто откроет и посмотрит значение слова «доносчик», несомненно узнает, что у этого существительного имеется в русском языке несколько значений. Вот только послушайте: ябедник, денунциатор, сикофант, крыса, наушник, осведомитель, фискал, стукач и так далее.

Ни одного приятного по звучанию слова, да и откуда ему взяться, ведь доносительство на Руси всегда было последним делом. Поговорки по этой теме приводит Даль: «Ябедника на том свете за язык вешают»; «Бог любит праведника, а чёрт – ябедника»; «Лучше нищий праведный, чем богач ябедный». Но оставим в покое классика, хотя, и вправду стукачей наш народ никогда не любил. Только вот парадокс – их всегда хватало, и были времена, когда их количество зашкаливало. Про такое время и буду сейчас рассказывать и про самого настоящего стукача расскажу – махрового, со стажем!

Знакомьтесь – Михаил Степанович Кашеваров. Родился он ещё в позапрошлом веке, 19 сентября 1897 года в селе Нижне-Ярском Шадринского уезда. Окончил Нижне-Ярскую церковно-приходскую школу, Далматовское высшее начальное училище, служил сначала в царской, затем в Красной армии. Участвовал в боях на Урале, воевал на Дальнем Востоке. После демобилизации работал в милиции, затем в Шадринском научном хранилище. Далёкий от архивного дела Кашеваров оценил значимость раритетных документов. Несомненно, этому способствовала и совместная работа с Владимиром Павловичем Бирюковым, знаменитым ураловедом, архивистом, фольклористом (речь о нём также пойдёт в предисловии к третьей части – «Несказка про сказы»). Кашеваров вписал себя в историю Шадринского архива тем, что стал усердно работать с документами и, как следствие, пытался активно публиковаться. Были и реальные плоды этой деятельности – в разное время Михаил Степанович издал несколько весьма обычных для своего времени, скромных, книжек. Например, брошюру под названием «Красная страничка» (из истории 4-го Уральского полка).

«Прошло 10 лет со дня первого значительного боя Шадринских крестьян и рабочих с наёмниками капитала – бело-чехословаками в Далматове. 11 июля – великий день боевого крещения всех военных частей Шадринского направления. Далматовский бой, без сомнения, должен быть унесён на страницы истории борьбы за освобождение Урала.

Каждый год, празднуя 15 июля как день освобождения Урала от Колчака, многие партизаны делятся своими воспоминаниями, помещая заметки о бое в местной газете, но, к сожалению, наша газета имеет ограниченный административно-окружной оболочкой круг читателей, и за неимением места не может поместить подробности этого боя. Этот же бой, как кроваво-классовый протест революционного Шадринского крестьянства против действий тех, кто осмеливается отнять у трудящихся Завоевания Октября, должен быть известен всему Уралу.

В целях ознакомления большего круга читателей с подробностями Далматовского боя, пользуясь газетными заметками, воспоминаниями участников этого боя и своими личными воспоминаниями, я взял на себя труд подробно описать Далматовский бой.

Стремление увековечить это исторически-революционное событие в памяти потомства – моя задача как партизана и краеведа.

М. С. Кашеваров»[186].

Это предисловие к брошюре, пожалуй, самого значительного исследования Кашеварова. Издана брошюра была к десятилетнему юбилею Великой Октябрьской социалистической революции и разошлась тиражом три тысячи экземпляров. В этом же 1927 году Кашеваров был назначен на должность заведующего окружным архивным бюро, где проработал до июля 1931 года. В этот период он буквально пристрастился к исследовательской работе. Темы были самыми разными. К примеру, одна статья, вышедшая из-под пера исследователя, называлась так: «О полезных ископаемых Шадринского района и их использовании, по материалам опроса населения». Она была опубликована в 1931 году в сборнике «Исетский край». Поработав в Шадринске, Кашеваров уезжает в Свердловск. Но и здесь, как говорится, ни дня без строчки – уже в 1934 году он издал книгу «Песни борьбы», в которую вошла поэзия периода Гражданской войны на Урале, в 1935 году – книгу «Песни Уральского революционного подполья» в соавторстве с Константином Васильевичем Боголюбовым… А ведь я перескочил! Как раз в промежутке между этими двумя сборниками на свет должна была появиться ещё одна книга за авторством Михаила Степановича, у неё уже и название было, претенциозное – «История Шадрина». Но не случилось. В чём же дело? Дело, как ни странно, в Бажове.

Летом 1930 года в «Крестьянской газете», где Бажов работал долгие годы, произошли перемены. Отдел Бажова упразднили, а сам он был назначен цензором в Уралобллит. Ни одна книга, брошюра или плакат не проходили мимо него, требовали его одобрения. Как раз в это время Бажов и нажил себе стойкого и последовательного врага. Михаил Степанович Кашеваров представил ему рукопись книги с вышеупомянутым названием. Бажов, прочитав материал, «не согласился на выпуск его густо-черносотенной „Истории Шадрина“ и вообще протестовал против издания там политически безграмотных краеведческих сборников»[187].

Кроме того, в стенгазете Истпарта, которую поручили редактировать журналисту Бажову, Кашеваров был однажды карикатурно представлен за его «леность в отношении партучебы». И началось! Критика обошлась Бажову очень дорого. Автор «густо-черносотенной» рукописи стал заклятым врагом. Личным, злобным и мстительным. Со всем усердием исследователя Кашеваров погрузился в биографию «запретителя», и старания принесли плоды. Доносов было два. Поначалу он пенял Павлу Петровичу на приписку им партийного стажа. В партию Бажова принимали в Камышлове в 1918-м, но «за особые заслуги» условились считать Бажова кумунистом с 1917-го, этим обстоятельством Павел Петрович очень гордился, и неудивительно – партийный революционный стаж особо ценился и давал право принадлежать к «клубу» «старых большевиков», с чьим мнением в стране всегда считались. Но вот только документов по этому поводу у Бажова не сохранилось, а следовательно, и доказать свой старый партийный стаж Павел Петрович не мог. Этим и воспользовался доносчик.

«Протокол 32

заседания партгруппы Истпарта, партархива и Музея революции от 17 ноября 1933 года.

Присутствуют: Машкова, Штейн, Рычкова, Кондратьев, Моисеев, Бажов, Крылов, Кашеваров, Торошин, Коковин.

Повестка дня: Первое: рассмотрение пятилетнего плана истпарта. Второе: заявление товарища Кашеварова.

1. Слушали: товарищ Кашеваров заявил о присвоении Бажовым партийного стажа с 1917 года и сообщил о Бажове следующие сведения:

2. Коллежский-асессор Павел Петрович Бажов, – преподаватель Камышловского духовного училища в 1915 году (Уральский торгово-промышленный адрес-календарь на 1915 год, стр. 455).

‹…›

3. 14/27 января 1918 года в помещении управы состоялся многолюдный митинг „Защиты Учредительного собрания“. Со стороны Совета рабочих и Совета крестьянских депутатов выступали: Бажов, Бабинов, Гольштейн, Горшков, Романович и Лубкин. С возражениями же выступали большевики Козлов и Подпорин.

Приветственная телеграмма:

„Мы граждане и гражданки Камышлова, крестьяне, рабочие, солдаты приветствуем Учредительное собрание и требуем прекращения насилий над ним: „Да здравствует народовластие!“

Принято предложенная докладчиком резолюция:

„Русская демократия, измученная голодом, обездоленная, искалеченная войной, свергла царскую власть и первым кличем её было: ’Да здравствует Учредительное собрание’. ’Да здравствуют народные представители’. Этого трудовые массы ждали 10 месяцев, 10 месяцев демократия шла с протянутыми руками к светлому Дню Учредительного собрания и теперь, когда народные представители собрались, кучка людей, не считаясь с мнением Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов, укравшая волю демократии, отняла от неё Учредительное собрание, разогнала его после первого же его заседания. Мы, граждане и гражданки города Камышлова, рабочие, крестьяне и солдаты протестуем против разгона Учредительного собрания. Мы считаем недопустимым противопоставление Совета Учредительному собранию. Да здравствует Воля демократии! Да здравствуют Советы! Да здравствует Учредительное собрание!“ (Камышловская газета „Заря народоправства“, номер 2 от 16/29 января 1918 года).

4. Товарищ Бажов работал после в камышловском Совете рабочих солдатских и крестьянских депутатов, был левым эсером, по-видимому, до июльского мятежа левых эсеров в Москве, так как в списках эвакуированных советских работников в августе 1918 года товарищ Бажов П. П. значится беспартийным. 24 декабря 1918 года товарищ Бажов попадает в плен к белым в городе Перми. Был ли он в течение времени сентябрь – декабрь 1918 года членом нашей партии – неизвестно, но трёхмесячное его пребывание в рядах нашей партии не даёт право иметь ему стаж с 1917 года. Сейчас встаёт вопрос, для какой цели товарищу Бажову потребовалось иметь стаж с 1917 года.

Бажов: в настоящее время положение моё серьёзное и тяжёлое. Я считал, что стаж имею законно, так как Усть-Каменогорская большевистская организация, принимая меня в партию в декабре 1919 года, установила мне стаж с июля 1917 года, учитывая мои прежние заслуги. На самом же деле я в 1917 году членом партии большевиков не состоял, и вступил впервые в партию 26 июня 1918 года на съезде советов в Камышлове, где Липкин внёс предложение зачислить мне стаж с июля 1917 года. В 1917 году и после я не был эсером, а был анархистом и это давало мне возможность блокироваться со всеми другими партиями, с кем было выгодно. Значусь же эсером по камышловским газетам неверно. Взгляды мои были большевистские, но учитывая засилие кадетов в Камышлове, я под маской эсеров выступал за осуществление большевистских взглядов. С Подпоренным, Козловым и другими большевиками города Камышлова я блокировался в июльские дни и это явилось стимулом для партийной организации Большевиков установить мне стаж 1917 года. Надо сказать, что камышловские большевики группировались вокруг меня. Когда я отступил с Красной Армией, то есть семья моя преследовалась белыми, значит, я определенно имел партийность. Не знаю, на каких данных основывается товарищ Кашеваров, обвиняя меня в выступлении на митинге защиты Учредительного собрания. Мне кажется, что этих документов быть не может. Также не может быть документов о том, что я в августе 1918 был беспартийным. Я был в это время в партии большевиков“»[188].

Возражения Бажова не оказали нужного действия – после обсуждения Бажов-коммунист коммунистом быть перестал, его исключили из партии.

«Постановили:

товарища Бажева П. П. из членов партии исключить: ‹… › за присвоение партстажа с июля 1917 года, тогда как Бажев в в это время был эсером и в январе 1918 года выступал официально как эсер в защиту Учредительного собрания на митинге в городе Камышлове, где, по предложению эсеров, была принята контрреволюционная резолюция. В списках эвакуированных советских работников из местностей, занятых белыми, Бажев числится безпартийным. Бажев на чистке ячейки ОГИЗ вел себя неискренне и не заявил о присвоении им партстажа.

3. При объяснении на партгруппе также был неискренен, стараясь защищать свой поступок присвоения партстажа, возражая против документов, уличающих его, до конца отрицая своё пребывание в эсеровской организации и доказывая, что он, анархист, под маской эсэра вёл большевистскую работу»[189].

Правда, впоследствии Бажова (благодаря заступничеству героя Гражданской войны Макара Васильевича Васильева – он был командиром Бажова) восстановили в партии, заменив исключение выговором, но ненадолго. Второй донос Кашеварова поставил в этом вопросе точку – Бажов был безоговорочно из партии вычищен и уволен с занимаемой должности. Что же такого ещё «нарыл» мстительный Кашеваров?

Во второй раз суть претензий была куда жёстче: дело в том, что книга «Формирование на ходу», которую писал в это время Бажов, была посвящена в том числе и комдиву Васильеву. Но вот незадача: Васильева накануне издания книги арестовали и обвинили ни больше ни меньше – в троцкизме. Вот и получилось, что Бажов в своей книге восхвалял врага народа. И оказалось совсем не важно, что книгу он писал по заданию партии и основывался на материалах газеты «Уральский рабочий».

Показательно, что Кашеваров страдал грехом доносительства не только в отношении Бажова. По данным историка Нины Кузнецовой, доносил он и на других людей и даже на организации. И вот что ещё интересно, – по свидетельствам родственников Михаила Степановича, он не расставался с пером до конца своей жизни, которую, по версии ряда исследователей, закончил в застенках НКВД. Якобы его туда забрали по чьему-то доносу в январе 1947(8) года то ли как свидетеля или как жертву. Вот такая ирония судьбы! Здесь, в этой не особо радостной истории, можно было бы ставить точку, ведь её конец более чем красноречивый и назидательный, но всё же не лишним будет сообщить ещё несколько фактов из биографии личного врага Бажова.

Во время Великой Отечественной войны Кашеваров служил в составе санитарного поезда, несколько раз был ранен, а после излечения продолжил службу в трудовой армии. Позже работал на Чебаркульском заводе, в ремесленном училище. В 1946 году вернулся обратно в Свердловск и, по некоторым источникам, именно там встретил смерть.

Нельзя не учитывать, что все эти военные и послевоенные годы Кашеваров не мог не следить за успехами Бажова. Не мог не видеть его головокружительного восхождения и по творческой, и по административной линии. Не мог не оценить и факт избрания Бажова руководителем писательской организации Урала, не мог не читать о государственных наградах Бажова. И факт избрания отца «Малахитовой шкатулки» депутатом Верховного Совета СССР наверняка не прошел мимо Кашеварова. Как всё это было им воспринято и понято, нам, конечно, неизвестно. Наверное, к лучшему!

И вот ещё несколько важных дополнений по поводу оставленного Кашеваровым следа в судьбе Павла Петровича Бажова. У меня была возможность узнать, как он относился к этому человеку, как реагировал на упоминание его фамилии. Вопрос этот я задал Ариадне Бажовой-Гайдар. Она подтвердила, что виновника стольких бед и эмоциональных потрясений в семье знали именно по фамилии, однако сам Павел Петрович её никогда не произносил и всячески избегал разговоров на эту тему. Причём был последователен – не упоминал ни в острый период, ни потом, когда всё счастливо разрешилось. По всей видимости, его душевная рана затянулась, а вот рубец в памяти остался. И, подводя итог, всё же ещё раз хочется процитировать Ариадну Бажову-Гайдар: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Действительно, не было бы Кашеварова с его доносом – не было бы и опасного 1937-го, года досадных потерь и невероятных обретений. Тогда, в 1937-м, оболганный и униженный Бажов сделал невероятное! Из, казалось бы, безнадёжной ситуации он вышел несомненным победителем (подробности в главе «От тюрьмы не зарекайся»). Он вышел за рамки обычного круга писателей-журналистов, перестал быть одним из многих, смог вернуть моду на подзабытый жанр, более того – стал законодателем нового стиля и примером высочайшего качества для целого направления русской литературы.

Глава третья

Так был ли мальчик?

История о том, как Бажов спасал Невьянскую башню, всплывшая относительно недавно, для любого почитателя творчества Павла Петровича – как мёд. История эта невероятно завораживающая, даже, я бы сказал, ошеломительная. Согласитесь, при всех заслугах Бажова на горизонте появился ещё один аргумент в пользу величия его имени, так сказать, контрольный выстрел в адрес неблагодарных и вечно сомневающихся. Итак, по мнению авторов невьянской истории, Бажов, наше уральское всё, спас наше достопримечательное всё, нашу жемчужину, нашу Невьянскую башню. Спас ни много ни мало от полного разрушения и сделал это, опираясь на поддержку не кого-нибудь, а самого Сталина. Это и сегодня звучит сенсационно, а десять лет назад новость буквально разорвала информационную повестку нашего региона. Автор этой версии – писатель, исследователь истории Екатеринбурга Сергей Александрович Погодин. Многим уральцам он известен книгой «История, тайны и легенды Дома Чекиста в воспоминаниях, фотографиях и документах». Ещё в 2014-м он первым рассказал: «Как Бажов спас Невьянскую башню!» В интернете и сегодня легко найти материалы с таким заголовком. В качестве главного доказательства фигурирует письмо на имя Сталина, авторство которого приписывается Павлу Петровичу. В письме Бажов призывает не допустить сноса исторического памятника.

«Дорогой Иосиф Виссарионович.

Обращаюсь к Вам с большой просьбой – рассмотреть это моё небольшое письмо в защиту Невьянской падающей башни в маленьком уральском городке – Невьянске. Это, без преувеличения сказать, грандиозное архитектурное сооружение было возведено на территории Невьянского завода в XVIII веке в вотчине дворян Демидовых. И сегодня горсоветом Невьянска поставлен на обсуждение вопрос о её сносе „для использования освободившегося места и кирпичей снесённой падающей башни в качестве стройматериала для постройки молодежного клуба имени МЮД в Невьянске“. Горсовет Невьянска мотивирует своё предложение тем, что эта падающая башня – символ величия дворян Демидовых и их деспотизма над рабочим людом, который надо стереть из памяти советских граждан, как угнетателей пролетариата. Я уже говорил на бюро Свердловского обкома ВКП(б) – под стенограмму и пишу в этом обращении к Вам ещё раз, что Невьянскую падающую башню необходимо сохранить как памятник истории и архитектуры и взять его под охрану государства как символ величия, умения и трудолюбия рабочего человека Уральской земли, из жизни которого я и составил свою книгу сказов „Малахитовая шкатулка“. Очень прошу Вас, дорогой Иосиф Виссарионович, внимательно рассмотреть это моё к Вам обращение.

С уважением, Секретарь Свердловского областного отделения Союза Советских писателей

Павел Петрович Бажов»[190].

И далее, что называется, по тексту… В статье Погодина рассказывается, что письмо Бажова не осталось без внимания вождя, и уже через пару месяцев в Невьянск пришло указание СНК СССР о сохранении Невьянской падающей башни и предписание: «…выслать в Москву смету на ремонт башни и её часов». Смета была составлена и отправлена в Москву, а вместе с ней начальнику отдела Госохраны памятников Степанову из отдела искусств Свердловского облисполкома было отправлено письмо, в котором сообщалось:

«…произведена проверка сохранности архитектурно-художественного памятника „Пизанская падающая башня“, находящегося в гор. Невьянске. В результате проверки выяснено следующее: Башня в настоящий момент не может быть посещаема экскурсиями, а также и отдельными лицами, интересующимися этим уникальным памятником, так как она находится на территории Невьянского машиностроительного завода, доступ на который может быть разрешён только по специальному назначению, связанному с заводом, и специальным лицам. Такое положение является следствием того, что в своё время никем не было учтено значение башни и тот интерес, который она вызывает как один из замечательных архитектурно-художественных памятников. В связи с этим в 1938 году возникал вопрос о сносе башни, но этому настроению был дан соответствующий отпор со стороны партийных и общественных организаций района. В настоящий момент, как это было заявлено секретарём парткома и директором Невьянского завода, подобная мысль ни у кого не возникает, и возникнуть не может. Таким образом, этот вопрос отпадает. Но учитывая особенности завода и интерес к башне со стороны трудящихся, как-то нужно решить вопрос о доступе к башне, так как сейчас этой возможности не представляется»[191].

Там же, в статье, говорится, что Бажов и ранее для привлечения внимания к судьбе Невьянской наклонной башни использовал визиты в Свердловск высоких московских гостей – писателей Серафимовича, Симонова и Михалкова, которых он специально возил в Невьянск и показывал им башню.

Версия Погодина стала настолько желанной, что и сейчас, спустя десятилетие, о ней с явным удовольствием рассказывают некоторые бажовознатцы, а реальные и потенциальные бажоволюбы этим сладким речам внимают. Уверяю вас, есть в среде популяризаторов-бажововедов и такое мнение: даже если того, что утверждал Погодин, на самом деле не было, кому-нибудь это стоило бы придумать. Но так думают не все. Как известно, историки – народ упрямый, некоторые из них, ознакомившись со сказочной версией, стали искать ей подтверждение. Такова природа исследователя: нет источника – нет доказательств, а в этом случае о невьянской спасительной эпопее можно говорить в каком угодно, но только не в научном ключе. Да, краеведы и музейщики исследовали исторические перекрёстки, разглядывали, не встречались ли там Бажов в статусе спасителя и Невьянская башня в ореоле чудесно спасённой. Увы, не встречались! Что касается автора версии, то Сергей Александрович уже через два года после памятных заявлений «почил в Бозе» и перестал быть помощником в этом вопросе. Итак, за все эти годы документов, подтверждающих прекрасную версию, не выявлено ну вот нисколечко. А как же письмо, то самое, что Бажов писал Сталину? Ведь письмо же есть? И в который раз должен написать: увы! Подлинника нет, и авторство предъявленного общественности текста не установлено.

Как раз теперь позволю предложить вам мой взгляд на эту тему. Посмотрю на историю глазами историка, к тому же, сильно начитавшегося Бажова. Так вот, я думаю, представленный общественности текст ни в коей мере не бажовский. Простите, – другой слог, и это даже с поправкой на деловой эпистолярный жанр. Поверьте, бажовских писем я прочитал немало, и в них его авторская мелодика слышна совсем не меньше, чем в художественных текстах, а в новоявленном письме бажовского акцента нет. Впрочем, бог с ним, с акцентом. Как не взять во внимание уральский характер? Автор «Каменного цветка» не отличался горячностью и иными эмоциональными всплесками. Он никак не мог отправить такой смелый «привет» Сталину! По крайней мере до тех пор, пока не исчерпал бы всех имевшихся у него на тот момент возможностей. А делая шаги в этом направлении, несомненно бы «наследил». Что уж говорить об обращении к Сталину, если не сохранилось никаких упоминаний о выступлениях начальника всех уральских писателей с этой эффектной темой ни в одном сколько-нибудь важном присутственном месте. Да, в предъявленном Погодиным тексте письма Сталину говорится о выступлении Бажова на одном из бюро Свердловского обкома ВКП(б), но стенограммы такого заседания не найдено. Давайте признаем и тот факт, что опытный управленец Бажов никогда бы не позволил себе заметать местный мусор под кремлёвский ковёр, а невьянский вопрос всё-таки местного уровня. Сложно себе представить, сколько бы шуму наделало такое письмо, появись оно в своё время! Такое «шило» в архиве утаить было бы невозможно! По факту же, шума не было. Значит, не было и письма. Ну, соответственно, и мальчика тоже.

Однако, надежда обрести желаемую точку в этом споре всё же есть, как и основание не считать выводы Погодина ничтожными. Ведь откуда-то же взялась статья, опубликованная в газете «Уральский рабочий» от 22 октября 1940 года за авторством сотрудника Свердловского краеведческого музея Б. Сушкова, в которой сообщалось читателям:

«Едва ли какой-либо другой исторический памятник на Урале так связан с историческими преданиями, как знаменитая наклонная башня. 4 марта 1702 года Невьянский завод был по Указу Петра I отдан Никите Демидову, а через 23 года его сын – Акинфий Демидов и выстроил эту башню. Время наложило на башню свою печать. Уже обветшал и перестал действовать механизм курантов, частично обрушились лестницы, приходит в негодность фундамент. Башня фактически обречена на полное разрушение. Нужен срочный ремонт. Башня находится на попечении Невьянского завода – это администрация в прошлом году приняла решение – разобрать историческую башню на кирпич. Только вмешательство Правительства предотвратило это головотяпское решение. Нужно принять действенные меры для того, чтобы сохранить ценнейший памятник старины»[192].

Погодин уверяет читателей, что, по его данным, уже на следующий, 1941 год из Москвы пришли запрашиваемые средства, но начавшаяся война помешала реставрационным работам.

Глава четвёртая

А это кто такие?

Дорогие друзья, читатели, а знаете ли вы писателей по фамилии Старозаводский или Чипонев? А Ирбитский, Камышловский, Ритор? Не спешите отвечать, что не знаете. На самом деле вы с ним знакомы, правда, знаете под другой фамилией – Бажов. А все вышеназванные – это его псевдонимы. По части псевдонимов Павел Петрович был несомненным рекордсменом. И этому обстоятельству немало способствовала родовая фамилия. Она в течение столетий писалась и звучала по-разному. Начнём с того, что будущий выдающийся писатель был рожден Ба́жевым.

В настоящее время только в словаре Юрия Федосюка «Русские фамилии» есть сведения о толковании писателем своей фамилии: «Автор „Малахитовой шкатулки“, писатель П. П. Бажов, так объяснил этимологию своей фамилии: „бажить – самое ходовое северное слово, означает ворожить, но не угадывать, а предвещать, накликать“. Кому-то из предков Бажова приписали такое умение, откуда и фамилия»[193].

Очевидно, с представлением самого Павла Петровича Бажова об этимологии своей фамилии семантически связано появление одного из самых колоритных псевдонимов сказочника – Егорша Колдунков.

В самую пору привести один небезынтересный факт. Дело в том, что в 1939 году одновременно со сборником «Малахитовая шкатулка» в детском альманахе «Золотые зёрна» под псевдонимом Егорша Колдунков публикуется автобиографическая повесть Бажова «Зелёная кобылка». Это рассказ о жизни подростка на уральском заводе рубежа XIX–XX веков. По сюжету трое друзей-мальчишек встретили беглого преступника, осуждённого за политическую деятельность, и помогли ему скрыться от властей (по мотивам повести режиссёр Олег Николаевский в 1960 году снял приключенческий фильм «Тайна зелёного бора»). По случаю публикации повести в писательской среде даже ходило что-то вроде анекдота, ведь появление повести встретили немалым удивлением, эмоцию вызвало не название, а автор. «Как же так?» – восклицали одни, «Как такое могло случиться?» – вторили другие. И всё потому, что никому не известный Егорша, да к тому же с такой неписательской фамилией Колдунков, так складно, живо, увлекательно, а главное – очень профессионально пишет. Явите автора публике! – таким было требование читателей, литературоведов и критиков. Просьбу удовлетворили, имя автора назвали. Егоршей Колдунковым, как вы понимаете, оказался Павел Петрович Бажов. Мотив Бажова использовать в этом случае псевдоним понятен – повесть-то детская, и рассказ идёт от имени того самого Егорши (так Бажова звали в семье). Так вот, с момента «разоблачения» удивление публики заметно поубавилось, ведь ко времени публикации «Зелёной кобылки» вся просвещённая читательская общественность уже успела наудивляться и воздать должное премьерному выпуску «Малахитовой шкатулки».

Именно после этой истории и была поставлена точка в списке оригинальных псевдонимов писательской практики Бажова. А ведь их было, начиная с 1917 года, по меньшей мере два десятка: Ритор (прозвище Бажева в семинарский период и – как знать – вполне вероятно, что псевдоним для первых пермских публикаций, коими тогдашний семинарист-журналист Ба́жев активно зарабатывал себе на жизнь. А что делать? К тому времени отец Павла уже умер), Деревенский (с разными инициалами, был даже Фома Деревенский), Старозаводский, Заводский, П. Камышловец и Камышловский, Старый крестьянин, Бывш. рядовой полка 29-й дивизии Б. Павлов, П. Б., П. П. Ирбитский (ох, уж эти ирбитские командировки!), Зауральский, Задорожный, П. Осинцев (девичья фамилия мамы Павла Бажова), П. Чипонев (читатель поневоле), П. Брагин и, конечно, уже небезызвестный вам Е. Колдунков. «И почему всё закончилось?» – спросит любознательный читатель. Так надобности уже не было. Ведь большинство псевдонимов Бажов создавал в период работы в «Крестьянской газете», что называется, из приличия. Есть такое непреложное правило – нельзя, чтобы в одном номере было несколько публикаций одного автора.

Интересно ещё вот что – как же урождённый Павел Ба́жев стал Бажовым? Вообще-то фамилий от слова «бажить» на Урале и в Прикамье множество: Баженовы, Бажановы, Бажковы, Бажутины, Бажевитины, Бажнины и даже есть Бажевы, но нет Бажовых. Круг уральских фамилий, этимологически (от однокоренных прозвищ) связанных с корнем баж–, можно продолжить: сюда, в частности, относится и часто встречающаяся на Урале фамилия Бажины. Что касается фамилии Ба́жевы и Бажовы – это, по мнению ряда учёных, исторические варианты одной фамилии, более древним из которых является Бажѐв с суффиксом притяжательности – ев после исконно мягкого шипящего согласного.

Да, фамилия была Бажев, и, скорее всего, с ударением на первый слог. Впрочем, нужно сказать, что это лишь одна из версий. Стоит ли принимать её полностью, решать вам, но аргументы у противников есть. Впрочем, это епархия бажововедов-историков и бажововедов-филологов, так сказать, их хлеб, а потому не будем его отбирать у людей учёных, пусть и дальше спорят на здоровье. Доподлинно известно лишь одно – написание фамилии, а вслед за написанием и её произношение в ХХ веке сменились. Почему? С удовольствием знакомлю вас с семейной версией.

По версии домашних, фамилия менялась на протяжении долгого времени и в пылу революционных событий, возможно, по вине неграмотного писаря приобрела сегодняшнее звучание. А может быть, – такое предположение мне тоже приходилось слышать – в роли неграмотного писаря могла выступить чуть ли не ученица самого Павла Петровича, и сделала она ошибку вовсе не по недосмотру, а намеренно. По общему мнению заинтересованных сторон, новое звучание выглядело куда современнее.

На мой взгляд, вряд ли стоит искать в этой истории какой-то потаённый смысл. Ведь в те годы междоусобия случались и куда более мудрёные метаморфозы. Известно, во всяком случае, что даже в 1920-х на Павла Петровича оформляли документы и как на Ба́жева, и как на Бажо́ва.

В коллекции Народного музея «Малахитовая шкатулка» в Полевском есть одна из первых книжек Павла Петровича – это «К расчёту!» (1926). Интересно, что в ней значатся сразу два автора. Нет, это не шутка! На обложке чёрным по белому напечатана привычная нам фамилия Бажов, а внутри блока красуется старое написание: Бажев. И, заметьте, никаких волнений по этому поводу – как говорится, ни гу-гу! – ни в прессе, ни в мемуарной литературе, ни даже в письмах. Полагаю, что подобный порядок вещей в те годы воспринимался как-то проще, и, вполне возможно, какое-то время в ходу были оба варианта. Но недолго. Начиная с 1940 года у Бажова и фамилия читалась всегда одинаково и с псевдонимами был полный порядок – их не стало вовсе. С этого времени Бажов публикуется только как Бажов и никак иначе.

Глава пятая

Голоса прошлого

Эту главу можно было бы начать с толстовской цитаты: «Какое богатство мудрости и добра заразительного рассыпано по книгам всех народов и времен…», а можно и словами Константина Паустовского: «Многих из писателей уже нет на свете, но мы слышим их голоса. Они обращаются к нам – голоса Пушкина и Льва Толстого, Лермонтова и Чехова, Горького и Маяковского. Прислушивайтесь к этим дружеским голосам».

Бажов прислушивался несомненно!

А к кому прислушивался больше? Чьи слова и доводы казались ему убедительнее, а может быть, роднее? Давайте разберёмся.

Первой такую попытку – разобраться – в лихие сороковые предприняла Людмила Скорино. В своей книге о Павле Петровиче Бажове, изданной в 1947 году, она писала о «могучем влиянии русской классической литературы»[194], отразившейся в его сказах. Она утверждала, что в оптимистической основе чеховского творчества Бажов «нашёл образец для творческого следования». Уже в первой книге Бажова «Уральские были» она заметила «отчётливые следы чеховского влияния», а также «горьковскую традицию» в обрисовке заводского быта. Она отмечает и увлечение юного Бажова Мельниковым-Печёрским и Салтыковым-Щедриным. Более детально эти проявления выявил литературный критик Михаил Батин. К мнению именно этих исследователей и предлагаю обратиться.

Мельников-Печёрский – «у него пахнет Русью»

Разберёмся с симпатией Бажова к таланту Мельникова-Печёрского. Для начала небольшая справка о писателе.

Павел Иванович Мельников-Печёрский (Андрей Мельников) – выдающийся русский писатель XIX века, ярко отразивший в своих произведениях быт и характер русского народа.

Он родился и жил в Нижнем Новгороде, был чиновником особых поручений, действительным статским советником. По долгу службы Мельников занимался искоренением старообрядчества, которое в Нижегородской губернии было очень распространено. Здесь невозможно не провести параллель с Уралом, где кержаки (старообрядцы) были крайне значимой частью жителей территории. Мельников там же, в Нижнем, был похоронен, там есть и улица его имени. Нельзя сказать, что улица центральная, большая, но находится она в историческом месте, что само по себе, учитывая значимый вклад Мельникова в литературу, вызывает глубокое уважение к местным жителям. Правда, критики часто относят Мельникова-Печёрского к писателям «второго ряда», может быть, поэтому в школе его не проходят. Впрочем, дилогия «В лесах» и «На горах» читается даже сегодня, спустя полторы сотни лет с момента литературной премьеры.

А вот что в научных исторических кругах о нём писал критик Лев Аннинский: «Романы Печёрского – уникальный и вместе с тем универсально значимый опыт русского национального самопознания. И потому они переходят рамки своего исторического времени, переходят границы авторского мировоззрения, переходят пределы музейного краеведения и вырываются на простор народного чтения, конца которому не видно»[195]. А почему, собственно говоря, то Мельников, то Мельников-Печёрский? Дело в том, что был он на государевой службе, потому требовался псевдоним, который ему подсказал Владимир Иванович Даль. Андрей Мельников жил на улице Печёрской, вот и стал Печёрским. Имя же позаимствовал у арендодателя дома, в котором жил. Так и появился писатель Павел Иванович Мельников-Печёрский.

А где же связь Павла Ивановича с Павлом Петровичем? Вот как о таланте Печёрского писал сам Бажов: «Он (Печёрский. – А. Ф.) блестяще владел мастерством устного рассказа, и язык, которым разговаривают герои его романов, был очень близок к устной народной речи»[196].

В 1944 году в письме Людмиле Скорино Бажов, сравнивая Мельникова с другими симпатичными ему авторами, отмечал: «Мельников мне казался всегда ближе. Простая близкая натура, ситуация и тщательно отобранный язык без перехлёстывания в словесную игру. И если надо обязательно искать, от кого что прилипло, то не следует ли поглядеть через это окошко?»[197]

Ну что ж, очень даже интересно! Поглядим! Но для начала примем во внимание тот факт, что ценителем таланта Мельникова-Печёрского был и Алексей Максимович Горький, неоднократно рекомендовавший молодым литераторам учиться у этого прозаика. Например, в «Письмах из редакции» он называет Мельникова-Печёрского тем, у кого можно научиться «отлично владеть русским языком».

А сейчас с огромным удовольствием познакомлю вас с невероятно «вкусными» местами довольно большого, скрупулёзного, потрясающе тонкого исследования, сделанного уже упомянутым мной литературным критиком и биографом Бажова Михаилом Адриановичем Батиным. Читать сей труд одно удовольствие. В нём Батин представил читателю яркие эпизоды из произведений Бажова, в которых литературное эхо писательского опыта Мельникова обнаруживается вполне зримо.

Батин приводит вполне конкретные наблюдения. И начинает с того, что Мельников обычно пользовался формой повествования от имени вымышленного рассказчика и в романах, и в рассказах, «в частности, от имени крестьян („На станции“, „Дедушка Поликарп“). Исходной формой сказового стиля Бажова был тот же прием… В его сказах мы находим те же просторечные фразеологизмы, которые использовались и Мельниковым: по силе возможности; сплётки плести; не тем будь помянут; ухом не поведет; глаза пялить; добрый (или недобрый) стих на него нашел; высоко себя держать; рот нараспашку; с большого-то ума (ироническое); как корове седло и другие»[198].

Собственно, в изложении Батина, «фразеологическая перекличка» Бажова с Мельниковым замечена задолго до того, как первый стал писать сказы. В его очерковой книге «Пять ступеней коллективизации» (1930) найдем цитируемые с иронией слова из старинных присловий: «Деды живали – мёд, пиво пивали, а внуки живут – и хлеба не жуют. Прежде жили – не тужили, теперь живём – не плачем, так ревём». А вот то же присловье у Мельникова: «…деды живали, мёд да пиво пивали, а мы живём – и корочки хлеба порой не сжуём; прадеды жили – ни о чём не тужили, а мы живём – не плачем, так ревём»[199].

Однако, пишет Батин, иногда конструкции Бажова настолько близки к тем, что использовал Мельников, что лишний раз убеждаешься в значительном масштабе влияния Мельникова-Печёрского на литературные произведения Павла Петровича. В доказательство своих слов литератор приводит два высказывания: «…лютой был, такой лютой, что не приведи господи. Зверь, одно слово зверь». Второе: «Ох, и лютой, ох, и лютой! Из собак собака. Зверь». Первое – характеристика некоего исправника из рассказа Мельникова-Печёрского «На станции», второе – слова деда Слышко о заводском приказчике Северьяне.

Или вот ещё: «Например, характернейшие для произведений Мельникова сдвоенные слова, синонимические или близкие к синонимам, постоянно встречаются и у Бажова – в речи деда Слышко и других его повествователей. Мельниковым они употребляются и в репликах персонажей и в речи рассказчика: вьюга-метелица, холод-голод, судить-рядить, есть-пить, спать-почивать, разреветься-расплакаться и т. п. – с их обычной функцией усиления эмоциональности высказывания, – это из народно-фольклорной и повседневной речевой лексики… Постоянно встречаются у Мельникова столь привычные в сказах Бажова суффиксальные формы эмоциональной оценки, главным образом в речи персонажей: лежаночка, маслецо, сердечушко, душенька, тошнёхонько и т. п. Они также восходят к общему – народному источнику»[200].

Ещё несколько интересных примеров «похожести» приводит Михаил Батин:

«Прозвища некоторых персонажей Бажова: надзиратель Ераско Поспешай, приказчики Жареный Зад, Душной Козёл, Яшка Зорко, Облезлый – по типу очень близки к тем, какие встречаем у Мельникова: Корней Прожжёный, Спирька Бешено-Горло, Яшка Моргун. Маленькая героиня сказа „Серебряное копытце“ Дарёнка имеет в романах Мельникова четырех тёзок – своих предшественниц, в частности Дарью Никитичну в романе „В лесах“, Дарью Сергеевну и Дарью Степановну в романе „На горах“. Всех их в детстве звали Дарёнками, Дарёнушками. Интересно усиление Бажовым эмоционального элемента в использовании и осмыслении уменьшительно-ласкательной формы этого имени – Дарья. В сказе пятилетняя Дарёнка – сирота, которую „взял в дети“ Кокованя, „старик весёлый да ласковый“. Девочка полюбилась старику, и он понимает её имя как обозначение дара, подарка судьбы, что ли, почему и называет Дарёнку Подарёнкой. Таков частный, но характерный пример того самостоятельного писательского видения и осмысления явлений, о котором так настойчиво заботился П. П. Бажов»[201].

В одной из глав этой книги мы ещё вернёмся к зимней, почти новогодней и вместе с тем невероятно теплой истории про Серебряное копытце, а пока ещё одна цитата-открытие:

«Напрашивается сравнение наряда Тани, в котором она явилась в царицын дворец (сказ „Малахитовая шкатулка“), с описанием у Мельникова наряда столичных девиц Стужиных. Собравшись на бал, они показались бабушке: „…в дорогие кружева разодеты, все в цветах, ну, а руки-то по локоть голы, и шея до плеч голая, и груди наполовину… Как взвидела их Божия старушка, так и всплеснула руками: ’Матушки, кричит, совсем нагие’“. Потап Максимович, выслушав рассказ Данилы Снежкова об этом, спросил: ’Да зачем же у вас девок-то так срамят?’»[202].

А вот Таня, героиня бажовского сказа, во дворце: «И вся-то она изукрашена дорогими каменьями, а платье на ней из зелёного бархату с переливом. И так это платье сшито, как вот у цариц на картинках. На чём только держится. Со стыда бы наши заводские сгорели на людях такое надеть, а эта зеленоглазая стоит себе спокойнёшенько. Во дворце – „самое вышнее начальство. И бабы ихние тут же. Тоже голоруки, гологруды, каменьями увешаны. Только где им до зеленоглазой!“»[203].

Михаил Снежков (герой романа Мельникова-Печёрского «В лесах») представляет себе, как он свою будущую жену повезёт в московское купеческое собрание. Так все и ахнут: «Откуда, мол, взялась такая раскрасавица?» Именно такой эффект произвело появление Тани в сказе Бажова сначала на петербургской улице, ещё когда она шла к дворцу в шубейке и платочке, по-заводски повязанном: «Ну, народ – откуда такая? – валом за ней валит», – а затем и во дворце: «…все кругом ахнули: „Чья такая? Каких земель царица?“»[204].

В представленных отрывках нельзя не заметить сходство, впрочем, нельзя и не увидеть разные авторские позиции. Мельников больше выступает в качестве хроникёра повседневной жизни. Разумеется, столичная мода удивляет положительных персонажей его романа, и их действия вызывают осуждение, и, хотя, автор, кажется, симпатизирует данному мнению, его реакция ограничивается только этим. Совершенно иную функцию выполняет описание моды у Бажова. Отношение к наряду может быть положительным или отрицательным, но основная цель, по мнению Батина, – подчеркнуть превосходство трудящегося человека над представителями «высшего» класса. Исследователь обращает внимание, что ни один человек из элиты не может сравниться с небогатой зеленоглазой девушкой.

Близость лексики и фразеологии в произведениях Бажова и Мельникова, как отмечает Батин, «следует считать тем более естественной, если припомнить слова Павла Петровича, что в процессе освоения Урала русскими людьми, пришедшими из разных районов страны, здесь образовалась своего рода „языковая копилка“. Многочисленные „уральские“ диалектизмы можно найти в словаре В. И. Даля с разными областными пометами. Бажов как-то проверил по Далю 140 слов, которые одной учительницей были представлены ему в качестве уральских, но не нашел в названном словаре лишь два (!), остальные 138 имели пометы „чуть ли не всех губерний… царской России“. Вместе с тем высказывания П. П. Бажова заставляют думать, что близость некоторых элементов языка его сказов к языку произведений Мельникова объясняется не только общностью народного источника. Главное, видимо, вот что: получился сплав того, что было воспринято Бажовым в родной среде с детства, что услышано от Хмелинина (дед Слышко. – А. Ф.) и других сказителей, что в разное время, в частности в годы Гражданской войны, взято из живой речи рабочих и крестьян, что произвело впечатление в разных книгах, в том числе в книгах Мельникова-Печёрского»[205].

Батин в своей статье говорит не только о похожести, но и об отличиях. К примеру, в произведениях Мельникова-Печёрского творческая деятельность крестьян сильно пропитана религиозными представлениями. Таинственные силы у Бажова – это нечто чудесное, противоестественное, но чрезвычайно могущественное, неразрывно связанное с природой.

«Отмечая необыкновенную одаренность героини сказа „Дорогое имячко“, – первого по времени создания сказа Бажова, – повествователь говорит: „Тайная сила в ей, видно, гнездовала“. О её возлюбленном, человеке могучем, справедливом, мудром, проницательном, говорится так: „Не иначе, с тайной силой знался. Соликамски-то, они дошлые на эти дела. В лесах живут, с колдунами знаются“… У Бажова она (тайная сила. – А. Ф.) – умная, добрая и справедливая сила. Его рассказчик берёт как бы одну сторону дуалистических представлений, причём бога исключает полностью, а его антипод – „нечистая сила“ – оказывается носителем добра.

Важный материал даёт сравнение образа Болотницы у Мельникова и бабки Синюшки у Бажова. Болотница – передает писатель поверье поволжских лесников – живет в чарусе. „Такая красавица, какой не найдешь в крещёном миру“, она соблазняет людей обещанием „неслыханных наслаждений“, а также „грудами золота и горами жемчуга“, но неизменно губит всех, кто соблазняется её обещаниями или обольщается её красотой. Бажовская бабка Синюшка обитает в лесном озерце, она также может принять облик необыкновенно красивой женщины и также соблазняет людей золотом и дорогими камнями. Но – и в этом решающее отличие её от Болотницы – губит она только жадных, корыстных людей, а бескорыстных, „удалых да простой души“ – награждает»[206].

По мнению Батина, волшебный сад Хозяйки Медной горы схож с тем, что есть у Мельникова-Печёрского: «Каменные, но „живые, с сучьями, с листочками“» деревья. «Трава тоже каменная. Лазорева, красная… разная… Солнышка не видно, а светло. Промеж деревьев змейки золотенькие трепыхаются, как пляшут. От них и свет идет». На полянке «кусты чёрные, как бархат. На кустах большие зелёные колокольцы малахитовы и в каждом сурьмяная звездочка. Огневые пчелки над теми цветками сверкают, а звездочки тонёхонько позванивают, ровно поют»[207] – так у Бажова. А вот сад, который видит во сне Дуня Смолокурова: «…диковинные деревья, золотые на них яблоки, серебряные груши, и на листочках не капли росы, а всё крупные алмазы… птицы распевают на разные голоса, и тихая музыка играет где-то вдали. А вот и луговина, усыпанная цветами»… Цветы «здесь все чудные, нигде не виданные. А как светло, хоть солнышка и нет»[208]. Образ волшебного сада широко распространён в русском и мировом фольклоре, причём художественные функции образа весьма разнообразны.

Вот очередной фрагмент интервью Бажова, проведённого Батиным незадолго до смерти Павла Петровича:

«Вопрос. Как вы оцениваете с точки зрения этнографической, фольклорной, языковой произведения Мельникова-Печёрского?

Ответ. Я точно не могу провести грани, где бы кончалась этнография и начиналась словесность. Но Мельникова-Печёрского с большим удовольствием не только читал в свое время, но и перечитывал. Что мне в нём нравится? Сюжет у него необычайно слаб, вроде железной проволоки, на которую навешивается этнографический материал, краеведческий, но язык у него – изюминка, без преувеличения и без преуменьшения, именно тот самый язык, которым говорят нужные типы. Язык у него изумительный. Причём соблюдена точность мелочей в описаниях обряда, обстановки – здесь большая детализация. Уж если он изображает рыбный стол, то можно быть уверенным, что есть там и белужье звено. Словом, детализация предметов у него очень точная, а главное – прекрасный язык, которому следует подражать. ‹…›

Правда, в ощущении Бажова, сравнение, например, с Львом Толстым Мельников не выдерживает: „не тот ранг“»[209].

Согласимся с Михаилом Батиным – П. Мельников-Печёрский и П. Бажов обращались к общему источнику – потрясающе глубокому и духоподъёмному – русскому фольклору, но каждый из них работал, увлечённый своими мыслями и творческими задумками.

Мамин-Сибиряк – «яркий, талантливый художник»

По ранее определённому формату, наверное, стоило бы начать эту подглавку с некоторой справки о крупном мастере реалистической прозы. И непременно упомянуть, что потомки и в его случае проявили должное почтение и уважение к певцу Урала и назвали в его честь одну из центральных городских улиц Екатеринбурга, которая, к слову, до этого именовалась очень по-народному и совсем не благородно – она была Водочной. Но справка в отношении Мамина-Сибиряка, думаю, излишняя, потому как наследие мастера на подъёме. После прошедшего маминского юбилея его слог вновь популярен. А ведь после 1917 года всё было не так. Многочисленные сочинения писателя и драматурга многие видели на свалке истории. Не последнюю роль в формировании нового уважительного отношения к писателю Мамину сыграл Бажов, но об этом чуть позже.

Бажов не раз отмечал, что выдающийся уральский писатель Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк, несомненно, оказал на него прежде всего языковое влияние. Конечно, мы учтём позицию Павла Петровича, однако, и историческое созвучие таких фигур, как Мамин и Бажов, игнорировать не станем, тем более что здесь высокую ноту задал сам Павел Петрович, который и историческое, и литературное наследие выдающегося уральца считал крайне значимым для всего Урала и российской литературы.

Действительно, многим с детства знакомы «Алёнушкины сказки», «Серая шейка», но всё же в первую очередь Мамин-Сибиряк – это замечательный художник, а вместе с тем этнограф, прекрасно изобразивший магию места, власть золота на Урале, а его пейзажные зарисовки действительно великолепны.

«Я изучал Урал его времени по Мамину», – отвечал Бажов на вопрос критика Батина об отношении к Мамину-Сибиряку. Да только ли изучал? Таким вопросом задаётся известный бажововед Лидия Слобожанинова: «Создается впечатление, что Мамин был постоянным спутником, почти собеседником Бажова на протяжении всей жизни. Он учился у него, продолжал начатое, с чем-то не соглашался, а в случае необходимости защищал от неумелой и тенденциозной критики. Связи Бажова с Маминым многообразны и постоянны»[210].

В декабре 1912 года учитель словесности Павел Бажов читает свой доклад на литературном вечере, посвящённом памяти недавно скончавшегося уральского писателя. Это происходило в Екатеринбурге в Епархиальном женском училище, а в мае 1913 года доклад (статья) под названием «Д. Н. Мамин-Сибиряк как писатель для детей» был опубликован в «Екатеринбургских епархиальных ведомостях». Так состоялось первое печатное выступление Бажова. Исследователи отмечают, что статья не была достаточно строго организована, она фрагментарна, но содержит размышления педагога-словесника о некоторых принципиальных вопросах детской литературы, которые и в наши дни ставят перед собой авторы произведений для детей: каким должно быть соотношение между светлой и тёмной сторонами жизни в литературе, адресованной читателю-ребенку? Допустимы ли здесь мрачные краски? Не натолкнут ли они «юную душу на безотрадные мысли»?

«Автор статьи убеждён: „…всё решает талант и присущее писателю чувство меры; что необходимым эстетическим чутьем в высшей степени был наделен Мамин-Сибиряк. Поэтому какие бы тёмные стороны жизни ни воспроизводил Мамин (рассказы „Вертел“, „Кормилец“), в его произведениях „всегда чуется яркое солнце, вольная ширь, радость бытия, вера в человека и его будущее“. В „Алёнушкиных сказках“ Бажов подмечает „очаровательную простоту“, „редкую изобразительность“, „богатейший лексикон народного языка, полный метких слов“, наконец – „лёгкий блестящий диалог““»[211].

Маминские литературные уроки, преподанные на протяжении многих лет, нашли своё отражение в сказах детского тона. В этих произведениях, которые имитируют устный рассказ, присутствуют элементы фантастики и сохраняется диалектика светлого и тёмного, а также ощущение полноты и простора жизни. Возможно, Мамин вдохновил автора детских сказок на создание трогательного союза детства и старости, символизирующего единство начала и конца человеческой жизни. По мнению Лидии Слобожаниновой, одно из наиболее поэтичных произведений Мамина – рассказ «Емеля-охотник». В этой истории заболевший Гришутка просит дедушку добыть жёлтенького оленёнка из леса. Долго старик и его собака бродят в поисках матки с телёнком и когда они наконец находят её, старый охотник восхищается красотой дикого зверя и поражается благородству матери. Однако Емеле не удаётся поймать оленёнка. Он жалеет матку и оправдывается перед Гришуткой, говоря, что они видели телёнка, но, услышав свист охотника, тот убежал в чащу и исчез. К удивлению, Гришутка доволен тем, что произошло. Засыпая под рассказ дедушки, он несколько раз спрашивает его, убежал ли жёлтенький оленёнок. Дедушка подтверждает, что убежал, и описывает его жёлтую шерсть и чёрную мордочку. Мальчик засыпает и видит во сне маленького жёлтенького оленёнка, который весело гуляет по лесу со своей матерью, а дедушка улыбается во сне, лёжа на печке.

Особого пояснения требуют некоторые аспекты сиротства, разработанные Бажовым по образу Мамина. Их в своём исследовании и даёт Лидия Слобожанинова: «…у того и другого отсутствует специфический привкус, присущий „святочным рассказам“, широко распространённый в начале прошлого столетия. Ничего святочно-сентиментального нет в образах охотников Емели и Коковани, старателя дедки Ефима и бабки Лукерьи. Эти „добрые люди“ из глухой деревушки или уральского заводского посёлка по-настоящему заботятся об осиротевших детях, передают им свой опыт. В относительно благополучных судьбах „сироток“ есть нечто от сказочного вознаграждения за трудолюбие и доброту. Но это лишь фольклорный отблеск. Судьба Гришутки, оставшегося без отца и без матери, реалистически прорисована, подобно судьбе Дарёнки, Федюньки и „возрастного парня“ Ильи, который вовсе бобылём остался: „всю родню схоронил“. Бажов верит в нравственное здоровье народа, когда на каждого „сиротку“ находит своего „доброго человека“. Вероятно, поэтому он избегает впечатляющих картин „детской каторги“, которым не доверяет даже в рассказах позднего Чехова»[212].

В произведениях детского тона мы восторгаемся умением Бажова создавать убедительные эпизоды, в которых герои встречаются с волшебными персонажами. Бажов прекрасно понимает, что дети любят активное развитие сюжета, поэтому в своих сказах он избегает отступлений от главного и подробных описаний. Вместо этого создает быстрый ход событий, повторяя главный мотив несколько раз, что придаёт историям особый ритм. Каждый сказ заканчивается ярко, иногда с элементами фантастики, и разрешается в благоприятном исходе для героев. Однако, в отличие от типичного сказочного финала, где герои обретают огромное богатство, в сказах Бажова размеры награды ограничены и соответствуют реальным потребностям жителей уральского заводского посёлка. Например, герои могут получить корову или лошадь, построить небольшой, но уютный домик или просто жить безбедно несколько лет, пока их дети вырастут и станут самостоятельными.

Таким образом, Бажов не только умело передаёт волшебство и чудесность встреч с прекрасным, но и придаёт своим сказам практическую составляющую, позволяя маленьким читателям видеть, что счастье можно найти в реальных, достижимых целях. Это делает его сказы не только увлекательными, но и воспитывающими, помогая детям понять, что ценность не всегда заключается в материальных богатствах, а важнее всего найти своё место в мире и быть счастливым тем, что имеешь.

Любопытно, что много общего, похожего можно проследить и в биографиях Бажова и Мамина-Сибиряка. Они оба принадлежали к интеллигенции, симпатизировали демократическим течениям. Правда, Мамин был сыном священника, а Бажов родился в семье заводского рабочего. Оба учились в одних и тех же образовательных учреждениях: в Екатеринбургском духовном училище и в Пермской духовной семинарии. Наконец, оба стали мастерами русского словесного искусства высочайшего уровня. Общим, объединяющим началом было то, что один и другой с максимальным уважением относились к коренным уральским народам – манси, марийцам, башкирам, обитавшим на Среднем и Южном Урале с древнейших времен, задолго до появления русских. История, быт и фольклор башкир и сибирских татар – потомков хана Кучума давали Мамину материал для рассказов «Ак-Бозат» и «Клад Кучума», легенд «Майя» и «Лебедь Хантыгая». Бажов также достоверен, когда рассказывает о «чуди» (манси, марийцах) в очерке 1925 года «Старинные жители Урала» и в середине 1930-х годов в первом из своих сказов «Малахитовой шкатулки» «Дорогое имячко». Красочные эпические сказания башкир о богатырях и красавицах составили основу чудесного бажовского сказа о всепобеждающей любви «Золотой волос». Мамин-Сибиряк и Бажов всегда уместно применяют лексические тюркизмы для создания аутентичного местного звучания. Фанатично преданные Уралу Бажов и Мамин обращались к одним и тем же важнейшим событиям в его истории – это сибирский поход под предводительством отважного атамана Ермака, строительство и развитие Екатеринбурга, крестьянские войны и крестьянские же реформы на уральских заводах.

Подробный анализ этих страниц уральской истории, что называется, анализ темы в развитии, от Мамина-Сибиряка к Бажову, провела Лидия Слобожанинова в уже цитируемой здесь статье, я же прямо сейчас приведу только один эпизод из её исследования, касающийся создания Бажовым одного из самых знаковых своих произведений – сказа «Ермаковы лебеди».

«Не исключено, что в работе над сказом „Ермаковы лебеди“ Бажов мог обратиться к очерку Мамина-Сибиряка „Покорение Сибири“. Разумеется, как к одному из источников наряду с фольклорными произведениями, урало-сибирскими летописями и собственно историческими трудами, вплоть до „Истории Государства Российского“ Николая Карамзина. Чем же близок Бажову Мамин? Скорее всего, тем, что автор очерка „Покорение Сибири“ видел в историческом Ермаке личность эпическую: „народ не забыл своих любимых богатырей… он соединил всех этих неутомимых бойцов (в былинах они часто называются казаками) в одну семью, и последним членом этой богатырской семьи является Ермак Тимофеевич“. Подобно Мамину, Бажов использует былинную стилистику в обрисовке Ермака-атамана. Расходятся же они по вопросу о происхождении Ермака. Принимая уральскую версию, Мамин не испытывает сомнений: „Ермак родился и вырос на Урале в вотчинах Аники Строганова. Это произошло таким образом: дед Ермака был посадский человек из города Суздаля; его звали Афанасием Григорьевым, по прозвищу Алениным…“ Мамин не задерживается долее на происхождении атамана – его привлекают события самого похода и полководческий талант его предводителя. А сказ „Ермаковы лебеди“ строится как своего рода дискуссия о донском или уральском происхождении Ермака. Бажовский рассказчик, надо полагать, из чувства „местного патриотизма“ очень хотел бы видеть покорителя хана Кучума своим земляком. Однако, сказовое слово – это двойное слово и само по себе ещё не дает оснований для уподобления позиции рассказчика точке зрения самого автора. Бажов оставляет вопрос открытым, будучи осведомлённым в длительном и неразрешимом споре историков о родословии отважного атамана»[213].

В завершении темы преемственности в творчестве Мамина и Бажова важно отметить, что автор «Малахитовой шкатулки» постоянно заботился о сохранении памяти Мамина-Сибиряка и многое делал для продвижения его наследия. По инициативе Бажова в Свердловском отделении Гослестехиздата в 1934 году выходят четыре книжки Мамина-Сибиряка: очерк «Бойцы» (под редакцией и с предисловием свердловского журналиста Петра Велина), романы «Три конца», «Горное гнездо» и повесть «Охонины брови». Последние три редактирует сам Бажов, а роман «Три конца» сопровождает обстоятельным лингвистическим комментарием.

Считается, что одной из первых к творчеству Мамина-Сибиряка обратилась редактор детской литературы Свердлгиза Клавдия Рождественская, в конце 1930-х она подготовила сборник «Избранные рассказы», адресованный школьникам среднего возраста. Но решающую роль в продвижении литературного наследия Мамина-Сибиряка сыграл Бажов, который в то время ещё не был автором известных сказов и работал редактором Свердловского отделения Гослестехиздата. Он уловил востребованность произведений Дмитрия Мамина и, как бы сейчас сказали, спродюссировал издание нескольких его книг.

Бажов не скрывал радости, когда вышло первое на Урале собрание сочинений Мамина-Сибиряка. Не меньшую радость вызвал и выход в 1949–1950 годах 12-томного собрания сочинений под редакцией пермского профессора Е. А. Боголюбова. Многие книги из первого и второго свердловских изданий стали частью личной библиотеки Бажова.

Впрочем, Лидия Слобожанинова замечает: «…случалось, однако, что Бажов бывал несправедлив к Мамину-Сибиряку. Трудно согласиться с его категоричностью в том, что Мамин „плохо знал рабочего человека“».

Эти же слова Бажов повторяет в беседах с Михаилом Батиным и в своём выступлении на Первой научной конференции по истории Екатеринбурга – Свердловска (1947), где упрекает Мамина и вместе с ним уральских историков Нила Попова и Наркиза Чупина в «одностороннем освещении» истории Екатеринбурга и всего горного дела на Урале. Предпочтение Бажов отдавал именно народным созидателям, часто самоучкам. Плотинный мастер Злобин, горщик Зверев, старатель Марков в сказах «потесняют», как пишет Слобожанинова, высокообразованную русскую техническую интеллигенцию и даже «„генералов-строителей“ Вильгельма Геннина и Василия Татищева, о которых с нескрываемой иронией Бажов отзывается в том же выступлении, прозвучавшем на конференции по истории Екатеринбурга – Свердловска: „тот и другой склонны были своим „я“, своими приказами, инструкциями и распоряжениями затемнять всё остальное. У того и другого одинаково нельзя найти сведений о тех рабочих и мастерах, которые внесли свой вклад в заводское дело на Урале“. Здесь Бажов типичен в своих крайностях для эпохи 40-х годов»[214].

Впрочем, Бажов не уставал повторять: Мамин – «яркий, талантливый художник, чувствовавший прекрасно жизнь, вбиравший её в себя». Надо полагать, что Бажов указывал тем самым главное направление в изучении богатейшего творческого наследия одного из самых крупных русских писателей конца XIX – начала ХХ века. Вот как Бажов отвечает Михаилу Батину на вопрос: «Насколько, по вашему мнению, глубоко знал и изобразил Мамин-Сибиряк горнозаводский быт и уральского мастерового? Как вы оцениваете стиль и язык Мамина с точки зрения близости к народному стилю речи уральского населения.

– Я сам изучал Урал его времени по Мамину-Сибиряку. Мне казалось, что он очень глубоко знал жизнь и быт Урала, но у него имеется такая странность: нет, по крайней мере, я не помню рассказа о рабочем, о его жизни, его переживаниях, не помню какой-нибудь повести из рабочей жизни, у него, если есть такого рода рассказы, то всё-таки о старателях. Повести из быта „несчастных“ есть, найдутся повести из быта люмпена. Причём люмпена по преимуществу „высшей категории“, как „Башка“ из первых его рассказов.

Он пользовался уральским диалектом. У Мамина прекрасный язык. Очевидно, накопленные стилистические богатства он расходовал без сожаления, и тут я ничего не могу сказать, чтобы снижало его ценность.

– Как вы оцениваете его легенды?

– Я оцениваю их совсем невысоко, он там ударился в красивость.

– Какое влияние на ваше творческое развитие, как писателя, оказали названные художники слова: Л. Н. Толстой, Мамин-Сибиряк, Мельников-Печёрский? ‹…›

– Безусловно, все эти три писателя оказали на меня влияние. Мельников-Печёрский, Мамин-Сибиряк, главным образом, с языковой стороны. Естественно желание достигнуть такой точности выражения мысли, краткости изложения, яркости, как у Толстого, но конечно, Толстой – это непревзойденный образец»[215].

Валентина Александровна, жена Павла Петровича, а до 1911 года его примерная ученица, в своих мемуарах вспоминала:

«Он строил свои уроки на примерах, взятых из русских былин, басен Крылова, стихов Пушкина, Некрасова, Лермонтова, из произведений Тургенева, Толстого, Лескова, Чехова. На его уроках казалось, что учитель приходит в класс и свободно импровизирует. Между тем эта простота и доступность изложения достигались путем тщательной, длительной подготовки». Она же обращала внимание, что у Павла Петровича в эти годы была большая и хорошо подобранная библиотека: «В ней были собрания сочинений Гоголя, Пушкина, Чернышевского, а также книги по истории, экономике и естествознанию. Павел Петрович очень много читал. Уже тогда он работал над картотекой. На карточки в основном записывались пословицы, поговорки, жизненные эпизоды, присловья, шутки. Рядом с общероссийской пословицей стояло уральское слово, факт. Своей личной библиотекой он позволял пользоваться ученицам. Беседовал с нами о прочитанном, углубляя понимание не только художественного, но и идейного значения произведений русских классиков. В 1910 году мы все были под сильным впечатлением грустного события – умер Лев Николаевич Толстой. Несколько уроков Павел Петрович посвятил изучению творчества этого великого писателя, акцентируя наше внимание на его критике социальных порядков»[216].

Антон Павлович Чехов – «несоизмерим, несравним…»

«Чеховские рассказы не умрут. В них искристый быт. За яркой деталью стоит целая жизнь»[217] – так говорил Бажов о наследии автора бессмертной «Чайки».

Сам же Антон Павлович к своему творчеству был куда строже, однажды своей приятельнице Татьяне Щепкиной-Куперник он как-то сказал: «Меня будут читать лет семь, семь с половиной, а потом забудут». А ведь как ошибся! Скоро уже 120 лет как гений недосказанности умер, а читать его меньше не стали. Если же подняться на мировые театральные подмостки, то сразу виден и другой факт: сегодня чаще всего ставят двух драматургов – Шекспира и Чехова.

Бажов много думал и не раз высказывался о мастерстве Чехова-художника, ставил его на первое место среди русских писателей-классиков. Мне очевидно – Чехов для великого уральца на протяжении всей жизни оставался любимым писателем. И любовь эта случилась, когда Бажову было без малого 16 лет, когда он только-только перешёл на второй курс Пермской духовной семинарии. Стояла, как пишет Павел Петрович, осенняя слякоть начала ноября. И дальше прямая речь Павла Петровича: «В такие сугубо кислые дни впервые купил книжечку Чехова. Стоимость её я забыл, но она казалась для моего тогдашнего репетиторского заработка (шесть рублей в месяц) чувствительной…»[218]

На книжечке Чехова разрешительной отметки цензоров не было, и надо было читать её втайне от семинарского начальства. Как вспоминал Павел Петрович, лучше всего это удавалось между ужином и сном, от девяти до одиннадцати. Эти часы предоставлялись на усмотрение бурсаков. Бажов называл это время свободным, вольным, а по разнообразию занятий – пёстрым. И вот в эти пёстрые часы сысертский мальчишка открыл запертую висячим замочком парту… и впервые стал читать «Пёстрые рассказы».

«…С первой же страницы фыркнул, захлебнулся смехом. Дальше стало невозможно читать в одиночку – потребовался слушатель, и вскоре наша классная комната огласилась смехом десятка подростков. Потребовалось даже ставить в коридор вестового (по очереди, конечно), чтоб не „нарваться“»[219].

Ай да знакомство! А по-другому и быть не могло. И в моей жизни первое чтение Чехова было таким же весёлым, буквально сквозь смех и непременное желание поделиться с кем-то «вкусной» и задорной фразой!

А ведь они могли встретиться – Бажов и Чехов! Да, но не в Перми, где Паша познакомился с чеховскими рассказами, а раньше, ещё в Екатеринбурге, в апреле 1890 года. Помните теперь уже достаточно раскрученную чеховскую цитату: «А приехал в Екатеринбург – тут дождь, снег и крупа. Натягиваю кожаное пальто… Иду покупать калоши… мелкий, грязный, пустой городишко»[220]?

Вот в то же самое время совсем юный, но не по годам взрослый одиннадцатилетний Паша уже жил в столице горного края. Напомню, ещё осенью 1889 года Бажов поступил в Екатеринбургское мужское духовное училище. Так что, с Чеховым вполне мог встретиться, рядом с какой-нибудь буфетной, да и просто проходя по улице, увидев его в отражении витрины магазина. Юный Бажов и молодой Чехов. А может быть, и виделись, чем чёрт не шутит, может быть, пересекались взглядом, но ни тот, ни другой тогда ещё ничего не знали друг о друге. Впрочем, Чехов о Бажове никогда ничего и не узнает. А ему бы понравилось! Ведь нравился, очень нравился ранний Бажов близкому другу Антона Павловича Алексею Максимовичу Горькому. Ведь именно знаменитый писатель Горький первым приметил литературный талант Бажова. Ну а с Чеховым, как бы сейчас сказали, «химия» была бы куда органичнее! Ведь они одинаково смотрели на жизнь, на литературу, крайне ценили её величество деталь. Помните: «…в них искристый быт. За яркой деталью стоит целая жизнь»? Вот была бы встреча! Они шли бы, оживлённо разговаривали, не обращая внимания на дождик. Увлечённый беседой мальчишка и модный писатель. И беседовали бы, наверное, именно о деталях.

Возможная встреча Паши Бажева и Антона Павловича Чехова в Екатеринбурге. Коллаж А. Х. Насибуллина

– Вот у кого учиться слову! – говорил Павел Петрович о Чехове.

«…Вспомните хотя бы рассказ „Брожение умов“. Двое обывателей смотрят, куда полетит стая скворцов. Сядут в саду протоиерея или пролетят дальше? Прохожие тоже принялись глазеть, судят да рядят: в чем дело, что случилось, может быть, пожар?.. И вот волнение в городе… В этой безобидной, смешной сценке – трагедия пустого быта.

А те, с кого началось „брожение умов“, не поняли, что они-то всему виной. И обратите внимание: носят они поразительные фамилии: Оптимахов и Почечуев»[221].

Бажов наслаждался чеховским мастерством, весёлой выдумкой и сам включался в игру, продолжая её уже на свой лад, видоизменяя меткие и забавные фамилии чеховских героев, их реплики, открывая всё новые возможности характеристик, исчерпывающе сжатых в одно слово.

«Меня больше всего поражало чеховское умение сгустить типическое до одной клички. Протоиерей Змиежалов, дьячок Вонмигласов, акцизник Почечуев, корреспондент Оптимахов – всё это для людей нашего поколения уже портреты. Знаешь, что это сделано. Для корреспондента нарочито придумана фамилия – сплав из латинского слова optime и русского махать, для акцизника подобрана из старого медицинского учебника, где геморрой называется почечуем (у литературоведов и бухгалтеров начинается раньше, чем у представителей других профессий). Фамилии Змиежалов и Вонмигласов откровенно шаржированы, но когда ты знаешь о „жале змия“ в соответствующем „духовном“ контексте и когда ты слыхал уныло-ленивую голосянку „вонми гласу моленья моего“, тебе кажется это шаржирование тем сгустком обобщения, дальше которого идти невозможно.

А чеховское искусство дать характеристику одной фразой!

– Барышня робко замерсикала и вышла.

– Александр Иванович Египетский! Один костюм сто рублей стоит.

Ведь ты видишь и эту барышню, и этого египетского болванчика вплоть до его манеры носить свой костюм, такой впечатляющий для уездного фельдшера.

И вместе с тем какое чувство меры. Помещик Египетский! Как будто вовсе похоже на правду, и в то же время смешно»[222].

«У Лескова тоже это есть – граф Кисельвроде (Нессельроде)! Но не воспринимается как правда. Нарочно это, игра… А Оптимахов и Почечуев – правда. Невозможно даже это объяснить…

Помните, была полоса… „Степь“, „Мужики“, „Палата номер шесть“… А теперь читают „Мелочи“ Чехова! В них искристый быт. За яркой деталью стоит целая жизнь. И эти ранние рассказы не только не умирают, но и не умрут. „Мелочи“, которые он писал играючи, запечатлели своё время – так густа, насыщенна в них жизнь»[223].

«У Лескова поражает его выдумка, обыгрывание слов. Мельников-Печёрский тоже хорош, хотя и неровен. У него пахнет Русью. Сюжет обычно простенький. Хорошо там, где художник этот выступает как отобразитель жизни. А всё же мельче он Чехова, рядом не поставишь.

У Бунина деталь тоже изумительна, но как-то чувствуется, что человек её искал и вот нашел. Часто у него поражающая деталь. А у Чехова спокойно, тонко, а ни прибавить, ни изменить: естественная деталь»[224].

«Стыдитесь, кого выбирали! Да ещё ряды составляете! – так Бажов писал о себе исследователю своего творчества Людмиле Скорино, когда та поставила его в один ряд с Лесковым и Буниным. – Ну, ваш объект и Лесков – это ещё стерпеть можно, как разновидность старой темы „De tauro et musca“, но Чехова приплетать даже в самой завуалированной связи – это, извините, кощунство, святотатство, литературное неприличие. Чехов для меня фигура несоизмеримая, почти стихийная. Порой кажется, что он многое делал по наитию. Присел вот к столу на часок, на два – и написал „Шуточку“, заключив в этой капельке сложнейший вопрос человеческих взаимоотношений. Ведь у Куприна, даже у Бунина всё-таки можно узнать, как это делалось, а у Чехова, особенно до его „хмурого периода“, никаких концов не видно. Что это? Высшая степень искусства или то, что зовётся наитием? Отвергаете такой термин? Ну, Ваше дело, а оно всё-таки у Чехова было. Кажется, что многое у него отливалось в совершеннейшие формы без предварительной кропотливой формовочной работы и не требовало последующей чеканки… Так что Вы не шутите около этого имени. Мне вон не нравится даже издание писем А. П. Чехова. Там много блеску, немало всяких литературоведческих ключей и отмычек, но это всё же как-то приземляет его, придаёт ему черты мастера высшего разряда, а мне это не хочется. Для меня он несоизмерим, несравним, почти стихиен»[225].

На мой взгляд, исчерпывающая цитата. Ей бы и закончить эту главу, но я вновь о несостоявшейся екатеринбургской встрече. Может быть, нам, сегодняшним читателям и почитателям таланта двух великих, стоит её устроить? Вот как было бы славно, если б уж не писатели, так улицы, названные в их честь, сходились на карте нашего Екатеринбурга. Но пока это невозможно. Улица Чехова, неприметная и короткая, как наша память, обретается где-то на Сортировке (к слову, по соседству с ней – куда более широкая и живая улица, названная именем террористки, одной из руководительниц убийства Александра II, Софьи Перовской).

Итак, я думаю, читатель согласится, что чем больше успешен писатель, тем более обширным будет его исторический и эстетический, а также художественный опыт, на который он опирается. Естественно, результаты исследований тем «Бажов и Пушкин», «Бажов и Мельников-Печёрский», «Бажов и Горький», «Бажов и Толстой», «Бажов и Мамин-Сибиряк», «Бажов и Чехов», а также сравнение сказов «Малахитовой шкатулки» с произведениями других писателей прошлого будут невероятно интересными, однако, что называется, «с порога» следует отметить, что отдельные образы и мотивы Бажов несомненно черпал из творений других авторов и использовал в своем творчестве. Иногда они претерпевали столь значительные изменения, что приобретали противоположное значение. Необходимо также оценить подход Бажова к творчеству других писателей с высоты того факта, что он сам становился писателем медленно и трудно. В своём дневнике он говорил о своей предреволюционной жизни: «Для меня звание писателя являлось недостижимым, и я никогда не думал, что мне придётся писать». Известно по его биографии, дневникам и другим источникам, что журналист Бажов с пристальным вниманием стремился понять, как формируется, развивается и «получается» писатель.

Часть третья

Несказка про сказы

А знаете ли вы, что свой первый сказ Павел Петрович написал на спор? Такую «сенсационную» новость мне поведали во время одной из экскурсий. Дальше была история о том, что в середине 1930-х годов фольклорист и историк Владимир Бирюков получил от партии важное задание – собрать народные сказки для «пролетарского» сборника. Историк схватился за голову, ведь главными героями сказок тут должны были быть рабочие, а вовсе не домовые и лешие. «Таких сказок на Урале просто нет!» – воскликнул Бирюков, на что Бажов предложил тогда ему спор – сказал, что найдёт для сборника материал.

Дня через два Павел Петрович действительно принёс рукописи, объяснив изумлённому Бирюкову, что сам слышал эти сказки в детстве от одного заводского старожила, дедушки Слышко. Так Бажов, выиграв спор, и стал родоначальником нового направления – советского литературного сказа. Да, именно этим оптимистичным выводом увенчала свою историю решительная музейная дама-экскурсовод, при этом не без удовольствия глядя на меня сверху вниз, видимо, ожидая уместного в таких случаях восхищения. Но его не последовало, вместо восхищения моё лицо, вероятно, выражало сомнение, поэтому дама на всякий случай добавила, что это одна из популярных сегодня версий происхождения сказов. Да, мы, сегодняшние, записываясь на экскурсию, непременно ждём ярких и эффектных историй и бываем разочарованы, когда их не получаем. Часто даже ворчим: «здесь что-то не доработали», «плохо оформили материал» или того круче: «в этих историях мало „изюма“». На все возражения, что изюм – не каша и не может служить основой нашего ежедневного интеллектуального и эмоционального рациона, сегодняшние экскурсанты говорят: «Время сейчас такое: сознание клиповое, нам важен вау-эффект». Я же призываю в целях сохранения исторической правды и, в конце концов, в интересах интеллектуального самосохранения всё же уйти от «потрясающих сценариев» в сторону пусть не таких потрясающих, но куда более достоверных версий.

Вот и в отношении происхождения сказов. Во-первых, Павел Петрович шёл к ним долгой дорогой. Помните, на страницах этой книги уже было сказано, что в свои первые фольклорные экспедиции Бажов отправился ещё в период семинарских вакаций и продолжил их уже главой семейства. На своем любимом транспорте – велосипеде – Павел Петрович объездил весь Урал, узнавая и записывая присловья и побывальщины… А как же не отметить значение его фантастических встреч с Василием Хмелининым, знаменитым дедушкой Слышко? И заметьте, между встречей одиннадцатилетнего пацана на вершине Думной горы и написанием первого сказа прошло без малого полвека. Всё это время Бажов – простите за высокий слог – несомненно обогащался, набирал материал и, конечно, литературный опыт.

К слову, о литературном опыте. Павел Петрович до своего сказового периода был автором нескольких небольших книжек. Давайте их назовем, список не будет длинным: очерки «Уральские были. Из недавнего быта Сысертских заводов», «За советскую правду», «К расчёту», «Пять ступеней коллективизации», «Бойцы первого призыва: К истории полка Красных орлов», «Формирование на ходу». Согласитесь, в этих названиях нет ничего сказочного. Действительно, до 1936 года Бажов выступал больше как талантливый очеркист. Так что же такое произошло? В чём причина столь крутой и откровенной смены литературного курса? Ответы в биографии автора.

1937 год. В жизни Бажова он, как и в жизни страны, стал переломным. Переломил жизнь писателя. Накануне, в конце 1935 года при нелепых обстоятельствах погиб его единственный сын Алёша. Это был тот удар, от которого Бажов-отец не оправился до конца жизни. В самом начале 1937 года за только что вышедшую книгу «Формирование на ходу» Бажов был исключён из членов ВКП(б). Его обвинили в «рекламе врагов народа», потому что немалую часть книги он посвятил герою Гражданской войны, своему товарищу, командиру Васильеву. Незадолго до выхода книги того арестовали, обвинили в троцкизме, а потом и расстреляли. Та же судьба могла ожидать и будущего автора «Малахитовой шкатулки». Вот как об этом времени вспоминает Ариадна Бажова-Гайдар: «В тот тяжёлый год отец в театры не ходил. Он вообще нигде не бывал. В любую погоду он копал огород, отдыхал на камнях, покуривая трубочку, глядя куда-то невидящими глазами, а ночами сидел за своей старенькой конторкой и записывал всё, что придумалось за день. Иногда страницы шелестели всю ночь, и, зачитавшись какой-нибудь интересной книгой, я слышала до рассвета его тихие шаги…»[226]

Скорее всего, именно в тот момент он понял, что гадание на политической гуще – занятие заведомо неблагодарное и решил впредь историко-политическими текстами себя не обременять. Благо от природы Павел Бажов был художником тонким, он действительно умел рассказывать с любовью-нежностью о красоте родных мест, о крепости духа, о творческом и духовном выборе и, конечно, о мужестве добрых людей. Как раз это Бажову и нравилось больше всего.

Глава первая

Мифы горы азов

В книге «Сказбука», по которой учатся читать полевские мальчишки и девчонки, на букву «А» значится только один объект, но зато какой! Его площадь 217 гектаров, а высота – 589 метров. Целая гора! А речь и пойдёт об Азов-горе!

Имя горы происходит от тюркского «азау», что переводится как «зуб». Интересную интерпретацию названия даёт и полевской краевед Борис Николаевич Ветлужских: «Старинное название буквы „А“ – „Аз“. Это начало азбуки, а в более общем смысле – начало чего-то». Вот и начнём с начала, с момента рождения горы. Учёные свидетельствуют, что 300 миллионов лет назад здесь, как и на всём Урале, шёл горообразовательный процесс. Сминались многокилометровые толщи морских отложений, из недр земли прорывались расплавленные вулканические породы, всё это перемешивалось, ломалось, громоздилось одно на другое, образуя огромную горную стену. Вершины гор поднялись к облакам, а цепи хребтов растянулись на тысячи километров.

…Любитель геологии даже сегодня, побывав на вершине Азов-горы, «прочтёт» историю её рождения. Присутствующие здесь известняки говорят, что в этих краях некогда плескалось тёплое море. Базальтовый порфирит – свидетельство бурной вулканической деятельности, поскольку он и есть не что иное, как застывшая древняя лава. И, наконец, сам зубчатый гребень горы, сложенный прочными диабазами, вещает о том, что в древности здесь происходило далеко не типичное извержение вулкана. Подтверждает это и вот какой факт: недалеко от Азов-горы находится то самое, уже не действующее центральное жерло вулкана – Никишкина гора, с виду совсем непримечательная горка! Вот и получается, что, с геологической точки зрения, Азов-гора – место нетривиальное, вулкан как-никак! Пусть и бывший.

Продолжим про былое. Про мифы. Их вокруг горы накручено огромное количество. Азов-гора по праву может считаться самой мифицированной на Среднем Урале – только о девке-Азовке записано около двадцати преданий. Наиболее известное – о свече. Рассказывают, что живёт в глубокой пещере горы девка по имени Азовка. Одной скучно, но людям показываться она не любит. Однако каждую ночь зажигает свечу, которая горит до самого рассвета. Большая часть легенд сходится на том, что Азовка – невероятной красоты молодая девушка. Кто-то рассказывает, что когда-то жила она в заводском посёлке, но подробности её биографии разнятся. Самая богатая деталями история об Азов-горе, конечно, у Павла Петровича в сказе «Дорогое имячко». К слову, это один из первых написанных им сказов. В нём идёт речь о девке-Азовке и «старых людях». Заканчивается он тем, что Азовку запирают в пещере, и выйти оттуда она сможет только когда по ту сторону исхитрятся назвать её тайное имя. «А там, слышь-ко, пещера огромадная. И всё хорошо облажено. Пол, напримерно, гладкий-прегладкий, из самого лучшего мрамору, а посредине ключ, и вода, как слеза. А кругом золотые штабеля понаторканы, как вот на площади дрова, и тут же, не мене угольной кучи кразелитов насыпано… Охотников в ту пещеру пробраться много было. Всяко старались. Штольни били – не вышло толку. Даже диомит, слышь-ко, не берёт. Хотели обманом богатство добыть. Придут это к горе, да и кричат слова разные, как почуднее. Думают, не угадают ли, дескать, дорогое имячко, которое само пещеру откроет. Известно, дураки»[227].

Несмотря на все таинственные легенды о несметных сокровищах, запрятанных в Азов-горе, отыскать их никому так и не удалось. Впрочем, я поспешил. Пару раз было! В сентябре 1939 года геолог Ботанов совершал экскурсию на гору с учащимися пятого класса Полевской школы № 1. На вершине восточного склона, в полутора метрах от кромки обрыва скалы, под которой находился ключ, под каменной плитой один из мальчишек обнаружил 44 древних бронзовых культовых изделия. А немногим позже в гроте на той же горе полевчане нашли десять медных фигурок, обращённых лицами на восток. Большая часть находок – птицевидные идолы. По поверью древних металлургов, эти летящие хищные птицы несли огонь солнца, необходимый для раздувания горна и получения драгоценной меди.

Об удачной находке полевчане сообщили Бажову. И это только на первый взгляд возникает вопрос – зачем? Причём тут Бажов? У кладоискателей никаких сомнений тогда не возникло, ведь в свою «поисковую экспедицию» они направились прямиком после прочтения упомянутого сказа, где и говорилось о сокровищах. Павел Петрович сообщением очень заинтересовался и приехал. Вот его описание подъёма на гору: «…трава высокая; порой целиком скрывает колёса. Воздух насыщен ароматом трав, цветов и жужжанием слепней. Слепней – мириады! Хорошо, что мы не воспользовались лошадью, которую нам предлагали на руднике. Слепни наверняка довели бы её до бешенства. Чем дальше, тем круче подъём. На пути часто попадаются огромные прелые колоды. Вот пень, в дупле которого могут без особого труда поместиться стоя два человека. Каков же был здесь лес лет двести-четыреста назад?..»[228]

Сегодня такого уже не встретишь, впрочем, и сейчас лес здесь необыкновенно красивый – уральский лес. А с вершины открывается потрясающий и невероятно атмосферный вид на окрестности: бескрайнее море тайги, горы и город Полевской. К слову, тогда по случаю приезда Бажова прямо на вершине был сделан уникальный фотоснимок. Интересно, что незадолго до того памятного события, перед войной, именно на Азов-горе тренировал свои альпинистские навыки будущая легенда советской разведки Николай Кузнецов. А вот и ещё одно обстоятельство, для горы весьма нехарактерное: в 1950 году она… запела! Композитор Алексей Муравлёв написал музыкальную поэму «Азов-гора». Её не раз исполнял симфонический оркестр. Подробнее эту историю расскажем в главе «Бажов и музыка».

Глава вторая

Слёзная дорога

Уральские горы по каменным плитам

Ведут за собой нас в страну малахита.

В страну, где не счесть драгоценных камней,

В страну работящих и добрых людей.

Прекрасно сказано: «…в страну малахита… и добрых людей». Вот только где она, дорога в тот заветный малахитовый край? Не спешите поправлять меня – дескать, это аллегория, и дороги такой нет. Есть! Дорога туда есть, точнее, была! Её и сегодня можно найти в непролазной тайге, где-то меж берёз и сосен Полевского, в Сысертском районе. И у дороги той есть имя. В XIX веке в период расцвета этой транспортной артерии её называли «Слёзной». «Вот те на, – скажет читатель, – а как всё оптимистично начиналось»… Ну, что поделать! Даже из песни слова не выкинешь, а из названия тем более. Поэтому позвольте представить: Слёзная дорога из Сысерти в Полевской. Протяжённость 40 километров. Вот как её описывал Павел Бажов, которому путешествовать этим путём приходилось не единожды.

«Дорога не была безлюдной, но движение по ней носило чисто заводский, производственный характер. Из Сысерти чаще шли обозы порожняка; иногда везли металлический лом для мартеновского производства Северского завода и другие случайные грузы. Обратно… везли чугун… и мартеновскую болванку.

Правда, Урал здесь сильно понижен, но всё же это была горная дорога, притом совсем плохо сделанная… Во время своей первой поездки я, разумеется, не знал того, о чём написано выше. Привыкший в уральских условиях ко взгорьям и спускам на любой дороге, я тогда даже не заметил, что здесь был перевал из одного водораздела в другой. По-ребячьи лишь почуял, что после Липовского увала произошла какая-то перемена. Как будто до этого растительность была строже, суровее, а за Липовками стала мягче, кудрявее; появились бабочки неизвестной мне окраски; среди привычной зелени сосняка замелькали и бледно-зеленые листья кустарниковой липы; показались первые ели.

Крепко засели в памяти две дорожных стлани. Одна покороче, другая – её и звали Долгая стлань – тянулась верстами. Это был настил из жердей по затопляемым весною участкам дороги. Настил делался небрежно, из жердей разной толщины, очевидно, с расчётом засыпать этот настил сверху песком… Не только ездить, но и ходить по такому настилу из подпрыгивающих или исковерканных жердей было трудно»[229].

Описание, на мой взгляд, исчерпывающее, разве что хочется добавить удивительную подробность про водораздел. Вы только представьте: две соседние капли дождя, выпавшие на дорогу вблизи села Мраморского, могут стечь на разные стороны дороги и отправиться путешествовать по совершенно разным местам. Одна через Чусовую окажется в далёком Каспийском море, а другая попадёт в Исеть, Тобол, Иртыш, Обь и, в конечном счёте, в Карское море, расположенное в Северном Ледовитом океане.

Так и хочется сказать: места вблизи дороги удивительные – рай для географа, да и только. А теперь – ну, если вы ещё не забыли – вернёмся к названию этой средневековой магистрали. Отчего же дорогу прозвали «Слёзной»? Тут всё просто, но и драматично. А драматизм лучше всего прочувствовать, почитав воспоминания очевидца, точнее, очевидицы. Слово Авдотье Петровне, бабушке Павла Петровича по отцовской линии. Она была «коренных сысертских родов», но в молодости попала «в число обменных девок, коих отправили на старый завод для принятия закону с тамошними парнями». Об этом Авдотья Петровна рассказывала не особенно охотно:

«– Не знаю, к чему и применить такую штуку. Видно, полевских девок не хватало. Их, видишь, с малолетства на Гумёшки наряжали, а потом по дальним рудникам да приискам рассовывали… Когда телег пять, когда больше… Как успенье пройдет, так и объявится этот девий набор на старый завод. Сирот, конечно, в первую голову хватали. Ну, и отецких задевало. Стражников ещё пошлют с возами-то, чтобы которая не убежала. А кто убежит, коли все без ума, ревут. Слёзная в ту сторону дороженька! Слёзная… Вся девичьими слезами полита»[230].

По свидетельству Павла Петровича, привезённая в Полевской завод таким «диким способом» Авдотья «приняла там закон, с кем указали», прожила с мужем больше двадцати лет, вырастила детей, но всё-таки, как видно, «не вжилась» в Полевской. Едва ли не она и была главной виновницей того, что дед Бажова Василий Александрович, как только пало крепостничество, перешёл из медеплавильщиков в доменщики и семья переселилась в Сысерть.

Глава третья

Ищите женщину

Да, Бажов имел весьма традиционные представления о роли женщины в семье и в обществе в целом. И представления эти не скрывал, да и надобности такой не было, потому как, конечно же, не был он тайным мужланом или, не дай Бог, женоненавистником. Женщин он любил и уважал, правда, в юности немного опасался.

«Посмотрим, что вы за народ…»[231] – с этой фразы он начал свой первый урок в Женском епархиальном училище. «Народ», видимо, Бажову понравился, понравился и Бажов «народу». Свидетельством тому цветные бантики. Удивились? Да, была такая традиция, когда учителям на литературных вечерах воспитанницы раздавали цветные бантики в знак особой симпатии. Павлу Петровичу доставалось бантиков больше всего.

Впрочем, симпатии симпатиями, но главное предназначение женщины Бажов видел в материнстве. О чём сам же и сказал:

«– Читаю журнал „Советская женщина“… Хорошо… Правильно пишут. Пишут о докторах химии, о лауреатах, о героинях социалистического труда. Хорошо. А вот вижу однажды фотографию – звено Макаровых. Восемь женщин и все Макаровы, заметь. Стало быть, одна семья. Воспитала же эта самая Макарова-мать своих восемь дочерей. Ведь дело это государственное… А то вот ещё приходил ко мне недавно бывший партизан. Сейчас ему пятьдесят четыре года. Так он успел побывать и на этой войне. Шестерых сыновей на войне потерял, сам получил ранение. Теперь осталась одна дочь. Она – врач и тоже военная. С парашютом прыгала к партизанам. Геройская семья. Я вот думаю, что мало мы пишем о женщине-матери, о её роли в жизни. А ведь она и почётная, и тяжёлая, и, в конце концов, самая главная. Обидно иной раз бывает, когда видишь, что иногда некоторые женщины забывают о своих материнских обязанностях, пренебрегают ими. Другая, смотришь, живёт сама по себе, на холостом положении, семьи у неё нет. Неправильно это»[232].

Вот и Валентина Александровна вспоминает: «Помню, одна молодая женщина, инженер-химик, пожаловалась, что не может работать, так как вынуждена всё своё время посвящать ребёнку. Павел Петрович сказал: „Напрасно вы огорчаетесь! Быть хорошей матерью не менее трудно и не менее почётно, чем быть хорошим инженером“»[233].

Думаю, что после этих, вполне развернутых, цитат от Бажова-семьянина главное в его отношении к женскому вопросу ясно. Но как быть с Бажовым-писателем? Нет ли здесь противоречия, не отличается ли позиция семьянина, гражданина от позиции литератора? Давайте читать сказы и разбираться.

И вот первое наблюдение. Его невозможно не сделать, читая сказы. Удивительно, но практически все главные персонажи, придуманные Бажовым, дамы: Огневушка-поскакушка, девка-Азовка, Веселуха, Золотой волос, Голубая змейка, бабка Синюшка, Хозяйка Медной горы, и это ещё не полный список.

Не важно, что представительницы «тайной силы» принадлежат к разным возрастным группам: Огневушка-поскакушка – «девчоночка махонькая», Золотой волос – «девица красоты невиданной, неслыханной», Хозяйка Медной горы – «девка», Веселуха – «не то девка, не то молодуха, Голубая змейка – „женщина“, суть образа бабки Синюшки отражена в самом имени персонажа, впрочем, Синюшка вполне способна „красной девкой оборачиваться“, она „всегда старая, всегда молодая“».

И вот ещё что невозможно не заметить. В самом центре практически каждого сюжета, по крайней мере, главных бажовских сказов – гора. А ведь это – призываю в помощь труды Тресиддера: «…почти всегда женский символ… Вершина могла выглядеть и как пуп земли, и как дыра, и как место, с которого начинается путешествие в загробный мир. Иногда горы были полыми внутри, и там спали бессмертные». И вот ещё: пещера – «…символ материнской утробы, рождения и возрождения, начало и средоточие жизни, центр мироздания, загробный мир». И третье – колодец: «…в Китае и некоторых других странах также был прямо связан с маткой и вагиной. В психологии это образ шахты, ведущей в глубины бессознательного. Колодцы желаний или колодцы знаний, памяти, истины или юности наводят на мысль о символизме подземного мира как источника магических сил». Гора – сфера бытия Малахитницы; пещера – жилище девки-Азовки; колодец – место обитания бабки Синюшки. В представленной Бажовым системе значений пространственных образов-символов принципиально важна их принадлежность женскому началу. Но в создаваемую автором сказов картину мира совершенно логично встроены и те, с кем женские хтонические и фантастические персонажи контактируют. Они всегда беднее в подстрочнике, они понятнее. Я о мужчинах. Давайте эти пары составим.

Огневушка-поскакушка помогает Федюньке найти золото, Голубая змейка также показывается мальчикам, Синюшка помогает неженатому Илье обрести богатство, причём не только материальное, а истинное. Что же касается Хозяйки Медной горы, то и она помогает, и в её случае чётко прослеживается интерес к холостым мужчинам. С женщинами властительница подземного мира практически не взаимодействует. Впрочем, несправедливо в этом контексте игнорировать совершенно особенную встречу зеленоглазой владычицы с Катей, невестой Данилы. Однако и этот контакт прекрасно вписывается в предложенную концепцию, ведь встреча Катерины с Хозяйкой состоялась уже после того, как Катя переменилась. Вспомните – с момента исчезновения Данилы «мертвякова невеста» стала выполнять неженскую работу. Чего только стоит её решение отправиться жить в избу к старому мастеру Прокопьичу, приёмному отцу Данилы. Там-то она и постигает секреты работы по камню, более того – сама ищет материал, сама его обрабатывает, и сама же относит «шедевры» на ярмарку. Именно такое поведение Катерины даёт ей особый статус, а вместе с ним и право на особые отношения с, пожалуй, самой эффектной представительницей бажовского бестиария. Подобное проникновение в «святая святых» приводит к конфликту, в результате которого Данило оказывается перед необходимостью выбора между двумя невестами: Хозяйкой и Катериной. И он выбирает живую, а не каменную инфернальную красотку, даже согласен забыть свои творческие эксперименты и более точно встроиться в традиционный уральский посконный мир. Выбор Данилы возвращает и Катерину на женское место, которое та покинула вынужденно. Конфликт исчерпан и всё возвращается на круги своя, к традиционному, а значит, нормальному, по Бажову, ходу вещей.

А что же не так с Хозяйкой? Почему Данило вычислил её хтоническую сущность? И Хозяйка Медной горы, и Катерина представляют женское начало, разговаривают на равных. Вот только портреты выполнены разными красками. В случае с Катериной это тёплые тона, а вот Хозяйка с её малахитовым холодным свечением зовёт Данилу в гору к нежитию. Горняки эту демоническую сущность центрального бажовского персонажа чувствуют с первых минут. Вот как описана первая встреча ещё одного главного героя сказов, Степана, с Малахитницей: «Парень испужался, конечно, а виду не оказывает. Крепится. Хоть она и тайна сила, а всё ж таки девка. Ну, а он парень – ему, значит, и стыдно перед девкой оробеть»[234]. Хозяйка же ищет себе жениха, поэтому часто заманивает в свои владения молодых мастеров и испытывает их. Впрочем, владычица несметных богатств – демоническое создание, в любом контакте с ней содержится потенциальная опасность: «Хозяйка эта – Малахитница-то – любит над человеком мудровать»; «Худому с ней встретиться – горе, и доброму – радости мало». Однако те, кто видел Хозяйку, уже никогда не смогут этих встреч забыть. Доказательством тому грустная судьба уже упомянутого нами горщика Степана.

Подробнее об образе Медной горы Хозяйки я непременно расскажу вам в отдельной главе, которую посвятил «каменной девке». Там и разберёмся в исторической сущности образа и в том, что же на самом деле скрывалось за ключевой, я бы даже сказал, сакральной фразой: «Пойдём со мной, Данилушка. Покажу тебе свой цветок, каменный…»

А пока продолжим знакомиться с женскими образами сказов. Теперь на очереди «девка», «девица», «деваха», «девушка».

Исследователи подчёркивают – многочисленные образы девушек, описанные в сказах П. П. Бажова: «девка», «девица», «деваха», «девушка» всё же отличны. Потому что в народном сознании возраст девушки считался ключевым периодом её жизни и определялся предстоящим замужеством. Представления о нормах определялись в первую очередь традицией. Семья рассматривалась как основа для счастливой и успешной жизни. В сказах автор передаёт народное отношение к отсутствию семьи.

«Что это у тебя Татьяна шибко высоко себя повела?.. На парней глядеть не хочет. Царевича-королевича ждёт аль в Христовы невесты ладится?»[235] Действительно, даже во времена Бажова, не говоря уже о событиях XVIII – середины ХIХ века, описываемых автором, в сельских общинах существовала традиция, согласно которой молодым девушкам настоятельно рекомендовалось вступать в брак до определённого возраста. Прежде всего, эта традиция была связана с крайне короткой продолжительностью жизни человека. Нужно было успеть родить, воспитать и поставить на ноги потомство. Такая логика транслировалась из поколения в поколение и нашла своё отражение в произведениях Бажова. Очевидно, что такими были и представления самого Павла Петровича. Собственные авторские мысли в сказах мы можем услышать в диалогах «примерных» героев, им созданных. Помните, как Прокопьич всегда упрекал Данилушку за то, что тот ещё не обзавёлся семьёй: «Что ты девушку позоришь? Который год она в невестах ходить будет? Того и жди – пересмеивать её станут. Мало смотниц-то?»[236]? В этом отношении Урал был не более патриархальным, чем вся Россия того времени. Незавидная доля грозила и «мертвяковой невесте» Катерине: «Она и вовсе из невестинской поры вышла. За двадцать-то годов, по-нашему, по заводскому, перестарком считается. Парни таких редко сватают, вдовцы больше». Незамужницей остаётся и Алёнушка, героиня сказа «Ермаковы лебеди», однако негативного звучания в её характеристике нет – причина одиночества иная: Алёна как идеальная фольклорная героиня ожидает своего возлюбленного, атамана Ермака Тимофеевича.

Образы девушек в сказах Бажова близки к идеалу девушки-невесты, воплощенной в русском фольклоре: таковы Дуняха («Травяная западёнка»), Катерина («Горный мастер»), Оксютка («Иванко Крылатко»), Марфуша Зубомойка («Шёлковая горка») и др. Они веселы, смышлёны, трудолюбивы, хозяйственны, верны своим возлюбленным, самоотверженны – таков этический женский идеал, его и транслирует своему читателю автор. Для контраста в «Ермаковых лебедях» появляется образ «обманной девки» – воеводиной дочери: «Бывает ведь, – и лицом цветок, а нутром – головёшка черная. Эта деваха хоть ласково на Василия поглядывала, а на уме своё держала»[237]. «Обманная девка» хвалится своей красотой, гордится умением обманывать парней, она неискренна – поэтому её осуждает общественное мнение, и автор с ним солидарен.

А теперь о том, как в сказах выглядит роль замужних. А она совсем не та, что у незамужних девиц, да и называют девку с момента замужества иначе – бабой. Образы баб в сказах Бажова также идеальны. Настасья («Малахитовая шкатулка»), Катерина («Хрупкая веточка»), Глафира («Золотые дайки»), Татьяна («Марков камень»), Марьюшка («Аметистовое дело») – всё это женщины работящие, хозяйственные, заботящиеся о детях, ладящие с мужьями. Но так происходит не всегда. В сказе «Сочневы камешки» мы знакомимся и с отрицательным образом «сочневой женёшки». Эта баба бесхозяйственна, ей «до дому дела нет», рассказчик пренебрежительно называет её «беспелюхой». «Сочнева баба» не ладит с мужем: «Он ей тычка дал и всяко выкорил». У данной супружеской пары отсутствовали дети. Рассказчик, как бы случайно упоминая это, выносит своё суждение о супругах: «Ребят, конечно, у них вовсе не было. Где уж таким-то».

Кроме того, в сказах присутствует упоминание о «бабёшках». По мнению большинства исследователей, эти бабёшки не кто иные, как завистницы. Например, в сказе «Малахитовая шкатулка» рассказчик говорит о красоте Танюшки: «Вот и росла та девчоночка на примете у людей… Самые завидущие бабёшки, и те любовались. Ну, как, – красота. Всякому мило». Героиня сказа «Ключ земли» Васёнка обладает редким даром находить камни: «От Васёнкиной удачи другим девкам-бабам не сладко. От начальства прижимка… Бабёшки, чем бы добром подучить Васёнку, стали её клевать»[238]. Персонажи сказа «Марков камень» Марк и Татьяна живут счастливо: «Другим девкам-бабам завидно было… Заводские наши бабёшки, кои поближе стояли, зашушукали и над Татьяной уж насмешки строят». В сказе «Тяжёлая витушка» Василий, рассказывая об утрате своей жены, упоминает о «бабёнках»: «Бабёнки появились, прилипать ко мне стали. Маринушке моей это обидно, конечно».

Бросается в глаза повторяющаяся тема гармоничной и счастливой семейной жизни. Мужчины – персонажи сказов заботливо относятся к своим жёнам, хотя есть и редкие случаи, когда мужчина может бить женщину. Например, Иван Долган, герой сказа «Аметистовое дело», размышляет об этом: «А бить её, как иные-прочие делали, у меня в заведенье не было, да и не такой мы судьбы, чтобы об этом даже подумать».

Хорошо известно, что в прошлые времена избиение женщин было распространённым явлением, но Бажов к этому явлению подходит исторически и как литератор использует его для верной расстановки акцентов. Например, Марк («Марков камень»), раздражённый тем, как барыня Колтовчиха опозорила его перед людьми, ударил свою жену. И это действие никак не влияет на положительное представление автора о Марке. Ни общественное мнение, ни Бажов не осуждают его. Однако этот эпизод воспринимается как исключительный: Марк и Татьяна живут в любви и согласии, барыня причиняет временный раздор, а затем семья снова объединяется.

Тема избиения женщин переходит от бытового плана к социальному: жену Шарлова («Надпись на камне») забивают до смерти, потому что она отказывается подчиняться «приказчику-палачу», вдову Шавриху («Травяная западёнка») бьют, чтобы выведать у неё тайну малахитовой ямки. В сказе «Тяжёлая витушка» появляется образ Марины – жены рассказчика. Интересно, что «Нонешняя-то старуха у меня другая» не получает имени, в отличие от настоящей жены. В соответствии с народной этикой Василий не говорит о своей любви к жене; читатель воспринимает проявление любовных чувств героя в сравнении жен, в слове «настоящая», играющем роль эпитета.

В образах барынь также проглядывают социоклассовые отличия: Паротина баба («Малахитовая шкатулка»), умойная баба («Травяная западёнка»), заграничная барыня («Таюткино зеркальце»), барыня Колтовчиха («Марков камень»), тётка Каролинка («Чугунная бабушка»), жена Аносова («Коренная тайность») – все эти образы барынь описаны в негативном ключе; многие из них становятся объектом насмешек со стороны персонажей и рассказчика.

Ситуация вдовства была поистине трагической: женщина оказывалась социально незащищённой, лишённой помощника. «Сама по себе» – так называли вдов. Например, вдову Шавриху («Травяная западёнка») долго «мучают», считая, что она знает тайны своего мужа; Настасье («Малахитовая шкатулка») едва удаётся прожить с детьми.

Образы старух в сказах Бажова не слишком многочисленны, но очень выразительны. Бабушка Вихориха («Каменный цветок»), бабка Лукерья («Синюшкин колодец»), бабка Анисья («Чугунная бабушка») выполняют важную социокультурную функцию: они являются хранительницами глубинных традиций, мировоззренческого и социального опыта. Так, бабушка Вихориха первой рассказывает Даниле о каменном цветке; Бабка Лукерья, давая Илье наставления, упоминает о бабке Синюшке, чугунная фигурка бабки Анисьи способна вступать в диалог с потомками, рассказывать о работе искусных мастеров. В сказе «Сочневы камешки» появляется образ бабки Колесишки – это комический двойник бабушки Вихорихи. Колесишка – лжеведунья, она не обладает тайным знанием. В сказе «Дорогой земли виток» возникает весьма колоритный образ бабки Кумиды. Эта старуха, вступившая в партизанский отряд, оказывается замечательной лекаркой. Как и другие старики и старухи в сказах Бажова, своим присутствием и рассказами она выполняет функцию «связи времен»: «Послушаешь, – будто дело прошлое, а подумаешь, – как раз тебе это сейчас и надо»[239].

Итак, полный спектр женских образов в сказах Павла Бажова формируется с учётом всех этапов жизни женщины. В основе этого спектра лежат этические нормы традиционной культуры. Бажов практически всегда выступает сторонником традиционных ценностей. От молодости и заботы о семье до основ мастерства и мудрости старости эти образы подчёркивают разнообразие и силу женского опыта, который хоть и «особенный», но ничуть не менее ценный, чем мужской.

Глава четвёртая

«И дух, и Бог. Словом, Хозяйка!»

Кто такая Хозяйка Медной горы, откуда взялась? Кто такой (или что такое) Золотой Полоз? Кто такие «старые люди»? К какому классу, отряду, семейству, роду и виду принадлежит Серебряное копытце, да и вообще – животное ли это? Где растёт, цветёт и чем пахнет Каменный цветок? Несомненно, такие вопросы возникают у всякого, кто погружается в бажовский мир. Мир, который трудно понять с разбега, в нём следует разобраться, его нужно почувствовать. И не беда, что поначалу будет зябко. Дело однако в том, что холодно только «чужим», а своим – и Бажов не устаёт это подчёркивать – в его мире тепло. Бажовский мир кажется студёным только тому, кто вырос не здесь. Так и слышу: «Постойте, вы всё о высоком, а мы же ещё предмет не видели!» Да, на предмет стоит посмотреть! Смотрите!

Наш уральский Олимп возглавляет дама, но имя её в горнорабочем фольклоре имеет варианты: Горная матка, Каменная девка, Золотая баба… Да и у Бажова она то девка-Азовка, то Малахитница, но чаще – Хозяйка Медной горы. Хозяйка-оборотень! В своих покоях пребывает она в человеческом облике, хотя, уродилась ящерицей. Степан, когда увидит, как «вместо рук-ног у неё лапы зелёные стали, хвост высунулся, по хребтине до половины чёрная полоска, а голова человечья», назовет ее «поганью». Хранительница драгоценных камней «охраняет лучше собаки хорошей…», дух или бог местности, она предстаёт перед людьми в виде прекрасной женщины или в виде ящерицы в короне. Да, художники разных талантов одинаково изображают её красавицей, но в описании Павла Петровича впрямую это не читается, она может быть всякая! И некрасивая тоже!

«…Девка небольшого росту, из себя ладная. А уж такое крутое колесо – на месте не посидит. Вперёд наклонится, ровно у себя под ногами ищет, то опять назад откинется, на тот бок изогнется, на другой. На ноги вскочит, руками замашет, потом опять наклонится. Однем словом, артуть-девка. Слыхать – лопочет что-то, а по-каковски – неизвестно, и с кем говорит – не видно. Только смешком всё. Весело, видно, ей». Изогнётся, вскочит, откинется – да это энергичный танец! Против такой энергии мужчине устоять сложно. А Степан устоял! Или нет? А она? «Накормила она его щами хорошими, пирогами, бараниной, кашей и протчим, что по русскому обряду полагается» и отправила дальше работать, но перед тем нарыдала целую горсть слёз-изумрудов. Судя по следующим событиям, это свидание, закончившееся рвущим сердце расставанием, всё же не ограничилось одними щами. Ну, правда! Иначе откуда взялась и кто такая Танюшка? Но о Тане – отдельный разговор, а пока про владения Хозяйки.

Они выполнены в стиле «а ля рюс» и выглядят очень эффектно. В то же время чертоги лишены «духа человеческого», в них многое напоминает мёртвое царство. Тем не менее какая-то жизнь у этой опрокинутой Медной горы всё же есть. Наверху мастера сидят за своими станочками, обтачивают малахит, под землёй у Хозяйки такие же мастерские, и мастера получше. А вот вам в продолжение темы ещё одна интересная версия, в которой также речь идёт о мастерах и мастерских, а по большому счёту – о гораздо более высоких смыслах. Её, версию эту, я услышал на одной из литературных встреч в рамках праздновавшегося тогда юбилея Павла Петровича. Согласно этой, прямо скажем, непредвиденной версии место Христа в советском пантеоне заняла Медной горы Хозяйка, госпожа уральских самоцветов и полудрагоценных камней, сравнительно дорогих и чрезвычайно эффектных при умелой обработке. Мастерские в представленной автором модели были прообразами шарашек, где лучшие из лучших под строгим надзором мастеров работают без сна и отдыха над своими таинственными изобретениями; шарашка, утверждал даровитый писатель нужна не затем, чтобы кормить и беречь умных, и даже не затем, чтобы создавать оборонную мощь. Это побочные эффекты, а главный – вот: это такой способ познания мира, отыскания абсолютной истины. Согласитесь, неожиданный взгляд.

Хозяйка Медной горы действительно не только хранительница сокровищ, но и покровительница смелых, мужественных, творчески одарённых людей. У Бажова образ Хозяйки горы стал олицетворением мощи, богатства и красоты недр Уральских гор, которые раскрываются только перед лучшими рабочими и мастерами. Способности Хозяйки не ограничиваются ролью хранительницы и покровительницы, она настоящая волшебница, умеет превращаться в ящерку, проходить сквозь каменные стены. Она может и осадить плохого человека. Лютый приказчик, не человек – собака, Северьян Кондратьич, измывавшийся над рудничными, нагрубил Хозяйке, и та загнала его в каменную глыбу – только подошвы наружу. Если бы Северьян вёл себя более уважительно, остался бы жив. Особой борьбы за права трудящихся подземная владычица не ведёт, по её разумению – те сами должны решать свои земные проблемы.

Кипророждённую буду я петь Киферею.

Дарами нежными смертных она озаряет.

Не сходит улыбка с милого лика её,

Прелестен цветок на богине.

Конечно, конечно. Это стихи не про Хозяйку Медной горы. Гомер восхвалял Афродиту. Хотя, прочитал я их здесь совершенно не случайно. Связь между Хозяйкой Медной горы и Афродитой существует. Да, я уверен, что вы и сами её почувствуете и ощутите, как только я расскажу вам миф о рождении Афродиты. Сюжет необыкновенно современный. Иногда кажется, что он взят из раздела криминальной хроники. Ну посудите сами – некто Крон врывается к некой Гее, учиняет там дебош, насилие и членовредительство в отношении некоего Урана. Сплошной криминал! Всё, как сейчас любят. Сейчас насытим эту современную историю древнегреческими подробностями, и получится вполне себе благородный миф. Некто Крон, сын богини Земли, всесущей Геи врывается в её покои, где та возлежит вместе со своим законным супругом, богом небес Ураном. Врывается со злым намерением и серпом в руках. Он отсекает, извините, детородный орган Урана. Тот падает в пучину морскую, всё там смешивается – и кровь, и семя, и вот в этой пене рождается прекрасная Афродита. Хочу вас сразу сориентировать в пространстве. И обратить внимание на место преступления – это прибрежные воды Кипра.

Здесь будем искать связь Афродиты и Хозяйки. Ну, конечно, географическая связь плохо просматривается. Посмотрите сами – три тысячи километров по прямой и сегодня одолеть достаточно непросто, а в те далекие годы! И по большому счёту – где Кипр, а где Урал? Сходство будем искать в совершенно другой области наук – в химии, родство у нас химическое. Посмотрите, какая красота: Cu_2CO_3(OН)2. Конечно, это химическая формула, это минерал малахит – пожалуй, самый любимый камень Хозяйки Медной горы. А при чём же здесь Афродита и Кипр? Первый элемент формулы малахита – купрум, два атома. А купрум – это медь. Одна часть исследователей считает, что Кипр получил своё имя от меди, другая часть исследователей уверена, что медь получила своё имя от медного острова Кипра. Что было раньше – яйцо или курица, устанавливать не будем, поймём самое главное – в этой истории всё крутится вокруг меди.

Четыре тысячи лет до нашей эры древние киприоты великолепно выплавляли медные слитки в виде бычьих шкур. Прекрасно справлялись со своей работой и плавильщики меди из Полевского. К слову, на слитках уральской меди можно встретить знакомый нам знак – зеркало Венеры. То, что Афродита и Венера – одна и та же богиня, знает каждый школьник. А мы зададимся главным вопросом: почему знак Венеры оказался так далеко от Кипра, на Урале, на уральской меди?

В 1735 году Василий Никитич Татищев, сподвижник Петра Великого, его наместник на Урале, повелевает клеймить полевскую медь именно этим знаком. Почему? Для высокообразованного географа, историка, государственного деятеля Татищева Афродита, Кипр, медь – это тождества, синонимы. И, конечно же, античная инъекция, сделанная Василием Никитичем в уральскую действительность того времени, не могла не дать каких-то плодов. Произошёл некий перенос образа Афродиты, древнегреческой богини (в римской мифологии – Венера), на уральскую землю. В обеих мифологиях суть сохранилась – «медной» вслед за Афродитой стали называть и Венеру. Их атрибутика тоже общая. Во-первых, цветок. У богини Афродиты он есть (помните: «…прелестен цветок на богине»?). Ну и у Хозяйки Медной горы тоже есть свой цветок, каменный. Во-вторых, зеркало. Всем известно зеркало Венеры. Но вспомните – у Хозяйки горы тоже есть зеркало. Кто читал сказ Павла Петровича «Таюткино зеркальце», очень хорошо эту связь представляет. Перенос образа состоялся благодаря прежним обитателям Урала, они домысливали непонятные символы, давали им свои собственные интерпретации. Таким образом, античная богиня приобрела уральский характер.

Дед Слышко. Художник В. В. Шевелёв. 2023 г.

Переплёт последнего прижизненного издания «Малахитовой шкатулки» с иллюстрациями Александры Якобсон. Ленинград. 1950 г.

Что ещё повлияло на образ Хозяйки? Конечно же, наследие аборигенных народов. Самое время вспомнить о легенде, которая была распространена среди древних угров. Речь о женском божестве Сорни-Эква, золотой женщине Йолли. Легенда рассказывает о высокой горе, глубокой пещере и озере, об острове посреди озера и о дивном дереве с плодами, где плоды – это души ещё не рождённых людей и зверей. Йолли распоряжалась жизнью и смертью всего живого.

И что же мы, собственно, только говорим про Хозяйку, ведь так хочется посмотреть на неё, причём глазами выдающихся художников. Вам в помощь великий и могучий Интернет, ну и конечно, воображение. Давайте представим (а с самыми любознательными прямо сейчас и посмотрим) вернисаж прекрасных работ великих иллюстраторов творчества Павла Бажова. Возьмём прижизненные издания.

Линогравюра Александра Кудрина (он первый иллюстратор Бажова) к самому первому изданию «Малахитовой шкатулки». Нашли?

Идём дальше. Константин Кузнецов, русский и советский художник, книжный иллюстратор. Иллюстрация, открывающая книгу, называется фронтиспис. Выполнена она в 1942 году. Маленькая ремарка: книга была подписана к печати в ноябре – декабре 1941 года. Мы не можем не вспоминать события того времени в Москве. Часто нам представляют этот период смутным временем – мародёрство и бегство из столицы её жителей. Да, кто-то бежал, а кто-то стоял у типографского станка и печатал книгу «Малахитовая шкатулка» с полным ощущением, что тем самым приближает страну к победе, выпускает книгу, которую очень ждут на фронте (подробнее об этой ситуации читайте в главе «Кто сказал, что надо бросить сказки на войне»).

Возвращаемся к вернисажу. Работы Виктора Таубера, иллюстратора книг Бажова военного периода. Рисунки, преимущественно, конечно же, чёрно-белые. Обстоятельства того времени не предполагали качественной печати.

Василий Баюскин. Здесь уже парад красок!

Невероятно красочное, яркое издание, уже послевоенное, Александры Якобсон. Очень яркий, талантливый, необыкновенно даровитый художник. Книга издана в 1950 году. Это случилось в год смерти Павла Петровича, но он держал эту книгу в руках.

Это, как отмечалось, прижизненные иллюстраторы сказов Бажова. Я не знаю, какой образ Хозяйки Медной горы вам покажется более близким после знакомства с работами художников. Самое время проверить себя Бажовым. Павел Петрович из всего многообразия всё же выделял явного фаворита. Это тот самый фронтиспис, иллюстрация Константина Кузнецова.

У него Хозяйка изображена в некоем мерцающем мареве, в дрожащей атмосфере из оклада флористических элементов – стеблей, листьев, цветов, едва зримая. Бажов это назвал «эффектом непроявленной яшмы». «Именно так и нужно изображать фантастических персонажей»[240], – писал он своему другу Евгению Пермяку. В этом письме он также весьма категорично отметил, что, если художник механически переносит текст автора на холст, называться художником он не может.

Ну и в завершение главы позвольте вам дать ещё один ключ к пониманию образа Хозяйки Медной горы, который Павел Петрович оставил нам, своим потомкам.

«Как вы понимаете концовку сказа „Медной горы Хозяйка“? Пессимистическая или оптимистическая она?» – такой вопрос задал Павел Петрович первому исследователю его творчества Людмиле Скорино. «Внешне она пессимистическая, – ответила та. – Хозяйка никому не приносит счастья. Но если рассматривать сказ в целом – оптимистическая, так как тут символ творческой неудовлетворенности, вечных исканий. А ведь в этом-то и заключается истинное счастье». Павел Петрович улыбнулся, довольный: «И я так думаю. Роман с недрами земли. В поисках каменной Галатеи». Помолчал и уже серьезно, без улыбки, добавил: «Камень хорошо отшлифованный возьмите – родонит, нефрит, яшму. День посмотрите – всё остальное поймёте…» Вот так невероятно образно и точно написал Бажов, и, я думаю, не только про Хозяйку. Это некий универсальный ключ к пониманию таинственной и непостижимой души Урала.

Глава пятая

Прекрасный, ядовитый, исчезнувший

В Древнем Египте из него делали косметику, талисманы из этого камня предлагалось носить всем добрым людям, коим не хватает счастья. А на Балканах малахит использовали в… погребальных церемониях. По уральским народным поверьям, этот камень отводил зло, спасал от чумы. В Китае он считался обязательным украшением императриц, а алхимики пытались приготовить из него эликсир жизни. Кроме того, считалось, что тот, кто с этого камня пьёт, станет понимать язык животных. Вот как раз здесь стоит предупредить: минерал этот ядовитый! Утолишь жажду из малахитовой посуды – и давай болтать хоть по-собачьи, хоть по-кошачьи. Да и правда – чего не сделаешь под парами, – тьфу, под окислами! – медной зелени. Тут, не ровён час, самого зелёного змия понимать начнёшь. А с эликсиром бессмертия – так это конечно, без сомнения. Напиток на основе упомянутой субстанции, безусловно, вечную жизнь даёт, причём сразу… на том свете.

Но возьмём вполне конкретный исторический период на свете этом, 300 лет назад. Тогда здесь, на Урале, всё только начиналось. Ведь до Гумёшек на всей Земле ещё не было ни одного промышленного месторождения малахита, Гумёшевский рудник стал первым. Правда, в начале XVIII века зелень-камень здесь отправлялся в металлургический тигель в расплав. А всё потому, что тогдашнему потребителю нужна была не красота, а краснота – медь, значит, а её в малахите – Cu_2CO_3(OH)2 – что-то около половины состава. Первым из тех, что принимают решения, и первым из тех, кто признал в малахите художественную ценность, был Алексей Фёдорович Турчанинов, владелец заводов Сысертского горного округа, куда входили и Полевской и Северский заводы. Бажов именовал Турчанинова не иначе как «старый барин». Так вот, будучи поражён красотой чудо-минерала, смекнув, что на нём можно неплохо заработать, Турчанинов проводит возможно одну из первых успешных маркетинговых кампаний своего времени. Его стараниями малахит входит в моду сначала в России, а потом и в мире. В 1775 году на руднике на сорокаметровой глубине была добыта малахитовая глыба весом без малого три тонны. «Малахит, единственный и, можно сказать, чудесный в своём роде, потому что ни равнаго, ни подобнаго ему доселе никогда не находили», – писал об этой находке журнал «Отечественные достопамятности». Теперь глыба эта (правда, в несколько облегчённом виде) выставлена в Музее горного университета в Санкт-Петербурге.

Малахитовый гарнитур из гумёшевского малахита. Версаль, Большой Трианон

В середине и в конце XVIII века мастера Екатеринбургской гранильной фабрики из гумёшевского малахита делали массу занятных вещиц. Вот и первая партия пуговиц для парадных камзолов была здесь сделана аккурат в тот период. Всё это вехи экспансии малахита. Не удивляйтесь – обладать в то время пудреницей, табакеркой или даже пуговицей из малахита было признаком большого успеха. Пройдёт совсем немного времени, и малахитовые изделия станут самым желанным подарком в Европе. Вот, к примеру, презент русского царя Александра I Наполеону Бонапарту, сделанный при заключении Тильзитского мира, прямиком отправился в личные покои знаменитого корсиканца, в Версаль. Это и великолепный стол, и огромная чаша, и изящные вазы, и затейливые каминные полки, и полуколонны – самая крупная коллекция изделий из гумёшевского малахита. Зал в Большом Трианоне, куда попали дары из России, Наполеон приказал именовать Малахитовым. Красота русского камня, видимо, так пленила императора Франции, что тот вознамерился завоевать всю Россию и стать полновластным владельцем малахитовых копей. Впрочем, такой вывод можно считать шуткой. Однако… Судите сами: в Большой Трианон Версаля император въехал в 1811 году, а войну начал в 1812-м… Но, как мы знаем, «малахитовый» поход императора провалился. Гумёшки были и остаются частью русской славы, а иностранцы тогда и сейчас могут ею восторгаться – коллекция до сих пор находится в Версале.

Вот слова автора вступительной статьи к книге Ф. Б. Брикмана «Сочинение о драгоценных камнях» 1779 года шихтмейстера Василия Беспалова: «Поистине иностранцы завидуют сему нашему природному сокровищу и почитают за особливое счастие получить таковое редкое природы происхождение…»

Впрочем, Гумёшки были богаты не только малахитом, но и самородной медью. Добывался здесь и мрамор. О нашем мраморе писал и Мамин-Сибиряк: «Плохие сорта мрамора можно было добывать везде, а белый и голубой мрамор находили только в Гумёшевской даче».

В течение многих десятилетий рудник являлся жемчужиной Урала и «золотой жилой» для его владельцев. Богатства казались неисчерпаемыми. Однако к 1858 году положение изменилось. Залежи богатых руд в верхних слоях земли стремительно истощались, а стоило только углубиться, как сильные потоки подземных вод преграждали путь. Долго рудник, можно сказать, не действовал. Именно в это время с этим местом Силы познакомился одиннадцатилетний Паша Бажов. Здесь от Василия Хмелинина он и услышал:

Про тайны земли и больших мастеров,

Про жадных людей и смешных чудаков.

И именно благодаря его невероятному таланту сегодня мы знаем и любим самые первые 14 сказов, которые так и называются – сказы Гумёшевского цикла.

Сразу после Великой Отечественной войны на Гумёшки снова пришли люди. К слову, Павел Петрович в этом сыграл не последнюю роль. После бажовских сказов места эти получили всесоюзную известность. Но теперь у копи была только медная слава, малахит здесь уже не добывали и, вероятнее всего, добывать больше никогда не будут, увы! Сегодня на базе Гумёшевского рудного поля ведёт свою деятельность производственный комплекс, построенный Русской медной компанией. Сегодня «красное золото» там добывают методом подземного выщелачивания окисленных руд. Поэтому шанс у потомков найти на родине русского малахита хоть кусочек гумёшевского малахита равен нулю.

Глава шестая

Дурман или символ?

«– Ну что, Данило-мастер, не вышла у тебя чаша по Катькиному цветку?

– Не вышла…

– Пойдём со мной, Данилушка. Покажу тебе свой цветок, каменный…»[241]

Скажите, только я слышу здесь сексуальный подтекст? Действительно, за бажовским «Каменным цветком» прочно закрепилась слава самой эротической сказки. Но об этом чуть позже. Для начала обратимся к символам. Каменный цветок выступает в сказах как центральный персонаж, воплощение абсолютной магической силы камня. Впервые юный Данило слышит рассказ о нём из уст бабки Вихорихи. При этом она ставит Цветок в один ряд с «неоткрытыми» цветами папоротника и разрыв-травы. Однако эти два приносят людям счастье, а первый – наоборот: «Несчастный тот человек, который Каменный цветок увидит». Почему? Каменный цветок у Бажова – символ абсолютной красоты, недоступной смертному. Вижу здесь прямую аналогию с библейским сюжетом про запретный плод. Не случайно старик, которому довелось видеть работу горных мастеров, говорит так: «Видеть его нашему брату нельзя. Кто поглядит, тому белый свет не мил станет… В том Цветке красота показана».

Но как же быть с искушением? Запретный плод – он всегда сладок и всегда манит! Впрочем, здесь много общего и с женской красотой. В «Словаре символов» Джека Тресиддера значится, что вогнутая чашеобразная форма, а именно такую делал Цветку Данило-мастер, – это символ женственности. И ещё о форме. Таинственный Каменный цветок похож на дурман, который, как не раз упоминают персонажи Бажова, расцветает в Змеиный праздник. Этот праздник приходится на 25 сентября, совпадает у православных христиан с отданием праздника Рождества Пресвятой Богородицы и началом подготовки к празднику Крестовоздвижения[242] и, возможно, является версией традиционных в язычестве ритуалов, посвящённых женской силе, что естественно связывает и Цветок, и Хозяйку с эротическими символами. Даже не вдаваясь во фрейдистские интерпретации символизма Цветка, очевидно, что Хозяйка излучает сексуальные чары. А Цветок является непременным её атрибутом. Достаточно вспомнить описание, данное Полукарпычем в «Таюткином зеркальце»: «…в одной руке каёлка махонькая, в другой цветок. И горит этот цветок, как хорошая охапка смолья, а дыму нет. Кто Хозяйке поглянется, тому она этот цветок отдаст, а у самой сейчас же другой в руке появится». Данило, стремясь к тому, чтобы «камень полную силу имел», посягает на миссию Бога – творить новую жизнь. Для него резать Цветок – это «вкушать», познавать мир. «Вот мне и припало желание… полную силу камня самому поглядеть и людям показать». И здесь явная перекличка с философским камнем, который искали алхимики.

Мир Бажова порой страшен, но это, по мнению литературоведов, только добавляет художественного совершенства. Суровую, грозную природу Урала Бажов чувствовал лучше других. Возможно, именно поэтому он долго ищет подходящую форму Цветка. Выбирает… И вот что удивительно: все потенциальные образцы из ряда ядовитых растений. И конечно, не случайно Данило ваяет ядовитый цветок типа белладонны из семейства Паслёновых (Solanaceae). А дурман, как и само это слово, традиционно воспринимается средством снотворным, одуряющим. Благодаря этому эмоциональному яду Данило погружается в состояние изменённого сознания, которое необходимо для контакта с хтоническим миром. Возможно, благодаря действию дурмана, он и попадает в «тот» мир и видит настоящий Каменный цветок Хозяйки. И не случайно, увидев его, оставляет свою невесту и уходит в горные мастера, «пройдя сквозь камень». После возвращения из мёртвого царства в мир людей, Данило забывает о «полянке с диковинными цветами», которые видел у Хозяйки, и эта амнезия – неизбежная, ещё мягкая плата за пережитую, как бы теперь сказали, клиническую, смерть. Тем самым подтверждается мысль, что тайная красота камня не дарится Хозяйкой даже избранным смертным.

В финале этой главы нельзя не процитировать Дмитрия Быкова[243] о том, что Бог придумал Россию, чтобы ему было что почитать. Я о том, что Бажову, по мнению этого автора, удалось создать лучшую метафору России за всё советское время: «Россия, по Бажову – это и есть Каменный цветок. То есть, в сущности, оксюморон». И не беда, что Каменный цветок не цветёт и не имеет запаха. Но зато он соответствует нашему климату, а главное – он бессмертен. Это красота не живая, но – монументальная! И навсегда. Потому как «камень-то какой! Первый камень! Понимаете, первый!»

Глава седьмая

Мистическая реальность, или камень, с которым «жить стало веселее»

А вы никогда не задумывались, что же в знаменитой малахитовой шкатулке лежит? Помните, – той шкатулкой «сама Хозяйка Медной горы одарила Степана… как он ещё жениться собирался»? В сказе Павел Петрович пишет, что в ларчике «Кольца там, серьги и протча по женскому обряду». Воображение рисует волшебную картинку горки украшений с дивным переливом и радужным самоцветным сиянием. Действительно, если задуматься: что там, в шкатулке, спрятано? Что за камешки, оправленные руками старых мастеров в «кольца, серьги, наголовник, брошки, ожерелья»? Бажов нам о том не говорит, поэтому сами будем догадываться.

Но для начала, так сказать, для лучшего понимания предмета, историческая справка. Добывать и обрабатывать цветные каменья на Урале стали во второй половине XVII века. В 1668 году рудознатец Дмитрий Тумашев сообщил в Сибирский приказ о находке в горах близ Мурзинской слободы, у реки Нейвы: «…хрустали белые, фатисы вишнёвые, юги зелёные и тумпасы жёлтые»[244]. «Фатисами» тогда называли аметисты, «югами» – бериллы. Что касается «тумпасов», то данный термин использовали для обозначения кварцевых пород камня, включая цитрин и раухтопаз. Академик Александр Евгеньевич Ферсман считал находку Дмитрия Тумашева началом культуры камня в России. Вот и Георг Вильгельм де Геннин, 12 лет управлявший Уральскими заводами, отмечал: «От Екатеринбурха верстах в 90, в Мурзинской слободе, найден тумпас бело-желтоватой и черноватой, которой лутче богемского хрусталя и в такой крепости состоит, что стёкла режет, и между тем найдены два куриозных чёрных тумпаса… Да от Екатеринбурха ж верстах в 20 имеетца гора вся хрустальна, видом и по натуре якобы молочна, ис которой каменье полированы, и в нём являетца при сонце красное, лазоревое, белое и жёлтое сияние»[245].

Прекрасное яркое и цветоносное описание. Оно рассказывает о тех камнях, которые могли послужить для украшений из легендарной шкатулки. Но, в первых строках, всё же, про малахит. Правда, ему, «самому уральскому» камню, я посвятил уже немало строк в этой книге, но расскажу, пожалуй, ещё кое-что. Бажов, при всём своём особом отношении к малахиту, не скрывал негативной семантики. И правда, зелёный цвет камня, по мнению ряда исследователей, символизирует не только юность, надежду и веселье, но ассоциируется также с несчастьем, печалью и скорбью. Как тут не вспомнить мнение некоторых «бажововедов» о том, что сказочная шкатулка со всем её содержимым – это не что иное, как шкатулка-завещание. А ещё и символ, символ тайны, связавшей Степана и Хозяйку навечно, символ свершившегося между ними тайного брака. И сама она, и украшения, в ней спрятанные, безусловно, предназначены не для земной невесты Степана Настасьи, а для Танюшки-подмёныша. Поэтому закономерно, что только одна Танюшка может оценить магию чудесного подарка. На Танюшку «теплом пышет, и светло, как от солнышка». Свет, исходящий от шкатулки – инфернальный, поэтому человеческий глаз его не видит, а вот глаз ящерицы – несомненно. Невидим для других и особый, открывшийся только для двоих канал связи. Я про необычный подарок: «Достала пуговку махонькую. То ли она из стекла, то ли из дурмашка (хрусталика) на простую грань обделана. Подаёт её Танюшке да и говорит: – Прими-ко, доченька, от меня памятку». Не зря Танюшку в Полевском звали Памяткой. Она действительно памятка Степану о его встрече с Хозяйкой, равно как и шкатулка, которую он однажды посоветовал жене «убрать куда от греха подальше».

И правда, «каменная» сила манит пуще жизни. Освобождение малахита от негативной семантики у Павла Петровича происходит только в сказе 1942 года «Железковы покрышки». Но ведь что важно – в этом сказе речь уже идёт не о природном камне, но о малахите, сделанном искусством Мастера, превращающим его в «родной» камень «небывалой радости». При этом его практически невозможно отличить от природного малахита. Эта новая магия камня, по Бажову, была связана с предчувствием революции и с возросшим умением уральских камнерезов, проникнувших в «тайную силу» камня, который «в сердце весну делает».

В «каменном» ряду на особом месте ещё один сказ – «Хрупкая веточка». Хоть и камни там все сплошь бросовые, как бы несерьёзные, так ведь в этом, что называется, и соль. В этом сказе третий сын Данилы и Кати Митюнька, горбатенький – избранный Богом, отмеченный, значит, – начинает осваивать искусство создания «каменной» ягоды. Из змеевика и дорожного сока Митюшка делает ягодки, которые получаются у него как живые. Так осуществляется развитие «каменного» сюжета, а по большому счёту – уход от сакрального малахита. В этом сказе эра малахита в творчестве Павла Петровича заканчивается. Митюня её и заканчивает, он создаёт из мёртвого материала красоту живой природы, делает то, что так и не удалось его отцу Даниле: «Чёрну, скажем, смородину из агату… белу – из дурмашков, клубнику – из сургучной яшмы, княженику – из мелких шерловых шаричков клеили». И ведь нельзя не отметить, что уход от малахита, точнее, переход к новым изделиям происходит при полной поддержке «каменной» силы. Вспомним: «…сидит Митюха, обтачивает свои ягоды из купецкого материала, а сам всё о том же думает: – Из какого бы вовсе дешёвого здешнего камня такую же поделку гнать? Вдруг просунулась в окошко какая-то не то женская, не то девичья рука, – с кольцом на пальце и в зарукавье, – и ставит прямо на станок Митюньке большую плитку змеевика…» Вот так, не без помощи тайной силы, поиск новых материалов и новых путей состоялся в «Хрупкой веточке».

С образом малахита как основного камня Уральских гор неразрывно связана тема медного изумруда. Академик Ферсман называл его «славой и гордостью Урала». У Бажова медный изумруд, или диоптаз, появляется сразу в двух сказах: «Медной горы Хозяйка» и «Сочневы камешки». Этот минерал – когда-то его считали разновидностью изумруда – наделялся исключительной магической силой. По преданию, он рождается из секрета змеи, что само по себе символично. По мнению исследователей, именно этот камень воплощает абсолютную власть «каменной» силы, олицетворяет собой тайное богатство уральских гор. Но богатство это не доступно простым смертным. Вот тут самое время вспомнить о великой тайне Каменного цветка!

А теперь совсем немного, только самое главное, про третий, он же самый любимый, камешек – хризолит. За особую красоту его часто называли «вечерним изумрудом». Может быть, это цвет глаз Мурёнки, которая исчезла вместе с Серебряным копытцем? Но если медный изумруд в сказах часто олицетворял трагическое начало, слёзы Хозяйки Медной горы, то вечерний изумруд (хризолит) – безусловно начало позитивное. В статье Ольги Гамали и Ольги Каневской отмечается, что хризолиты, «в отличие от малахита и медного изумруда, предназначены не для высших сил, а для людей и приносят счастье в их жизнь. Слово „хризолит“ в сказах Павла Петровича приобретает символические значения: духовный дар, радость, красота, детство, древность, непостоянство, временность»[246]. И конечно, хризолиты – главные персонажи в бажовских сказах, адресованных детям, а это много значит.

Теперь подытожим: малахит, медный изумруд и хризолит. Ювелирные диковины, вырезанные из этой прекрасной троицы, и стали главной усладой для читателей и почитателей Бажова. Но Бажов не был бы Бажовым, если бы рядом с упоминаемыми реальными камнями у него не появились бы другие краски в каменной палитре. Речь о камнях символических, в которых наиболее полно проявлялась мечта о новой власти «каменной» силы в советскую эпоху. В новых, послевоенных сказах наряду с «настоящими» у него появляются камни мистические и полумистические: «терпеливый камешек» в «Далевом глядельце» и «вовсе простенький, на пять граней» камень Ключ земли. К слову, и солнечный камень не был выдумкой Бажова. Он вполне реальный, относящийся к группе полевых шпатов и имеющий в геологии научное название – плагиоклаз. Солнечный камень действительно добывался на Урале в Ильменском месторождении. Бажова, без сомнения, привлекал оптический эффект этого самоцвета: он обладает самосвечением в красных тонах. Это самосвечение и сделало камень символом нового, «красного» Урала. По-другому и быть не могло, бажовский роман с камнем мог иметь только счастливый финал в солнечных тонах. Потому и камень Солнечный оказался лучшим иллюстратором нового времени, в том числе и той самой фразы, вспомните: «Жить стало лучше, жить стало веселее!»

Глава восьмая

Тяжёл дракона медный дар

Унылое поле, основательно заросшее лесиной, живописные озёрца на месте затопленных шахт, смотреть-то особо не на что! Так рассказывают о Гумёшках непосвящённые туристы, коим повезло оказаться в этом месте, но совсем не повезло с гидом. А между тем, Гумёшки – место потрясающее! Вряд ли на Земле есть ещё такое. Обычное снаружи и ох какое замысловатое внутри. Да, Полевской – город контрастов! Вот и попробуем эти контрасты обнажить, сделать невидимое «содержание» опрокинутой горы видимым. Поверьте, оно того стоит!

Для начала расскажу уральскую легенду, в ней речь про наши Гумёшки. Про то время, когда планета Земля отвердела, потом зверями всякими, птицами заселилась, из глубин её, из степей прикаспийских Змей-полоз выполз. И был он с хрустальной чешуёй с самоцветным отливом, с огненным нутром, рудяным костяком, медным прожильем… Больше тысячи вёрст прямёхонько полз, а потом вилять начал… Годы прошли, века минули. Порос окаменевший великан буйным ельником, сосновым раздольем, кедровым весельем, лиственничной красой. И никому теперь в голову не приходит, что эти горы когда-то живым Змеем-полозом были… Но пришёл неизбежный час, и дракон, истекая медной «желчью», от старости помер. Появились люди, оседлали его окаменевший хребет, а самые дошлые из них, прознав о сокровищах, решили добыть их из драконьего чрева. Темно, сыро и страшно было в нём, ядовитый медный дух отравлял смельчаков, но ничто их не останавливало, уж очень заманчивы были змеиные дары. А в самом центре тела каменного дракона уходила вершиной вниз пирамида Медной горы, Гумёшками названная. «Гора – в земле, в глубине», – писал Павел Бажов.

А теперь о людях, тех, которые вокруг Гумёшек в разное время жили. Историки с осторожностью называют древний народ «металлург-чудью». По Бажову, имя ему «старые люди». Это они в здешних землях жили, и было это несколько тысячелетий назад. Не сеял народ тот, не пахал, скот не разводил, но владел огненной тайной. Тайной создания гибкого рыжего камня. Тайной, дарованной ему Богом. А вот отчего пропали, куда делись люди эти потом, про то историкам доподлинно не известно. Свою версию исчезновения пращуров даёт в сказе «Дорогое имячко» Бажов. Там, в сказе, и про первых русских на Урале сказано. Интересно, что русских первопроходцев интересовало то же, что и «старых людей». Петровские рудознатцы по повелению императора искали месторождения меди. Интерес понятен. В стране на тот момент шла Северная война, и царь-реформатор с помощью чугунных и медных пушек пробивал окно в Европу. Помните из учебников? Даже медные колокола с церквей снимали. Но удовлетворить всё возрастающие потребности молодого государства таким способом было невозможно. Нужно было срочно наладить добычу собственного «красного золота». Вот в тот момент как раз и были открыты наши уральские Гумёшки. Открыты во второй раз. Когда-то «старыми людьми», а в начале XVIII века – новыми русскими рудокопами. К слову, рудокопы и искали старые разработки по оставленным, ещё сохранившимся, старым же знакам.

На протяжении многих лет в Гумёшках находили древние предметы. Так, учёный-исследователь Пётр Симон Паллас видел в Сысертском заводе, у заводчика Турчанинова, найденные на Гумёшках рукавицу и сумку, сделанные из лосиной кожи. Учёный Иван Иванович Лепёхин рассказывает, что в Гумёшевском руднике были найдены старые горные инструменты: медные кайла, молоты, а также кожаные сумки, рукавицы, человеческие кости, деревянные крепи. Почти всё начало столетия месторождение разрабатывалось многочисленными закопушками. Но уже к 1760-м годам на руднике действовали более десяти шахт глубиной от 20 до 65 метров. Все они были вертикальными и разрабатывались в виде колодцев. Породу рудничные люди бурили и рвали порохом. Наверх поднимали бадьями с помощью ворота на конном приводе.

Ствол шахты был в поперечнике немногим более двух метров. Бурили шпуры, засыпали порох или динамит, потом вылезали наверх и производили взрыв. После взрыва выбирали породу, снова бурили и снова заряжали. Действовали «водовыливальни». Откачка воды проводилась беспрерывно. Вот одна из словесных реконструкций труда рудничных рабочих того времени: «…Зловещим могильным холодом веет… (спускаемся). Кажется, навсегда прощаешься с солнцем… Стены тут холодные и влажные. Вода струится то в одном, то в другом месте… Вся одежда становится мокрой. И вот здесь, в этой норе, нужно работать… Надо долбить породу, кайло то и дело отскакивает от камня. Жарко, а ещё более душно (кто-то высек огонь и зажёг лучину)… Чёрные норы, заблестела вода под ногами, обозначились фигуры полуголых рудобоев… Люди задыхаются. Хотя бы глоток свежего воздуха. В висках стучит, сердце бьётся. Скорее бы, скорее выйти из этой кромешной тьмы на свет, на свежий воздух!..»

«В 70-х годах XVIII века, – пишет искусствовед Владислав Борисович Семёнов, – месторождение имело славу богатейшей кладовой медных руд России»[247]. На излёте века из Гумёшевской руды ежегодно выплавляли 450–480 тонн меди. В тот период здесь работало около 500 рабочих. Помимо руды на Гумёшках добывался малахит – камень, «в коем радость земли собрана», со свойством «в сердце весну делать», – писал Бажов.

Гумёшевский рудник – начало начал для города Полевского, появившегося благодаря этому месторождению. Города, получившего от него богатое историческое наследство и звание Малахитовой столицы России.

Глава девятая

Вольная красотка на дворцовом карнавале

«Сама чёрненька да басенька, а глазки зелёненьки» – так про Степанову дочку в сказе «Малахитовая шкатулка» народ говорил. С такого описания и поведу историю об удивительной Танюшке. По традиции начнем с рождения. Таня родилась в семье Степана и Настасьи. Именно слово «родилась» здесь ключевое. Так что, если принимать официальную версию, а не междустрочную, то впрямую относить Танюшку к «нежити» нельзя. Она как будто обычная уральская девчонка, правда, со способностями хтонического божества. Именно поэтому персонаж невероятный, на особицу. Впрочем, в сказе всё на особицу. И сюжет по-особенному закручен вокруг шкатулочки малахитовой «со всяким женским прибором. Кольца там, серьги и протча по женскому обряду. В своё время сама Хозяйка Медной горы одарила Степана». За что? За каку-таку симпатию? Степан, вероятно, об этом молчал. В семье о Хозяйке, их встрече – ни гу-гу. А вот устное народное творчество било фантазией. Намекали, что Степан был с Хозяйкой в любовной связи, говорили и о том, что он душу ей продал. К слову, последний аргумент вовсе даже не на голой фантазии основан. Я имею в виду резкий успех рудокопа, бывшего до встречи с первой «каменной» леди просто одним из многих, а после, что называется, контакта, вдруг ставшего первым среди всех.

Но вернёмся к шкатулочке из зелень-камня и украшениям из оной. Мать Танюши Настасья не «шибко любительница была моду выводить». Но «надёвывала, конечно, из этой шкатулки. Только не к душе ей пришлось. Наденет кольцо… Ровно как раз впору, не жмёт, не скатывается». Да носить сил нет! А вот Танюшка примерит, и всё ей впору, только и приговаривает: «…„сколь хорошо тятино-то подаренье! Тепло от него, будто на пригревинке сидишь, да ещё кто тебя мягким гладит“. Настасья… помнит, как у неё от украшений пальцы затекали, уши болели, шея не могла согреться. Вот и думает: „Неспроста это. Ой, неспроста!“» Конечно! «Красота на отличку» была заметна всем и сразу. «Ровно и всамделе гарусинка из праздничного пояса выпала – далеко её видно. И хоть она не шибко к чужим людям ластилась, а всяк ей – Танюшка да Танюшка. Самые завидущие бабёшки, и те любовались». Но столь отличная внешность да и холодность характера дочки представлялись Настасье признаком чуждости. «Мать повздыхивала: Красота-то красота, да не наша. Ровно кто подменил мне девчонку». Вот, вот! Многие, считающие сказ Бажова историей взаправдашней, так и думают – подменили! И на мой взгляд, очень даже может быть. Подумайте сами: чего уж проще, особливо для самой Хозяйки с её безграничными способностями. И для нас сегодняшних, взрощенных на мексиканских телесериалах, сюжет с подменами вовсе не видится каким-то совсем невероятным.

Но пропустим эти детали, как часть не самую интересную. Перейдём к эпизоду, в котором встречаются две матери, когда Хозяйка в образе странницы приходит в дом Настасьи. Некоторые считают, что одна из целей прихода Хозяйки – посвящение Танюшки, научение ее искусству, мастерству творить красоту, людям неведомую. Хозяйка называет Танюшку доченькой. «„Иди-ко, дитятко, погляди… Хочешь – выучу?“ – „Хочу“, – говорит. Танюшка не то что к чужим, к своим неласковая была, а к этой женщине так и льнёт, так и льнёт. Настасья скоса запоглядывала: „Нашла себе новую родню. К матери не подойдет, а к бродяжке прилипла!“» Да, девочка после своеобразной инициации идёт навстречу новой жизни. Впереди мир волшебства, роскоши, дорогих каменьев. Это вот-вот случится! Но кто по этой широкой дороге к светлому будущему её проведет, кто укажет на сакральные символы малахитовой власти? Здесь нужен проводник.

А вот и вопрос, и он больше не про магию, а про историю: «Был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?» Правда, после прочтения бажовской «Малахитовой шкатулки» горьковский рефрен хочется переиначить: «А был ли Зайчик?» Есть там, в сказе, «белобрысенький. Глаза враскос, уши пенечками, как есть заяц… Сразу видать – заводчик это». Так и есть. Зайчиком Бажов называет владельца сысертских заводов, молодого барина Турчанинова. Жаль вот только, что подробностей маловато, исторической идентификации не происходит. Кто на самом деле был тот Заяц?

Кандидатов три – три сына, три наследника: Алексей, Пётр и Александр. Все они жили в своих имениях и на Урале бывали нечасто. Так кого же всё-таки имел в виду Бажов? Наиболее подходящая кандидатура на роль «молодого барина», по-моему, – Александр Алексеевич, младший сын Турчанинова. Он был наиболее близок к отцу и часто сопровождал его в поездках на уральские заводы. В 1788 году, в момент описываемых в сказе событий, корнету лейб-гвардии Конного полка Александру Турчанинову было 17 лет. Жил он в Нижегородской губернии, а не в Санкт-Петербурге. И не являлся единоличным наследником заводов, к тому же был моложе и, вероятно, выглядел эффектнее, нежели описываемый в сказе Зайчик. Однако, по тогдашней Табели о рангах, был не больно-то значимой персоной – к императрице вхож не был. А вдруг у Екатерины Алексеевны возникло собственное любопытство в отношении «турчаниновской невесты»? Ну, это вряд ли! Можно предположить, что Александр Алексеевич планировал показать императрицу Танюшке на одном из открытых для сторонней публики приёмов императорского двора, например на святочном карнавале. Кстати, описание Бажовым героя сказа: «А одёжа на нём – уму помраченье» может быть понято как описание карнавального костюма. Возможно, карнавальность встречи двух властительниц – России и недр страны – даёт нам подразумеваемый, «подсознательный» аспект их взаимодействия, прямо не читающийся в сказе. Вот такой пёстрой картинкой Павел Петрович заканчивает свою историю. И в финале Танюшка волшебным образом исчезает. Прямо в преддверии бала-маскарада, что называется, на глазах у изумлённой публики. Причём уходит, громко хлопнув дверью. Полагаю, что в народной сказке оказать такое непочтительство в отношении самой императрицы непозволительно. Но надо учесть, что литературный отец Танюши Павел Петрович Бажов был членом партии большевиков, и для него эскапада в адрес царицы и несостоявшегося жениха-капиталиста – атрибут для книги почти что обязательный. «Вот-де какая у нас в заводе девка была!»

Глава десятая

«Двойник»? Нет, он один такой – Данило

Увы, мы часто попадаем в плен привычке, стереотипу. (Слово это в буквальном переводе – штамп, клише. В обиходе оно означает некое устоявшееся мнение, суждение о каком-либо объекте, явлении, процессе.)

Теперь ближе к нашей теме, бажовской. А ведь и здесь стереотипы поджидают нас на каждом шагу. Уверен, кто-нибудь скажет: «Точно знаю, что знаменитый литературный герой Данило-мастер списан с реального уральца Данилы Кондратьевича Зверева». И в доказательство как бы добавит, что есть в Екатеринбурге улица, названная в честь того самого Данилы Кондратьевича. Для проверки популярности этой версии достаточно внести имя «прототипа» в поисковик компьютера, и система выдаёт всеми принятую версию, растиражированную на тысячах страниц. Давайте почитаем! Вот какую информацию предлагают нам недра Всемирной паутины:

Данила Кондратьевич Зверев родился в 1858 году в деревне Колташи, расположенной практически в самом центре знаменитой «самоцветной» полосы Урала, протянувшейся к западу от города Режа. Зверев рано осиротел, потеряв обоих родителей, а его воспитанием занимались дед с бабкой, старшие братья и сёстры. С самого детства он был слаб здоровьем, часто болел, рос худеньким и маленьким. За это соседи и сверстники прозвали его Данилой Лёгоньким.

В том же интернете узнаём, что в своих родных Колташах Данила пас коров, но, по его собственным воспоминаниям, отличался мечтательностью и задумчивостью. В его подростковой жизни данная черта характера имела самые что ни на есть плачевные последствия – за недосмотр за стадом он не раз бывал жестоко порот. Вот сразу и вспоминается эпизод из сказа, будто бы точь-в-точь из трудовой биографии уроженца режевского района:

«Данилушко, видно, заигрался, а старик задремал по малости. Сколько-то коровёнок у них и отбилось. Как стали на выгон собирать, глядят – той нет, другой нет. Искать кинулись, да где тебе. Пасли около Ельничной… Самое тут волчье место, глухое… Одну только коровёнку и нашли. Пригнали стадо домой… Так и так – обсказали. Ну, из завода тоже побежали – поехали на розыски, да не нашли.

Расправа тогда известно, какая была. За всякую вину спину кажи»[248].

Дом, где Зверев провёл первую половину жизни, до наших дней не сохранился. Зато неподалёку от Колташей на берегу реки Реж имеется скала со смешным названием Ёжик. Говорят, в тени этого камня любил сидеть маленький Данила.

Прокопьич в его жизни тоже существовал по-настоящему. Его полное имя – Самойла Прокопьевич Южаков. Он жил в деревне Южаково, что в двух десятках километров к северу от Колташей. Именно Южаков стал наставником Данилы Зверева.

«– Ты это что? Кто тебя просил поделку в руки брать? Что тут доглядываешь?

Данилушко и отвечает:

– На мой глаз, дедушко, не с этой стороны кромку отбивать надо. Вишь, узор тут, а его и срежут.

Прокопьич закричал, конечно:

– Что? Кто ты такой? Мастер? У рук не бывало, а судишь? Что ты понимать можешь?

– То и понимаю, что эту штуку испортили, – отвечает Данилушко.

– Кто испортил? А? Это ты, сопляк, мне – первому мастеру!.. Да я тебе такую порчу покажу… жив не будешь!

Пошумел так-то, покричал, а Данилушку пальцем не задел. Прокопьич-то, вишь, сам над этой досочкой думал – с которой стороны кромку срезать. Данилушко своим разговором в самую точку попал»[249].

С малых лет Данила Зверев начал постигать мастерство горщика. Кстати, тот же самый Интернет ожидаемо выдаёт одну из экзотических версий профессионального самоопределения Зверева. Там утверждают, что в горщики он подался, чтобы «откосить» от армии. Якобы его дед в молодости попал в солдаты, а домой вернулся уже глубоким стариком. Он внушил Даниле, что солдатская служба – тяжкое наказание, которого лучше бы, по возможности, избежать. В то время горщиков в солдаты не забирали: специалисты в горном деле приносили казне хороший доход.

Собственно, а чего вы ожидали от Интернета? Вот так выдать версию или сразу несколько версий, желательно с «перчинкой», а дальше… ну как водится, идём подсчитывать лайки, репосты и другую билиберду. Версия о том, что Данила Зверев – прототип Данилы-мастера, раскручивается, как снежный ком, с каждым годом становится больше и больше. А ведь это классический пример закрепления стереотипа. Но ошибочного!!! Как же так?

Давайте посмотрим, что всё-таки в активе сторонников устоявшегося подхода. Прежде всего, имя. Данило – он же Данила. Второе – всю жизнь Данила Зверев с камнями дело имел, как и тот Данило, что живёт в сказе «Каменный цветок». Убедительно? Что тут скажешь… В довершение версии напомню ещё два важных момента: дескать, и учителей у обоих Данил звали одинаково. У того и другого – Прокопьич. Да и обоих Данил в детстве кликали на один манер. Сказового сироту, как мы помним, звали Недокормышем, а реального Данилу Зверева, к слову, тоже сироту, прозвали Лёгоньким. Дальнейшее убеждение вроде и не требуется… Ещё как требуется! Тем более что всё вышеперечисленное лежит в области литературного нейминга, а такие совпадения, как правило, не несут в себе глубокого смысла. А что до смысла, то со всей уверенностью заявляю: общепринятая версия упрощает Бажова, дезориентирует читателя и уводит от заложенного в сказе истинного смысла.

Обедняет она и созданный автором образ мастера по имени Данило. Лишает главного, и главный смысл повисает в воздухе. А что же здесь главное? На мой взгляд, главное – духовная драма художника. «Драма неосуществлённости творческого замысла». Это не я сказал, а всеми признанный исследователь творческого наследия Бажова Михаил Батин. Вряд ли кто с ним спорить отважится. Вот и я считаю: спорить ни к чему, и «Каменный цветок» – это, прежде всего, сказ о творческих муках художника. Полевской Данило переживал муки творчества. А режевской горщик, читай – геолог, Данила Зверев был удачлив. Нет, не ведома была знатоку самоцветов тяжкая сторона творческих метаний. Выходит, и сказ не про него!

Верно говорю, не спешите возражать! Изучая биографию Данилы Кондратьевича, нетрудно прийти к заключению, что он, в отличие от книжного персонажа, совсем не был романтиком. Не верил он ни в девку-Азовку, ни в свинью, якобы указывающую золото, а доверял только своему расчёту, то бишь уму, труду и смекалке. Чуть только потеплеет, и земля станет податлива кайле или лопате, брал Данила котомочку и отправлялся в горы. Там и подмечал ценнейшие камешки, которых другие не замечали. Для Зверева они были поистине бесценными «следками» и «приметливыми галечками», по которым он распознавал кратчайшую дорожку к драгоценным кладовым Урала.

В отличие от многих других горщиков, полагавшихся на приметы и интуицию, Зверев больше доверял собственным знаниям, опыту и трудолюбию. Бродил по горам и лесам целыми днями, по берегам рек, в заповедных местах – искал редкие камни. Разведочных шурфов он не бил, предпочитая вместо этого осматривать промоины на склонах оврагов, корни вывороченных ветром деревьев или просто перебирать отвалы, оставшиеся после добычи золота. Нередко поиски оканчивались успехом. Каждый раз, находя драгоценные камни, Зверев примечал, какие признаки указывают на их наличие.

Начало XX века ознаменовалось активной разведкой новых месторождений, в том числе на Урале. В этих новых реалиях горщики были как никогда востребованы, так что Данила Кондратьевич не сидел сложа руки и, прямо скажем, не бедствовал. На его положении не сильно сказались и революционные события 1917 года, ведь опытные специалисты нужны были молодой советской власти ничуть не меньше, чем поверженному царизму. Так, после революции Зверев подрабатывал оценщиком драгоценных камней. По заказам горных предприятий и банков он оценивал драгоценности, конфискованные у покинувших Советскую Россию в годы Гражданской войны эмигрантов. Именно он поспособствовал передаче множества настоящих сокровищ в собственность государства – впоследствии многие камни и самоцветы, прошедшие через его руки, были переданы в музеи.

Его изображают этаким следопытом-бессребреником, специально как бы подравнивая под литературный образ, но Данила Зверев был другим! Не только следопытом, но и удачливым предпринимателем. Скупать камни он начал ещё в молодости. Со временем, помимо кристаллов, стал подешёвке покупать у местных старателей и «полуфабрикат» – крупнозернистый эфельный песок, что остаётся в лотке после золотой или платиновой промывки. В них, рассказывал, находил рубины и сапфиры до 20 карат. У одного из старателей купил алмаз за «пятёрку», а продал за золотой. И хоть не богат Урал этим драгоценным камнем, в руках у Данилы таких царь-камушков перебывало не меньше десятка.

Большинству старателей было свойственно сразу спускать всё, что они находили. Но Зверев таким не был. Свои находки он не разбазаривал, а до поры до времени сохранял, чтобы при случае продать повыгоднее. Но богатства не были его самоцелью. Горщика увлекал сам поиск, очаровывала красота уральского камня. Зверев охотно помогал односельчанам, делился с нуждающимися. Часто вспоминают такой случай: однажды, продав крупную партию камней в Екатеринбурге, Зверев вернулся в родную деревню с двумя возами пряников, которые тут же раздал односельчанам. Кстати, на Урале до сих пор бытует легенда, будто горщик, покидая Колташи, спрятал в окрестностях деревни клад, состоящий из самых ценных камней, найденных им в молодости. Самоцветы эти до сих пор ищут, но в поисках пока что никто не преуспел.

А потом случился его переезд в Екатеринбург. В уральской столице ему было суждено провести всю оставшуюся жизнь.

Колташи, Реж, Екатеринбург – Свердловск… А где же в списке вотчина Хозяйки Медной горы, Полевской? С географией у сторонников версии про режевской прототип явно не клеится. Действительно, сморите – Зверев родом из деревни Колташи. Ныне это Режевской район Свердловской области. Край, где можно встретить и самоцветные камни, и золото, и руды, и бокситы. А литературный Данило живёт в Полевском, где «камнерезным ремеслом многие занимались»… «Та только различка», что полевчане «больше с малахитом вожгались». Малахитчик был и Данило – мастер первостатейный, «против него никто не мог сделать». В сказе разве что адрес дома Данилы не указан, а вот улица вполне себе прописана. Это место и сейчас нетрудно найти.

Стоит ли после таких аргументов говорить, что Хозяйку Медной горы Данила Зверев так и не встретил. Хотя бы потому, что на той самой Медной горе в окрестностях современного Полевского ни разу не бывал! Вместо Хозяйки он повстречал академика Александра Евгеньевича Ферсмана, который приехал в Колташи для изучения режевских месторождений. Эта встреча стала для Зверева судьбоносной.

В Париже собиралась Х Всемирная художественно-промышленная выставка. Специально для этого события в России решили создать карту Франции, используя метод флорентийской мозаики. Ферсман рекомендовал к этой работе Данилу Зверева для выбора камней. Зверев, горщик из Колташей, с радостью принял приглашение и приехал в Екатеринбург, где разместился в доме сына своего бывшего наставника, Самойлы Прокопьевича Южакова, и активно принял участие в создании уникальной экспозиции. Карта имела большой успех на выставке и получила высшую награду. Мозаику подарили президенту Франции. Сейчас она находится в Музее Второй империи в городе Компьене. Чтобы заменить утраченный экспонат, на родине была создана точная копия для Музея истории камнерезного и ювелирного искусства в Екатеринбурге.

В 1935 году Зверев тяжело заболел. Предположительно, у него был инсульт, который повлёк за собой нарушение речи и сознания, а также парализацию левой половины тела. Прикованный к постели Данила Кондратьевич прожил ещё три года и умер 8 декабря 1938 года в возрасте восьмидесяти лет. Столь известный горщик Данила Кондратьевич был хорошо знаком с Павлом Петровичем Бажовым ещё при жизни. Неудивительно, что автор уральских сказов использовал некоторые факты из его биографии в своих произведениях. Жизненный путь Зверева, изображённый художественно, можно увидеть в сказе «Далевое глядельце», где он выступает в роли Трофима по прозвищу Тяжёлая Котомка.

Напоследок не откажу себе в удовольствии и приведу ещё один, контрольный, аргумент в пользу приоритетности одной из версий. Обратите внимание на время действия сказа – XVIII век. Данила же Зверев, как вы уже поняли, поиски самоцветов вёл в конце ХIХ, а в самую силу вошёл уже в ХХ, в годы советской власти. Расхождение очень значительное. Получается, что в сказе описан человек принципиально иной эпохи.

Неужели ещё не убедил?! Вы по-прежнему думаете: «Ну, что-то общее между ними всё-таки есть, хотя бы имя?» И в который раз будете не правы! Не обращали внимание на написание автором имени героя «Каменного цветка»? Ведь он Данило. Заметьте, – «о», а не «а». Скажете: «Подумаешь, всего одна буква!» Поверьте, в творчестве многосложного и многослойного Бажова нет ничего случайного, и даже одна буква иногда способна уж если не изменить смысл сказа, то поманить вдумчивого читателя к неожиданным и интереснейшим открытиям. Может быть, сейчас как раз тот самый случай, когда из тени – увы, нет, не вышли, но уж точно должны показаться те, реальные, полевские мастера-камнерезы, талантливые творцы, которые и были истинными прообразами матера Данилы. Думаю, приложить усилия, чтобы узнать их фамилии – долг историков камнерезного дела на Урале, да и наш с вами, коли у кого получится.

А у Данилы-мастера своя задумка не получилась. Увы, не смог в полной мере воплотить он задуманную им чашу «по дурман-цветку». Чего ему не хватило? Может быть, таланта, может быть, мастерства? Не знаю. Знаю одно – соревнование с природой было проиграно. Свою чашу Данило-мастер разбил. Драматический сюжетный ход событий своего сказа мастер-Бажов ведёт по нисходящей. Даже пребывание в горных владениях Хозяйки, где молодой камнерез смог увидеть волшебный Каменный цветок, символизирующий красоту и искусство, ему не помогает. Герой не остаётся в инфернальном мире, стремится к жизни, к людям, к своей верной Кате. Выходя на землю, Данило становится добрым семьянином, супермастером: «Против него никто не мог сделать», но теряет творческое вдохновение и духовное величие. Но не будем излишне строги, ведь именно Данило и никто другой из героев сказов стал олицетворением творческого, человечески живого, а не магического вдохновения. Его образ до сих пор со всей тщательностью исследуют, расписывают свои мысли на десятки и сотни страниц в литературно-критических трудах о Бажове; скульпторы и художники именно его выбирают «натурой» для выражения темы труда и творчества в изобразительном искусстве. В конце концов, образ уже давно отделился от своего создателя и живёт вполне себе самостоятельной жизнью.

Глава одиннадцатая

Золотой соблазн

Теперь про Великого Полоза. Фантастический персонаж! Характер нордический, стойкий, специализируется по золоту, беспощаден к врагам… Ну вот, кажется, я что-то перепутал в стиле характеристики. Впрочем, направлением мысли не ошибся.

Полоз – оборотень. Однако людям он, как правило, являлся в человеческом облике. «Одет не по-нашенски… Кафтан на ём – из золотой поповской парчи, а поверх кафтана широкий пояс с узорами и кистями, тоже из парчи, только с зеленью. Шапка жёлтая, а справа и слева красные зазорины, и сапожки тоже красные. Лицо жёлтое, в окладистой бороде, а борода вся в тугие кольца завилась… глаза зелёные и светят, как у кошки. А смотрят хорошо, ласково»[250]. Образ Полоза создавался Бажовым на основе суеверий древних хантов и манси, уральских легенд и примет горняков и рудознатцев. И как это прекрасно читается: «Всё золото в его власти. Где он пройдет, туда и оно побежит».

Однако в славянской мифологии змей, конечно, тоже присутствует. У славян он символизировал плодородие, бесконечность мира, домашний очаг, мудрость. А вот в христианских представлениях змей, – прежде всего, искуситель, и в бажовском мире это проявляется. Великий Полоз как хозяин несметных богатств символизирует одновременно и мудрость, и искушение. Он олицетворяет вечное желание старателей выбраться из нищеты, внезапно разбогатев. При желании Полоз помогает людям: где он проползёт, там будет золотая жила. Надо только, чтобы прополз у тебя на глазах. Для этого сначала он должен изменить облик: «И вот видят ребята – человека того уже нет. Которое место до пояса – всё это голова стала, а от пояса шея. Голова точь-в-точь такая, как была, только большая, глаза ровно по гусиному яйцу стали, а шея змеиная. И вот из-под земли стало выкатываться тулово преогромного змея. Голова поднялась выше леса. Потом тулово выгнулось прямо на костер, вытянулось по земле, и поползло это чудо к Рябиновке, а из земли всё кольца выходят и выходят»[251].

Великий Полоз, кроме того, испускает свет «не такой, как от солнышка, а какой-то другой, и холодом потянуло». К тому же, когда он переползает реку, вода в ней замерзает. (Сегодня мы могли бы предположить, что внутри Полоза идёт химическая реакция с громадным потреблением тепла.)

Да уж, колоритную компанию оборотней, обитавших до последнего времени вокруг уральских заводов и рудников, описал в своих сказах писатель Павел Бажов! Хозяйка, Полоз… Ниже этих монструозных персонажей на уральской сказовой иерархической лестнице располагаются ящерицы, кошки и змеи – существа служивые. Что же особенного в бажовских чародеях и их служках? Большая часть хтонических богинь – это женские образы. Как тут не связать этот факт с частыми и продолжительными отлучками старателей от семей, от жён. К слову, бо́льшая часть персонажей кровно связаны с Полозом. Мифологический змей имеет многочисленных дочерей – Змеёвок. С их помощью Полоз «спускал золото по рекам» и «проводил через камень».

«Есть в наших краях маленькая голубенькая змейка. Ростом не больше четверти и до того лёгонькая, будто в ней вовсе никакого весу нет. По траве идет, так ни одна былинка не погнется. Змейка эта не ползает, как другие, а свернется колечком, головенку выставит, а хвостиком упирается и подскакивает, да так бойко, что не догонишь её. Когда она этак-то бежит, вправо от нее золотая струя сыплется, а влево чёрная-пречёрная.

Увидеть голубую змейку прямое счастье: наверняка верховое золото окажется… Только оно тоже с подводом. Если лишку захватишь, да хоть капельку сбросишь, всё в простой камень повернётся». Великий Полоз и Голубая змейка «не любят, чтобы около золота обман да мошенство были, а пуще того, чтобы один человек другого утеснял»[252].

Вот и миссия популярного сказового персонажа Огневушки-поскакушки не очень-то оригинальна. Она показывала, где лежит клад, и это было верхом старательских мечтаний. Огневушку-поскакушку и вправду нетрудно увидеть в пляшущем пламени. Особенно когда долго смотришь на костёр и пытаешься угадать в изгибах пламени человеческие фигуры, само воображение приходит на помощь, и вот – поскакушка пляшет, всё увеличивая круги, покидает костёр и становится ростом больше обычного человека. А ведь где пристукнет своим башмачком, – там и ищи золотишко, об этом ведь каждый артельщик знал.

А вот откуда взялся сказочный образ Кошачьи уши? Может быть, он про другое? Нет, про то самое, про золото! И возник такой образ в связи с природными явлениями. На болотах и сегодня можно встретить блуждающие огоньки. Происходит это в моменты выхода болотного газа. Огненное ухо – явление той же природы. С одной лишь разницей, что болотный газ сгорает свечкой, прямой и тонкой, а сернистый огонёк имеет широкое основание и потому напоминает ушко. Птахе-Дуняхе из сказа повезло увидеть не только уши, но и глаза сказочной кошки. Она даже смогла разглядеть всю морду. Та была столь велика, что её можно было принять за вершину холма. Кошка помогла Дуняхе выйти из леса – надо было лишь послушно следовать за мифической мурлыкой, той, что и сейчас, может, бродит где-то под землёй по мягкому уральскому золотому песочку…

Иллюстрация к сказу «Про Великого Полоза». Художник К. В. Кузнецов. 1942 г.

Глава двенадцатая

Самоцветный фейерверк от фаворита

«Серебряное копытце» – один из тех сказов, которые кажутся лишёнными подтекста, скрытого смысла. Именно таким он был и в моём представлении – чудесная новогодняя история о том, как волшебный олень подарил сироте самоцветы. Но с некоторых пор я понял, что у Павла Петровича нет «простых» историй. Вот и в этой, детской, казалось бы, сказке необыкновенно поэтичный образ серебряного оленя, кажущийся насквозь русским, ясным и родным, на поверку оказался вовсе не простым и совсем… не русским! Серебряное копытце – персонаж русифицированный и скрывает в себе массу интересных и таинственных деталей не из русского мира.

Золотой или серебряный олень стал популярен на Урале только в XVIII веке. Скорее всего, сказки о козлике с серебряным копытцем автор услышал от охотника по фамилии Булатов. Эти рассказы, по-видимому, ходили в ареале деревни Полдневой Полевского района, где до сих пор находят дивные хризолиты. Но Бажов создаёт свой сюжет.

Точное происхождение образа Серебряного копытца не известно. Олени играют значительную роль в мифологии различных народов. В дошедших до нас историях коза, олень, лань – как правило, добрый символ. К примеру, если башкирам снится козёл, это и сегодня считается хорошим знаком. Древние прибалтийско-финские народы молились Лосю. Скорее всего, в Серебряном копытце в большей мере воплотилась угорская мифология. Рогатые лосиные головы встречаются в ней очень часто. Финно-угры считали, что Великий Лось несёт на своих рогах солнце. Шаманы на камланиях призывали Лося на землю, но коснуться копытами земли он не мог – земля была скверна для него. Поэтому на капищах шаманы укладывали на земле священные блюда, на которые и должен был встать зверь. Блюда были из драгоценных металлов, чаще всего из серебра, они в большом количестве выменивались жителями старого Урала из Малой Азии и с Ближнего Востока на пушнину через булгарских и татарских купцов. К слову, найденные на Урале драгоценные блюда и чаши сегодня составляют основную часть коллекции иранского серебра в Эрмитаже. Не от этого ли металла и «засеребрилось» копытце бажовского оленя? А блюда нужны ещё и для того, чтобы в них что-то складывать. Например, подношения Лосю: монеты, драгоценные камни, самоцветы. Вот и в бажовском сказе хризолиты из-под копытца буквально летят фейерверком во все стороны.

Иллюстрация к сказу «Серебряное копытце». Художник К. В. Кузнецов. 1942 г.

По Бажову, хризолит – «детский» камень. Чудь, которая когда-то населяла Урал, не знала цены золоту, серебру, самоцветам. Чудские дети играли хризолитами как цветными стёклышками. Потому козлик показался Дарёнке, девочке, мечтавшей не о богатстве, а о чуде. Бажов явно продвигает мысль о том, что дети и старики соприкасаются с мифическими существами чаще других. Они традиционно изображаются как самые близкие к потустороннему миру: одни из него недавно вышли и ещё не потеряли связь, другие – старики – вот-вот уйдут туда, а значит, чувствуют тот мир лучше. Кошка Мурёнка также неслучайна – она исполняет роль «посредника», связывающего мир реальный с мифическим. Кошки в литературной традиции довольно часто изображаются как путешественники между мирами. Недаром в сказе волшебный олень и Мурёнка понимают друг друга без слов – у них своя, общая тайна.

И ещё о хризолитах. Они, в отличие от глубоких, эмоционально насыщенных малахитов и изумрудов, как раз предназначены для людей и приносят счастье в их жизнь. Это «детские» камни, которые появляются именно в «детских» историях. По повериям, хризолит, как амулет, может изгонять демонов, усиливать духовное сопротивление, придавать мужество и защищать от ночных кошмаров. И вот что мне показалось особенно интересным: Бажов довольно долго не мог определиться с концовкой этой истории. В раннем варианте (до 1942 года) сказ имел как бы продлённый финал. Кокованя и Дарёнка, получив полшапки дорогих камней от Серебряного копытца, какое-то время живут благополучно. Потом «крепко занедужил» Кокованя, уже совсем старый, «из сил выбился», Дарёнка «ещё далеко до полного возраста не дошла», а камешки совсем на исходе. Девочка «повздыхала: как, дескать, дальше жить будем, когда последний камушек проедим»[253]… И сразу показалось, что «кошка фыркнула, ровно ей что-то не по нраву пришлось». Дарёнка созналась, что подумала печально, и дед укорил: нельзя печалиться да лениться. Только он это промолвил, в сундучке, где камешки, что-то зашуршало. Посмотрели – полный сундучок камней, много новых, в том числе кошачий глазок.

Этот, несколько поучительный, наставительный, эпизод писатель снял, и сказ сегодня завершается сказочно-неопределённо: получив от Серебряного копытца полшапки камней, герои стали жить-поживать.

Вот так и получился редкий у Бажова тип светлой истории с хорошим концом. По сути, получилась наша национальная новогодняя сказка, то есть русская рождественская история. А и правда, никак не удаётся нам с «официальной» зимней сказкой определиться (разве что более поздняя «Двенадцать месяцев» Маршака…). Может быть, потому что у нас в России зима слишком длинная? Вот и не выберем никак из множества одну, главную. Но «Серебряное копытце» – явный фаворит.

Глава тринадцатая

Сиреневый туман из колодца времени

«Синий, синий иней» или вот ещё: «Синий туман похож на обман»… Про синий туман – это вообще в точку. Не знаю, про что думал автор популярной песни, когда придумывал эти строки, но, возможно, и о бабке Синюшке. Неожиданно? Не смейтесь, я не иронизирую! Особенно начинаешь верить в такое предположение, когда вспомнишь из арсенала «Доктора шлягера» ещё и хит про «колдовское озеро – голубой магнит». Впрочем, я, конечно, продолжу разговор не о Вячеславе Добрынине, а по-прежнему о бажовском наследии, но аналогия, что называется, налицо! Вот как раз про лицо – снова страшненькое! Опять оборотень! Бабка Синюшка или девка Синюшка – кому как нравится. Начну с величины её роста. Бабулька дюже маленькая, неприметная, ростом меньше аршина[254] будет. Вот такая махотка, к тому же тощая. Не приведи Бог, подует ветерок – снесёт старушонку. Теперь про одежду. Вся она одного цвета – синяя: «Платьишко на ней синее, платок на голове синий и сама вся синёхонька». И глаза синие. Вот про глаза, конечно, отдельно! Очи у неё молодые да такие большие, будто им на лице места мало. И дальше про руки: «Уставилась старушонка на парня и руки к нему протянула, а руки всё растут да растут. Того и гляди, до головы парню дотянутся. Руки ровно жиденькие, как туман синий, силы в них не видно, и когтей нет, а страшно. Вот она какая, бабка Синюшка. Ровно еле живая, а глаза девичьи, погибельные, и голос, как у молоденькой, – так и звенит…»[255]

Живёт она – и об этом нетрудно догадаться – в колодце посреди болота (а дышит, наверное, жабрами). Ещё иногда бабуся куда-то девается, и вместо неё появляется «Простая девчонка, в обыкновенный человеческий рост. Годов так восемнадцати. Платьишко на ней синее, платок на голове синий, и на ногах бареточки синие. А пригожая эта девчонка – и сказать нельзя. Глаза звездой, брови дугой, губы – малина, и руса коса трубчатая через плечо перекинута, а в косе лента синяя»[256]. Вот так, сперва бабка, а потом красотка, да ещё с богатым приданым. «Из колодца синий столб выметнуло. И выходит…» в одном случае девица-красавица, а в другом – ну ни дать ни взять Баба-яга. Встретишь такую в поздний час, к тому же на болоте – можно и оконфузиться. Мотивация у гуляющих по болоту, видимо, неслабая, но не одинаковая, а потому и результаты разные. У одних конфуз, а то и погибель верная, а другим, слышь-ко: «Тут тебе и земляника, тут тебе и княженика, и жёлтая морошка, и чёрная смородина с голубикой. Ну, всяких сортов ягода»[257].

После описания персонажа вопросов о нём меньше не становится. Действительно, в чём же дело, чем оправдан столь конкретно окрашенный арсенал качеств? Почему старушонка одета в синий цвет? Всё дело в пресловутом синем тумане, самом настоящем, который наблюдается в местах выхода серного колчедана. В старину среди рудознатцев бытовало поверье, что именно в той местности, где есть туман (синюшка), и скрыто земельное богатство. Интересно, что в советское время эта гипотеза была подтверждена: в окрестностях Зюзельского болота под «железной шапкой» было открыто месторождение серно-медных колчеданов. Они же пириты и халькопириты, они же «золото дураков». Замечу: в старину к месторождению лишь приноравливались, лакомые кусочки достали только в советские годы. Как тут не вспомнить урок мудрой бабушки Лукерьи из сказа «Синюшкин колодец» о том, что даётся настоящее богатство только «простой душе».

А теперь о самих колодцах. Их часто находили горные старатели ещё с петровских времён, когда только начиналось освоение здешних мест, и оставили их обживавшие эти места задолго до прихода русских. Некоторые исследователи считают, что это те самые «старые люди», что у Бажова в сказе «Дорогое имячко». Цитата из интервью Бажова своему биографу Людмиле Скорино. На прямой вопрос:

«– А кто такие „стары люди“, которые упоминаются в вашем сказе „Дорогое имячко“?

Бажов ответил:

– Это первонасельники, те, кто жил до башкиро-русской колонизации края. По найденным останкам, это могли быть манси и ханты до их разделения»[258].

Возможно, именно они и оставили нам знаки. Ведь древние металлурги занимались в здешних местах выплавкой металла. Именно он был важен им, именно он был для них «земным богатством», которое и охраняла бабка Синюшка. Кстати, набирающий популярность арт-объект «Синюшкин колодец», тот, что находится рядом с поселком Зюзельский в Полевском – это не что иное, как остатки старого шахтного колодца, из которого сегодня сама собой вытекает чистейшая вода. Вот и выходит, что образовался самый настоящий колодец времени! Были и другие. О них пойдёт речь дальше.

Глава четырнадцатая

Зеркало для героини. и вселенной

Как много тайн в себе хранит

Привычный всем предмет.

Куда нас зеркало манит?

Так в чём его секрет?

Мне кажется уместным ввести на правах самостоятельного персонажа в бажовский бестиарий этот всем хорошо знакомый и вообще-то утилитарный предмет – зеркало. Привычный и утилитарный – да! Но не простой. Он, думаю, под стать бажовскому многосложному миру, этот многозначный персонаж, в чём убеждаешься раз и навсегда, прочитав потрясающе интересный и неисчерпаемый по смыслам шедевр «Таюткино зеркальце». Именно с явлением каменного зеркала в недрах горы завязывается сюжет, где правят бал тайные силы.

Сказ начинается с упоминания народной приметы о разбитом зеркале, предвещающем беду – в одном из забоев пошла рыхлая, трещиноватая руда со шлифом. Старики предупредили: «Хозяйка зеркало расколола, обвал будет». Рабочие понимают: идти в забой – верная смерть. А идти-то надо, и надзиратель отправляет туда безотказного Ганю Зарю. И вот ужас: собирается он в забой идти не один, а с четырёхлетней дочкой Таюткой. В сказе говорится, что у Гани была семья: жена, сын и дочка; но жена и мальчик умерли. Перед тем как спуститься в шахту отец переодевает дочку в мальчика, зная, что, по негласному закону, женщинам во владениях Хозяйки бывать воспрещается. Во время очистки забоя от ненадёжно нависающей сверху породы, волшебным образом открывается необычный камень с зеркальной поверхностью. На чудо-камень сбегаются смотреть со всей округи и называют его «Таюткино зеркало».

Наверное, не стоит останавливаться на причинах выбора зеркала в качестве «героя» сказа. Все хорошо знают, что зеркала – вещи с историей. Первые из них археологи нашли на территории Турции за шесть тысяч лет до нашей эры. Были они каменными! Как-то так получилось, что с момента создания первого зеркала его сразу отнесли к магическим предметам. Каменная пластина из обсидиана, пирита, горного хрусталя, отполированная до зеркального блеска, становилась окном в другой мир, потусторонний, где нет времени. Там Вечность. Окно в инобытие, где таинственно пребывает двойник человека. Ведь зазеркалье – мир наоборот. Тема двойника, живущего в зеркальном мире, проходит через все сказы Бажова. В «Малахитовой шкатулке», к примеру, в пуговке-зеркальце Танюшке является зеленоглазая красавица – сама же она, но в зазеркалье. Та, что в пуговке, демонстрирует Танюшке её блестящее «завтра». Древние славяне верили, что зеркало или водная гладь – не отражение нашего мира, а своеобразный портал в иное измерение, возможно, и в будущее. А вот смотреться на себя в зеркало на Руси до конца XVII века считалось грехом. Церковный собор Русской церкви, прошедший в 1666 году, даже решил установить полный запрет на использование зеркал для лиц духовных.

Культуролог Ольга Ивановна Щербинина считает зеркало мистической точкой, центром мировой спирали, где в свёрнутом виде закодирована вся вселенная. Вот как сказано об этой точке в «Житии Василия Нового и видении ученика его Григория» в Х веке: «Стоя же на высоте, казалось, на воздухе парю, видя от края и до конца вселенной и всего мира. И всё слышал, что говорили или шептали где, всё сие приходило в уши мои, и слышал, и разумел глаголемое, и понимал, кто что речет – всё в тот час было даровано мне, и слышал голоса, и говоры многи, и звук велик, и шум страшон». Это особое состояние всеведения пророков, пишет Щербинина, связано с погружением в потусторонний мир, с пребыванием в двух мирах сразу – том и этом.

А теперь ещё раз обратимся к сюжету сказа, точнее, к тому месту, когда Ганя и Таютка идут в глухое, дальнее место, символизирующее иной мир. Читатель, конечно, осознаёт, что Ганя вовсе не безумный и прекрасно понимает, чем может обернуться задание. Однако у него вполне современное представление о надвигающейся безнадёге: ужасный конец Гане видится куда лучше, чем ужас без конца. «…не лучше ли её с собой взять. Какое её житье, коли живым не выйду!» – говорит он себе. Совестливые попытки товарищей остановить его Бажов пресекает: «…да один старичок ввязался… – Постойте-ко, – говорит, – постойте! Что зря горячиться! Может, Ганя умнее нашего придумал. Хозяйка горы наверняка его с дитёй-то помилует. Податная на это, – будьте покойны! Гляди, ещё девчонку к себе в гости сводит. Помяните моё слово»[259]. А ведь и вышло всё, как сказал: чудо явилось доброму рудобою, спустившемуся в шахту вместе с ребёнком и стариком. Они-то как раз, зайдя в горе небывало далеко, и увидали волшебное зеркало самой Хозяйки. Кстати, рядом с ним Таютка нашла ещё одно, точь-в-точь как большое, только под девчушкин размер, маленькое глядельце. «Это, Таютка, тебе Хозяйка горы, может, на забаву, а может, и на счастье дала»[260].

А вот всесильная барыня, из любопытства полезшая в шахту, да ещё и объявившая себя хозяйкой горы, получила скорую обратную связь от истинной Хозяйки – плевок из того самого бажовского зазеркалья. Волшебные владыки не терпят, когда кто-нибудь претендует на их роль! Помните, в пушкинской сказке «О рыбаке и рыбке» своенравная старуха осталась ни с чем, как только пожелала стать владычицей морскою?.. Наша же «заграничная барыня» «завизжала и повалилась», но осталась жива, только «с той поры всё дураков рожала. И не то что недоумков каких, а полных дураков». Смешно, но и жестоко, потому что трудно придумать для женщины более суровое наказание. А по законам зазеркалья такой финал вполне справедлив!

Что же до зеркала, то в горе его вскоре не стало – всё осыпалось. Зато у Таютки глядельце сохранилось. Большого счастья оно не принесло, а всё-таки свою жизнь она не хуже других прожила. Зеркальце-то, сказывают, внучке своей передала. И сейчас будто оно хранится, только не известно, у кого. Вот бы узнать да посмотреть!

Часть четвёртая

«Позднее цветение»

1941 год начинается для Бажова очень плодотворно. Он участвует в организации научной конференции, посвящённой жизни и творчеству Д. Н. Мамина-Сибиряка, является председателем областного юбилейного лермонтовского комитета, заседает в президиуме Сведловского совета краеведения[261]. В печати появляются новые сказы: «Жабреев ходок», «Ермаковы лебеди», «Огневушка-поскакушка», «Таюткино зеркальце» и другие. Писатель встречается с читателями, в исполнении актеров челябинского драматического театра выходит радиопостановка «Малахитовая шкатулка», Свердловский театр оперы и балета готовит балет на основе бажовских сказов[262].

В первый день войны писатели Свердловска собрались на срочном заседании, на котором Павел Петрович пророчески сказал: «Война эта не на полгода»[263].

С осени 1941 года в город массовым потоком начинают прибывать эшелоны с эвакуированными и ранеными, из Центральной России на Урал перебрасывают заводы, фабрики, радиостанцию. Население Свердловска значительно возросло, а количество работающих предприятий увеличилось в несколько раз. На Урал эвакуируют не только промышленный, но и культурный фонд страны – архивы Эрмитажа, МХАТ, центральные типографии и издательства, в эвакуацию приезжают писатели, художники, учёные[264].

Писательская организация выросла до семидесяти человек, в Свердловское отделение Союза писателей влились такие литераторы как Ольга Форш, Мариэтта Шагинян, Фёдор Гладков, Анна Караваева, Лев Кассиль, Агния Барто, Вера Звягинцева, Илья Садофьев, Юрий Верховский и другие. Как ответственный секретарь Свердловского отделения Союза писателей, Бажов ведёт большую работу по их размещению, оказанию материальной помощи, организации трудовых будней литераторов. Свои воспоминания о работе писательской организации во время Великой Отечественной войны, о совместных творческих планах и их реализации, о быте, дружбе и человеческих отношениях оставили и уральские и эвакуированные писатели.

Писательница Елена Хоринская вспоминает: «В первые же дни войны Павел Петрович пришёл в обком партии и сказал, что считает себя мобилизованным на любую работу, чтобы заменить тех, кто уходит защищать Родину»[265]. Помимо руководства писательской организацией летом 1941 года Павел Петрович назначен главным редактором Свердловского областного книжного издательства, но был освобожден от этих обязанностей в марте 1942-го в связи с увеличением работы в Союзе писателей.

В 1941 году также был создан Литературный центр Союза писателей на Урале, в состав руководителей которого вместе с Мариэттой Сергеевной Шагинян, Анной Александровной Караваевой и Евгением Андреевичем Пермяком входит и Бажов. Нагрузку добавляла и периодическая печать, с которой Бажов всегда плодотворно сотрудничал. Сохранились воспоминания Евгения Яковлевича Багреева, журналиста газеты «Уральский рабочий», о совместной работе с Павлом Петровичем в этот период[266].

С 1942 года и до конца жизни Павел Петрович – главный редактор альманаха «Уральский современник», он активно участвует и в других коллективных изданиях, вышедших на Урале в годы войны[267].

Во время войны Бажов участвует в общественно-просветительской работе. Вместе с другими писателями он посещает госпитали, заводы, школы, ремесленные училища, принимает участие в литературных вечерах[268].

Война отразилась и на художественном творчестве писателя. Стремясь поддержать патриотическое сознание русского народа в тяжёлое военное время, Бажов в истории Урала находит такие страницы, которые напрямую перекликаются с военной действительностью, а именно – пишет сказы о немцах (собирательный образ заграничных специалистов), живших и работавших на Урале в разное время. Пишет, как правило, с издёвкой. Сказы «Про главного вора», «Иванко Крылатко», «Чугунная бабушка» и другие впервые появляются на страницах фронтовой печати и получают живой отклик читателей. С поля боя, из землянок и окопов в Свердловск летят письма-треуголки с благодарными отзывами и просьбами о новых сказах![269] О том, как «воевали» на фронте бажовские сказы, рассказывали писатели-фронтовики Аркадий Гайдар[270] и Борис Полевой[271]. На протяжении всей Великой Отечественной войны Бажов поддерживает переписку с фронтовиками: «Мы ни на минуту не забываем, – писал Павел Петрович в одном из писем, – о том, что вы там, на фронте, отстаиваете то самое великое и дорогое, без чего никому из нас нет жизни…»[272]

В 1943 году восемь сказов, написанных после начала войны, издаются отдельным сборником под названием «Сказы о немцах» (Свердловск, 1943). Эту книгу иллюстрирует прибывший в эвакуацию в Свердловск художник Виктор Таубер. О встречах с писателем в годы войны, о работе над сказами художник оставил свои воспоминания[273].

Главная же книга Бажова – сборник сказов «Малахитовая шкатулка» издаётся во время войны дважды – в 1942-м[274] и в 1944-м, а в 1943 году приносит писателю Сталинскую премию. Высшая государственная награда была воспринята уральской общественностью феерично, как личный праздник каждого уральца и сыграла немалую роль в укреплении веры в победу над фашизмом.

Признание Бажова-писателя в годы войны возрастало, его книги издавались в городах по всему Союзу, в этот период появляются первые переводы произведений Бажова на иностранные языки[275], сказы становятся темами для научных исследований[276], основой для произведений музыкального и изобразительного искусства, радио и театральных постановок[277]. Сохранилась уникальная видеохроника с писателем именно этого времени[278]. Но все эти показатели славы, подкрепляя общественную весомость «старейшины уральских литераторов», не влияли на облик и поведение Бажова. Человеком «исключительной скромности и простоты» запомнился Павел Петрович современникам. В годы войны от писателя «никто никогда не слышал ни одной жалобы на трудности, на нехватку того, другого, хотя Бажовым жилось не слаще, чем другим. „Ну, у меня же кулацкое хозяйство“, – отшучивался Павел Петрович, когда его спрашивали о житье-бытье, имея в виду сад и огород, который Бажов ежегодно сажал и убирал самолично с помощью дочерей и жены Валентины Александровны»[279].

С началом войны быт в доме Бажовых значительно изменился. Выросло его население: из Тулы в эвакуацию приехала старшая дочь Ольга с маленьким сыном Володей. В ситуации продовольственного кризиса хозяйка дома Валентина Александровна предпринимала героические усилия, чтобы накормить большую семью. Военные будни бажовского дома остались в воспоминаниях родственников и близких друзей писателя[280].

Несмотря на все тяготы военного времени, литераторы старались не унывать. Сформировавшаяся в годы войны «сборная» команда писателей и учёных активно, слажено и плодотворно работала на общественно-культурном поприще. Большим событием культурной жизни Урала военного времени стала межобластная научная конференция «Настоящее и прошлое Урала в художественной литературе», которая прошла в Перми летом 1943 года[281]. С докладом о творчестве Бажова выступила Людмила Скорино, а сам писатель – с сообщением о собирании уральского рабочего фольклора[282].

1944 год начинается для Павла Петровича торжественно: литературная общественность празднует 65-летний юбилей писателя[283], его вклад в художественную литературу и собирание уральского фольклора был отмечен орденом Ленина, в этом же году состоялась защита кандидатской диссертации Людмилы Скорино по сказовому творчеству Бажова, которая впоследствии вылилась в уже упомянутую первую монографию о жизни и творчестве писателя.

К этому времени волна эвакуированных отхлынула с Урала, но за эти годы родились творческие связи, добрые отношения, а подчас и крепкая дружба, которые отразились в воспоминаниях и продолжились в переписке[284].

9 мая 1945 года, день Победы над фашистской Германией, ярко встаёт в воспоминаниях маленького внука Павла Петровича Владимира: «И вот однажды – Победа! В тот памятный вечер вместе с празднично одетыми дедушкой и бабушкой едем на трамвае в сторону центральной свердловской площади… Все волнуются и торопятся, ведь скоро праздничный салют… Народу – тьма! У всех радостное и приподнятое настроение. А вот и залпы Победы. Всё небо над площадью окрашивается разноцветными огнями праздничного фейерверка»[285].

В этом же году, 31 декабря 1945 года, по воспоминаниям жены писателя, последний раз полным составом собралась семья Бажовых – «за столом сидели одиннадцать человек»[286].

10 февраля 1946 года Бажов был избран на пост депутата Верховного Совета СССР по Красноуфимскому избирательному округу. 67-летний писатель, полный творческих замыслов, имеющий уже на своих плечах три серьёзных дела (ответственный секретарь Свердловского отделения Союза писателей, редактор альманаха «Уральский современник», член пленума обкома партии), погрузился в депутатские заботы. Бажов понимал, какую принимает на себя ответственность, но иначе поступить не мог в силу своих собственных убеждений.

Начались ежедневные встречи, ответственная переписка с избирателями, погружение в чужие неотложные дела, которые неотвратимо становились своими, поездки по территории избирательного округа, участие в депутатских сессиях в Москве. «Но ни в привычках его, ни в укладе нашего дома ничего не изменилось»[287], – вспоминает Ариадна Бажова-Гайдар, оставившая подробное описание рабочих будней отца[288].

О депутатской деятельности Бажова писал его друг и соратник по депутатской работе Александр Ильич Нейштадт[289]. О поездках Павла Петровича по избирательному округу, о встречах с избирателями рассказывают его коллеги Андрей Никанорович Мешавкин[290] и Григорий Павлович Шумилов[291]. Депутатской деятельности Павла Петровича посвящена отдельная статья Бажовской энциклопедии – «П. П. Бажов – депутат Верховного Совета СССР»[292].

С конца 1940-х годов, сначала в связи с общими депутатскими делами, а затем по глубокой взаимной привязанности началось тесное общение писателя с Георгием Константиновичем Жуковым. Воспоминания о дружбе Бажова с маршалом оставил Виктор Стариков[293].

В феврале 1947 года Павла Петровича избирают ещё и депутатом горсовета, прибавляются новые хлопоты, связанные с городскими проблемами, которыми он и так давно занимался как писатель и просто как житель Свердловска. Историю развития Екатеринбурга – Свердловска, становление города как центра горнозаводской промышленности Урала Бажов отразил в автобиографической повести «Дальнее-близкое».

Сказовое творчество писателя в этот период приобретает обобщённо-философскую тематику и обращено непосредственно к современности. В это время появляются сказы «Васина гора», «Далевое глядельце», «Медная доля», «Рудяной перевал», «Шёлковая горка», «Дорогой земли виток», «Золотоцветень горы», «Не та цапля», «Живой огонёк». В последние годы жизни свободного времени на творчество у Павла Петровича совсем не оставалось, и он окончательно переходит на «ночной режим». Большинство сказов Павел Петрович написал за своей старой конторкой самодельной бамбуковой ручкой, из простенькой чернильницы-непроливайки[294].

Уже при жизни писателя сказы «Малахитовой шкатулки» прочно входят в культурный фонд страны и становятся живой классикой. Художники пишут портреты писателя и иллюстрации к его произведениям, создаются декоративные панно на бажовские темы, композиторы сочиняют музыку на либретто по его сказам, на сценах свердловского и пермского театров идёт балет Александра Фридлендера «Каменный цветок», а киностудия «Мосфильм» в 1946 году выпускает на экраны страны полноцветную версию «Каменного цветка» режиссёра Александра Птушко. В историю советского кинематографа этот фильм вошёл как первый фильм, снятый на цветную пленку.

Загруженный общественной работой, немолодой, слабый здоровьем писатель был полон творческих планов. Даже из своих депутатских поездок Павел Петрович старался извлечь материал для будущих сказов. «В избирательный округ входят Полевской, Северский, Ревда, Дегтярка и другие „сказовые места“. В ближайшие дни надо будет отправляться в Красноуфимск, а оттуда по районам, которых немало. Видимо, это должно дать и какой-то творческий поворот. Особенно меня интересует старая крепостная линия Киргишаны, Кленовая, Бисерть, а также Манжайский район… Чувствую, что всё это могло бы дать материал для новой книги, если бы не приближающиеся 67 лет»[295], – писал он в январе 1946 года своему другу Евгению Пермяку.

Большой ценностью для последующих поколений является эпистолярное наследие Бажова. В своих письмах Павел Петрович делится творческими замыслами, историко-философскими суждениями, подробностями частной жизни. «Письма Бажова составляют очень большой раздел его творчества. Именно творчества. ‹…› Это литература, если даже он пишет об огороде или о чём-то весьма специальном, частном, узком. И на это у него свой взгляд, свои концепции и суждения»[296]. Первую публикацию писем подготовила Людмила Скорино для трёхтомного собрания сочинений писателя (1952), в дальнейшем эту подборку писем (с добавлениями) она помещала в переиздания названного трёхтомника (1976; 1986). Около сорока писем отобрали для печати Валентина Бажова и Михаил Батин – составители сборника «Публицистика. Письма. Дневники» (1955). Ариадна Бажова-Гайдар, Клавдия Рождественская, Александр Нейштадт и другие авторы воспоминаний полностью или фрагментарно цитируют письма Бажова. Во всём объёме эпистолярное наследие Бажова не опубликовано до настоящего момента.

Ещё в годы Великой Отечественной войны Павел Петрович начинает вести дневниковые записи, фиксирует свои воспоминания. Эти материалы были объединены самим автором под общим заглавием «Отслоения дней», но впервые были опубликованы только после его смерти в упомянутом собрании сочинений писателя (1952; 1976)[297].

В 1949 году Павел Петрович начинает работу над новой книгой. Для неё сам автор отобрал очерки, повести, рассказы, рецензии, статьи, написанные им и опубликованные в периодической печати в 1920–1930-е годы. Она получила название «Уральские были», как и первая книга писателя, но вышла в свет лишь посмертно, в 1951 году. История замысла последней книги Бажова, ход работы над ней отражены в воспоминаниях Константина Боголюбова[298], Михаила Батина[299], в письме самого автора редактору издательства Свердлгиз – А. Г. Богачеву[300]. «Уральским былям» посвящено исследование литературоведа Валентина Владимировича Блажеса[301].

Последние годы жизни Павел Петрович проводит в окружении внуков – Александра, Владимира, Никиты, Славы. «Разве можно считать себя стариком, когда только четыре внука? Надо же внучек дождаться», – писал в 1946 году Бажов другу и коллеге по перу Евгению Пермяку[302]. О семейных традициях, домашних отношениях, о воспитательной тактике Павла Петровича драгоценны воспоминания его внуков: «…Мы с дедом сидим в саду, „курим“ трубки (у меня была своя, игрушечная, подаренная дедом) и разговариваем о чём-то очень интересном. Долго, неторопливо разговариваем – я задаю множество вопросов, дед отвечает, потом он меня о чём-то спрашивает, и мне хорошо около него»[303].

В этот период жизни, по большей части в связи с должностными обязанностями, Бажов много ездил за пределы родного Урала. В 1948 году Павел Петрович и Валентина Александровна во второй раз побывали на Чёрном море: «Видел обезьяний питомник. Любопытно! У них, у обезьян-то, всё еще, оказывается, патриархат…»[304]. А через год Бажовы две недели гостили в осеннем Ленинграде: «Самый солнечный город, оказывается»[305], – не раз шутливо говорил Павел Петрович.

Последние годы здоровье Бажова стремительно ухудшалось. При такой нагрузке в его возрасте это было неудивительно. По свидетельствам близких, в своих письмах, размышлениях Павел Петрович всё чаще задумывается о смерти: «Стихотворение Исаковского „Про Степана и про смерть“ знаете?»[306]

В феврале 1950 года Бажов был повторно переизбран на пост депутата Верховного Совета СССР, но второй срок он успел лишь начать… Осенью 1950 года его госпитализировали с раком лёгких в Кремлёвскую больницу. Покидая родной Урал, Павел Петрович предчувствовал, что «в Москву едет умирать»[307].

Последние дни своей жизни Бажов провёл рядом с близкими. «Я последним зашёл в последнюю в его жизни комнату. Обнял его. Обнял и он. Поцеловал. Мне показалось, его губы ответили тем же. Мне послышалось, что он тоже что-то сказал мне. Но, может быть, послышалось. Я сказал: „До свидания“»[308]

Павел Петрович скончался 3 декабря 1950 года в Москве. 10 декабря с любимым писателем прощались жители Свердловска. Могила Бажова находится на центральном (Ивановском) кладбище города.

Глава первая

Творит писатель словом, а делом – депутат

«По области началось выдвижение кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР. И вдруг в одну из вечерних радиопередач услышал я свою фамилию. Услыхал отчётливо, но это показалось слуховой ошибкой. Вскоре, однако, стало ясным, что называют меня, старого уральского сказочника. Волна радости за доверие, оказанное мне общественными организациями и трудящимися Красноуфимского избирательного округа, на этот раз полностью была перекрыта сознанием огромной ответственности, связанной с высоким званием.

Понятно, что сознание ответственности должно смущать многих, и я вначале растерялся, но вот из памяти выплыла картина первых лет построения нашего Советского государства. Количество подготовленных людей тогда было неизмеримо меньше: не хватало даже простой грамотности, работали ещё ликбезы, но паники не было, как не было и прохладного отношения к делу. И всё это потому, что у нас была партия, выпестованная Лениным»[309].

«Павел Петрович, верните нашего папу!»

В адресной строке на конверте значится: «Свердловск, улица Ленина, областной Исполнительный комитет, комната № 7». Для многих уральцев это был очень знакомый и важный адрес! У некоторых в этом кабинете решалась судьба. Здесь, в исполкоме, по четвергам принимал избирателей депутат Верховного Совета СССР Павел Петрович Бажов. На этот адрес стекалась многочисленная корреспонденция. Впрочем, многие, не мудрствуя, отправляли письма депутату, указывая лишь фамилию, имя, отчество народного избранника, и письма доходили. Просьбы, проблемы, благодарности – имя им легион! Бажов на запросы реагировал быстро. Слаженной, чёткой работе мог помешать только недуг. Но когда писатель был здоров, она спорилась. Павел Петрович принимает посетителя, следом пишет депутатское письмо. «Сценарий» тот же, касается ли дело одного человека или большого района города. Перебирая эти письма, не сразу успеваешь переключиться с одной темы на другую. А у Бажова задача была куда сложнее – ему нужно было досконально вникнуть в проблему и найти её решение. Пример – письмо депутата в адрес Ревдинского горсовета. В нём Бажов требует улучшить водоснабжение в старой части Ревды. Письмо поможет горожанам. Теперь мы это точно знаем, потому как уже через несколько месяцев на пожелтевших страницах местной газеты можно прочитать сообщение исполкома о том, что в старой части города построены дополнительные шахтные колодцы.

«Помню, на квартире Бажова я встретил председателя одного из колхозов Ачитского района, т. Тернова. Застал их в жаркой беседе по поводу электрификации колхозов, постройки гидроэлектростанций. Павел Петрович говорил о том, что электрификация колхозов находится в центре внимания областных организаций, что это программа партии, завет Ленина, но и здесь надо проявлять исключительную настойчивость, иначе некоторые вопросы могут решаться медленно.

– Жители вашего колхоза, Александр Порфирьевич, довольны тем, что село получило свет, а производство – ток, это очень хорошо. А вот прислали мне письмо из села Краснояр. Колхозники рвутся к электричеству, а область мало им помогает, они и недовольны, справедливо жалуются… Жители села вложили немало труда в электрификацию: приняли участие в строительстве гидростанции, своими силами провели электролинию до села, сами сделали внутреннюю проводку в квартиры. Свет, однако, горел в Краснояре лишь полтора месяца, а дальше в пользовании электроэнергией отказали. Оказывается, не хватает воды в пруду, к тому же какие-то неправильности в проводке линии. Может быть, всё это так, но жители Краснояра не видят никаких попыток к изменению и улучшению дела. Бездействие тем обиднее для красноярцев, что линия на Краснояр стоит забытой и ненужной вроде памятника о проведённой кампании»[310].

По настоянию депутата Бажова облисполком послал на место специалиста. Через три недели депутат получил от заместителя председателя облисполкома положительный ответ и незамедлительно сообщил своим избирателям эту радостную весточку. Горячее участие депутата принесло благодатные результаты, жители села Краснояр свет получили.

И дальше Павел Петрович рассказывает о заявлении школьных работников Сажинского района:

«…На строительство средней школы в Сажино отпущено 750 тысяч рублей. Сажинцам надо спешно организовать подвозку стройматериалов, а у них нет ни автомашины, ни горючего. Родители и коллектив предложили обратиться за содействием ко мне. Решить такой вопрос через облоно, мне кажется, невозможно, поэтому и обращаюсь непосредственно в облисполком с ходатайством помочь сажинцам в приобретении грузовой машины и отпуске им горючего.

Понимаю, что снабжение районов средствами передвижения проводится в плановом порядке, но здесь прошу учесть особенность Сажинского района. Он – новый и несравненно меньше снабжён, чем смежные с ним Артинский, Манчажский, не говоря уже о Красноуфимском. Дополнительная грузовая машина для такого района очень бы много значила»[311].

На этот вопрос, как и следовало ожидать, поступил благожелательный отклик – Сажинский райисполком получил грузовые автомашины и бензин, строительство школы было завершено.

А вот письмо одинокого человека, это некто Бажутин. Он жалуется, что председатель колхоза «Новый путь» Бисертского района не начисляет ему трудодни. С каким возмущением рассказывал Павел Петрович об этой истории: «Внешне это вопрос хозяйственный, правовой, но есть одно обстоятельство, которое заставляет считать его партийным. Дело в том, что Бажутину сто два года. Возраст такой, что все мы не должны применять к нему те нормы, какие обычно обязательны даже для пожилых». Бажов обращается к первому секретарю Бисертского райкома и помогает долгожителю.

Письма о назначении пенсий, предоставлении квартир, об отводе земельных участков для строительства, о переходе на другую работу… Вот артинцы обращаются с просьбой помочь в разработке недр района, и писатель-депутат связывается с геологическими учреждениями, выясняет возможности. Вот красноуфимцы выдвигают вопрос о постройке новой железнодорожной линии. Бажов выходит с предложениями в Управление железной дороги. Впрочем, иногда проложить железную дорогу бывает проще, чем растрогать сердце чиновника.

С возмущением обращается Павел Петрович к директору Челябинского завода имени Кирова по поводу безобразного отношения его подчинённых к справедливому заявлению трудящегося:

«Ко мне обратился избиратель т. Меньшенин, работающий на лесоучастке, принадлежащем Вашему заводу, расположенном в Полевском районе. Его просьбу на имя администрации лесоучастка откомандировать на работу в г. Полевское, предварительно выдав полагающееся ему продовольственное снабжение, поддержал Полевской горсовет, а вот начальник лесоучастка наложил резолюцию: „Удовлетворить просьбу не могу“ и ниже – „В довольствии отказать“. Мне думается, что любой начальник при обращении к нему обязан разъяснить причины отказа или, если он согласен с заявлением, указать, какие меры он примет для его удовлетворения и какой намечает для этого срок. Воскрешать же барское „не могу“ в наших условиях неудобно и потому, что здесь ещё живы рассказы старых рабочих, как они в 1905 году вывозили на тачках с заводских дворов управителей–„немогутков“, приговаривая: „Раз ни черта не можешь, то и место тебе на свалке“.

На основании сказанного прошу Вашего распоряжения о пересмотре дела т. Меньшенина.

О Вашем решении не откажите сообщить как мне, так и заявителю.

П. Бажов»[312].

А теперь вот про какую историю. Её мне рассказала ветеран, заслуженный учитель Тамара Неуймина из Полевского. В годы, когда Павел Петрович был депутатом, она была пионеркой. Кружок, который она посещала, столкнулся с проблемой: никак не получалось добыть нитки для рукоделия. И дети написали Бажову. Они не сомневались – кто, как не дедушка Бажов, сможет решить их проблему! Тот пишет письмо в Облторготдел и получает… отписку. Но пионерам повезло, их депутат – человек бывалый, видал всякое, его так просто не собьёшь. По следам отписки в Облторготдел идёт следующее письмо, в котором Павел Петрович находит слова, расшевелившие чиновничью совесть. Полевские пионеры нитки-мулине получили.

Вот так – от недостатка питьевой воды до нехватки ниток. Расскажу ещё один случай из депутатской переписки Бажова. Поведал историю непосредственный её участник Казимир Исерсон, тоже из Полевского. Он, умница и отличник, выпускался в 1949 году из общеобразовательной школы. Шёл на медаль, но талант из глубинки не уместился в медальный лимит областного Управления образования. Да-да, если вы забыли, то напомню: в Стране Советов лимитировалось всё – и мыло, и масло, и медали. Если опустить подробности, то чиновники от образования, поняв, что медалей не хватает, стали придираться к сочинению юного дарования. Ну, как же ж так?! И Белла Ильинична Лисанская-Исерсон, мама выпускника, обращается к народному депутату: «Павел Петрович, нас буквально зарезали, у моего сына ищут ошибки, которых не было! Казю не пускают без медального аттестата в институт. Жизнь катится под откос!» И Бажов помогает! Ныне выпускнику 1949 года уже 90 лет, он уважаемый учёный-металлург. И сегодня тепло вспоминает о помощи писателя и, конечно, о маме, что не побоялась, восстала против несправедливости.

А вот ещё случай. Привожу историю в изложении самого писателя, она и сегодня звучит, как песня: «Поступила ко мне жалоба от избирателя. Он с лодки ловил рыбу в Ревдинском пруду. Бац – налетел на него человек, угрожает, шумит, называет его браконьером и требует подъехать к берегу. На вопрос, чем он провинился, представитель Госрыбнадзора – а этот человек оказался общественным инспектором этого надзора – заявил, что ловится рыба сетью неположенного размера и вылавливается рыба тоже неположенного размера. Мой избиратель с ним вступил в спор, но ни в какую. Инспектор отобрал у него на берегу сеть, лодку, пойманную рыбу – шесть килограммов. В результате жалобы пришло от областной инспекции Госрыбнадзора следующее разъяснение: ловить рыбу можно сетью с размером ячеек в 22 миллиметра, а у нарушителя сеть была с ячеей в 20 миллиметров; ловить рыбу – карася, линя, чебака можно размером не менее девяти сантиметров в длину. А как определять длину, указано было в примечании к разъяснению: „Размеры рыб определяются от середины глаза до конца переднего или заднего луча анального плавника“…»[313]

«Понятно, – продолжал Павел Петрович, – бороться с браконьерством надо самыми жёсткими мерами, но возникает в данном случае вопрос: как мог инспектор, ещё сидя в лодке, определить, что ячеи сети на два миллиметра меньше нормы и длина рыбы „от анального плавника до середины глаза“ меньше девяти сантиметров? Да и вообще столь сложное разъяснение Госрыбнадзора не может быть популярным среди рыбаков»[314].

Благодаря вмешательству Бажова инспекторам рыбнадзора пришлось ещё раз провести проверку и признать, что нарушения не было.

Да, не зря говорят, что примеры из жизни ярче придуманных. Вот и о следующей жизненной истории вполне можно было бы даже снять художественный фильм. Это письмо-исповедь. Его отправила Бажову молодая женщина, познакомившаяся на фронте с офицером. Страстный роман с годами закончился, на память о нём осталась трёхлетняя дочурка:

«Вы – мой депутат, а я Ваша избирательница, выслушайте меня, я жду Вашего мудрого совета, своё личное горе я могу доверить только такому благородному и большому человеку, как Вы…»

Ещё интереснее ответ Бажова:

«Люди моего возраста уже забыли боль и страдания весенних бурь и вспоминают об этом с улыбкой грусти о прошлом. Вы, конечно, это воспринимаете ещё со всей болью молодости, и Вам может показаться обидным стариковское непонимание. Но простите, с других позиций смотреть не могу. Вы пишете о разбитой жизни, а я, смотря на Ваш чёткий, красивый почерк и припоминая отдельные детали письма, думаю: „Эта выдержит!“ Пожалуй, даже лучше, что без задержки открылось непривлекательное лицо мужа. Хуже, если бы это затянулось. А что он недостойный человек, для меня нет сомнения… Встретите людей несравненно выше того, кто Вас так тяжело ударил. И не верьте, пожалуйста, этим разговорам о любви к детям… У мужчины дети всегда идут после женщины, а у женщины наоборот. Чем скорее перережете эту ниточку переживаний, тем лучше для Вас, для Вашей девочки и для дела… Итак, желаю Вам хорошей, интересной жизни, без уныния и размышления по поводу первой ошибки, но с учётом её опыта в дальнейшем выборе, который, несомненно, будет.

П. Бажов»[315].

Через неделю Павел Петрович читал ответ на своё письмо:

«Дорогой Павел Петрович!

Ваше письмо нельзя было прочесть без волнения. Приходилось читать и плакать, а потом много, много раз перечитывать красивое изложение мудрых советов. Постараюсь исполнить всё, что Вы предлагаете»[316].

И в самом письме, и в последней его фразе нет и крупицы наигранности и фальши. Она, эта женщина, действительно получила добрый совет от человека, которому доверяла!

«Надо признаться, я с гордостью выполняю поручения избирателей, но устаёшь иногда от большого числа запросов, – говорил как-то Павел Петрович, – да и слабое зрение мешает плодотворнее работать. Спасибо жене, Валентине Александровне, помогает мне читать и разбирать письма, а печатаю ответы на машинке дома я сам, иногда необходимо сразу же по получении письма обратиться в правительство. – И он показывает составленное письмо на имя заместителя председателя Совета Министров СССР о снабжении сырьём Полевского Криолитового завода. – Ведь коллектив решил приложить свои трудовые усилия и досрочно выполнить пятилетний план»[317].

И взрослые, и дети шли к депутату Бажову, писали ему. Они знали, что им будет оказана всемерная поддержка. Кто, как не дедушка Бажов, сможет сделать для них всё необходимое…

Вот одно из обращений:

«Родной наш Павел Петрович,

я обращаюсь к Вам за помощью, прошу Вашего содействия – у нас папа уехал на фронт в 1941 году и был ранен в обе ноги и взят в плен. После окончания войны он живёт и работает в г. Кизеле, мы живем в г. Полевском. Семья нас 5 человек. ‹…› Мама у нас померла в 46 году от туберкулеза. ‹…› Во время войны мы получали пособие, а сейчас нет. Положение у нас очень тяжёлое. Павел Петрович, помогите нам вернуть папу домой, я Вам сообщаю наш и папин адрес…»[318]

Это писала депутату Павлу Бажову девочка Маргарита.

Павел Петрович пишет депутатское письмо на шахту в Кизел, выясняет причины, по которым отец живёт отдельно от семьи, в другом городе. Он обращается к этому человеку, к администрации предприятия, в общественные организации, все усилия направляет на то, чтобы вернуть детям отца.

Это была огромная проблема в послевоенное время – люди оказывались разбросаны по всей стране.

Павел Петрович был особенно внимателен и осторожен в решении трудовых вопросов, всегда стремился рассмотреть их «с обеих сторон», то есть с позиций трудящегося и администрации предприятия. Так он рекомендует решать вопросы и своему коллеге – депутату Верховного Совета СССР товарищу Сосунову с Первоуральского новотрубного завода, который обратился к Бажову со следующим письмом:

«Здравствуйте, Павел Петрович!

Извините меня за то, что я принесу Вам беспокойство своим письмом, но у меня дело, не терпящее отлагательства. Напишите мне, Павел Петрович, пожалуйста, как Вы реагируете на заявления своих избирателей, желающих уволиться с места работы. Ко мне поступает много таких заявлений о переводе и уходе с работы от рабочих и служащих заводов, и я хочу с Вами посоветоваться, вопрос большой, пишут и старики и молодые, есть много писем от бывших фронтовиков.

Шлю Вам привет и поздравляю Вас и Вашу семью с наступающим праздником 1 Мая.

Депутат Верховного Совета СССР В. Сосунов»[319].

Павел Петрович посылает обстоятельный ответ товарищу Сосунову и как пример приводит копию своего разъяснения, которое он дал по аналогичному запросу-заявлению трёх своих избирателей из города Ревды:

«Возвращение технического персонала и рабочих, которые во время Отечественной войны вносили свою долю во всенародное дело борьбы своим трудом на заводах, эвакуированных на новые места, не может проходить тем же способом, как демобилизация армии. Здесь это гораздо сложнее. Человек на производстве занимает разное положение. Одних отпустить легче, других труднее, а есть такие, отпуск которых равносилен временной остановке завода. Ссылка на разлуку с семьями и собственные дома тоже не может считаться одинаково полноценным мотивом для возвращения. Семью, состоящую из жены и ребёнка, легко перевезти на новое место, если там созданы приемлемые жилищно-бытовые условия. Совсем другое дело, когда семья состоит из беспомощных стариков или в ней несколько человек связано с учёбой и производством. Дома тоже разные бывают. Иной не стоит того, чтобы за него держаться, тем более что заводоуправление оказывает помощь в постройке домов индивидуальным порядком не только деньгами, но и строительными материалами. Немаловажное значение имеет и то, как поставлено на новом месте жилищно-бытовое и культурное обслуживание трудящихся. Словом, вопрос этот в данных условиях приходится решать по-разному, но всегда с учётом интересов производства.

Желания трудящихся и выявленное мнение руководителей предприятия позволит принять наиболее правильное решение по затронутому вопросу. И если Ваше решение не совпадает с мнением заявителя, обязательно разъясните ему, в чём он не прав»[320].

В целом просьбы были самые разные: люди просили помочь восстановить электрификацию села, построить школу, достать нужное оборудование для предприятия, разобраться в каком-нибудь конфликте на заводе.

«Последние годы, – писал Бажов, – моё участие в социалистическом строительстве сводилось к созданию художественных произведений, к работе в Союзе писателей, участию в мероприятиях областной партийной организации. А теперь помимо этого пришлось окунуться с головой, если можно так выразиться, в многогранную жизнь всей страны, особенно нашей области, участвуя в работах сессии Верховного Совета, разрешая различные вопросы, которые выдвигают избиратели. Круг таких вопросов настолько многообразен, что мне, по существу, приходится в некоторых делах проходить хорошую школу. Я доволен, я живу этой самой своей миссией, я ощущаю прилив сил, когда выполняю свои депутатские обязанности, когда чувствую любовь народа к своим избранникам»[321].

Бажов, очутившийся в информационном и управленческом цейтноте, на трудности не жаловался и даже в таких стрессовых обстоятельствах добивался, чтобы депутатские запросы были действенны.

«Я не могу пожаловаться на то, что мои запросы остаются без ответа, правда, не всё и не всегда выполняется так, как я прошу, – ведь очень часто открываются и новые обстоятельства, о которых я при написании и не знал, – но всё равно многое выполняется, а главное – без откликов, без ответа не остаётся почти ни одна из моих просьб»[322].

Отделы кадров Артинского, Бисертского заводов сообщали о том, что работники предприятий, о которых просил депутат, откомандированы на другой завод или устроены на другое место; ответы о предоставлении квартир красноармейским семьям, письма райисполкомов о выдаче денежных пособий, ответы коммунальных органов о благоустройстве и водоснабжении улиц, о которых просили избиратели; письма райисполкомов о строительстве школ в сёлах Ачитского и Манчажского районов и многие другие. С какой благодарностью сообщают избиратели о выполнении их просьб.

А из Полевского по итогам обращений пришли следующие письма:

«Депутату Верховного Совета СССР

тов. Бажову Павлу Петровичу.

Полевской горком ВКП(б) сообщает Вам на Ваше письмо и приложенное к нему заявление т. Медведева. С получением Вашего письма мы беседовали с т. Медведевым. В настоящее время дрова у него есть, ему 21 октября завод выписал дров 3 кубометра, которые привезены на квартиру, а также осуществлена и другая материальная поддержка. Горвоенкому т. Перминову дано указание и впредь оказывать т. Медведеву всестороннюю помощь. Желаем Вам, Павел Петрович, многих лет, доброго здоровья.

С коммунистическим приветом, секретарь Полевского горкома ВКП(б)

Давыденко»[323].

«Чувствительно я Вас благодарю за Ваше сочувствие ко мне. После Вашего письма меня пригласил в райком партии заведующий отделом. Я заявил ему, что у меня вот выписаны дрова и деньги уплачены, а вывезти не могут. Товарищ заведующий говорит, что это будет сделано, и ещё в чём будете нуждаться, приходите сюда и я Вам во всём помогу.

Вот, Павел Петрович, дрова у меня уже привезены, во дворе, и что же, сейчас я обязан поблагодарить Вас за то, что Вы указали мне, куда надо обращаться с какой-либо просьбой. Ещё раз благодарю Вас за Ваше сочувствие ко мне и ещё прошу извинить меня, что я Вас побеспокоил в таком маловажном деле. Медведев»[324].

Далеко за пределы избирательного округа слышится слово депутата Бажова. Он пишет заявление генеральному прокурору СССР, просит пересмотреть в новом судебном составе дело главы одной из семей его избирателей из Нижних Серёг; он пишет в ряд городов Сибири, Алтая, Дальнего Востока, настаивая на защите интересов его избирательницы, требующей алименты для детей с их отца, умышленно переезжающего из города в город; а вот его просьба Министерству путей сообщения по вопросу обеспечения вагонами дефибрерного завода, производящего дефицитную продукцию.

А у подъезда гостиницы, где депутат Бажов остановился на пути из одного населённого пункта своего округа в другой, уже стоят тройки лошадей. Дуги, оглобли, кошевы разукрашены лентами, еловыми ветвями – этот поезд уже готов доставить Бажова на новую встречу в очередной колхоз.

Глава вторая

Кто сказал, что надо бросить… сказки на войне?

Нападение фашистской Германии на Советский Союз стало началом Великой Отечественной войны. Призыв советского правительства к защите Родины привёл в движение миллионы людей.

Знаменитое обращение Сталина, которое было сделано 3 июля 1941 года, содержало в себе призыв: «Братья и сёстры!» Больше не было граждан, не было высоких чинов и товарищей, это была огромная семья, состоящая из всех народов и национальностей страны. Семья требовала спасения, требовала поддержки. В первые дни войны, дни всеобщего хаоса, путеводной нитью стали для всех советских людей слова: «Всё для фронта, всё для победы!»

С запада на восток шли бесконечные эшелоны эвакуированных заводов, художественных ценностей, людей, с востока на запад везли оружие, сформированные воинские части.

Свердловск жил напряжённой жизнью: пульс суровой войны бился здесь в таком же тяжёлом и напряжённом ритме, как в Москве и западных областях. За короткий срок поднимались на новом месте стены цехов эвакуированных предприятий, а в них, ещё под открытым небом, уже работали станки и машины, выпуская военную продукцию.

Уже к 30 июня 1941 года в город прибыли и были расселены 40 тысяч человек. В ноябре работали и выпускали продукцию 15 эвакуированных предприятий, а к весне 1942 года их было уже 200.

В Свердловск в авральном темпе прибывали грузы с культурными ценностями: в здании местной картинной галереи разместился один миллион 117 тысяч экспонатов Государственного Эрмитажа, из Ленинграда же была эвакуирована студия «Ленфильм». Здесь же нашли временное прибежище многие московские издательства, а в сентябре разместился МХАТ и Театр Советской (ныне – Российской) армии. Из Свердловска, самого сердца Урала, на всю страну вещал диктор Юрий Борисович Левитан. В 1942–1943 годах в здании Уральского индустриального института работал факультет искусствоведения МГУ. Из Москвы, Ленинграда, Киева приезжали эвакуированные писатели, художники, актёры, ученые.

Всё и всех нужно было в короткий срок разместить и обустроить. Естественно, что местные партийные органы (на них лежала основная ответственность) занимались этим днём и ночью. Но главным для них всё же был вопрос организации производства военной продукции.

22 июня 1941 года, в воскресенье, в первый день войны, Бажов и другие свердловские писатели вечером собрались в своей маленькой комнате в Доме работников искусств (улица Пушкина, 12). Павел Петрович сидел во главе большого овального стола. Участник этой встречи писатель Виктор Стариков оставил воспоминания:

«Таким сумрачным мне видеть Бажова не приходилось… Некоторые из нас только что вернулись с заводских митингов, успели написать о них в „Уральский рабочий“. Кое-кто побывал в военкомате. Ивану Панову и Николаю Куштуму вручили повестки о призыве в армию. Им завидовали: они уже определились. А остальные ещё на распутье.

– Всем своё место найдется, – сказал Павел Петрович. – Война эта не на полгода. И обвёл всех внимательным взглядом, словно предвидя самое горькое. Да, так оно и случилось. Из присутствующих пятеро с войны не пришли»[325].

Что такое война? Это – воющий голос металла,

Доносящийся с неба сквозь серую рвань облаков.

Это – липкая слякоть, привычная злая усталость,

Надоедливый дождь, зарядивший на веки веков.

Что такое война? Это – мы, одинокие парни,

Каждый сам по себе, среди тысяч таких же мужчин.

Ты решаешь судьбу батальонов, дивизий и армий,

Оставаясь, как равный, со смертью один на один.

Что такое война? Это – твердая вера в соседа.

Ты с ним рядом стрелял и в траншеях до нитки промок.

Это – прочная дружба, высокое счастье победы,

Что с товарищем делишь, как хлеба последний кусок[326].

В 1941 Бажову было 62 года. Несмотря на это, он просил считать себя мобилизованным, хотя бы в тылу.

27 июня он был назначен на должность главного редактора Свердловского областного государственного издательства, и пробыл на этом посту до 30 марта 1942 года. В издательстве он заявил: «Ну, я опять ваш издательский работник. Теперь я освободился от личных творческих работ. Никаких…»

Немного предыстории. Ещё осенью 1940-го, через год после вступления в Союз писателей, Бажов стал председателем Свердловского отделения. После ухода на фронт Куштума, Савчука, Панова, Очеретина, Реута и других в составе Свердловской писательской организации осталось всего 15 человек. Однако с августа 1941 года в город начали прибывать эвакуированные литераторы с семьями, организация увеличилась в несколько раз. Писатели прибывали со всей страны. Из Киева, Ленинграда и Москвы приехали Федос Шинклер, Анна Караваева, Мариэтта Шагинян, Ольга Форш, Агния Барто, Фёдор Гладков, Алексей Новиков-Прибой, Александр Серафимович, Лев Кассиль, Евгений Пермяк, Людмила Скорино, Юрий Верховский. Все они попали под опеку Бажова, всех нужно было устроить, поселить, обеспечить зимней одеждой, дать элементарную возможность работать. Ариадна Бажова-Гайдар вспоминала: «Все они бывали желанными гостями нашего дома в трудные военные годы. Гости хвалили морковный чай и подолгу засиживались в нашем слабо освещённом и плохо нагретом доме»[327].

Бажов был душой коллектива. С его помощью приехавшие в Свердловск писатели познавали Урал, его историю, его народ. Так, журналист Евгений Яковлевич Багреев, сотрудник газеты «Уральский рабочий» с 1941 года, вспоминает, что, когда он поинтересовался экономикой и культурой края, секретарь редакции Леонид Петрович Неверов ответил: «Про экономику ты узнаешь в „Уральской энциклопедии“. А о культуре, быте и людях почерпнёшь сведения в книге „Малахитовая шкатулка“».

Бажов-патриот знал, какую моральную силу имеет чувство советской национальной гордости, и хорошо понимал, что победа в этой чудовищной войне будет зависеть не только от полководцев и оружия, а во многом и от той неуловимой субстанции, что называется моральным духом. Он, участник Гражданской войны, прекрасно осознавал, что человек, подвергающийся смертельной опасности, может задействовать некие скрытые резервы, заложенные в нём природой, которые удваивают и утраивают его силы. Именно поэтому советское руководство, уделяя столь пристальное внимание «инженерам человеческих душ», возлагало на них особые надежды как раз в деле формирования того самого незримого, но столь нужного морального духа. Так и получилось – писатели не подвели! И советский народ, воодушевлённый великим русским словом, ошеломил мир, обнаружив в себе скрытые силы, опрокидывающие все расчёты, и, как нередко случалось, обращал в победу, казалось бы, неминуемое поражение.

Писатели из западных регионов страны вместе с семьями прибывали в Свердловск всю осень. Список вставших на учёт в свердловскую писательскую организацию перевалил за 70 человек. Все работают, пишут, творят, а издавать книги в военные годы очень тяжело, тем более – коллективные иллюстрированные сборники, такие как альманах «Уральский современник» и вновь организованный детский альманах «Боевые ребята» (который, кстати, в 1958 году перерос в журнал «Уральский следопыт»).

Из огромного числа духоподъёмных событий военного периода, участниками и организаторами которых были писатели, хочется отметить выход 6 ноября 1942 года, в разгар Сталинградской битвы, коллективного литературно-художественного сборника «Говорит Урал». Это было послание тыла фронту: «Мы живы! Мы не подведём!» Издание планировали приурочить к 25-й годовщине Октября. Помимо Бажова, в редколлегию вошли Анна Караваева, Клавдия Рождественская, Константин Мурзиди, Людмила Скорино. Павел Петрович, как член редколлегии, никогда напрямую не вмешивался в дела сборника, не ограничивал ничьей инициативы, но постоянно явственно ощущалось его присутствие: в нужную минуту подсказывал правильное решение или предостерегал от опрометчивых действий. «Делал он это, – вспоминает Людмила Скорино, – незаметно, на ходу, бросив две-три фразы, смягчив их шуткой или заострив лукавой подковыркой».

Обычно литературные разговоры и дискуссии после издательства переносились в дом Клавдии Рождественской, правой руки Бажова и главного редактора Свердловского издательства. «Благо, мы жили рядом – у оперного театра. Споры иногда продолжались далеко за полночь»[328].

При составлении сборника «Говорит Урал» приезжие знаменитости настаивали, чтобы печатали именно их произведения, игнорируя местных авторов и писателей, не имеющих всесоюзной известности. Но Павел Петрович взял за основной критерий качество принимаемых рукописей, чем и разрешил спор:

«Отбирать надо просто: написал хорошо – напечатаем. А остальное предоставим потомкам»[329].

В сборнике «Говорит Урал» было задумано рассказать о том, как живёт тыл в тяжёлые дни военного лихолетья. С очерками о героическом труде уральцев выступили Мариэтта Шагинян, Анна Караваева, Фёдор Гладков, Нина Попова, Николай Ляшко и другие писатели. Бажов дал в сборник новый сказ «Железковы покрышки» о старых уральских мастерах-умельцах.

Из десяти тысяч экземпляров отпечатанного тиража тысяча экземпляров разошлась на торжественном вечере, посвящённом 25-й годовщине Октября, остальные ещё находились на складе, когда в издательстве раздался телефонный звонок. Звонили из обкома партии. Кому-то из ответственных работников юмористический рассказ московского писателя Виктора Типота, включённый в книгу «Говорит Урал», выражаясь современным языком, «не показался». Уж слишком много автор пошучивает да посмеивается, а время-то серьёзное… Было предложено рассказ заменить. А как? Книга-то уже отпечатана, сброшюрована и полностью готова. Ответственность за издание несёт главный редактор, и Клавдия Рождественская советуется с Бажовым, что делать. Приходят к грустному выводу: придётся подчиниться, иного выхода нет. Сделать «выдирку» в оставшемся тираже и вставить другой рассказ, равный по объёму. Так и поступили. Критик Людмила Скорино, вспоминая этот случай, пишет: «Замену эту (рассказ В. Типота) произвела К. Рождественская, назначенная уже главным редактором Свердловского издательства».

А позже, уже после юбилея, 22 ноября 1942 года едва исправленный сборник «Говорит Урал» поступил в продажу, но в газете «Правда» появилась статья, в которой среди прочих произведений отмечался и юмористический рассказ Виктора Типота, причём с положительной стороны.

Прочитав статью, Павел Петрович от души посмеялся и сказал:

«Что с первым рассказом повеселились, что второй порадовал… Оба печатать стоило. Так что, нет худа без добра»[330].

Многие признавались, что воспринимали выход большой книги как свершившееся чудо. Ведь с момента начала войны возникла жесточайшая нехватка бумаги, книги печатались похожими на брошюрки. А тут – большая толстая книга с шикарными иллюстрациями. К слову, иллюстрации в типографии «отрыли» из напечатанных для другого, ещё довоенного, но так и не собранного издания. Вот как об этом моменте вспоминала биограф Бажова Людмила Скорино: «Поглядеть на „Говорит Урал!“ забегали самые разные люди – не только из Союза писателей, авторы или „болельщики“, нет, приходили из типографии, из корректорской, из редакции „Уральского рабочего“, из других издательств, приходили курьеры и уборщицы Дома печати. Всем хотелось подержать книгу в руках, полистать её. Говорились обычные слова, не похвала, а констатация факта: „Вышла наконец“, „Сделали всё-таки“, „Какая большая! Есть что почитать…“ Но за всем этим возникала одна и та же невысказанная мысль: „Значит, жизнь налаживается!“»[331].

В годы войны писатели разъезжали с агитационными выступлениями по всему заводскому Уралу, шефствовали над госпиталями, ремесленными училищами, работали в местных газетах и в центральной прессе, принимали участие в уборочной и посевной кампаниях. Кстати, Бажов часто приходил на общественные работы с супругой Валентиной Александровной. Известна история и о посадке Бажовыми картофеля на своём загородном участке не для семейного, а для общего «картофельного баланса» города. Некоторые коллеги из писательского цеха по этому поводу иронизировали: «Павел Петрович, зачем же вы садите картошку за городом? Ведь всё равно другие выкопают!» Павел Петрович на это обычно отвечал: «Выкопают не оккупанты, а обычные советские люди»[332].

Кому теперь нужны сказы? – это ещё один вопрос, на который Бажов отвечал сам себе особенно в первые месяцы Великой Отечественной войны. Но с фронта ответили: старая сказка нужна! В ней много той дорогой всем были, которая полезна сейчас. Поразительно, но именно «Малахитовая шкатулка» в годы войны была одной из самых востребованных книг. Сказы Бажова читали на фронте и в тылу.

Конечно, книгу «Малахитовая шкатулка» знали ещё до войны, но в военные годы из-за увеличенного спроса она издавалась дважды в Москве: в 1942-м в издательстве «Советский писатель» и в 1944 году (Гослитиздат). Бажовские сказы печатались в периодике. А также были изданы на английском, немецком, французском, испанском, китайском языках.

Сам Павел Петрович объяснял популярность «Малахитовой шкатулки» в годы войны так: «Недаром солдаты в походах всегда друг другу сказки сказывали. Без сказки трудно людям. Иной раз и ложка в рот нейдёт без присказки»[333]. Тем более что сказы бажовской «Малахитовой шкатулки» воспевают лучшие качества людей – честность и верность слову, бескорыстие, умение оставаться до конца человеком, не сгибаться перед трудностями и высмеивают трусость, слабохарактерность и жадность.

В 1943 году фронтовики отправили Бажову вырезку из газеты с его сказом и надписью: «Читали на фронте, в лесу, среди болот. Бойцы – со всех концов СССР, а нашего Павла Петровича знают». Вот как писал боец А. Лозневой (его письмо хранится в фондах Объединённого музея писателей Урала города Екатеринбурга):

«Убедительно просим Вас прислать нам Вашу „Малахитовую шкатулку“. Нам хочется в минуты перерыва между боями прочитать Вашу книгу ещё раз. Не откажите в просьбе. Пришлите книгу, мы с ней пойдем на Берлин»[334].

Конечно, просьбу Павел Петрович выполнил, и солдаты сдержали слово – «Малахитовая шкатулка» побывала даже в Рейхстаге! Об этом писатель узнал через несколько лет после победы от фронтовика, навестившего его в 1949 году. Знаменитая книга Бажова прошла по-настоящему боевой путь. В сражении под Варшавой выстрелом из вражеской пушки был смертельно ранен командир танка Моисеев. Осколок снаряда также насквозь прошил «Малахитовую шкатулку», которая находилась в его полевой сумке. После боя приказом по военной части автору сказов было присвоено звание почётного гвардейца. «Если можете, вышлите нам хотя бы один экземпляр Вашей „Малахитовой шкатулки“, так как имевшийся у нас… пропал в бою вместе с нашим героем-танкистом Моисеевым», – писали Бажову члены танкового экипажа…

Много своих книг и писем послал Бажов на фронт. В общей сложности, за годы войны отдельными изданиями за авторством Бажова вышло 15 книг. Особняком в этом перечне стоит «Малахитовая шкатулка» 1942 года. Формально именно за это издание Бажов получил Сталинскую премию. Впрочем, оно интересно не только этим. Обратите внимание на дату подписания книги в печать. Было это в Москве в начале декабря 1941 года. Конечно, не нужно объяснять, что это было за время. Враг стоял на подступах к столице. В отличную немецкую оптику фашисты рассматривали звёзды московского Кремля. Сегодня падкие до «жареного» блогеры рассказывают о якобы сумасшедшей московской панике в те дни. Да, несомненно, паника среди части москвичей была. Действительно, многие драпали из Москвы, но были и те, кто работал, кто оставался человеком, гражданином, кто исполнял свой долг перед Родиной, находясь на рабочем месте, и подписывал к печати «Малахитовую шкатулку», книгу, которую очень ждали! Об этом мы читаем в письмах Бажову с фронта, все они сегодня хранятся в архиве Объединенного музея писателей Урала. Вот выдержка из одного письма.

«Вы, может быть, будете сильно удивлены, получив это письмо из далекого Заполярья, где, может быть, у Вас нет ни родных, ни знакомых. Но нет, здесь у Вас есть много друзей – воины Карельского фронта, которым Вы прислали в подарок свою новую книгу. Спасибо большое, гвардейское спасибо за Ваши труды и крепкое рукопожатие. Ваша книжка действительно поможет бить врага, ибо в ней много поучительного» (письмо хранится в фондах Объединённого музея писателей Урала г. Екатеринбурга).

Обращаясь к воинам во фронтовых газетах, Бажов подписывался так: «Ваш старый уральский сказочник».

Знаменитый советский писатель-фронтовик Борис Полевой также познакомился с Бажовым заочно, на фронте, в Польше, где тот никогда не бывал. Это знакомство Полевой описал в новелле «Секрет вечности». Там автор «Повести о настоящем человеке» и рассказал о моменте штурма Вислы, когда наши бойцы закрепились на вражеском берегу. Крохотный кусочек земли был так мал, что простреливался вдоль и поперёк. Руководил обороной «пятачка» маленький загорелый капитан. Полевой писал: «Сквозь дрёму увидел я, как этот маленький военный, который вот уже около пяти суток нёс непосильную тяжесть, руководя горсткой солдат, человек, которому, по логике, полагалось бы в редкие минуты отдыха свалиться и спать каменным сном, тихо прополз мимо нас вглубь блиндажа, засветил карбидную лампочку, вытащил из подсумка какую-то книжку с оторванным переплётом и стал читать. Да, именно читать страницу за страницей, спокойно, сосредоточенно, будто сидел он за освещённым столиком в тихом библиотечном зале, а не лежал на соломе в земляной норе, где его в любое мгновение мог похоронить снаряд», «по мере чтения напряжённое лицо отходило, преждевременные морщины разглаживались и само оно точно бы молодело»[335].

Потом начался бой. Противник внезапно обрушил на плацдарм огневой удар. Плацдарм наши удержали. Но самого капитана утром принесли на шинели. Он был убит наповал. Полевой принял сумку убитого для передачи в полк. «Сумка так и осталась не застёгнутой. Из неё торчал угол книги, и мне захотелось узнать, что же так внимательно читал этот воин ночью, в последние часы своей жизни. Томик был затрёпанный, закапанный стеарином. Переплёта и титульного листа не было, не хватало многих страниц. Начал читать с той, что уцелела. Рассказывалось о парне, который пошёл в горы искать покос, встретил странную девушку, опознал в ней чародейку Малахитницу, приобщившую его потом к горным тайнам»[336].

Народное признание Бажова достигло в годы войны апогея. Бажова узнавали на улицах, письма до него доходили, даже если в адресной строке стояла только фамилия. Вот как вспоминает Людмила Скорино свой совместный с Бажовым поход на спектакль Ленинградского оперного театра в Перми, где свердловские писатели участвовали в работе писательской конференции: «Все ряды заполнены до отказа. Зал… терпеливо ожидает… Театр ждал его 45 минут… едва он поспешно и неловко протискался к своему месту и сел, как в зале потух свет». Далее заведующий литчастью театра произнёс приветственную речь о свердловской делегации и о Бажове. «Раздались громкие аплодисменты… зал стал кричать: „Бажова! Бажова!“… и задрожал от рукоплесканий. Держали Бажова минут пять-семь, это была настоящая народная овация. 28 января 1944 года втайне от Павла Петровича было принято решение отпраздновать его 65-летие. Несмотря на голод и нужду, отмечали с размахом. Как писал Евгений Пермяк, „это был праздник не только литературный, но и предпобедный“»[337].

В 1941 году в Свердловск также были эвакуированы и многие художники. Писатели и художники работали в тесном контакте, творческие организации размещались по одному адресу: улица Пушкина, 12, до тех пор, пока здание не было занято под госпиталь. Бажов многое делал, чтобы облегчить их жизнь в суровых условиях. В первый год Великой Отечественной войны Павлу Петровичу больше всего приходилось общаться с художниками-графиками. Как известно, в этот период в изобразительном искусстве преобладающее развитие получила политическая графика, в том числе политическая сатира. Свердловские художники активно включились в создание плакатов.

Вся художественная печатная продукция проходила через руки Бажова, ведь именно он был главным редактором издательства в один из самых сложных – первый год войны. ОГИЗ получало также плакаты московских художников (Кукрыниксов, Виктора Корецкого и другие) и тиражировало их на местной полиграфической базе. Во многих учреждениях и на предприятиях висели плакаты Ираклия Тоидзе «Родина-мать зовёт» и Нины Ватолиной «Не болтай!». Чуть позже Художественный фонд Свердловска приступил к изданию агитвитрин «В бой за Родину». Здесь также было значительное количество сатирических образов, изобличающих коварство, жестокость и ничтожество фашистских захватчиков.

Бажов очень внимательно относился к плакатному искусству, особенно к сатире. Много думал о характере комического в этих произведениях.

Именно сатирическая графика и размышления над ней привели Бажова к мысли связать прошлое с современностью, сделать жанр сказов полезным народу в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

Внимательно следя за событиями на фронте, он спешит создать новые сказы, более сатирические, даже гротескные, в которых отрицательные позиции занимают немецкие хозяева, управляющие, мастера дореволюционных уральских заводов.

И вот уже 21 августа 1941 года был напечатан сказ «Про главного вора», первый из цикла произведений, которые впоследствии составили сборник «Сказы о немцах». Евгений Багреев летом – осенью 1941 года, и в послевоенное время позже вспоминал:

«Трудно выразить словами переживания Павла Петровича в первые дни войны – переживания коммуниста, бывшего бойца Красной Армии, партизана в колчаковском тылу. Тяжёлые раздумья: „Чем и как помогать борьбе с фашизмом?“ – не покидали его.

– Писатели, те, которые остались в тылу, выступают со статьями, очерками, стихами на злободневные темы. Это их действенное оружие. А моё перо приучено к сказам. Но кому теперь нужны сказы, построенные на материале прошлого? Не та сила!

Разумеется, давать какой-либо совет я не мог, да и стеснялся. Беседа переключалась на другие темы – о событиях на фронте, восстановлении эвакуированных в Свердловск заводов, о газетных новостях. И каково же было моё изумление, когда однажды Бажов пришёл в редакцию в хорошем расположении духа и, положив на стол рукопись, сказал:

– Вроде бы, получилось что-то нужное газете. Почитайте. Писал на скорую руку, потому не отшлифовано… В спешке-то всякое бывает.

Быстро и с увлечением прочитал я новый сказ, поблагодарил Павла Петровича и пообещал:

– Будет срочно опубликован»[338].

Оригинал сказа, напечатанный на пишущей машинке, называется «Главный вор», с подзаголовком «Из рассказов дегтярского горняка» (Дегтярка – рабочий посёлок, ныне город Дегтярск, в зоне медного рудника.) Используя исторические были, автор нарисовал сатирический образ продувной бестии и хапуги Бревера, типичного представителя тех «немецких начальников», которые под покровительством царизма проникали на Урал и прибирали к своим рукам его богатства. Главный вор, говорится в сказе, «больше всех захватил. Ему гороблагодатские заводы достались, да еще царица [Анна Иоанновна] поставила его главным над всеми заводами. Он и давай хапать, что только углядит». Всякому немного знающему историю горнозаводского Урала нетрудно догадаться, что речь идёт о немце Шёмберге, который в пору бироновщины захватил в своё владение гору Благодать с прилегавшими к ней заводами и «организовал» раздачу казённых заводов в частные руки.

Сказ, обращенный в прошлое, вызывал у читателей аналогию: не так ли ведут себя фашистские разбойники, грабящие захваченные ими советские города? Произведение Бажова, несомненно, воспитывало ненависть к врагу, советский патриотизм.

14 апреля 1942 года газета опубликовала очерк «Крылатая страна», в котором Бажов вспоминает о слышанной им были: на Златоустовском заводе молодой парень выгравировал на стали двух коньков с крыльями, что страшно поразило немца-мастера. «Наша страна, – заключает автор, – мечтавшая в прошлом о крыльях, имеет теперь непобедимую армию „крылатых коней“». Статья предварила сказ «Иванко-Крылатко».

С той поры всё больше крепло содружество газеты с Бажовым. После сказа «Про главного вора» написаны «Иванко-Крылатко», «Провальное место», «Заграничная барыня», «Хрустальный лак», «Тараканье мыло», «Веселухин ложок». Эти произведения составили сборник «Сказы о немцах», вышедший отдельным изданием. Сборник пользовался огромной популярностью в тылу и на фронте:

«Мы получили Вашу книжку „Уральские сказы о немцах“. Эта книжечка пришла к нам в далёкую Польшу, на передний край, в наши фронтовые землянки… Будем учиться у Ваших героев, как бить врагов в решительном бою»[339].

Журналист Николай Павлович Олесов вспоминал, как радовался Бажов выходу книги «Сказы о немцах», изданной в Москве «Правдой» на серой газетной бумаге, совсем без иллюстраций. Глядя на неё, он вспоминал о книжках-копейках, которые читал в детстве и к которым сохранил свою любовь. Бережно держа её в руках, писатель заявил: «Эта книжка для народа».

«Дорогие товарищи бойцы Карельского фронта, – писал Бажов в 1944 году – Посылаю мою новую книжку „Сказы о немцах“ в порядке отчёта, что уральские старики не бездельничают в глубоком тылу»[340].

А в газете продолжалась публикация новых произведений из цикла «Сказы о немцах» – «Чугунная бабушка», «Алмазная спичка» и других. Каждый раз, когда в оттиске свёрстанной полосы газеты был бажовский сказ, работники редакции, радостно потирая руки, говорили:

– Спасибо Бажову!

– Выручил старик!

– Ударная сила газеты удвоена!

Сказы с сюжетом из исторического прошлого, перекликающиеся с современностью, метко били по фашистским захватчикам.

Если взглянуть на «Сказы о немцах» с точки зрения тех лет, когда они были написаны, то их тематика станет очень понятной и прозрачной. Сказ «Про главного вора» подчёркивает захватнический характер войны, развязанной фашистами. Сказ «Иванко-Крылатко» говорит о возможности победить кичливого немца («Такой тонкий рапота руски понимайт не может») в трудовом соревновании, читай – в битве. Уральские мастера – как старые, так и молодые – не боятся вступить в состязание («сам желание имею с немцем в рисовке потягаться»). Соревнование всегда заканчивается победой русско-уральского умельца, независимо от места действия – и в Златоусте, и в Тагиле, и в Каслях. Наиболее ярко это видно в сказе «Коренная тайность» (1945), когда на международной выставке проверяются немецкая и златоустовская сабли. «Хрустальный лак» (1943), «Тараканье мыло» (1943), «Алмазная спичка» (1945) – это сказы о том, как русский человек должен беречь своё национальное достояние. Они напоминали о том, что охотников до наших национальных богатств всегда было много и всегда русским людям приходилось оберегать их. А как оберегать? А вот так, как наши заводские старики оберегали, – стремились сохранить и даже унести в могилу тайны мастерства. Вспомните, как в сказе «Железковы покрышки» старый мастер Евлампий Железко говорит заезжему «мастеру», глядя на предложенный ему за информацию петровский билет: «Хороший государь был, только не учил он своё, родное продавать…»

Бажов ставил перед собой цель развенчать миф о непобедимости немецко-фашистской армии. Так, в сказе «Хрустальный лак» он пишет: «Немец ещё в предбаннике раскис, в баню зашёл – вовсе туго стало. А как Артюха стал полной шайкой на каменку плескать, немец на пол лёг и слова вымолвить не может, только кряхтит да керкает».

В сказе «Иванко-Крылатко» такая характеристика: «Немец при страхе первым делом кругом отсыреет. Потому, видишь, – пивом наливается. Наши старики так сказывали, а им случалось по закоулкам немца бивать». А в словах о дедушке Бушуеве сконцентрировано самое главное: «Ну, как – русский человек! Разве ему охота ниже немца ходить? Никогда этого не бывало!»

Вот такие сказы, будящие в сознании мысли о том, что русский человек, уралец, сильнее, хитрее, умнее, сноровистее, выносливее немца, читали в минуты затишья суровые, закалённые в боях воины, часто вчерашние мальчишки, шагнувшие из-за парты в войну. Читали и проникались верой в себя, в свой народ.

Такой верой и гордостью наполнено стихотворение «Русские мы» поэта Александра Яшина, где он, рисуя суровые будни солдат – пехотинцев, ползущих по осенней, размытой ливнями земле под пулями врага, говорит:

Кашляем мы,

Но холоду рады,

Только б врагам не давал пощады.

Пусть они ждут, как смерти, зимы.

Сами всё вынесем:

Русские мы!

Тема русской национальной гордости стала одной из ведущих в творчестве Бажова. Естественное в те годы усиление интереса народа к своему историческому прошлому, к национальным традициям, глубокое осознание преемственности поколений – всё нашло отклики в сказах.

Кузницей Победы называют Урал. Самоотверженно трудились на заводах рабочие: старики, женщины, молодёжь, даже подростки. Ведь рабочих рук не хватало. В военные годы на Урале развернулась подготовка новых квалифицированных рабочих кадров в системе трудовых резервов (школы ФЗО, ремесленные училища). На уральских предприятиях зарождались многие патриотические начинания. Комсомольско-молодёжные бригады соревновались за почётное звание фронтовой. А девизом стала фраза «В труде, как в бою!».

Не было таких видов военной продукции, которая не изготавливалась бы на Урале. И в этом сказы Бажова перекликаются с действительностью, так как горизонты темы труда в сказах военных лет были значительно расширены. Если в довоенных сказах автор в основном рассматривал три профессии – камнереза, горняка и золотоискателя, то в военные годы он перешёл к изображению труда как искусства в любой профессии. А название сказа «Живинка в деле» стало крылатым выражением и воспринималось как одна из формулировок стахановского труда.

«– „Живинка“–то связала меня по рукам и ногам. Это своего рода синтез. Я берёг его к концу жизни. А теперь опять размениваться на исторические анекдоты. Видите, надо опять что-то находить…»[341]

Сказ «Живинка в деле» был напечатан в 1943 году в газетах «Правда» и «Труд». Говорится в нём о том, как Тимоха Малоручко сумел даже в таком деле, как углежжение, найти свой интерес и превратить его в настоящее искусство. Живинку в деле углядел. Очень мудрый сказ. И есть там такие слова: «…она, то есть живинка-то, во всяком деле есть, впереди мастерства бежит и человека за собой тянет».

Образ мастера-умельца является центральным образом сказов Бажова в годы войны. Уральские мастера, герои сказов, выполняют работы большого общественного и государственного значения. Оружейника Ивана Бушуева Бажов показал именно в таком труде, который непосредственно служит обороне Родины, умножению славы нашего оружия. Тем он и заслужил похвалу и благодарность старого русского генерала, «ещё из кутузовских, немало он супостата покрошил». Русский булат рубит любое немецкое оружие, – утверждают сказы «Иванко-Крылатко» и «Коренная тайность».

Сказы о немцах Бажова, по сути, озорные, сатирические произведения. И возможно именно поэтому они стали так любимы и на фронте, и в тылу.

Сатира и юмор были мобилизованы на службу «интересам государственной обороны». В годы Великой Отечественной войны в печати часто появлялись пародийно – сатирические песни и стихи, карикатуры на врагов, и даже в художественных фильмах фашисты изображались гротескно глупыми, кичливыми. Сатиру и юмор всегда считали эффективнейшим оружием борьбы с неприятелем. Когда противник смешон, он не страшен. Сатирические плакаты, листовки, открытки внушали народу надежду и уверенность в победе, а бойцов лишали страха перед противником, вдохновляли на подвиги. Бажов смеётся, зло вышучивает в немецких начальниках их тупость, самодовольство, убеждённость в собственном превосходстве над другими нациями. Об отношении автора, а за ним и читателей к этим героям говорят их имена и прозвища на страницах сказов: Фуйко Штоф, Тараканье Мыло, Двоефедя, Устав Уставыч, и, конечно, тонко подмеченные характеристики: «как он и в немцах дураком считался… (Устав Уставыч Шпиль)», «Глаза белёсые, вовсе бесстыжие (Двоефедя)». Русский язык немцев также показан в комическом плане: «Какой ушасный женшин! Такой песпоряток делаит. Турма такой ната, турма» (сказ «Веселухин ложок»). Немцы не понимают русского языка и юмора, поэтому рабочие стремятся их разыграть, обхитрить.

В произведениях Бажова с насмешкой соседствует величественность. Так, в сказе «Коренная тайность» мы читаем: «Ныне вон многие народы дивятся, какую силу показало в войне наше государство, а того не поймут, что советский человек теперь полностью раскрылся. Ему нет надобности своё самое дорогое в тайниках держать. Никто не боится, что его труд будет забыт либо не оценён в полную меру. Каждый и несёт на пользу общую, кто что умеет и знает. Вот и вышла сила, какой ещё не бывало в мире…»[342]

Фронтовые газеты печатали «Сказы о немцах». Ими зачитывались в короткие минуты отдыха. Многочисленные письма Бажову от читателей со всех концов страны – солдат и тружеников тыла – говорили о том, что эти сказы стали любимыми и имеют огромное значение. «Ваши труды и наши автоматы показали и покажут врагам силу русского оружия», – писал Бажову в феврале 1944 года один из фронтовиков.

Тематика «Сказов о немцах» оказалась нужной, идеи – действенными, а тон – верным. Сказы Бажова не только воспитывали ненависть к гитлеровским оккупантам, но и учили бить врага как раз по наиболее уязвимым его местам.

В марте 1943 года за цикл «Сказы о немцах» Бажову была присуждена Сталинская премия, а в феврале 1944 года он был отмечен высшей наградой страны – орденом Ленина.

Сказы по праву стали частью огромного вклада советских писателей в общенародное дело защиты Родины и Великой Победы.

Глава третья

Маршал, читающий… сказки

«Счастье с несчастьем в одних санях ездят» – эта русская пословица как нельзя лучше отражает следующую мою историю. В ней расскажу про счастье общения двух замечательных людей – писателя Бажова и военачальника Жукова. А несчастье – это обстоятельства приезда на Урал маршала Победы. Многие называют тот период его опалой или ссылкой. Возможно, и так, но мне эта история видится несколько сложнее. Вероятно, что в не меньшей степени приезд великого полководца был продиктован и интересами государства. Ведь тогда именно на Урале ковался ядерный щит нашей Родины. В Уральских горах было решено построить несколько специальных заводов. Стройка началась ещё во время войны, шли работы вблизи рабочего посёлка Верх-Нейвинский[343], заложили будущий комбинат «Маяк», началось строительство завода в Лесном. Особыми видами работ занимались специалисты, а общие выполняли строители Уральского военного округа. Однако проверки, проведённые в середине 1947 года, выявили целый ряд проблем. На объектах происходили кражи военного имущества, массовыми были случаи пьянства среди солдат и офицеров. Навести порядок в Уральском военном округе и обеспечить выполнение правительственного задания был призван Жуков – человек, имеющий непререкаемый авторитет в войсках. Но моя тема о другом. Вернёмся к знакомству двух великих – великого полководца и великого сказителя.

Точную дату их первой встречи установить вряд ли когда-либо удастся, да и ни к чему. Важно, что познакомились, подружились и полюбили друг друга. А само знакомство могло случиться в 1948 году (в феврале Жуков переехал в Свердловск) или в 1949-м. А может быть, и в 1950 году. Где? Вероятно, на какой-нибудь партконференции или митинге. Да где угодно! Георгий Константинович был завсегдатаем филармонии, театров музыкальной комедии, оперного и драматического, где частенько бывал и Павел Петрович. Правда, в некоторых источниках называются вполне конкретные обстоятельства первой, совершенно случайной их встречи. Будто бы, была она в обкоме партии, где проходило собрание депутатов Верховного Совета СССР. Уральский писатель Виктор Стариков вспоминает: «…в народе быстро привыкли, что на собраниях, торжественных заседаниях, в дни работы городских и областных партконференций Жуков и Бажов сидели в президиуме рядом. За столом невысокого роста Жуков казался очень большим и широким. Бажов рядом с ним выглядел как-то пониже ростом, но удивительно эффектным, со своей выразительной бородой»[344]. Оба, по мнению Виктора Старикова, отличались «человечески значительной красотой». Они наклонялись друг к другу, о чём-то перешёптывались, улыбались. В перерывах выходили вместе и опять усаживались рядом.

Сказы Павла Петровича Бажова стали невероятно популярными в начале 1940-х годов, но, скорее всего, Георгию Константиновичу в то время было не до чтения художественной литературы. Скорее, он познакомился с творчеством Павла Петровича, находясь уже на Урале. Вот диалог Жукова и Бажова в изложении уже упомянутого писателя Виктора Старикова:

«– Добрые мысли нахожу в ваших сказах. Ведь я вашу сказочку порой возьму и на ночь почитаю. Прочту одну и глаза закрою.

– Неужто ко сну преклоняет? – засмеялся Бажов.

– К хорошему…»[345]

В дом № 11 на улице Чапаева в Свердловске, где жил известный уральский писатель Бажов, маршал заезжал не раз после рабочего дня по какому-нибудь депутатскому делу, а чаще – просто в гости, попить чаю, отведать отлично приготовленную Валентиной Александровной рыбу, поговорить о жизни, о литературе. Вот одна такая встреча в описании Виктора Старикова. Произошла она во время кампании по выборам депутатов в Верховный Совет СССР 1950 года, где и Бажов, и Жуков были в списке кандидатов, много ездили, активно встречались с избирателями:

«В кабинет заглянула Валентина Александровна.

– Георгий Константинович к тебе, – сказала она Павлу Петровичу.

Павел Петрович, просияв лицом, поспешно направился, мягко ступая ногами, обутыми в валенки, в небольшую переднюю, где Георгий Константинович уже снимал маршальскую шинель.

– Еду мимо, – заговорил он густым голосом, – вижу – окна светятся. Ну и осмелился на огонёк заглянуть, осведомиться, как себя чувствуете после поездки. Не помешал?

Войдя в комнату, он окинул взглядом стол, прищурился и сказал по-домашнему:

– Доброе дело… Может, и рюмочка найдется с морозу.

Выпил как-то очень вкусно, даже причмокнул. И стал расспрашивать Павла Петровича, как прошли его встречи с избирателями. В свою очередь и Павел Петрович поинтересовался впечатлениями Жукова от поездки.

– С военными людьми привык общаться, – медленно заговорил Г. К. Жуков, – а тут вплотную с рабочими, колхозниками. И не передать, как хорошо всё получалось. На каждом собрании обязательно встречались бывшие солдаты, с которыми на разных фронтах вместе бывали. – Он помолчал. – Много инвалидов, много… А солдатских вдов… Войной пахнуло, народным горем, будто вчера всё это было. Знал, что большие потери мы понесли. Но это разумом, а вот сердцем сейчас особенно как-то почувствовал. Но какие люди! Каким прекрасным языком говорят!»[346]

Виктор Стариков в своих мемуарах сожалеет, что не может в точности передать всего разговора, полного полунамёков, понятных обоим собеседникам и непонятных ему, улыбок, острых искорок смеха. Вспоминает, что несколько раз Георгий Константинович ласково накрывал своей большой ладонью маленькую руку Бажова. А Павел Петрович после его ухода задумался, вздохнул и произнёс: «Эпическая фигура…»[347]

Известны были маршруты поездок Жукова по округу. Жители сёл и деревень с утра выходили на заснеженные узкие дороги и ждали проезда маршала. Вереницы людей! Плечом к плечу. В домах культуры, сельских клубах, часто нетопленных, в школах избиратели собирались с утра, занимая места поближе к сцене, хотя, порой, встречи происходили вечером. Так выражалась любовь народа к своему замечательному полководцу.

Глава четвёртая

Бажов и музыка

«Не может быть!» – скажет читатель. Да, хорошо известно, что Бажов со сцены не пел, на музыкальных инструментах не играл и музыкантом себя, упаси Боже, не считал. Более того, известны многочисленные высказывания Павла Петровича, в которых он сожалел о своей «тугоухости» и музыкальной необразованности. «Я вот ни рисовать, ни стихов писать, ни петь не могу, к великому сожалению. Хотя я все эти виды искусства люблю, но совершенно в них беспомощен»[348].

Но так ли уж беспомощен? Этим вопросом я задался, увидев в перечне предметов Екатеринбургского мужского духовного училища и Пермской духовной семинарии, где будущий писатель учился, профильные музыкальные предметы. Интересно, но школяр, а потом и студент Бажов на регулярной основе занимался пением и изучал нотную грамоту, а обучали его профессиональные музыканты. Поэтому говорить о «музыкальной беспомощности» в отношении писателя не приходится. Да и как быть с его фантастической наслушанностью! А вот ещё одно – в семинарские годы Бажов полюбил оперу и оставался верен ей всю жизнь. На склоне лет в письме известному музыкальному режиссёру и либреттисту Иосифу Келлеру он писал о Пермском оперном: «…Этот театр для меня самый близкий, так как я связан был с ним в юношеские годы. Там слышал таких изумительно богатых певцов… Эта точка для меня не менее дорога, чем высокий камский берег…»[349]

Певица Дарья Спришевская, солистка Свердловского оперного театра с 1931 года

Пермский театр оперы и балета

Были у Бажова свои любимые певцы и в Свердловском театре оперы и балета. Его восхищал Василий Ухов, особенно в партии Онегина. По словам Ариадны Бажовой-Гайдар, писатель считал, что «голос певца был так силён, а тембр так хорош, что он намного превосходил всех известных певцов»[350]. Другим кумиром Павла Петровича была Дарья Спришевская. По поводу исполнения оперной арии какой-нибудь прославленной певицей он мог заявить: «Хорошо, а всё-таки куда до Спришевской!»[351]

Во как! Ну кто после таких историй скажет, что Павел Петрович был профаном в музыке? Остались сомнения? Тогда продолжим воспоминаниями Евгения Пермяка. Они ещё раз убеждают нас в том, что за имиджем «тугоухого» скрывался человек, тонко чувствующий музыку. Рассказ Пермяка относится к 1920-м годам – времени его работы в «Живой театрализованной газете», к сотрудничеству с которой он привлёк и Павла Петровича. «Товарищ Бажов ко всем прочим его достоинствам оказался ещё и музыкальным человеком, – писал Пермяк. – Дело в том, что театрализованный материал живых газет не только читался, но и пелся. Пелся на широко известные мелодии: русских песен, арий, опереточных куплетов, романсов и т. д. В тексте мы указывали в скобках: на мотив такой-то. И не всегда этот мотив соответствовал тому, какое действующее лицо и что исполняет. Бажов не упускал и этой подробности. „Зачем петь такие серьёзные слова на пошлый мотив ’Пыжика’, разве мало мелодий на этот размер? Вот послушайте…“ И он принимался тихо напевать написанное на иную, более или вполне соответствующую мелодию»[352].

С лёгкой руки Павла Петровича появилась первая опера, написанная по произведению Дмитрия Мамина-Сибиряка. По признанию её автора, композитора Григория Белоглазова, именно бажовская мысль об «оперном колорите» исторической повести «Охонины брови», переданная ему свердловскими литераторами, послужила толчком для музыкально-драматического воплощения сюжета этого произведения.

При разработке бажовской темы уральские композиторы смогли найти литераторов, ставших их творческими соратниками при работе над произведениями, предназначенными для музыкального театра. Один из них – уже упомянутый известный либреттист Иосиф Келлер, ко всему прочему ставший соавтором Бажова при создании сценария к художественному фильму «Каменный цветок» 1946 года Александра Птушко и автором либретто балета «Каменный цветок» Александра Фридлендера. На основе либретто М. Лумновой возникла опера «Серебряное копытце» Любови Никольской. В результате содружества композитора Клары Кацман, писательницы Марии Логиновской и поэтессы Елены Хоринской появилась на свет музыкальная комедия «Марк Береговик». Таким образом, либретто и сценарий разных авторов, становясь литературной основой для музыкально-драматических сочинений уральских композиторов, создавали условия для второй жизни произведений Бажова в новом пространственном формате – теперь уже на подмостках музыкальных театров[353]. Отдельной строкой хочется рассказать о потрясающем произведении композитора Алексея Муравлёва на тему бажовских сказов.

Широкой публике автор многих симфонических произведений Муравлёв стал известен музыкой песни «Виновата ли я», которая довольно быстро стала считаться народной. Алексей Муравлёв написал музыкальное сопровождение почти к 200 фильмам, и к бажовскому наследию выдающийся композитор оказался причастен.

Его восхождение на музыкальный олимп началось в мае 1924 года в Грузии, в солнечном Тифлисе[354]. В семье маленького Алёши все были одержимы музыкой. Бабушка, Евгения Владимировна Родзевич, рассказывала с гордостью, как сдала выпускной экзамен по гармонии в Санкт-Петербургской консерватории самому Николаю Римскому-Корсакову – на пять с крестиком! Крестиком называли тогда «плюс». Первые азы музыкальной грамоты Алексей постигал под руководством мамы, пианистки и обладательницы уникального колоратурного сопрано Евгении Вячеславовны. В восемь лет талантливого мальчика приняли в Особую группу одарённых детей при Ленинградской консерватории в фортепианный класс знаменитой Паулины Линде. А теорию музыки и композиции преподаёт Муравлёву Георгий Михайлович Римский-Корсаков, внук того самого композитора, который когда-то поставил «пятерку с крестиком» юной выпускнице консерватории Жене Родзевич…

21 июня 1941 года семнадцатилетний Алёша Муравлёв сдаёт последний экзамен по специальности «фортепиано» в музыкальной школе-десятилетке при Ленинградской консерватории на пять с плюсом – «фамильная» оценка!

А на следующий день началась Великая Отечественная. И учиться в консерватории пришлось уже в эвакуации, на Урале. В Свердловскую консерваторию Алексей поступил на два факультета: композиторский и фортепианный.

Суровое военное время, кажется, не располагает к творчеству. Голод и холод, смерть вокруг. Пьянчуга-сосед грозится поотбивать руки молодому композитору, стоит только тому сесть за фортепиано. Но одержимость музыкой становится для Муравлёва спасением от страшной реальности. Он наслаждается «Уральскими сказами» Бажова и перекладывает их на музыку. Виссарион Шебалин, профессор Московской консерватории, руководит талантливым студентом.

На экзамене первого курса в 1942 году Алексей Муравлёв исполняет струнный квартет и фортепианную сюиту по мотивам «Сказов» Бажова. В комиссии именитые композиторы: Арам Хачатурян, Рейнгольд Глиэр. Музыка произвела на них такое впечатление, что Муравлёва приняли в Союз композиторов. Всё те же «Сказы» по мотивам Бажова стали курсовой работой, которую Муравлёв в 1947 году представил на Первом всемирном фестивале молодёжи и студентов в Праге, получив первую премию. Окрылённый победой, он пишет симфоническую поэму «Азов-гора». Эта поэма и сегодня звучит. В юбилейный, 300-й день рождения Полевского, родины сказов выдающегося уральца, на вершине величественного памятника природы – Азов-горы музыкальная поэма Муравлёва вновь прозвучала под аплодисменты нескольких сотен восторженных зрителей.

Для музыкального искусства литературные сочинения Бажова оказались золотоносной жилой, причём одинаково интересовались ими композиторы разных индивидуальностей. Для одних музыкантов наиболее привлекательной оказалась тема, связанная с простой повседневной жизнью горнорабочих, добытчиков золота, драгоценных камней, плавильщиков и камнерезов (Кацман, Горячих, Ниренбург), другие отразили в своём творчестве картины неповторимой уральской природы, магию легенд о Хозяйке горы, Голубой змейке, Серебряном копытце (Фридлендер, Никольская, Муравлёв, Кесарева, Суворов).

Осмысливая сказы Бажова в балетах, опере, музыкальной комедии, вокальных и инструментальных сочинениях, уральские композиторы дали литературным героям возможность зазвучать по-новому. Медной горы Хозяйка, Синюшка, Огневушка-поскакушка и другие известные бажовские персонажи запели соло и в ансамблях, «заговорили» голосами скрипок, виолончелей, кларнетов, флейт, ударных инструментов.

Внимание создателей музыки привлекали не только сюжеты и герои бажовских творений, но и многие личностные качества самого писателя. «В результате, впечатления от общения с великим сказителем, его образ оказались благотворным источником для рождения музыкальных опусов, где главный герой – сам чародей редкостных литературных откровений: Струнный квартет „Памяти Бажова“ Бориса Гибалина, сюита „Памяти Бажова“ Олега Ниренбурга, хоровые поэмы „Чудьи курганы“ (памяти Бажова) Маргариты Кесаревой, „Уральская сюита“ (памяти Бажова) для оркестра русских народных инструментов Сергея Сиротина. Произведения по сказам Бажова, появившиеся у уральских композиторов в разные годы, можно считать подлинным образцом „кладоискательства“ создателей музыки»[355].

Личные музыкальные пристрастия Бажова были довольно широки. Ему нравились симфонические и камерные произведения Глинки, Чайковского, Мусоргского, Глазунова, некоторых западных классиков. Но вот что удивительно, зачастую делая что-то руками, Павел Петрович напевал одну и ту же мелодию. Это был культовый для любого идейного коммуниста Интернационал. Впрочем, это скорее из политических, а отнюдь не из музыкальных пристрастий выдающегося писателя.

Из музыкальных инструментов он предпочитал гитару, с большим удовольствием слушал её задушевный голос и дома, и на концертах, и по радио. А вот чем поделилась с потомками Валентина Александровна Бажова: «В молодости я немного пела, аккомпанируя себе на гитаре. И не было для него большего удовольствия, чем слушать меня в тихие вечерние часы. Позже мы часто бывали у краеведа и библиографа Андрея Андреевича Анфиногенова и его жены Надежды Павловны. Музыкальные дуэты Анфиногенова и врача Одинцова доставляли Павлу Петровичу истинное наслаждение. И в более поздние годы очень радовался Павел Петрович, когда слышал по радио или в концерте ставшую редкой игру на гитаре. Он сердился на меня за то, что в повседневных заботах о детях, о семье я совсем забросила музыку. Гитара висела у нас в комнате до последних лет, хотя после смерти Алёши, очень музыкального мальчика, никто больше не прикасался к этому инструменту»[356].

Теперь ещё об одном, весьма характерном случае, произошедшем на встрече со свердловскими композиторами, обсуждавшими на своём собрании воплощение темы Урала в музыке. Как проходило это собрание, запомнил один из его участников: «Композиторы познакомили Павла Петровича с новыми своими произведениями, которые были навеяны образами его сказов. Им всем не терпелось узнать, что скажет уважаемый гость. А Павел Петрович, сидя у стола и забирая в кулак седую свою бороду, раздумывал над тем, с чего начать… После короткого раздумья… заговорил о музыке уральского леса, о том, что каждое дерево в этом лесу „звучит по-своему“ и надо учиться различать их звучание. И начался настоящий разговор об искусстве, об индивидуальности художника в любом жанре»[357].

Вот такие бажовские музыкальные истории, с красивыми и сочными нотами. Благодаря им портрет выдающегося уральца не только стал богаче, но даже «зазвучал».

Глава пятая

Человек-«зажигалка»

Бажов – весельчак и… танцор. Неожиданно? Но это абсолютная правда! Хрестоматийный писатель нам видится мудрым, скрупулёзным, принципиальным и – чего уж там! – порой немного дидактичным. На самом же деле всё совсем не так! Бажов был весёлым затейником, который совсем не прочь подурачится в тёплой дружеской компании. Как бы сейчас сказали, человек-«зажигалка».

Думаете, я преувеличиваю? Нет, сморите сами. Благодаря дочери Павла Петровича Ариадне Павловне до нас дошли воспоминания о, пожалуй, самой злой военной зиме 1941/42 года. Была та зима голодной и очень холодной даже для Урала. Тем не менее Новогодье Бажовы решили отмечать. Составили сценарий, «гвоздём» которого, несомненно, была живая ёлка. Её решили добывать, по совету Валентины Александровны, прямым способом – в лесу. Для чего старшая дочь Бажовых Ольга и Евгений Пермяк отправились по старой Уктусской дороге. По их свидетельствам, холодина стояла жуткая, такая, что было трудно дышать. Но подходящую ёлку нашли, срубили и доволокли. А когда втащили в дом, то были и крики «ура», и рукоплескания, и поцелуи. Шквал восторгов и, как никогда зимой, теплынь: Павел Петрович ради Нового года истопил печь собственноручно, на «тысячу двести пятнадцать процентов», как он отрапортовал вернувшимся с ёлкой. Павел Петрович встречал их в передней, приложив к несуществующему козырьку руку, и докладывал: «Истопник Бажов спалил недельную норму берёзовых дров и двухнедельный запас до единого соснового полена. Как жить будем, не известно, а теперь снимайте валенки…»[358]

Пока ёлка оттаивала, младших выгнали в детскую. А потом началось украшение. Украшали все. Кто чем мог. Даже, кажется, старые открытки повесили. А Павел Петрович развесил на ниточках невероятное богатство – несколько кружочков копчёной колбасы. Всем хотелось весёлого вечера. А когда есть желание веселиться, веселье приходит даже по незначительному поводу. Детвора, собравшаяся под крышей бажовского дома, направляемая главным режиссёром действа Валентиной Александровной, образовала «театральную труппу». Артистов под «идейным» руководством Павла Петровича переодевали раз пятнадцать. Они выходили одетые то под испанцев, то под украинцев, то под… неизвестно кого, в прабабушкиных кружевных панталонах и дедушкиных рубахах. Павел Петрович хохотал до кашля, до слёз, требуя бисировать танцевальные номера. Дети, воодушевлённые успехом, уже не только танцевали, но и пели.

Павел Петрович сам плясал в этот вечер «барыню»… По свидетельствам очевидцев, танцевал он отлично. Чувство меры, тональности, иронии делало танец очаровательным, не умалявшим ореола старейшего и почтеннейшего среди остальных. А ведь нашим сегодняшним детям такое покажется невероятным… Да и нам уже трудно представить, что шикарный праздник возможен и без телевизора, без – страшно сказать – смартфона, без модных салютов, шашлыка, мороженого и много ещё без чего, зато с невероятной искренностью, хохотом, «барыней» и… реликтовыми кружевными панталонами. Впрочем, кто-то скажет, что вряд ли можно судить о весёлости человека по одному лишь эпизоду. Конечно, не по нему, единому. То, как задорно, по-мальчишески неуёмно умел смеяться и веселиться Бажов, запомнили многие. Вот и нам об этом следует помнить и представлять многогранным этого человека – сутуленького старичка с длинной серебряной бородой, в непременном чёрном пальто, сапогах, меховой рыжей шапке-ушанке. С лицом с очень живыми, с проницательными глазами, в которых ой как часто играла умная лукавинка.

Глава шестая

«Огородовед» и «хреноман»

Талантливейший и почтеннейший, как мы теперь знаем, тянувшийся к музыке её знаток, да ещё и прекрасный танцор Павел Петрович был, ко всему прочему, первоклассным «садистом». Нет-нет, не в смысле одержимости жестокостью! У Бажова была совсем иная мания – садовая! Огородником и садоводом он был поистине страстным. Сам посадил на своём участке множество деревьев, мак Ширли, малину, крыжовник, яблони, гигантские огурцы Батан. Экскурсоводы Дома-музея П. П. Бажова в Екатеринбурге утверждают, что липы, рябины, берёзы – те самые, бажовские. Так что, каждый посетитель сада и сейчас, спустя семьдесят лет после смерти великого уральца, может посидеть под той именно липой, под которой Бажов 16 июля 1936 года, в день своей серебряной свадьбы, впервые читал семье сказ «Медной горы Хозяйка».

Из огородных работ Бажов, по его собственному признанию, больше всего любил вскапывать землю. «Копаю весной, копаю осенью… Иногда даже копаю в перевал, когда первый пласт окажется внизу, а второй сверху. Мне это просто доставляет удовольствие: работаешь, потеешь на солнышке»[359].

Выращивали Бажовы практически всё, что можно: помимо непременной картошки ещё и огурцы, морковь, тыкву, капусту, лук, ревень… И – чудо! – настоящий инжир! Поскольку Павел Петрович был заядлым курильщиком, он посадил на огороде и табак. Да, табачок как нельзя кстати пригодился в суровую военную годину. Мешочки с махоркой Павел Петрович клал вместе с книгами в посылки и отправлял их на фронт. Бойцы таким подаркам были невероятно рады.

Однако больше всего Бажов любил хрен. По мнению знатоков, самую силу это растение набирает весной, когда ещё лежит снег, поэтому, вполне возможно, при первом весеннем солнышке, преодолевая снежные сугробы, Павел Петрович уже ходил в огород, чтобы выкопать корни хрена для приготовления к обеденному столу (удивительные рецепты уральской, «бажовской» кухни – в следующей главе нашей книги). И тут же следовал звонок другу: «Приходите сегодня на хрен. Накопали его в оттаявшей у забора первой проталинке».

Первый хрен – это первый весенний завтрак у Бажова. Хрена там с кошачьи слёзы, но он – герой стола, он – вестник просыпающейся земли.

Была житейская любовь к живучему хрену, к посадке бобов, гороха, капусты, репы, редьки. Самое дорогое для Бажова время года – весна. Он радовался её приближению, как юноша, как мальчик.

Кстати, там, где мальчик Паша Бажев хрену особенно радовался, – это на просторах небольшого огорода родовой усадьбы в Сысерти – пару лет назад реализовали потрясающий творческий, гастрономический, а главное – агрономический проект «Огород». Анатолий Алексеевич Каптур, заведующий «Домом-музеем Паши Бажова» в Сысерти рассказал: «Мы решили делать не просто некий огород, а восстановить уральский горнозаводской огород. Мы стали искать и высаживать оригинальные растения и старые сорта. В этом году лидером по выживаемости стал хрен. Он стремительно разросся и буквально выдавил с грядки всех соседей. Радует, что это тот самый аутентичный сорт хрена, который рос и при Бажовых. Мы работали всю весну, лето и осень и собрали первый урожай».

В Сысерти семья Бажовых жила в большом доме на шесть окон на улице Володарского[360], 16. Шестиоконник, в котором родился и провёл детские годы Павел Петрович, был построен в середине XIX века, а куплен его отцом в 1870 году. Увы, дом сгорел в 1892 году, через три года после того, как десятилетний Павлик переехал в Екатеринбург. После пожара остался лишь флигель с цокольным этажом, находившийся во владении Бажовых. Сейчас в нём и размещается Дом-музей писателя.

Обычно туристам показывают обстановку дома, надворные постройки, а в крытом дворе играют с ними в игры, в тёплом новом пристрое проводят мастер-классы, а ещё активно дегустируют блюда из выращенных при музее овощей. В частности, знаменитые бажовские помидоры – «пондоморы».

Пусть рецепт их приготовления предваряет следующую главу.

«Пондоморы следует солить в кадках. Дубовых или черёмуховых. Кадку, гнёт и круг надо вымыть и ошпарить крутым кипятком.

Для солений берут красные, бурые и зелёные пондоморы (каждый сорт отдельно).

Рассол готовят из остуженной кипячёной воды, распуская в ней через чистую тряпку соль (600 г. соли на 1 ведро воды). На дно кадки насыпают слой ржаной муки, выкладывают дно листьями, кореньями и укропом и укладывают пондоморы рядами, между которыми так же прокладывают листья. Заливают пондоморы рассолом и закрывают кругом, на который кладут гнёт. Хранить следует в прохладном месте, следя за тем, чтобы кадки всегда были полны рассолом (по мере убыли его доливают свежим).

Приправ на ведро пондоморов берут: Укропа огородного 150 граммов, перцу жгучего от 5 до 10 граммов, корня бажовского хрена до 100 граммов, листа того же свежего до 50 граммов, черносмородиного листа до 100 граммов, чабера, тархуна, котовника в общей смеси до 50 граммов. Общее количество приправы не должно превышать 400 граммов на ведро пондоморов».

К слову, этот рецепт – прекрасный экспонат нематериального наследия. Выявлен он в результате кропотливой исследовательской работы в отношении бажовского наследия, а оно, как вы теперь понимаете, лежит вовсе не только в плоскости литературного слова. Впрочем, Бажов был поэтом даже на огородных грядках. Так, очень занятой Павел Петрович писал Евгению Пермяку на шести убористых страницах письмо-наставление по огородным делам. В этом письме тоже отражается одна из граней многоцветного драгоценного кристалла личности Павла Петровича:

«Из своего посадочного опыта. Картошка как будто проще всего, но и тут много неясного. В литературе до сих пор не решён вопрос о густоте посадки. В последнее время стали спорить, что и окучивание не всегда нужно. Ничего я тут не знаю. Мы с женой садим картошку всегда на расстоянии трёх четвертей куст от куста и ряд от ряда, независимо от сорта. Окучиваем два раза. Садим под лопатку, но не глубоко. Подбрасываем на наш куст щепотку золы. Вот и всё»[361].

И в конце обязательная подпись: «Ваш огородовед Павел Бажов».

Глава седьмая

Бажов – гурман?

Вот уж нет! А ведь как хочется продолжить огородную тему и сделать это за шикарно накрытым столом, полным аппетитнейших яств и всякого красивого уральского разносолья. Но нет. Бажов не был эпикурейцем. В еде, как и в одежде, почитал посконные традиции. Особенно тяготел к гречке. Ой, не зря на Урале говорят, что на гречневой каше можно пережить любые катаклизмы. Бажов с таким утверждением непременно бы согласился. Ведь бедствий в жизни Павла Петровича было хоть отбавляй. И ведь выстоял! Может, благодаря каше? Вот и Ариадна Павловна всегда подтверждала: «В быту он был непритязательным, даже аскетичным. Он обожал гречневую кашу, которую я терпеть не могу [улыбается]. Ещё ему нравились наши уральские пельмени, пироги, которые пекла мама»[362].

Вот прочитаешь эти воспоминания и задумываешься. Бажов, конечно, эпикурейцем не был, но толк в еде знал, питался едой простой и полезной, поэтому и жизнь прожил яркую и долгую. Именно поэтому считаю своим долгом привести здесь подборку из составленной недавно «Бажовской кухни», той самой, что вкусная, натуральная и уральская. Причём подборка эта сложилась совсем не случайно. Накануне 140-летия Павла Петровича Бажова музей «Малахитовая шкатулка» на родине сказов Бажова, в Полевском, провёл большое гастрономическое исследование. Сотрудники музея собирали нематериальное наследие – те самые бажовские рецепты. Во времена Павла Петровича они были очень популярны, по ним делались блюда, которые, несомненно, были на столе семейства Бажовых. В любимчиках, конечно, блюда из хрена. С него и начнём.

Хрен со сметаной

Хрен очистить, промыть, натереть или порубить и ошпарить кипятком. Отжать, положить густую сметану, соль, сахар, а также, по желанию, лимонную кислоту или уксус и всё хорошо перемешать. Хрен со сметаной подают к отварному поросёнку, зельцу, студню, холодному мясу и солонине.

Закуска уральская

Для приготовления понадобятся:

свёкла вареная – 50 граммов, огурцы – 50 граммов, чеснок – 10 граммов, майонез – 40 граммов, половина одного яйца, фрукты или ягоды – 10 граммов, зелень петрушки – по вкусу.

Отварную свёклу очистить, огурцы солёные очистить от семян и твёрдой кожицы, добавить чеснок. Всё пропустить через мясорубку, заправить майонезом, сахаром по вкусу. Хорошо размешать, положить на блюдо горкой, украсить белком яйца, клюквой, брусникой, маринованными фруктами, веточками зелени.

Щи по-уральски

Для приготовления понадобятся:

крупа – 20 граммов, жиры – 10 граммов, лук–20 граммов, морковь – 20 граммов, капуста свежая – 200 граммов, томатная паста – 20 граммов, сметана – 10 граммов, чеснок, соль – по вкусу.

Коренья и лук нарезать дольками, поджарить с добавлением жира. Капусту нарезать шашками. Некоторые сорта капусты имеют горьковатый вкус – такую капусту следует ошпарить, то есть погрузить на две-три минуты в кипяток. В кипящий мясной бульон положить нарезанную капусту, промытую крупу и варить 20–30 минут, коренья добавить за 10–15 минут до окончания варки. Подавать со сметаной.

Уральская похлёбка

Для приготовления понадобятся:

картофель – 100 граммов, морковь – 20 граммов, лук репчатый – 20 граммов, грибы – 20 граммов, масло сливочное – 10 граммов, рыба – 60 граммов.

Картофель и морковь нарезать кубиками, свежие или сушёные грибы предварительно отварить. Репчатый лук поджарить на масле. Подготовленные продукты положить в порционный горшочек с горячим бульоном. Добавить порционные куски рыбы (два-три на порцию) и варить до готовности. При подаче посыпать зеленью.

Уральская окрошка

Для приготовления понадобятся:

квас – 200 миллилитров, картофель – 50 граммов, капуста квашеная – 30 граммов, морковь – 20 граммов, лук зелёный – 30 граммов, редис – 20 граммов, огурцы свежие – 30 граммов, одно яйцо, сахар, соль, горчица, укроп – по вкусу.

Картофель, морковь отварить, очистить, нарезать мелкими кубиками. Редис и свежие огурцы нарезать тоже кубиками. Квашеную капусту и лук перебрать и мелко порубить. Подготовленные овощи положить в кастрюлю, добавить несладкий квас, рубленые белки яйца. Желток положить в тарелку, добавить сахар, соль, горчицу и хорошо размешать, развести квасом, соединить с остальными продуктами. Подавать, посыпав укропом, положив сметану.

Жаркое в горшочке по-уральски

Для приготовления понадобятся:

говядина – 150 граммов, картофель – 180 граммов, морковь – 20 граммов, лук репчатый – 20 граммов, зелёный горошек – 10 граммов, грибы отварные – 40 граммов, корень петрушки, жир – 10 граммов, бульон – 80 миллилитров, соль, перец – по вкусу.

Говядину нарезать кусочками, слегка обжарить, положить в горшочек, добавить картофель, нарезанный кубиками, морковь, поджаренный репчатый лук, петрушку, отварные грибы, зелёный горошек, бульон. Закрыть крышкой и тушить в духовом шкафу до готовности, подать в горшочке.

Пельмени с чёрной редькой[363]

Тамара Сутягина:

– Сколько себя помню, в нашей семье всегда готовили пельмени с редькой. Я научилась у своей бабушки Мани, она жила на улице Жилина в южной части Полевского. Баба Маня пельмени с редькой замораживала, как и мясные, сундук с пельменями стоял у неё в сенках.

Начинку готовлю так: натираю на тёрке редьку, подсаливаю. Даю постоять несколько минут, затем отжимаю. Этот сок бабушка никогда не выливала, а добавляла в него ложечку мёда, этим поила нас, внуков, чтобы уберечь от простуды. Так я делаю и сейчас. Лук шинкую, пассерую на подсолнечном масле, смешиваю с отжатой редькой. Чтобы начинка была более мягкой и однородной, добавляю одну-две столовые ложки майонеза (бабушка добавляла белок одного яйца). Перчу, перемешиваю.

Готовим тесто: два яйца, один стакан тёплой кипячёной воды, соль, мука.

Яйца взбиваем с водой, добавляем соль. Постепенно добавляем просеянную муку. Замешиваем. Не знаю, как в других семьях, сочни мы никогда не вырезаем стаканом, а раскатываем их из порезанных на кусочки колбасок теста. Так получается экономнее по времени. Только слепленные пельмени варятся очень быстро – закладываем их в кипящую воду, минут через пять уже вынимаем. Со сметаной очень вкусно!

Пирожки с черемшой[364]

Екатерина Крячко (полевчанка):

– Пирожки из черемши пекли ещё мои бабушки. Вот теперь и я пеку своей семье, уплетают за обе щёчки!

Как засолить черемшу: шинкуем мелко листья черемши, круто солим. Перемешиваем аккуратно (не надо, чтобы сок появился). Раскладываем по банкам слоями. Слой черемши положили в банку – легонько утрамбовали, опять слой черемши, и снова слегка трамбуем. И делаем так до заполнения банки. Убираем в подпол или в холодильник. Можно как готовый салат есть, можно в суп домашний добавлять, а можно и в пирожки использовать.

Тесто я делаю сама: пол-литра тёплой воды, одна столовая ложка сухих дрожжей, одно яйцо, одна чайная ложка соли, одна чайная ложка сахара, 50 граммов растительного масла. Смешиваю, даю постоять минут десять. Затем порциями добавляю муку, пока тесто не перестанет прилипать к рукам.

Для начинки: четыре картофелины, три столовые ложки засоленной черемши, сало, соль. Картофель, очищенный от кожуры, нарезаем мелкими кубиками. Добавляем черемшу. Добавляем комочек сала, пропущенного через мясорубку. Сало я готовлю на зиму: пропускаю через мясорубку, замораживаю небольшими комочками (в одну ладонь примерно). Добавляем щепотку соли. Размешиваем. Начинка готова. Пеку пирожки в духовке при температуре 200 градусов до готовности. Приятного всем аппетита!

Пирог с капустой и рыбой (тот, что из сказа)

Из сказа «Медной горы Хозяйка»: «…Схлопала опять в ладошки, набежали ящерки – полон стол установили. Накормила она его щами хорошими, пирогом рыбным, бараниной, кашей и протчим, что по русскому обряду полагается».

Для начинки:

300 граммов квашеной капусты, 300 граммов рыбного филе (если это сырок, то можно его филе предварительно сбрызнуть растительным маслом, дать постоять), две-три столовые ложки сливочного масла, один стакан рыбного бульона, две луковицы, молотый чёрный перец, соль.

Капусту смешать с нарезанным луком, маслом, посолить, поперчить, тушить в течение часа, добавив рыбный бульон. За 30 минут до окончания положить в капусту рыбное филе, порезанное на кусочки. Затем нужно раскатать из одного килограмма дрожжевого теста (не сдобного) две лепёшки толщиной один сантиметр, на одну из них уложить начинку, второй накрыть. Смазать края лепёшек яйцом, защипнуть, поверхность пирога тоже смазать яйцом, украсить полосками теста. Дать подняться в тёплом месте и выпекать в духовке 40–60 минут.

Селянка

Валентина Талашманова:

– Это блюдо наши бабушки-прабабушки готовили в русской печи, потому как в готовке было нехлопотным, всё необходимое было под рукой. А главное, блюдо было сытным. С утра бабушки отпекали сначала всё хлебное, например, пироги, а уже потом ставили либо селянку, либо капусту в чугунке (целый кочан заливался смесью воды, соли и домашней сметаны. Тушилась капуста также не менее часа). Мы прибегали из школы, а бабушка уж обед из печи доставала.

Рецепт: очищенный картофель режется кружочками, укладывается в блюдо с высокими бортиками, предварительно смазанное коровьим (сливочным) маслом (помню, у нас была большая чугунная сковорода). Заливается подсоленной смесью из коровьего молока и домашних куриных яиц. В печи готовится час.

Репа, фаршированная манной кашей

Репу промыть и целиком, с кожурой, запечь в духовке до мягкости (минут 30–40, в зависимости от размера репы). Затем, когда остынет, снять кожуру. Сварить молочную манную кашу (можно приготовить и пшённую кашу). Ложкой вынуть из запечённой репы серединку, нафаршировать кашей, сверху посыпать сахаром и снова запечь минут десять, чтобы репа заколеровалась.

Блюдо готово – проще некуда!

Пареная репа

Варёную репу и репу, фаршированную манной кашей, принесла в редакцию полевской газеты «Рабочая правда» прямо из печи да из духовки Валентина Талашманова. В её семье частенько готовят репу. Репа пареная – самое что ни есть простое, постное блюдо.

Репу очистить от кожуры, нарезать на кусочки и залить кипятком на десять минут, чтобы ушла горечь. Затем слить воду, подсалить репу, переложить в керамический горшочек (а у наших бабушек были чугунки), добавить зелень (петрушку, укроп) и поставить в духовку.

Время приготовления 30–40 минут. По желанию в репу перед подачей можно добавить мёд или сливочное масло.

Жаркое из рябчиков

Для жаркого подойдут не только рябчики, но любая боровая дичь – глухарь или тетерев. Не совсем подходит водоплавающая птица (утка или чирок, к примеру), потому как у неё есть специфический запах, из-за чего птицу нужно вымачивать или добавлять дополнительные специи.

На семью из четырёх человек взять три свежие тушки рябчиков. Если тушки замороженные, их следует полностью разморозить. Поделить каждую тушку на две либо четыре части (по желанию). Мясо рябчика белое, нежное, поэтому отбивать не надо. Кусочки натереть мелкой солью и молотым чёрным перцем. На дно кастрюли (из нержавеющей стали, с утолщённым дном) налить две-три чайные ложки растительного масла, уложить мясо, поставить под крышкой в духовку, разогретую до 200 градусов, на 10–15 минут. После этого снять крышку, убавить температуру в духовке до 180 градусов, потушить ещё минут 10–15, периодически поливая образовавшимся бульоном.

Пока готовится мясо, почистить картофель, морковь, лук. Нарезанный кубиками картофель посолить заранее и выдержать пять-шесть минут, чтобы слить лишний картофельный сок – жаркое не должно превратиться в суп. Морковь порезать мелкими кубиками или натереть на тёрке, кому как нравится.

Перемешать овощи с мясом так, чтобы рябчики оказались поверх овощей. Закрыть крышкой и вновь отправить в духовку при температуре 180 градусов примерно минут на 30–40. За пять-шесть минут до конца приготовления (готовность картофеля проверять вилкой), чтобы придать аппетитную корочку не только мясу, но и картофелю, можно добавить одну-две чайные ложечки растопленного сливочного масла, перемешать, переключить духовку в режим конвекции и довести жаркое до готовности. У жаркого появляется аппетитный колер. Приятного вам аппетита!

Тушёная капуста с зайчатиной

Михаил Сапегин – охотник со стажем. Полевские коллеги-охотники называют его гончатником, потому что он увлекается, в том числе и охотой на зайцев. Совпадение или нет, но, когда к нему обратились с предложением поделиться семейным рецептом, он ответил: «Я как раз вчера зайца добыл, а готовит всегда моя дочь».

Елена Антропова:

– Заяц – дикий зверёк, поэтому мясо у него жестковатое. Прежде чем начать готовить, мясо зайца необходимо вымочить, чтобы оно стало мягким. Вымачиваем его в кислой воде двое суток (в воду добавляем уксус, меняем каждые сутки).

Самый простой и очень вкусный способ приготовить зайца – сварить мясо, отделить от костей. На получившемся мясном бульоне тушим капусту, затем добавляем туда разделанное мясо зайца. Получается очень вкусно! На гарнир – картофельное пюре.

Можно ещё приготовить зайца в горчице: понадобятся вымоченная заячья тушка, 250–300 граммов горчицы, 300–400 граммов густой сметаны, соль, перец по вкусу, картофель. Тушку зайца смазать горчицей, запекать в духовке минут 15, после перевернуть тушку, снова смазать оставшейся горчицей, запекать ещё 15 минут. После этого добавить картофель, нарезанный кружочками, залить сметаной и запекать до готовности.

«Профсоюзное масло», или Горчица «Ух!»

Елизавета Топорова:

– Так готовила горчицу наша бабушка, она же рассказывала нам байку про то, как мужик, щедро намазав бесплатного «масла», плакал: «Да, своих вспомнил!»

Для горчицы:

четыре столовые ложки горчичного порошка, половина чайной ложки соли, три чайные ложки сахара, одна столовая ложка 9-процентного уксуса, полторы столовые ложки подсолнечного масла.

Порошок заварить кипятком в большой фарфоровой керамической кружке (примерно 0,4–0,5 литра), хорошо вымешать. Кипяток налить «на глаз» – нужно столько, какой консистенции будет горчица в конечном итоге. Ещё раз осторожно добавить кипяток, чтобы горчица была скрыта примерно на полсантиметра. Дать постоять две-три минуты, затем воду слить, а горчицу вновь хорошо перемешать. Добавить соль, сахар, масло и уксус, снова перемешать. Посуду закрыть крышкой и дать горчице «созреть» в течение суток, периодически помешивая.

Жаркое в горшочке по-уральски из кафе «Серебряное копытце»

Коренные уральцы хорошо помнят коронное блюдо любимого всеми свердловчанами кафе «Серебряное копытце», что когда-то находилось по адресу: ул. Восточная, 72. К слову, здесь состоялся профессиональный дебют известного шансонье Александра Новикова. Так вот, этот рецепт достался нам от работников этого самого кафе. Фирменным блюдом «Серебряного копытца» было жаркое с одноимённым названием.

Для приготовления понадобятся:

говядина – 600 граммов, картофель – четыре штуки, морковь – одна штука, лук репчатый – две головки, горошек зелёный (можно замороженный) – 100 граммов, зелень петрушки – один пучок, масло топлёное – две столовые ложки, бульон – два стакана, тесто пельменное – 250 граммов, один желток, перец чёрный молотый, соль – по вкусу.

Подготовленную говядину нарезать некрупными кусочками, слегка обжарить на топлёном масле и положить в горшочек. Туда же добавить очищенные и нарезанные кубиками картофель и морковь, нарезанный тонкими полукольцами и поджаренный на масле репчатый лук, нарезанную зелень петрушки, нарезанные грибы, зелёный горошек. Сверху залить всё мясным бульоном, посолить и поперчить. Сверху горшочек залепить тонко раскатанным кусочком пельменного теста, смазанным взбитым яичным желтком.

Поставить жаркое в разогретую до температуры 180–200 градусов духовку и томить до готовности, примерно 30–40 минут. Приятного аппетита!

Посекунчики

Привет из горячо любимой бажовым Перми! К слову, название блюда происходит от способа приготовления. Мясо для пирожков рубили сечкой, то есть секли, поэтому внутри пирожка оставался сок. Нынешние пермяки, наверное, из-за каких-то других ассоциаций зовут это блюдо «посикунчики».

Для теста:

Мука высшего сорта – 580 граммов, кефир – 170 миллилитров, майонез – 80 граммов, два яйца, соль – 10 граммов.

Для начинки:

Свинина – 340 граммов, говядина – 340 граммов, лук репчатый – 30 граммов, молоко жирностью 2,5 процента – 220 граммов, масло сливочное – 80 граммов, соль – 30 граммов, перец чёрный молотый – 10 граммов, масло растительное (для жарки) – 150 миллилитров.

Муку просеять. Отдельно смешать кефир, майонез, яйца, соль до однородной консистенции. Постепенно ввести муку и замесит эластичное тесто. Накрыть плёнкой и оставить на 30 минут.

Мясо мелко порубить или (за неимением большого острого ножа, а тем паче специальных сечки и корыта) пропусить через мясорубку. Поочерёдно добавить мелко нарезанный репчатый лук, молоко, соль, перец чёрный молотый, растопленное и охлаждённое до комнатной температуры сливочное масло. Перемешать до однородности.

Небольшой кусочек теста раскатать, придавая форму круга, на середину выложить начинку. Сформировать пирожок, по краю пройтись вилкой. Жарить на растительном масле до образования румяной корочки. Подавать горячими с закуской из хрена.

Мармелад по-уральски

Абрикосы уральские (алыча) – три килограмма, морковь молодая – один килограмм, мак – 50 граммов, сахар – 1,2 килограмма, сок лимона – 100 миллилитров, белый винный уксус – 50 миллилитров.

Абрикосы вымыть, высушить, удалить косточки. Морковь тщательно помыть, очистить, пропустить через мелкую насадку мясорубки или натереть на средней тёрке. В кастрюле засыпать абрикосы вместе с морковью сахаром, дать постоять при комнатной температуре не менее четырёх-пяти часов. Сахар должен полностью раствориться. Поставить кастрюлю на плиту, влить сок лимона. Мармелад довести до кипения, дать покипеть не более пяти-семи минут, тут же убрать кастрюлю с плиты и остудить мармелад в течение суток.

Нагрев до кипения повторить ещё два раза. Мак прокалить на сухой сковороде до появления аромата – добавить в мармелад в третий приём варки вместе с белым винным уксусом. Банку помыть, прокалить в духовке досуха. Мармелад вылить и тут же герметично закрыть банку.

Глава восьмая

Кто любит людей, тот любит и братьев меньших

Теперь каждый знает, что почти все люди делятся на кошатников и собачников. Кем же был Павел Петрович? Сегодня, по прошествии семидесяти трёх лет с кончины писателя, ответить на этот вопрос и уверенно сказать, к кому в большей степени – к мяукающим или лающим хвостатым тянулась бажовская душа, со стопроцентной определённостью сложно. Одно точно: животных выдающийся уралец, несомненно, любил. И эта любовь была родом из детства. Ведь Бажевы держали корову, овец, кур, собаку. Дед (помните историю про Филарета?), живший отдельно, имел лошадь. Между тем большой любитель братьев меньших в дикого зверя был не прочь и пострелять. А стрелял Павел Петрович метко! Может быть, поэтому в его сказах роль охотника, в частности дедушки Коковани, совсем не окрашена в мрачные и негативные тона. Может быть, поэтому так много в сказах и совсем не мифических, а вполне реальных лесных персонажей: лиса, филин, лань.

А теперь ещё одно интересное обстоятельство. Будущий сказочник во время учёбы в семинарии имел отношение к эпизоотии. Именно это неведомое для десятилетнего пацана слово «эпи-зоо-тия» было первым выученным по приезду в Екатеринбург. Тогда новое слово ему понравилось, хотя, значение его поначалу он и не знал. Узнал позже и даже, как я уже отметил, принимал в процессе самое деятельное участие. Для него, семинариста, это было неплохой подработкой. «Ничего себе подработка, – скажете вы, – вскрывать умерших животных». Не возьмусь обсуждать этот факт, одно скажу точно: вряд ли на такое занятие мог решиться рафинированный интеллигент. Да, Бажов размазнёй не был. В обморок при суровых обстоятельствах не падал, вполне мог и за себя постоять, и, в случае необходимости, защитить семью и всех тех, за кого был в ответе.

Интересен такой эпизод из жизни семейства Бажовых. На 65-летний юбилей 28 января 1944 года виновнику торжества подарили много чего, но самым оригинальным подарком, несомненно, была корова. В связи с этим уральский защитник природы, а к тому же друг Бажова Борис Рябинин вспоминает: «Корову по кличке Зона привезли из Нижнего Тагила. Потом, когда миновали трудности с питанием, Бажовы отдали Зону в молочное хозяйство совхоза „Исток“. Она хорошо послужила не только семейству Павла Петровича, его внукам, но и всему Союзу писателей. Молоко этой коровы пили все свердловские литераторы. Кто бы и зачем бы ни пришёл к Бажовым, в течение всех трудных военных лет каждого непременно потчевали молоком: на круглом столе в „приёмном“ уголке кабинета появлялась кринка и кружки. „Испейте, молочко хорошее“, – приглашала Валентина Александровна, а на прощание обязательно вручала „на дорожку“ литр молока. „Только потом бутылку, пожалуйста, верните. С бутылками трудно…“ Литр молока в то время, особенно для тех, у кого были дети, являлся настоящим сокровищем. И для каждого это молоко было также выражением доброй приветливой атмосферы, которая всегда царила в бажовском доме»[365].

А теперь, в продолжение темы, цитата автора десятка сборников, адресованных детям, автора сотен стихов и книги «Наш Бажов» Елены Хоринской («молочный» период в бажовском семействе ей тоже запомнился). «У Зоны было вкусное молоко, – пишет она, – но самим хозяевам его доставалось не очень много. Молоко щедро раздаривали писателям, соседским детям и многочисленным гостям». И не только. Похоже, молочко от Зоны перепадало и другому обитателю дома на Чапаева, 11. Вы догадались – речь о хозяйском усатом любимце. В его бытность в доме даже сложился особый ритуал, об этой традиции всегда с удовольствием вспоминает Ариадна Бажова-Гайдар: «Павел Петрович обычно работал по ночам, за конторкой. Причём в последние годы сигналом для отхода ко сну стало возвращение нашего серого кота с прогулки. Пушок стучал папе в форточку, он его впускал, тушил свет и шёл отдыхать. К слову, папа вообще любил животных, у нас всегда жили кошки, собаки, в основном дворняги. А последний пёс, бело-жёлтый Ральф, оказался помесью сеттера с лайкой…»[366]

Действительно, приветливость, теплоту Бажовых отмечали все их друзья, знакомые, да и простые люди, которых судьба занесла в гостеприимный дом сказочника. Тёплым и уютным он был и для четвероногих. Кстати, а вы не задумывались – у этих самых четвероногих, вполне возможно, есть своя собственная теория классификации людей. Умей кот говорить, непременно бы сказал, залезая в форточку: «Павел Петрович, какой вы писатель, я не знаю, но человек вы хороший, это я вам как охотник охотнику говорю!» А что же мог бы ответить Павел Петрович? «Пр-р-равильно, говоришь, Пушок, пр-р-риятно слышать!»

Глава девятая

Три недели и – всё…

Последний день жизни человека. Прожить его суждено каждому. Самый уральский писатель закончил свою жизнь в палате московской больницы, знаменитой «кремлёвки», что в Романовском переулке, в том самом месте, где поправляли своё здоровье и большие политики, и большие учёные, и большие писатели. Диагноз Бажова нам известен: рак лёгких. По тогдашним правилам, о такой болезни пациенту не сообщали. Делалось это из вполне понятных, гуманных, соображений, чтобы не селить в душе отчаяние. Казалось бы, это удалось, иначе как объяснить текст телеграммы, вылетевшей из больничной палаты буквально за несколько дней до смерти Павла Петровича: «Согласен баллотироваться». В разгаре была выборная кампания в Свердловский горсовет, Бажов был кандидатом в депутаты. Однако мне думается, за его телеграммой стоит политкорректность, по-другому ответить он просто не мог. По неписаным законам того времени нужно было бороться с недугом до конца, до крови на губах – только так мог себя вести настоящий борец-партиец. Он так и вёл. Он был настоящий! Но всё же… один-единственный раз вырвались у него слова: «Устал я…». Ещё бы…

О чём думал он в те дни, что чувствовал? Дневник Бажов не вёл, близких, дорогих его сердцу людей в тот момент рядом не было, поэтому нам, его читателям и почитателям таланта, об этом остаётся только гадать. Свои догадки попробуем соотнести с принципами Павла Петровича, с его верой. А была ли она? Во многих беседах он подчёркивал, что церковь не любит. Но когда я спросил у его дочери Ариадны Павловны, как отец относился к Богу, она ответила: «Бога не хулил, да он вообще никого никогда не хулил, был необыкновенно доброжелательным человеком. Скорее всего, он был агностиком, так же, как и я».

Возможно, его любимая дочь права, и в больнице Бажова не оставляли противоречивые мысли и сомнения. А столичная роскошь, люстры «кремлёвки», её мрамор, изумительная дубовая мебель – всё это только мешало приблизиться к главному и мешало вернуться. Как тут не вспомнить его высказывание: «Люблю Москву из окна поезда, который едет на Урал». Нет, ему уже не поехать, уже не посмотреть, не вернуться… А ведь, покидая свой дом, он чувствовал, что уходит навсегда. Но дом впитал его, запомнил! Там и сегодня чувствуется присутствие его души и его любви.

«Холодно. Ветер несёт по перрону лёгкую снежную пыль. Павел Петрович стоит возле дверей своего вагона. Лицо под низко надвинутой на глаза шапкой грустное. Говорим о каких-то пустяках, пытаемся шутить. Мы начинаем прощаться. Павел Петрович со всеми целуется, поднимается на первую ступеньку, задерживается, оборачивается к нам и вдруг чуть слышно, только для троих, говорит:

– Ребята! Ведь я в Москву еду умирать, – и поднимается в вагон.

Его лицо появляется в широком окне. Оно словно врезано в рамку. Словно портрет. Поезд трогается. Павел Петрович не отходит от окна, смотрит на нас. Мы идём рядом с вагоном, медленно набирающим скорость, машем руками. Павел Петрович ответно поднимает руку. Последний жест! Простились…»[367].

Читаю воспоминания Виктора Старикова, а в голове фраза, сказанная Бажовым однажды: «Как обидно, что жизнь такая коротенькая…» Но тогда у него ещё были три недели, всего три недели жизни и нежности. Вся нежность в письмах.

«Дорогой мой Папуличка!

Что-то вздумала написать тебе. Как твое настроение? В 4 часа я пробегала мимо, ты стоял у окна… Может, черкнёшь пять слов, как твое здоровье.

Твоя Валянушка. Целую крепко!»[368]

А он, между приступами душащего кашля, просил её не волноваться, писал, что лечат как никогда активно, просил сходить на премьеру «Каменного цветка». Последними в последнем письме будут строки:

«Вот и всё. Будь здорова, моя дорогая.

Как будто стало меньше оснований волноваться.

Ладно? Не будешь?

Твой Павел»[369].

А потом пришёл вьюжный и пронзительно морозный декабрьский поздний вечер в Свердловске, когда из хвостового вагона поезда № 22 вынесли гроб с телом писателя. Потом были похороны, на которых маршал Жуков прощался с недавно обретённым другом. Говорят, что ни до, ни после в Екатеринбурге – Свердловске не было такого количества людей, посчитавших своим долгом прийти проститься, поклониться, сказать последнее слово любимому писателю и, конечно, согласиться с им же сказанным: «Работа – она штука долговекая. Человек умрёт, а дело его останется…» Работа осталась, да и он сам по-прежнему с нами! Он и сейчас живой, просто, где-то там, в ином пространстве, и ему там хорошо!

Просто, я это знаю. И всё.

«В эти дни последнего свиданья…» Похороны Павла Петровича Бажова в воспоминаниях друзей и коллег

«…Никогда не забудется этот пасмурный декабрьский день. Накануне мы получили телеграмму о смерти Павла Петровича… Было очень трудно поверить в это…» – написала Елена Хоринская в своей книге «Наш Бажов».

5 декабря 1950 года на четвёртой полосе газеты «Уральский рабочий» вышел некролог о смерти Бажова. В нём говорилось:

«3 декабря 1950 года в Москве после тяжёлой и продолжительной болезни умер Павел Петрович Бажов. Смерть прервала яркую большую жизнь виднейшего советского писателя-большевика. Стойкий борец за великое дело Ленина – Сталина, за светлое народное счастье Павел Петрович Бажов вошёл в советскую литературу как вдохновенный певец созидательного творческого труда, неутомимый общественный деятель. Кристально чистой души, он был беззаветно предан Коммунистической партии и социалистической родине. Глубокая партийность, кровная связь с массами, неисчерпаемый жизненный опыт, обширные знания и яркий самобытный талант помогли Павлу Петровичу Бажову создать произведения высокого идейного и художественного значения.

Павел Петрович Бажов родился 28 января 1879 года в семье рабочего сысертского завода. Двадцатилетним юношей он стал учителем русского языка и в течение 19 лет работал в школах Екатеринбурга и Камышлова. С первых же дней Бажов связал свою судьбу с коммунистической партией, с судьбой советского государства. Он становится пламенным борцом за свободу народа, во время гражданской войны Павел Петрович добровольно идёт на фронт и с оружием в руках защищает молодую советскую республику, организует партизанские отряды, редактирует дивизионную газету „Окопная правда“. В 1919 году его избирают секретарем Усть-каменогорского уездного комитета РКП(б), а потом членом Семипалатинского губкома РКП(б).

Большую партийную советскую работу Павел Петрович Бажов сочетает с напряжённой деятельностью журналиста, литератора. В 1924 году вышла книга Павла Петровича Бажова „Уральские были“, это было главное обличие крепостнических порядков в жизни дореволюционного горнозаводского Урала. В 1936 году были напечатаны первые сказы Павла Петровича Бажова: „Дорогое имячко“, „Медной горы Хозяйка“, „Про Великого Полоза“. Эти замечательные произведения явились началом бессмертной книги „Малахитовая шкатулка“, которая завоевала всенародную любовь и признание. Книга эта достойно пополнялась новыми сказами и в 1943 году была удостоена Сталинской премии. „Малахитовая шкатулка“ останется в советской литературе как один из ярких её самоцветов. Со страниц этой книги поднимаются незабываемые образы уральских умельцев, людей труда, в ней отражены прекрасные качества русского человека.

Смерть помешала Павлу Петровичу воплотить в жизнь большие замыслы. Он работал над новой книгой рассказов, собираясь отразить в ней социалистическое строительство на Урале. Павел Петрович являл собой пример неустанного творческого труда, высокой большевистской требовательности к себе. Любовно, заботливо воспитывал он молодых литераторов. Советское правительство высоко оценило заслуги Павла Петровича Бажова в области литературного творчества, наградив его орденом Ленина. Павел Петрович Бажов был активным общественным и государственным деятелем. Жители области дважды избирали его депутатом Верховного Совета СССР, и он всегда был верным слугой народа. Советский народ никогда не забудет светлое имя талантливого писателя, патриота, борца за торжество великих идей – Павла Петровича Бажова»[370].

Свердловский обком КПСС сформировал государственную комиссию по организации похорон писателя и депутата Бажова. Союз советских писателей также прислал телеграмму с выражением слов соболезнования, и в газете «Уральский рабочий» была опубликована статья «Тяжёлая утрата» за подписью ведущих литераторов Советского Союза, многие из которых знали Павла Петровича близко и лично ещё со времён жизни в Свердловске, в эвакуации.

Телеграмм в те дни вообще было великое множество. Шли они от предприятий и организаций, учебных заведений и театров, воинских частей и обычных граждан.

6 декабря, после церемонии прощания столичной общественности с уральским писателем в Москве, в конференц-зале Правления Союза писателей, гроб с телом Бажова специальным траурным вагоном был отправлен в Свердловск. От Союза писателей его сопровождал Павел Нилин, с которым вместе для освещения церемонии похорон писателя-депутата направлялся и фотокорреспондент ТАСС Игорь Дмитриевич Смирнов.

До этого Игорь Смирнов Бажова никогда не видел, несмотря на то что был личным фотокорреспондентом Александра Фадеева – генерального секретаря Союза советских писателей. Но хорошо знал его знаменитую «Малахитовую шкатулку». Именно этому фотографу было поручено важное дело – подготовить несколько цветных фотоснимков с церемонии прощания с писателем на Урале и привезти их в Москву. С этим поручением на Урал его отправил Фадеев, ранее получивший прямые указания об этом от И. В. Сталина, который планировал разместить эти фотоснимки с большой статьей в январском номере журнала «Огонёк» за 1951 год. Перед отъездом в Свердловск Смирнову выдали цветную фотоплёнку, которая на то время в СССР была в большом дефиците и закупалась за валюту за рубежом, и немецкий фотоаппарат. С тем он и поехал.

Почти на каждой остановке поезда на территории Свердловской области проходили траурные митинги памяти писателя, самый большой из которых состоялся в Красноуфимске 8 декабря в 11 часов 17 минут.

Поздним вечером 8 декабря 1950 года тело Бажова было доставлено в Свердловск.

Газета «Уральский рабочий» 9 января 1950 года писала на своих страницах:

«Вчера вечером в Свердловск прибыл московский поезд № 22, доставивший в траурном вагоне гроб с телом П. П. Бажова. В торжественном и скорбном молчании встретили свердловчане прах своего любимого писателя.

На перрон, ярко освещённый прожекторами, выносят из вагона живые цветы и венки от московских организаций. Члены комиссии по организации похорон выносят на руках из вагона гроб и устанавливают его на специальной автомашине.

Уральское небо тихо и печально роняет снежинки. Кажется, город на минуту затихает в сиянии тысяч огней. Город заводов, мастеров-умельцев, сильный и славный город труда скорбит о горькой утрате…

Длинная вереница машин медленно движется по улице имени Якова Свердлова, сотни людей останавливаются по пути, образуя живой коридор. Им, труженикам Урала, посвятил своё творчество Павел Петрович Бажов, о них была его песнь. Траурная процессия приближается к зданию Государственной филармонии. Под звуки траурного марша гроб вносят в зал и устанавливают среди цветов на постаменте, под склонёнными алыми знамёнами. Сегодня тысячи свердловчан придут сюда, чтобы почтить светлую память писателя-большевика Павла Петровича Бажова».

Гроб с телом Бажова был выставлен в концертном зале филармонии, в том самом зале, куда живой Бажов приходил столько раз на фортепианные и симфонические концерты, где праздновался его недавний юбилей. В страшный холод десятки тысяч свердловчан стояли на улице, дожидаясь своей очереди, чтобы проститься с любимым писателем. Стояли до глубокой ночи. В день погребения 10 декабря 1950 года траурная процессия растянулась на несколько кварталов. Улицы Свердловска были черны от запрудивших их толп. За гробом Бажова шли люди самых различных профессий, мужчины и женщины, старики и дети. Многие приехали из районов, из Челябинска, Перми, Нижнего Тагила, Полевского… В числе приехавших отдать последний долг умершему было много прежних учеников Павла Петровича, его личные друзья, партийные работники, представители мира науки и искусства.

Поэтесса Людмила Татьяничева, которая в то время жила в Челябинске, вспоминала:

«Мы приехали в Свердловск ранним морозным утром. У вокзала нас встретила легковая машина. Громадные венки пришлось перевозить по одному, укрепив их на крыше автомобиля.

С вокзала, не заезжая в гостиницу, мы направились к зданию филармонии. Несмотря на ранний час, здесь было многолюдно. Каждую минуту в вестибюль вносили новые и новые венки. А возле здания уже скапливалась очередь свердловчан, пришедших проститься со своим любимым писателем… ‹…›

Пожилая женщина с заплаканными глазами принесла бережно укутанные живые цветы – несколько красных домашних роз. Она просила, чтобы их положили на гроб Павла Петровича. ‹…›

В зал вливался поток людей, это были посланцы школ, заводов, колхозов и институтов. Они вносили венки с развевающимися траурными лентами. Их лица выражали глубокую скорбь и боль утраты.

Наступил час похорон. Медленно падая, кружился неестественно крупный лепестковый снег. Траурная процессия растянулась почти на всю длину улицы Ленина. Вначале несли венки. Их было много. Целая река цветов медленно и торжественно текла по запорошенной снегом улице. Далее следовал грузовик с опущенными бортами, на котором был установлен гроб писателя. За гробом Бажова шли десятки тысяч людей»[371].

Ниже материалы из «Уральского рабочего» от 12 декабря 1950 года:

«Последний путь

Трое писателей – И. Ликстанов, К. Боголюбов, Ф. Тарханеев – несут алые подушечки с прикреплёнными к ним наградами, которых был удостоен П. П. Бажов при жизни. Орден Ленина… Медаль „За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.“… Значок лауреата Сталинской премии… И вместе с наградами – два маленьких металлических флажка: значки депутата Верховного Совета Союза ССР.

Процессия сворачивает на главную магистраль Свердловска – улицу Ленина. Вся улица запружена народом. Десятки тысяч свердловчан пришли отдать свой последний долг Павлу Петровичу Бажову. ‹…›

Вот уже Ивановское кладбище… Ниже опускаются головы, громче кажется музыка, звенящая над скорбной притихшей площадью… ‹…›

В молчании, с обнажёнными головами стоят около гроба родственники, друзья, товарищи Павла Петровича. За широким кольцом венков, окруживших могилу, тесными рядами сомкнулись провожающие прах писателя. Радио разносит над кладбищем скорбные слова надгробных речей. ‹…›

Траурный митинг окончен. Последние минуты прощания… Под звуки траурного марша гроб медленно опускается в могилу. Над свежей могилой вырастает большой холм венков. А над венками возвышается временный памятник Павлу Петровичу Бажову. На одной стороне его – барельеф писателя, на другой – слова из бажовского сказа: „Работа – она штука долговекая. Человек умрет, а дело его останется“»[372].

Среди тех, кто стоял в почётном карауле у гроба писателя и шёл позднее в траурной процессии в сторону Ивановского кладбища, был и Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков, близкий друг Павла Петровича Бажова.

Из дневника Георгия Константиновича Жукова:

«10.12.50 г.

Сегодня провожали в последний путь Павла Петровича Бажова. От того момента, когда я узнал о его смерти из телеграммы, не мог в это поверить. И только встретив на вокзале его тело и встав в почётный караул у его гроба, я осознал всю горечь утраты старшего товарища. Мудрого и спокойного, который так часто выручал меня своим спокойствием и советами на сессиях в Верховном Совете, где мы с ним представляли Свердловскую область. Стоя у гроба, я вспоминал и наши посиделки у него в доме, и рассказы, уходящие за полночь, о войне и литературе. Жареных карасей в сметане. Вспомнил, как вместе принимали парады, стоя на трибуне. Вспомнил, и не смог сдержать своих слёз, которые так и катились по моим щекам».

В день прощания с Бажовым каждый, кто был свободен от работы или занятий, был в Уральской филармонии. Это стало действительно народным выражением любви и скорби по ушедшему писателю…

Внук Бажова Никита вспоминал: «Много людей, цветов. Я у кого-то чужого на руках в толпе. Меня несут. Я вижу дедушку. Мне говорят: „Поцелуй деда“. Я радостно обнимаю его и впервые вместо тепла и нежности натыкаюсь на холодный каменный лоб…»[373]

А народ всё шёл и шёл…

Писателя похоронили в южной части Ивановского кладбища на высоком холме, откуда открывался вид на Свердловск. Установили временный памятник с барельефом и датами жизни на нём и с большим трудом смогли разместить венки и цветы.

Вечером все собрались на поминки в доме 11 на улице Чапаева. Столы стояли во всех комнатах этого небольшого дома. Люди сменяли друг друга. Приходили всё новые и новые… «Валентина Александровна сидела на стульчике, ко всему безучастная. Ближе к шести часам приехал Георгий Константинович Жуков. По свидетельству Виктора Старикова, маршалу освободили место за столом. Он выпил поминальную рюмку, взял руку Валентины Александровны, почтительно поцеловал её и сказал:

– Понимаю ваше горе, Валентина Александровна. Но мужайтесь. У всякого свой час…»[374]

В Свердловске хроникёром прощания с Бажовым стал фотокорреспондент «Уральского рабочего» Иван Тюфяков, хорошо знавший и много снимавший писателя при жизни, который позднее, к столетию Павла Петровича, издал большой фотоальбом о нём, куда вошли и сделанные им фотографии в декабре 1950 года.

А Игорь Смирнов, отсняв на цветную пленку всё то, что ему было поручено, на следующий день выехал в Москву. Через пару дней снимки были отпечатаны и переданы Фадееву, а затем и в Кремль, где они пришлись не ко двору. Статью о прощании с Бажовым в журнале «Огонёк» было решено не публиковать.

Причина, к сожалению, не известна, можно лишь строить домыслы. Пожалуй, самым распространённым и вполне правдоподобным объяснением было то, что вождь, увидевший столь массовые проявления народной любви и скорби, посчитал масштаб не очень-то уместным для скромного уральского писателя.

В середине 1960-х годов четыре цветные фотографии из двадцати отснятых Игорем Смирновым в декабре 1950 года в Свердловске были присланы им Ивану Тюфякову, который позднее передал их в фонды Музея писателей Урала. Судьба же остальных снимков не известна…

В день похорон Павла Петровича Бажова свердловская поэтесса Белла Абрамовна Дижур написала такие стихи:

В эти дни последнего свиданья

Кто из нас не думает о нём,

Кто из нас не хочет на прощанье

Хоть на миг остаться с ним вдвоем.

Вспомнить, как он светел был душою,

Как он утешал тебя в беде,

Как он разговаривал с тобою

И улыбку прятал в бороде.

Вспомнишь всё… и станет скорбь светлее

И захочешь ты, как он, прожить:

Сил своих и страсти не жалея,

Каждой строчкой Родине служить.

Часть пятая

По следам сказов

На последних страницах попытаюсь открыть для вас, пожалуй, самое важное в бажовском наследии – его будущее. Сразу после Великой Отечественной войны, а особенно – после мировой премьеры первого цветного фильма Советского Союза «Каменный цветок» сказы начали своё победное шествие. «Каменный цветок» появился всюду. Навскидку: фонтан на Площади труда в Екатеринбурге (1962), ресторан «Каменный цветок» в Минске (1970), ресторан «Каменный цветок» в Полевском (1985), композиция на восточном берегу Шарташа в обводнённом карьере у Изоплита в Екатеринбурге (1970-е), монументальная группа «Тыл – фронту» в Магнитогорске (1979), композиции «Каменный цветок» в Сочи, Туапсе, Железноводске, Донецке и десятков других городов бывшего Советского Союза. А сколько на просторах когда-то самого большого государства в мире открылось детских кафе с названием «Серебряное копытце»! Были и мастера, кто названиями не ограничился, к бажовскому наследию подошёл масштабно – вспомните многочисленные работы художников, режиссёров, музыкантов, хореографов…

Первым сценическим опытом постановки бажовских сказов стал балет на музыку Александра Фридлендера (премьера прошла 5 августа 1944 года в Свердловском театре оперы и балета).

Через десять лет появился ещё один балет, «Каменный цветок», музыку к нему написал Сергей Прокофьев, постановку осуществил Большой театр Москвы. Кстати, идея создания этого балета на русский национальный сюжет появилась у Прокофьева в конце 1930-х годов. В поисках подходящего материала он обратился к произведениям Пушкина и Островского. Однако их сюжеты уже были использованы другими композиторами. Через несколько лет, находясь под впечатлением от сказов Бажова (заметьте, это происходит в 1946 году, в период ударного показа птушковского «Каменного цветка»), Прокофьев принялся за сочинение музыки на бажовский сюжет. Музыка к балету была написана композитором достаточно быстро, но Сергей Сергеевич до премьеры не дожил. Он скончался вечером 5 марта 1953 года. Сохранились свидетельства, что в день своей смерти он работал над оркестровкой новых номеров «Каменного цветка».

Список шедевров, навеянных миром бажовских сказов, можно продолжать долго. Как не упомянуть фантастическое сооружение – фонтан «Каменный цветок» на ВДНХ в Москве (1954) – один из трёх знаменитых исторических фонтанов ВДНХ. Он претендовал на звание главного фонтана Страны Советов.

Отдельного рассказа достойны «фарфоровые затеи» королевы малой пластики Асты Давыдовны Бржезицкой, мастерски воплотившей в этом поистине волшебном материале самую аристократичную советскую актрису, лучшую Хозяйку Медной горы всех времён и народов Тамару Фёдоровну Макарову.

Конечно, хочется упомянуть об огромном количестве художников – иллюстраторов творческого наследия Павла Петровича Бажова. Только при жизни сказочника их было около тридцати. Вот лишь несколько имён, вошедших в «Золотой фонд» иллюстраторов: Александр Кудрин, Константин Кузнецов, Александра Якобсон, Виктор Таубер, Василий Баюскин, Геннадий Мосин, Вячеслав Назарук, Олег Коровин, Николай Кочергин и другие. Многие из них черпали вдохновение в том числе и в экранизациях бажовских сказов.

А как же не вспомнить работы прямых последователей Александра Лукича Птушко – советских кинематографистов, вдохновлённых бажовскими историями.

«Тайна зелёного бора» (режиссёр Олег Николаевский) – киноистория, где заединщики Егорша, Петьша и Кольша – не разлей вода, всюду ходят вместе и попадают в захватывающие истории. Премьера состоялась в 1960 году. Вы уже догадались, что приключенческий фильм снят по мотивам повести Павла Бажова «Зелёная кобылка». Мастерам картины удалось сохранить уральский говор, а сделать это было не так уж и трудно, ведь фильм снимался на Урале, в посёлке Тургояк Миасского городского округа. Картину сняли в цвете, что в начале 1960-х всё ещё было редкостью.

В 1968 году вышел документально-художественный фильм «Сказы Уральских гор» (режиссёр Ольгерд Воронцов) о творчестве Павла Петровича Бажова. Он был создан к девяностолетию писателя, в нём содержится уникальная запись голоса Бажова. Автор уральских сказов делится со слушателями тем, как рождались замыслы его произведений и появлялись на свет всеми любимые сказочные герои. На экране один за другим предстают Серебряное копытце, Огневушка-поскакушка и другие бажовские персонажи. Фильм содержит мультипликационные вставки, которые очень гармонично смотрятся в общем контексте. Роль Хозяйки сыграла Наталья Климова, очень яркая актриса, которая из-за проблем со здоровьем рано завершила карьеру, и Хозяйка стала её последней работой в кино. Наталья Климова стала известной после роли красотки Зои Монроз в фильме про инженера Гарина, потом она сыграла красавицу Снежную королеву и мать Снегурочки – Весну.

«Степанова памятка» (режиссёр Константин Ершов) – красочный фильм-сказка советского производства. Премьера состоялась в 1976 году. Уникальный фильм с неожиданным и блистательным актёрским составом. В основу положено несколько уральских сказов Павла Бажова: «Каменный цветок», «Малахитовая шкатулка», «Горный мастер», «Медной горы Хозяйка» и другие. Несмотря на сказочную основу, режиссёр создал реалистичный фильм с подлинными характерами и чувствами. В роли Хозяйки Медной горы снялась актриса театра «Ленком» Лариса Чикурова. Её Хозяйка – полная противоположность образу, созданному Тамарой Макаровой, больше похожа на земную женщину. «Артуть-девка», как написано у Бажова, – это про неё. По сюжету фильма, между Хозяйкой и горным мастером разыгрывается роман. Фильм примечателен кинодебютом всесоюзной Мэри Поппинс, Натальи Андрейченко. В кинокарьере будущей любимицы миллионов эта работа сморится неожиданно.

Короткометражный фильм «Синюшкин колодец» (сценарист, режиссёр Михаил Шаров) снят по одноимённому сказу Павла Бажова к столетию со дня его рождения. Премьера состоялась в 1978 году. Сюжет построен в соответствии с первоисточником. Илюха-старатель мечтает найти своё счастье. В результате он выясняет, что оно не в деньгах, а в доброте и любви. В фильме снималась танцевальная группа Уральского народного хора (балетмейстер Виктор Миронов). К слову, конец у фильма оптимистичный, в отличие от авторского замысла.

В 1987 году вышла ещё одна, малоизвестная экранизация «Каменного цветка», где роль Хозяйки досталась актрисе Татьяне Лебедевой. Очень непривычно смотрится нежная блондинка Лебедева в роли хранительницы Уральских гор.

Фильм «Золотой полоз» (режиссёр Владимир Макеранец). Премьера картины состоялась в 2007 году. Фильм по мотивам сказов Павла Бажова стал одним из первых российских фэнтези с компьютерными спецэффектами. Его сняла в 2006 году свердловская киностудия «Ур-Ал». Картину почти полностью сняли за лето в архитектурно-этнографическом музее «Хохловка» на фоне узнаваемых церквей, охотничьей избушки, качелей. Действие разворачивается в XVIII–XIX веках в уральской деревне, в которой живут золотоискатели. В фильме участвовали московские, свердловские и пермские актёры: Иван Бобылёв, Олег Ягодин, Павел Ознобишин, Дмитрий Захаров, Валерий Смирнов, Елена Голуненко, Вячеслав Чуистов.

Казалось бы, сколько всего снято, поставлено и нарисовано, а бажовский мир и сегодня продолжает манить, восхищать и приглашать к творчеству. Может быть, именно поэтому махина нейминга не останавливается.

По данным реестра налоговой инспекции России (на момент выхода книги), на просторах нашей родины и сегодня работают предприятия со стопроцентно бажовскими названиями: 2370 предприятий «Каменный цветок», 1077 компаний «Малахитовая шкатулка», 253 предприятия «Серебряное копытце».

Тема триггерства неисчерпаема… И нельзя не заметить, что в последнее время мы переживаем ренессанс интереса к уральскости. Возможно, как раз сейчас у нас вновь появился шанс говорить друг с другом на особом, доверительном бажовском языке. Ведь получилось так 75 лет назад, может, получится и сейчас, ведь кино, литература и Бажов – это насовсем!

Глава первая

Прямо как в кино!

Безусловно, ближайшие несколько страниц будут в этой книге самыми эффектными, потому что пойдёт рассказ о кино. О первом и единственном отснятом при жизни Павла Петровича художественном, сказовом фильме. Называется он «Каменный цветок». Вы его видели? Если нет, то многое потеряли, ведь он единственный в биографии Бажова-сценариста и вообще – первый цветной отечественный художественный фильм, вышедший в широкий прокат. В этот момент знатоки кинематографа начинают меня поправлять, говоря, что первым цветным художественным отечественным был фильм «Груня Корнакова», или «Соловей-соловушка» (второе название новаторской двухцветной картины). Первым же трёхцветным отечественным художественным фильмом считается «Иван Никулин – русский матрос». Всё так, но я говорю именно о первом цветном художественном фильме, вышедшем в широкий прокат. «Груня Корнакова» в прокате не была и, по сути, являлась лабораторным продуктом, а «Ивана Никулина» массовому зрителю показали чёрно-белым.

Наш же «Каменный цветок» сразу снимался на цветную многослойную немецкую трофейную пленку «Agfacolor». Интересно, что параллельно с уральским «Каменным цветком» снимали и всеми любимую «Золушку». Но – вот ведь история! – «Золушку» снимали чёрно-белой. Такое решение не могло быть случайным, скорее, оно принималось в очень высоких кабинетах, возможно даже, с видом на кремлевские звёзды. И принятое решение мне кажется правильным, потому как снимать самоцветную сказку в монохромном варианте было бы, мягко говоря, странно.

А теперь примите во внимание груз ответственности, то особое доверие, что легло на плечи главного режиссёра. Первую цветную киносказку Страны Советов доверили снять Александру Лукичу Птушко. К моменту съёмок он уже был довольно известным в кинематографе человеком, с одной лишь оговоркой – известным режиссёром-мультипликатором. На его счету уже были «Новые приключения Гулливера» (помните песню «Моя лилипуточка, приди ко мне»? Она как раз из этого фильма). Снял он и «Золотой ключик». Ленты сопровождал ошеломительный успех, все изумлялись, как только Птушко удаётся так шедеврально «научить» тысячи кукольных истуканов синхронным движениям, и как достоверна их деревянная пластика…

Но Птушко мечтал о другом, он мечтал о большом кино. От новой картины зависело ни много ни мало его кинематографическое будущее. Равноценная ситуация сложилась и у Бажова. Провал картины мог поставить под сомнение не только будущие экранизации сказов, но и репутацию самого сказителя. Здесь важно отметить, что именно в этой кинокартине судьба уготовила Бажову новую роль. Наряду со статусом автора канонической печатной версии Бажову предстояло стать и сценаристом картины. В этом качестве Бажов выступил по предложению известного уральского либреттиста Иосифа Келлера, именно тот предложил Павлу Петровичу стать соавтором сценария. Поэтому волноваться Павлу Петровичу было отчего, ведь Бажов никогда раньше сценарии к художественным фильмам не писал, да и фильмов по его произведениям ещё не ставили.

Картина далась тяжело, были моменты, когда казалось – всё, «кина не будет». Приведу вот такой пример. Этот случай касался ключевого артиста, исполнителя одной из главных ролей, приказчика Северьяна – неподражаемого Михаила Яншина. Михаил Михайлович в то время уже был довольно популярным, на его имени строился репертуар великого МХАТа, – и вот ведь! – как раз, когда была отснята половина сценария, умер друг Яншина, художественный руководитель и ведущий артист МХАТа Николай Хмелёв (помните экранизацию чеховского «Человека в футляре»? Там у Хмелёва главная роль). Казалось бы, ну, умер и умер, – при чём тут фильм? Очень даже при чём! Хмелёв был женат на дорогой сердцу Яншина Ляле Чёрной. Для незнатоков поясню, что та являлась не только известной артисткой, но и бывшей женой самого Яншина. А развод мало что изменил в чувствах покинутого мужа. Удивительно, но он по-прежнему дружил с Хмелёвым и по-прежнему горячо любил свою Лялю. Её горе было и его горем. Получив известие о смерти товарища, Михаил Михайлович принимает решение срочно вернуться из чешского Баррандова, в павильонах которого проходили съёмки «Каменного цветка», в Москву, поддержать убитую горем Лялю. Да и нужно было спасать пошатнувшийся репертуар самого главного театра страны.

А что прикажете делать Птушко? Ведь Яншин отснялся в половине эпизодов, декорации которых были уже разобраны. Переснять эпизоды с другим артистом было невозможно. И где же взять недостающие сцены? Да, поначалу Птушко не терял надежды, он совестил уехавшего Яншина, требовал вернуться и выполнить обязательства. Более того, Птушко писал грозные письма начальству. Высоким начальством, которому Александр Лукич адресовал свои просьбы, был не кто иной, как Иван Большаков. Он руководил советским кино с 1939 по 1953 год. Легендарная личность! Каждую субботу ровно к 23.00 он привозил в Кремль кинофильмы. Оставался смотреть их вместе со Сталиным и, при необходимости, комментировал. А необходимость была частой. Только после просмотра вождём, становилось ясно, выйдет фильм в народ или нет.

Мнение Сталина было мало предсказуемо. К примеру, на худсовете Госкино «Сказание о земле Сибирской», «Русский вопрос», «Далёкая невеста» подверглись серьёзной критике, а Сталину они понравились. Всё получилось наоборот со «Светом над Россией» Сергея Юткевича. Худсовет принял кинофильм на «отлично», а Сталин его разгромил. Пришлось переснимать. Говорят, что Сталин очень уважительно относился к Ивану Григорьевичу, за что тот даже получил прозвище Тефлоновый. А всё потому, что, дескать, к нему ничего дурного не прилипало. Да и как прилипнешь, если у него в покровителях сам Сталин. И вот этому влиятельному чиновнику Птушко жаловался и на жуткий развал в материальной части, так как приходилось снимать морально и физически устаревшими камерами, и на недобросовестных актёров. В письмах Большакову Птушко называл Яншина непорядочным человеком и просил комиссара наставить исполнителя главной роли Северьяна Кондратьевича на путь истинный. Но, увы, либо Большакову было не до того, либо он уже понял, что «Каменный цветок» окончательно не выходит! Яншин в Баррандов так и не вернулся.

Вот как раз здесь и проявился великий талант Птушко. Он переписал оставшуюся часть сценария, исключив из него персонаж Яншина, с помощью клея и ножниц перемонтировал отснятый материал, оставив от главной роли Северьяна лишь несколько эпизодов. Как в такой ситуации чувствовал себя Птушко, остаётся лишь догадываться. А ведь всё могло быть совсем не так. Птушко с Бажовым мечтали о другом. Ведь я совершенно не оговорился, назвав роль Северьяна Кондратьевича главной. Она и была изначально главной, а вовсе не эпизодической. Во второй части картины зрителей должны были удивить почти мексиканские страсти, в полную силу должна была развернуться новая любовная линия. Да, не удивляйтесь, – Северьян должен был добиваться расположения Катерины, невесты Данилы-мастера. Но… Не случилось.

Не случилось появления в «Каменном цветке» и ещё одной звёздной персоны. В съёмках не принял участие любимец Сталина, исполнитель ролей Александра Невского и Ивана Грозного, как бы сейчас сказали, – культовый артист, Николай Черкасов (Черкасов в это время тоже был в Баррандове, но участвовал в съёмках картины «Весна»). В «Каменном цветке» он должен был сыграть дедушку Слышко. Здесь стоит заметить, что роль Слышко в фильме небольшая, но знаковая. В итоге её сыграл малоизвестный актёр Алексей Кельберер. В 1945 году, к моменту начала съемок фильма «Каменный цветок» Кельбереру, актёру Государственного театра киноактёра, было 47 лет. Именно ему предложили играть характерного дедушку, которому, по сценарию, ни много ни мало, а под восемьдесят. Согласитесь, воплощать на экране человека вдвое старше себя – задача не из простых. Однако это была не единственная сложность. Персонаж во всех отношениях на особицу – не придуман, а подсмотрен Пашей Бажовым – подростком. Деда Слышко в «Каменном цветке» Алексей Кельберер сыграл с использованием характерно-эксцентричных красок и обильного грима, за которым сложно было узнать самого артиста. Нужно ли говорить, что последнее обстоятельство напрочь лишило исполнителя доброй половины его актёрских возможностей. Игра с маской необыкновенно трудна и образ деда необычайно сложный. Здесь как нельзя кстати пришлись бы живые, естественные эмоциональные краски, богатая мимика. Ошибаться было нельзя. Несомненно, Бажов вкладывал в этот образ огромный смысл.

Образ рассказчика Слышко и характер повествования играют для Бажова важную, я бы даже сказал, ключевую роль в формировании единства сказового мира. Сам ход повествования определяется положением рассказчика «наверху и в центре» в буквальном смысле – это караулка на Думной горе, откуда на бо́льшую часть локальных «привязок» дед-рассказчик может «указывать рукой».

Однако, сравнивая ожидания с реальным положением вещей, понимаешь, что на более успешный результат не стоило рассчитывать: дед Слышко для Бажова – образ ключевой, а для Птушко с его киномышлением – проходной, «один из многих». Пожалуй, отсюда и не совсем удачный, по мнению критиков, выбор актёра на роль, которая физически ему не соответствует, и формальная, несколько поверхностная проработка роли с артистом. Критики, коллеги Птушко по кинематографическому цеху да и сам Павел Бажов не раз отмечали, что работа с артистами – не конёк Александра Лукича. Его занимают другие материи. Вполне возможно, именно из-за этого Бажов дал негативную оценку созданному образу, причём в резкой, не «бажовской» манере: «Недоволен я и дедом Слышко. В сущности, худший тип артиста: всё как будто правильно, а нет обаяния ни в лице, ни в голосе, ни в жесте»[375].

Бажов недоволен, и в этом он не одинок. Не менее резкой выглядит оценка кинокритика Лидии Жуковой: «Чужеродным кажется и оперный старичок, призванный изобразить в фильме весёлого „подковыру“ и балагура, заводского сказителя, дедушку Слышко. На экране образ талантливого знатока „всех песков“, человека с весёлыми искорками в глазах, лишён живых достоверных черт, своеобразия бажовской манеры. Он не стал героем фильма, хотя густой, разнообразный язык сказов Павла Бажова звучит полно и сильно только в тексте дедушки Слышко»[376].

Член Художественного совета Алексей Дикий тоже не удовлетворён, и это уже не выглядит частным мнением, «недовольные» голоса сливаются в «хор недовольных»: «Излишний натурализм, „простёнка“ мешают жанровому признаку и снижают качество всей работы. Особо я бы отнёс это к искусству чтеца. Он „бытовит“ весь материал»[377].

Однако есть в этом хоре и мажорные нотки, их немного, но зато их выводит, например, музыкант экстра-класса.

Тихон Хренников: «Не совсем правильно здесь было замечание Дикого относительно того, что рассказчик иногда говорит со слишком реальной интонацией. Слияние реального и фантастического, что есть в сказе Бажова, что присутствует и в картине, мне очень нравится»[378].

А вот ещё выдержка из статьи в газете «Труд» от 12 мая 1946 года за авторством Олега Леонидова: «Артисты Михаил Трояновский и Александр Кельберер тепло и задушевно проводят роли Прокопьича и Деда Слышко. Запоминается и заслуженный артист Михаил Яншин – барский управитель Северьян. Все актёры сочно и со вкусом произносят чудесный текст Павла Бажова – этого замечательного мастера слова».

Обнадеживающие выводы о фильме делает и член художественного совета при Министерстве кинематографии, народный артист СССР, знаменитый «Чапай» Борис Бабочкин: «Нужно заметить, что у нас обычно слухи о фильмах распространяются до того, как мы их видим на экране. И вот относительно этой картины говорилось, что это великолепно в смысле техническом и гораздо слабее в смысле актёрском. Я этого не нахожу. В смысле актёрской игры картина очень хорошая: это картина гораздо лучше многих картин, которые претендуют на подробную психологическую актёрскую игру. Стиль игры в этой картине выдержан от начала до конца. Может быть, есть некоторые незначительные шероховатости, но это не столь важно…»[379]

Что ж, при всей разноголосице относительно персонажа Алексея Кельберера нужно отметить, что воплощённый на экране образ дедушки Слышко стал историческим. Ни до Кельберера, ни после него в кинематографе Слышко больше не играли. Он и сегодня, спустя 77 лет со дня премьеры, уникален. И, по мнению зрителей, несомненно, свой, родной, близкий, самый настоящий полевской дедушка.

К числу несомненных удач фильма нужно отнести и потрясающие костюмы, и декорации. В этой связи нельзя не назвать имена художников картины Геннадия Мясникова и Михаила Богданова. И здесь стоит сказать, что «Каменный цветок» для них также явился дебютной работой, от успеха на этой ленте зависела их кинематографическая судьба. Они, несомненно, старались. Фантастическая работоспособность и невероятный талант сделали своё дело, на экране зрители увидели не калейдоскоп цветастого мельтешения, а стилистически выверенное цветоповествование, всегда точное, художественно-выверенную и абсолютно оправданную композицию. Чего только стоят анфилады подземных залов Медной горы Хозяйки – изумрудного, рубинового, хрустального… а ведь это во многом результат предварительной исследовательской деятельности, «полевых» работ кинематографистов. Хорошо известно, что по настоянию Бажова художники ещё до начала съемок, на эскизном этапе, приезжали на Урал и ногами прошли по всем «местам силы», побывали и на полевских Гумёшках, и на Думной горе, были и в гостях у самого Павла Петровича. Свою концепцию художники строили в соответствии с классической, васнецовской, традицией, композицию и цветовое решение кадра они создавали на основе полотен Маковского и других передвижников.

Эксперты отмечают, что эта первая отечественная полноценная лента не имеет ничего общего с китчевой цветной американской «Белоснежкой» или «Цезарем и Клеопатрой». Там на первом месте пресловутый вау-эффект, который в нашей стране называют по-другому – «вырви глаз».

Что же касается Мясникова и Богданова, то они закрепят успех в будущем. Уже через несколько лет они получат главную кинематографическую награду «Оскар» за фильм «Война и мир» режиссёра Сергея Бондарчука.

Отдельных восторженных слов заслуживают костюмы, созданные Ольгой Кручининой. Никто не будет спорить, что костюм – очень важная часть общего художественного решения фильма. «Здесь нужна высочайшая требовательность, даже к пуговице», – объяснял режиссёр Андрей Тарковский.

Перед юной художницей, работавшей до этого всего лишь на одной картине, встала нелёгкая и ответственная задача – придумать и воплотить образы персонажей на цветной киноплёнке. Но она блестяще справилась с этим. Не останавливало Ольгу Семёновну и отсутствие необходимых материалов, она придумала свой способ создания богатой фактуры: на плотную основу накладывались более легкие, в том числе блестящие ткани, сверху наносился орнамент, который вышивался на специальной машине, а потом прорезались нужные слои, создавая эффект сложной текстуры. Немного жемчуга, чеканки и тесьмы – и вот уже перед нами роскошные царские облачения!

«Кручининой одной из первых пришлось осваивать специфику в цветном кино, – пишет искусствовед Галина Галаджева в своей книге „Художники советского художественного кино“. – Здесь всё было ново. В „Каменном цветке“ нужно было создать центральный сказочный образ, который бы привлекал и отталкивал одновременно, разработать цветовую палитру „неземных“ соотношений цветов и найти ткани, способные принять в себя эти краски. Партитура цвета строилась художницей на оттенках перламутрово-серых, серебристо-зелёных, розово-дымчатых красок»[380].

А потом в её кинокарьере будет «Мимино». Ольга Кручинина одела российский экипаж международной авиалинии в эффектную белоснежную униформу. Ангелы – не меньше! Будет и «Ирония судьбы, или С легким паром!» Это по поводу её платья Брыльска плакала, что, дескать, не модный фасон. Но Кручина отвечала, что костюм – дело тонкое! Немодный фасон снова входит в моду! Будет в её карьере и бесспорный шедевр «Руслан и Людмила». Зритель, очарованный красивым киноповествованием, не заметит ни голубей, «загримированных» под попугаев, ни живой воротник – да, дрессированные животные играли роль дорогих мехов на вельможных одеждах! А как не упомянуть впечатляющие «Алые паруса»?

Ольгу Семёновну всегда отличали талант и свобода в творчестве: «Я была почти первым художником-профессионалом в кино. Поэтому работала всегда очень уверенно. Стыдно сказать – я знала, что лучше меня никто не сделает. И, видимо, это как-то передавалось режиссёрам, поэтому у меня никогда не было с ними конфликтов, они, как правило, принимали безоговорочно всё то, что я им предлагала»[381].

Эта лёгкость в творчестве и подарила нам яркие образы, которые навсегда останутся в истории отечественного кино. Как и тот факт, что успех начинался в 1946 году на съёмках первой отечественной цветной полнометражной картины «Каменный цветок».

Об этом фильме я написал большую книгу «Главный цветок Страны Советов», полную потрясающих событий, редких фотографий со съёмочной площадки, предоставленных Мосфильмом, и ярких имён, ставших частью бажовской команды. Одна только Тамара Макарова, лучшая Хозяйка Медной горы всех времён и народов, чего стоит.

Её мужа, Сергея Герасимова, называли главным режиссёром советского кино, а её саму – первой леди советского кинематографа, отечественной Гретой Гарбо, женщиной-загадкой. Неудивительно, что роль Хозяйки Медной горы в культовом фильме-сказке «Каменный цветок» досталась именно ей. Тамара Макарова стала легендой кино и объектом обожания тысяч поклонников!

В 1945 году Тамара Макарова впервые за долгие годы снялась в фильме, где режиссёром выступил не Сергей Герасимов. Речь, конечно, о «Каменном цветке». С этой картиной Макарова впервые выехала в «дальнюю» заграницу, на фестиваль в Италию.

Итак, Венеция, 1946 год. Триумфальный показ фильма «Каменный цветок». Именно там, на международном кинофестивале, посыпались предложения.

«Там ей внезапно было сделано заманчивое предложение, о котором она вспоминает так: „Один американский продюсер говорил мне, что он постарается осуществить свой проект – снять ’Анну Каренину’, а я буду её играть. Вернувшись домой, я рассказала об этом. Слух дошёл до нашего друга Михаила Калатозова. Будучи заместителем министра кинематографии (в 1945–1948 годах он возглавлял Главное управление по производству художественных фильмов. – А. Ф.), он высказал мне своё официальное возмущение:

– Как вы могли дать повод подумать, что вы поедете куда-то сниматься?

Проекту не суждено было осуществиться. Хотя я чувствую, что могла бы сыграть Анну. Я её очень понимаю, хотя эта женщина вопреки моим идеалам. Не люблю таких порабощённых своей страстью женщин“»[382].

После успешной премьеры и ошеломительного мирового проката «Каменного цветка» Тамара Макарова с триумфом вернулась в Советский Союз, не поддавшись никаким соблазнам. Впрочем, кажется, такой выбор ей было сделать нетрудно. Конечно, мысли о блестящей кинокарьере в Голливуде, возможно, и проносились соблазнительным вихрем в голове первой леди кинематографа, но у Макаровой в СССР было всё – и материальный достаток, и многочисленные роли. Сожалеть о потере чего-то эфемерного, в том числе и в силу своего характера, она вряд ли считала возможным.

О роли, точнее, о том, что удалось сыграть и получилось ли, продолжают рассуждают многие. Аналитиков от кино даже не останавливает, что за 77 лет именно за Макаровой закрепилось негласное звание лучшей Хозяйки горы.

Впрочем, дорога к этому неформальному статусу не была легкой. Пришлось увёртываться и от весьма резких оценок, в том числе автора сказов Павла Петровича Бажова. Его комментарий в отношении Тамары Макаровой звучит вполне категорично. Судите сами…

«Хозяйку горы каждый представляет не так, как она выходит у Макаровой, но она не выйдет у всякой другой так, как ты её представляешь», – из письма Павла Бажова Евгению Пермяку.

Получается, что, по Бажову, Макаровой не удалось в полной мере воплотить образ, задуманный автором, но при этом автор сказов понимает, что вряд ли у кого это может получиться идеально. В том же письме Бажова Пермяку говорится, что принципиально ошибочно судить о фильме, об экранных образах, мелочно сопоставляя их со словесными. Бажов выступает за свободу визуальной интерпретации, справедливо полагая, что словесный образ – это только сценарий возможной визуализации и поэтому представляет собой вариативность визуальных решений.

И всё же, что так не понравилось Бажову в игре Тамары Фёдоровны, о чём другом он мечтал? Самое время внимательно изучить фактуру, что называется, ткань роли. Она вся в сказе. Именно там и нужно искать исчерпывающие описания и характеристики, а следовательно, узнавать о правильном авторском представлении.

Вот как об этом образе пишет академик Блажес в своей статье в Бажовской энциклопедии: «Хозяйка Медной горы – осевой центр цикла сказов. Обычно она трактуется прямолинейно-однозначно. М. Батин видит в Малахитнице „воплощение мечты рабочих о свободных, а потому могущественных, гармонически развитых, всесторонне совершенных людях, физически здоровых и – главное – духовно прекрасных“; он пишет также о „нравственной красоте“ Малахитницы, о том, что ей свойственны „все лучшие человеческие чувства“, что её образ „глубоко человечен и бесконечно обаятелен“»[383]. В таком же плане писали Людмила Скорино, Александр Саранцев, Евгений Пермяк и другие…

Необычность Малахитницы ощутима прежде всего в её внешности: «…уж такое крутое колесо – на месте не посидит. Вперед наклонится, ровно у себя под ногами ищет, то опять назад откинется, на тот бок изогнется, на другой. На ноги вскочит, руками замашет, потом опять наклонится. Одним словом, артуть-девка. Слыхать – лопочет что-то, а по-каковски – неизвестно, и с кем говорит – не видно. Только смешком всё. Весело, видно, ей»[384]. Необычная вертлявость, невразумительное лопотанье, странный смех Малахитницы напоминают лопотанье, посвист, хохот, импульсивную подвижность полудницы, буканушки, кикиморы и прочей неведомой и нечистой силы из народной демонологии. Эти качества органичны для Хозяйки, делают её загадочно таинственной, страшной и довольно опасной.

Погружение в оригинальный бажовский текст и знакомство с анализом Валентина Блажеса позволяют сказать, что Макарова играет лишь отчасти то, что заложено в описании автора, ту самую могущественную, гармонически развитую, всесторонне совершенную… главное – духовно прекрасную женщину. Она в роли Медной горы Хозяйки действительно глубоко человечна и бесконечно обаятельна! Образ складывается сугубо реалистический – статная русская красавица, земная, понятная, словно бы подсмотренная в самой жизни; её характер сродни характерам тех сильных и настойчивых, чистых душой женщин, которых актриса играет в фильмах, рассказывающих о современности.

А теперь давайте узнаем, что же говорили участники заседания художественного совета при Комитете по делам кинематографии под председательством министра кинематографии СССР товарища Большакова, проходившее 21 марта 1946 года.

«Чирков. ‹…› Это русская сказка. Мне нравится, что „Хозяйка Медной горы“ – существо фантастическое – говорит с северным акцентом. Это великолепная черта, которая необыкновенно убеждает в правдивости всего происходящего и в том, что это действительно народное произведение. Выдумка, мечта, но всё это сделано локально, это произведение определенного народа, определённого места, где мы живём.

Александров. ‹…› Драматургия в этой вещи слаба. Когда говорят, что кто-то плохо играет, то я не могу с этим согласиться, так как здесь никто ничего играть не может. Здесь всё очень трудно для актёра. Поэтому, с моей точки зрения, здесь сделан максимум того, что можно было сделать, в том числе и со стороны режиссёра, в таких трудных драматургических условиях. Я соглашусь, что у Макаровой самая трудная роль, но она сыграла её хорошо, хотя у неё была одна возможность, как говорили – появляться и исчезать.

Пырьев. И переодеваться!

Хренников. Если говорить о Макаровой, которая играет блестяще, даже в тех возможностях, которые ей были предоставлены, с колоссальным обаянием, с настоящим искусством актёрским…

Пырьев. Мне кажется, что игра актёров, особенно молодых ребят – Дружникова и Деревщиковой, и даже игра Макаровой очень однотонная, чуточку меланхоличная. Всё это чуточку меланхолично. Правда, все эти люди жили в тяжёлое время, на них слишком уж лежит печать этой печали, она – во всей их жизни, даже тогда, когда они как будто бы и радуются. И вот, эта печаль, эта меланхоличность лежит на всём поведении актёров. Других красок нет»[385].

Вот так! Давайте порассуждаем. Налицо, по мнению профессионалов-кинематографистов, слабая драматургия, то есть речь о проблемах в построении системы поступков героев, в развитии событийного ряда, столкновения интересов, противоречий, борьбы страстей, но совсем не в плоскости актёрских решений. О противоречивом образе мы читаем только у автора. Поэтому неудивительно, что после такого панегирика, хора славословий исполнение Макаровой было признано знаковым.

Волшебница в исполнении Макаровой возникает и исчезает, меняет уборы, водит Данилу по своим подземным садам и дворцам. Она всевластна, ей не с чем бороться, разве что с нелюбовью Данилы – казалось бы, что же играть актрисе? Но тонкий вкус и подлинное мастерство выдающейся актрисы спасает образ. Своеобразная напевность северной русской речи, законченность и ясность скупого жеста, большая сила, убеждённость, внутренняя сдержанная страстность актрисы делают образ Хозяйки Медной горы лучшим в фильме.

Вот уже 77 лет непоколебимы и зрительская оценка, и впечатление мастеров искусства. С актрисы брали пример, работая над ролью, лепили скульптуры Хозяйки именно с образа, созданного Макаровой, на него ориентируются и сегодня мастера кино и сцены.

Фильм Птушко сыграл, на мой взгляд, роль триггера в процессе визуализации сказовых образов. Он вызвал поток новых визуальных интерпретаций бажовского творчества. Показательно, что самое известное изображение Хозяйки Медной горы – скульптура работы «королевы фарфора» Асты Бржезицкой – представляет собой буквальную «цитату» из фильма.

Самые известные актёры картины – Михаил Яншин и Тамара Макарова, Владимир Дружников, ставший открытием для зрителей и кинематографистов после роли Григория Незнамова в фильме «Без вины виноватые», а также Екатерина Деревщикова, запомнившаяся ролью Ленки в фильме «Тимур и его команда»! Все остальные – если не дебютанты, то уж, во всяком случае, актёры, в творческом активе которых не было знаковых фильмов.

Непременно хочу упомянуть Виталия Кравченко, человека с изломанной, очень несчастливой судьбой, а ведь он внук двух великих революционеров – Каменева и Троцкого (он снялся в фильме в небольшой роли юного Данилки), сын иконы немого кино Галины Кравченко. Эхо репрессий застигло его на самом излёте сталинского правления, но зацепило крепко, настолько, что творческого полёта в его жизни больше не будет, да и сама жизнь оборвётся до обидного рано.

Ещё в процессе съёмок многие иронизировали, сомневались: сможет ли вчерашний мультипликатор, «ремесленник» Птушко вытянуть сложный философский сюжет, заложенный в сути сказа? Такими мыслями с Бажовым поделился его друг, писатель Евгений Пермяк:

«Вы вот назвали Птушко ремесленником. Это неправда. Он – художник-новатор, и очень увлекающийся. Другое дело, какого жанра, и можно ли было поручать ему руководство картиной типа „Каменный цветок“. Человек возился с раскрашенными куклами, больше всего его увлекла кинематографическая техника, как делать чудеса при помощи оловянной бумаги и специально перекрученных электрических лампочек. В этом поэтика, и приходится признать, что в картине он это применил блестяще. Всё-таки ведь это только трёхцветка, и немало творческих усилий, изобретательности и вновь придуманного потребовалось, чтоб даже искушённый зритель сказал: „Это лучше американского“. От поэта кинематографической техники нельзя, конечно, требовать, чтоб он занялся снимками натуры. Это противоречило бы его сущности и не дало бы ничего путного. Вот что шкатулка сделана так, что её нельзя показать первым планом – это его вина, которую, впрочем, легко переложить на художников: не дотянули, не смогли, как и цветок. А можно ли их обвинять – опять вопрос. Ведь это же мальчики, только что начинающие работу. Почему же им, а не кому-нибудь другому поручили работу, которая требует от художника не только таланта, но и большого житейского опыта…»

А вот и ещё одна цитата «нашего уральского всего» Павла Петровича Бажова всё из того же документа:

«…Вы говорите о широких возможностях кино и больших кредитах, но не обратили внимания на одну деталь (согласен, что деталь имеет большое значение в искусстве): среди лиц, так или иначе связанных с картиной, нет больших прославленных имен. О чём это говорит? Думаю, что, прежде всего, потому что сценарий не показался интересным. Между прочим, этого отрицать не могу: удержать внимание зрителя не так-то легко. Ухватился за сценарий только Птушко, которого, по роду его дарования, привлекла, в первую очередь, возможность самого разнообразного приложения кинотехники. Своего рода поэма. Но кто такой Птушко? Он же мультипликатор! И те, кто позаметнее, стали в сторонку: посмотрим, что выйдет. В результате художники – юноши, только что начинающие, и в исполнителях – студентка, и в композиторах не Хренников, не Кабалевский, а Шварц. Снаряжение, как видите, не очень блистательное. ‹…› Птушко я благодарен ещё и потому, что он, как подлинный художник (пусть кинотехники), понял идею вещи и бережно с ней обращался на всём протяжении картины. Нигде её не затемнил своими киноштучками, которым отвёл только служебную роль. Они, по-моему, действительно помогают удерживать внимание зрителя и ловко ведут к тому, что нужно для сказа»[386].

Люкс не по-советски

При всей сложности съёмочного процесса проходил он в довольно приятной обстановке. Актёры снимались в комфортных павильонах, жили в прекрасной гостинице, в которой у исполнителей главных ролей были одноместные номера с собственными ванными комнатами с сияющими мраморными раковинами. От такой роскоши некоторые артисты впадали в ступор. Хуже всех пришлось Тамаре Фёдоровне Макаровой. Её роль, действительно, сводилась во многом к бесконечным переодеваниям и последующим многочасовым стоянием в кадре под палящими киношными софитами. Но первая леди советского кинематографа даже в столь сложных кинематографических обстоятельствах демонстрировала несгибаемую волю и выдержку. Иногда это было чертовски неловко, потому как даже в уборную Тамара Макарова самостоятельно уйти не могла. Сложность и хрупкость одеяний не предполагала возможности комфортного удовлетворения естественных потребностей, поэтому в туалет актрису возили во всем облачении прямо на тележке.

Поиск животных для фильма

Отдельно хочется упомянуть о живом реквизите. О нём увлечённо писала чешская пресса.

Чехословацкая газета «Народное освобождение» («Národní osvobození») в номере от 4 октября 1945 года рассказывает о поиске «живого реквизита» для съёмок нового советского фильма:

«В цветном русском фильме-сказке „Каменный цветок“, который будет снимать в баррандовских павильонах режиссёр Александр Птушко, кроме актёров и актрис будут сниматься также: сто ворон, три зайца, двести ящериц, пять белок и один дятел. Чешский специалист по реквизиту, которому поручили добыть этих живых „актёров“, не растерялся и собрал необходимое количество животных к полному удовлетворению режиссёра».

Газета «За свободную Чехословакию» («Za svobodné Československo») от 9 сентября 1945 года в заметке «Сказочные требования» также рассказывает о поиске «живого» реквизита для съёмок нового советского фильма:

«Наверняка вам будет интересно узнать, как чешский реквизитор справился с такой задачей. Элементарно. Неподалёку от Праги есть станция по разведению ворон, где пытаются доказать, что ворона – полезная птица. Реквизитора не особо интересовала полезность самих ворон, зато заинтересовала полезность станции. Он позвонил туда и заказал сто ворон породы „полезные“. Когда он начал искать зайцев, выяснилось, что выведена новая порода кроликов, которые внешне удивительно напоминают зайцев. Три кролика были заказаны для фильма. Двести бабочек предоставил зоопарк. Сложнее было с ящерицами. Реквизитор выяснил, что большие ящерицы водятся в Югославии. Благодаря помощи югославского посольства и чехословацких чиновников на „Баррандов“ скоро прибудут двести больших ящериц. Пять белок и дятла предоставит один торговец птицами. Оказывается, собрать нужный реквизит для фильма не так и сложно».

Та же местная пресса пишет и о первом зрителе картины. Вы, несомненно, удивитесь – им оказался самый настоящий маршал.

Первый зритель фильма «Каменный цветок»

Чехословацкая газета «Свободные новости» («Svobodné noviny») публикует 22 марта 1946 года на первой полосе большой репортаж о пребывании маршала Иосипа Броз Тито в Чехословакии. В рамках этого визита югославский лидер посетил киностудию «Баррандов», где посмотрел отрывки советского фильма «Каменный цветок». Судя по всему, маршал Тито был первым зрителем нового советского фильма.

«Утром в 10 часов 21 марта 1946 года маршал Тито приехал к главному павильону киностудии „Баррандов“, где его встречал начальник департамента кино Министерства информации Чехословакии известный чешский поэт Витезслав Незвал [Vítězslav Nezval]. Маршал Тито посетил съёмочные площадки чехословацких фильмов „Беспечный бакалавр“ [„Nezbedný bakalář“] и „Герои молчат“ [„Hrdinové mlčí“] и советских фильмов „Клятва“ [„Přísaha“] и „Старинный водевиль“ [„Výbava s monogramem“]. Потом маршал Тито посетил техническое отделение киностудии, где ему были показаны фрагменты из фильмов „Беспечный бакалавр“, „Гроза над Югославией“ [„Bouře nad Jugoslavií“] и советской сказки „Каменный цветок“».

Триумф «Каменного цветка»

В мае 1946 года маховик грандиозного механизма под названием «Совэкспортфильм» только набирал обороты.

Отмечу, премьера фильма в СССР состоялась 28 апреля 1946 года. «Каменный цветок» сразу стал безусловным лидером проката – 23,17 миллиона зрителей[387]. В том же году фильм попал на кинорынки Франции, Финляндии, Швеции, США, в 1947 году – Германии. «Цветок» принимали хорошо! Особенно во Франции.

В отношении Пятой республики нужно сказать больше, ведь именно во Франции состоялся международный триумф нашей картины. В сентябре 1946 года там прошёл Первый Каннский международный фестиваль. Советскую делегацию возглавлял сегодня всемирно известный режиссёр, а тогда замминистра кинематографии СССР Михаил Калатозов. Его обстоятельное конфиденциальное письмо в адрес главного советского идеолога Жданова, содержащее подробную хронику и серьёзный анализ фестиваля, и сейчас читается на одном дыхании.

Приведу здесь лишь часть письма. Сквозь строки уже чувствуется морозный треск предстоящей холодной войны, уже налицо идеологическое противостояние двух систем. Увы, но Каннский фестиваль стал одним из первых идеологических сражений. Да, как это ни забавно, некоторые формулировки, касающиеся российско-американских отношений, сегодня, что называется, в тренде:

«О положении советского кинопроката в Европе

Мы начали нашу работу с ознакомления с существующим положением кинопроката советских картин во Франции и в других соседних странах. До войны французский кинопрокат занимал главенствующую роль в системе европейского кинопроката. После войны положение изменилось. Сейчас французский кинопрокат, хозяевами которого становятся американцы, целиком определяет положение таких кинорынков, как Бельгия, Швеция, Норвегия, Дания, Голландия, Швейцария, Алжир и Марокко.

Цели и задачи международного кинофестиваля в Канне

Международный кинофестиваль в Канне, организованный французским правительством, преследовал цель, в первую очередь, способствовать возрождению престижа национальной французской кинематографии, расширению границ французского кинопроката в Европе и, по возможности, в остальных частях света…

‹…› В Канн съехались около полутора тысяч приглашённых гостей – дипломатов, писателей, артистов, художников, режиссёров и более трёхсот журналистов, представляющих мировую прессу. Каждую делегацию страны, участвовавшей в фестивале, опекало множество дипломатов, оказывавших влияние на общественное мнение фестиваля. На такого рода работу тратилось много денег и усилий. Так, 19 сентября в Канн прибыл английский посол Дав Купер в сопровождении двух гвардейских рот шотландских стрелков. Дав Купер давал приём, устраивал парады со своими шотландскими стрелками, возлагал венки на могилы неизвестных солдат, бил в барабаны и делал всё, чтобы поразить участников фестиваля. В делегацию входили два члена палаты лордов, английские кинозвёзды, писатели и т. д. Делегацию Австрии возглавлял премьер-министр, делегацию Швеции – министр иностранных дел. Все страны старались проявить максимум усилий, чтобы оказать давление на приехавших в Канн и убедить в превосходстве своих картин. Газеты писали, что „Канн на четырнадцать дней стал столицей мировой кинематографии“.

В кинофестивале в Канне приняли участие 20 стран: Франция, СССР, США, Англия, Италия, Мексика, Дания, Египет, Индия, Португалия, Швеция, Швейцария, Чехословакия, Бельгия, Канада, Польша, Румыния, Голландия, Аргентина. По условиям фестиваля, каждая страна, имеющая большое кинопроизводство, получила право выставить по семь полнометражных кинокартин. Такие страны, как СССР, США, Франция и Англия, выставили равное количество картин – то есть по семь полнометражных кинокартин. Всего было выставлено 52 полнометражные и более семидесяти короткометражных кинокартин. От каждой страны должен был быть один официальный представитель и один член жюри, кроме того, приглашались гости, пресса и т. д.

Советская делегация была представлена режиссёрами Ф. Эрмлером, С. Юткевичем, А. Птушко, актёрами Б. Чирковым, М. Ладыниной и Г. Водяницкой. Членом жюри был режиссёр С. Герасимов, руководителем делегации – заместитель министра кинематографии СССР М. Калатозов.

Подготовительная работа советской делегации в Париже и Канне

17 сентября с. г. наша делегация прибыла в Канн. По ознакомлении с обстановкой выяснилось, что рассчитывать на поддержку коммунистических элементов в составе организационного комитета фестиваля или жюри нам не придётся, так как ни в первом, ни во втором ни одного коммуниста не было. Кроме того, съехавшиеся на кинофестиваль со всего мира гости, среди которых было много дипломатов, журналистов, кинозвёзд, дельцов, богачей, представителей французской аристократии и другой публики, не давали нам основания предполагать, что в их лице мы встретим почитателей советской культуры.

Рекламные плакаты фильма „Каменный цветок“. 1946 г.

Ещё в Париже мы заготовили большое количество необходимой литературы, брошюр, либретто, афиш, издали два журнала, хорошо иллюстрированных, а также две книги о советской кинематографии. Вся эта литература, изданная на французском языке, необходима была для популяризации советской кинематографии.

Однако, приехав в Канн, мы столкнулись с таким положением, что все стенды, витрины и киоски, через которые мы надеялись распространять литературу о советской кинематографии, скуплены американцами, заплатившими за них бешеные деньги. Только небольшая часть оказалась в руках французов, и нам предоставили лишь один стенд.

Американцы делали всё, чтобы никому не дать места для рекламы. Сами же зарабатывали колоссальные деньги, ибо вся реклама американцев была платная и давала значительную выручку.

Демонстрация советских фильмов

20 сентября состоялось торжественное открытие кинофестиваля – советской документальной картиной „Берлин“. Картина прошла с большим успехом… ‹…›

Второй советской картиной, демонстрируемой на фестивале, был „Великий перелом“. Картина имела успех, но во многих рецензиях встретила критическую оценку. Критиковали, главным образом, за медленность действия и крайнее многословие. Из членов жюри картина понравилась только президенту жюри Гюйсману. Третьим из советских фильмов был „Каменный цветок“. На фестивале было представлено, кроме советских, ещё шесть цветных картин – четыре американские и две английские. Все эти цветные фильмы были сняты по американскому способу „техниколор“. Мы, волнуясь, ждали, какую цветную программу покажут американцы и англичане, но, узнав, что лучшей из своей продукции они считают фильм „Цезарь и Клеопатра“, мы предложили фестивальному комитету учредить не существовавший до того приз „За лучшую цветную картину“. Это предложение было поддержано американцами и англичанами, ещё не видевшими наших цветных картин, и поскольку они были уверены в могуществе своей цветной монополии, то одобрительно отнеслись к идее приза „За лучшую цветную картину“. Срочно была вызвана из Америки знаменитая Наталия Кальмус – главный руководитель цветных съёмок в Америке и Англии, хозяйка монопольной компании по производству цветных картин „техниколор“.

Успех фильма „Каменный цветок“ для иностранцев был совершенно неожиданным. Вот одна выдержка.

„Ля нувель републик“ от 26 сентября: „Подобно музыкальной симфонии, это симфония красок… В ’Каменном цветке’ речь идёт о хроматической музыке, рядом c которой слишком резкий ’техниколор’ Александра Корды или Сесиля Де Милля – только грубая, вульгарная пестрота… После ’Молодости нашей страны’ советское кино удивило нас тем, что оно умеет ставить и разрешать абсолютно оригинальным способом проблемы цвета и открывать экрану новые пути в этой области“.

Успех „Каменного цветка“ превзошёл все ожидания американцев и англичан. Наталия Кальмус, монополистка англо-американского цветного кино, пробыв два дня на фестивале, покинула Канн. Картине „Каменный цветок“ был присуждён международный приз „За лучшую цветную картину“.

После 36-часового заседания жюри были присуждены СССР восемь премий (из них одна национальная, шесть международных и одна „Премия мира“). Пять – Франции, по три – США и Чехословакии, а остальные десять стран получили по одной национальной премии, то есть за одну лучшую картину своей страны. Таким образом, СССР вышел на первое место. Характерно, что во время вручения призов, когда советскому представителю пришлось под овации всего зала чаще всех подниматься на трибуну, делегация США во главе со Смиттом демонстративно покинула зал.

Победа советских картин была, прежде всего, победой советских идей

Подводя итоги фестиваля в Канне, можно сказать, что фестиваль явился своеобразным плацдармом борьбы двух противоположных идеологий – прогрессивно-демократической и буржуазно-реакционной. Эта последняя стремилась увести человечество в область мистики, клинического психоанализа, наркомании и зубоскальства, приправленного порнографией. Это была так называемая развлекательная тенденция, но по существу сугубо пессимистическая по своим настроениям. Эту тенденцию наиболее ярко представляло американское кино. Так, например, американская картина „Потерянный отдых“, получившая в 1945 году в Голливуде четыре „Оскара“ (за сценарий, режиссуру, актёрскую игру и работу оператора), по содержанию является биографией алкоголика. Идея картины – модная для современного американского искусства: можно ли излечить алкоголизм, или же алкоголизм – неискоренимое зло человека. Авторы картины делают весьма пессимистический вывод.

Вторая картина, которой козыряли американцы, – „Свободный человек“ с участием популярнейшего актёра Дени Кея. Юмор этого актёра сейчас так популярен в США, как некогда юмор Чаплина, только разница в том, что это буквально юмор кретина. Образ Дени Кея воплощает в себе самые типичные черты сегодняшнего американского обывателя. В картине актёр на протяжении двух часов гримасничает, икает, издаёт неприличные звуки, говорит всякие двусмысленности. На фестивале зритель подавленно смотрел на этот юмор, и многие, не досмотрев картину, уходили, глубоко оскорблённые.

Пессимистические настроения и мистические сюжеты с трагическим концом также наличествуют во многих английских и французских картинах. Идеи безысходности стали доминирующим фактором в послевоенном англо-американском кинематографе. Никогда ещё Голливуд не представал перед миром в таком творческом убожестве, как на Каннском фестивале. Об этом говорила большая часть мировой прессы. Это было первое поражение Голливуда на международных кинофестивалях…

…Срочность решения вопроса о пропаганде советских идей в зарубежных странах средствами кино приобретает острую необходимость в связи с развёрнутым наступлением американцев на европейский кинорынок, наступлением, которое носит отнюдь не коммерческий характер. Вот выдержка из обращения ассоциации кинопредприятий, подписанного её председателем Эриком Джонстоном, к г-же Рузвельт: „…В результате опыта последней мировой войны теперь получила общее признание мысль о том, что из всех когда-либо изобретённых средств распространения новых идей, информации и улучшения взаимного понимания между отдельными народами кино является самым могучим. На кино уже больше не смотрят только как на орудие массового развлечения. Его способность информировать, просвещать и учить только теперь начинает осознаваться“…

Руководитель советской делегации

М. Калатозов,

14 ноября 1946 года»[388].

ПослеЦВЕТие

Увы! Но сделанное в 1946 году предостережение Михаила Калатозова осталось без должного внимания… Действительно, выиграв Каннское «сражение», «войну» Советский Союз проиграл, холодную войну. Спустя 77 лет с момента триумфа советского кинематографа писатель и сценарист Алексей Иванов скажет: «Все мы изнасилованы Голливудом». Увы! Это так! Макет нашего восприятия мира серьёзно форматирован фабрикой грёз, и современному кинозрителю непросто смотреть советский фильм 77-летней давности. Не менее сложно сегодняшним детям смотреть гениальные птушковские сказки. Код гения для них, сегодняшних, сокрыт. Не знаю, удастся ли вернуть актуальность советским киношедеврам, но ценность их совершенно точно должна быть осознана.

И здесь, в этой главе, у меня конкретная цель – я хочу зафиксировать, сохранить память:

о первой цветной советской полнометражной художественной ленте;

о первом художественном фильме про Урал;

о первой экранизации бажовских сказов;

о первом опыте Павла Бажова – сценариста;

о первом полнометражном фильме мага-сказочника Александра Птушко;

о первом фильме в карьере будущих оскароносцев Михаила Богданова и Геннадия Мясникова;

о первом советском фильме, снятом в Праге;

о первом фильме, удостоенном награды Международного Каннского фестиваля;

о фильме номер один в прокате 1946 года.

И всё это о фильме «Каменный цветок». Победном! Цветном! Первом! А ведь тогда, в 1945-м, всё висело на волоске! Но закончилась эта киноистория, к удивлению многих, очень хорошо! Прямо как в кино!

Получилось? Ставим в теме точку?

В завершение попытаюсь открыть для вас ещё одно значение картины, для меня крайне важное! Да, «Каменный цветок» режиссёра Александра Птушко – яркий, неординарный творческий проект. И, как любой творческий проект, он заряжает и зовёт к творчеству, к новым победам. Именно поэтому «Каменный цветок» стал безусловным триггером всей бажовской темы, ведь именно после 1946 года то тут, то там стали появляться бажовские приметы. От Москвы до самых до окраин – везде был свой «Каменный цветок», буть то фонтан, пионерский лагерь или – о чудо! – невероятно модные духи. Сказами интересовались необычайно! Появились предприятия с названиями «Данило-мастер», «Серебряное копытце» и так далее. Бажовская тема с тех пор прочно обосновалась в художественной культуре Страны Советов, пришла на сцену, в музеи, на телевизионные экраны.

Историю одного шедевра расскажу чуть подробнее.

Итак, знакомьтесь – фонтан «Каменный цветок» на ВДНХ (год создания – 1954):

«На вершине центральной скульптурной композиции возник бутон раскрывающегося каменного цветка. Его лепестки украшают неповторяющиеся рисунки, выполненные из смальты самых различных оттенков и золотистой кантарели. Расположенные у основания цветка кристаллы своей формой и цветом подчёркивают его рукотворную красоту. Фонтан был очень любим жителями города и гостями столицы. И неудивительно – когда велись работы над проектом фонтана, творчество Бажова было чрезвычайно популярно»[389].

И вот спустя 70 лет мне, основателю музея бажовского наследия «Малахитовая шкатулка» на родине сказов, в Полевском, на электронную почту приходит письмо с одного из интернет-аукционов, где я предварительно оформил подписку на лоты с названиями «Бажов», «Каменный цветок», «Хозяйка Медной горы» и др. В письме – предложение купить трансформаторную табличку. Смотрю и не понимаю, что случилось – может быть, сбой? Причём тут трансформатор? Оказалось, что продаётся табличка с агрегата, верой и правдой служившего почти 70 лет культовому, любимому многими москвичами фонтану «Каменный цветок». Всё просто – в 2018 году на ВДНХ затеяли капитальный ремонт фонтана с естественной заменой всего оборудования, замена коснулась и трансформатора.

Я, конечно же, сразу вспомнил, как читал когда-то дневники Прокопия Добрынина, скульптора этого потрясающего фонтана. Чтобы ощутить всю прелесть документа, его недостаточно просто читать, нужно представить контекст. Вообразите: начало пятидесятых. Молодой архитектор Константин Топуридзе и такой же молодой, но уже матёрый, фронтовик Прокопий Добрынин получили задание государственной важности от самого Иосифа Сталина – устроить, как бы сейчас сказали, визуальный апгрейд Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, создать такие фонтаны, после которых у советского человека, что называется, «снесло бы крышу» от ощущения гордости за мощь советского государства. Художники думали долго. На ум приходило то одно, то другое, но инсайда не было, а время катастрофически уплывало. Не оправдать надежд «отца народов» было немыслимо. Архитектор и скульптор до ночи задерживались на работе, но результата не было.

В один из таких дней Прокопий Иванович ушёл с работы уже за полночь. Придя домой, завалился на диван, сна не было, и чтобы хоть немного успокоится и отогнать мысли от фонтана-мучителя, он взял с полки первую попавшуюся книгу, начал читать… Вы догадались, конечно, – это была книга фантастически популярного в те годы мудрого сказочника Павла Петровича Бажова «Каменный цветок». В воображении скульптора засиял всеми цветами огромный яркий цветок. Живой, ослепительный. «Так это же он! – Вскричал Добрынин. – Наш фонтан!» Да, именно Каменный цветок. Раскрывающийся бутон – олицетворение жизни. Это природа, её богатство, неповторимая многообразная красота, сверкание минералов, сила жизни, всеобъемлющей, вечной.

Как он добежал от Трубниковского переулка, где жил, до улицы Горького, где жил его коллега архитектор, он и не помнил. «Вот знакомая дверь. С силой нажал я на кнопку звонка. Мгновенно щёлкнул замок – оказывается, Топуридзе даже не раздевался, хотя было уже три часа ночи: ему тоже никак не спалось. Прошли в комнату. Я сел на стул и спокойно, медленно рассказал, как увидел огромный каменный цветок в многоструйном сверкании фонтана.

– Ты с ума сошёл, Прокопий! – ужаснулась Рина Зелёная, жена Топуридзе, которую всполошил ночной звонок. – Вас засмеют. Это же хозяйственная выставка. А ты – цветок!..

Тишина. Только приглушённо тикали часы. Добрынин встал и медленно побрёл домой. Как-то добрался до постели и лёг. Но спать не пришлось. Разбудил звонок-колокол. В открытых дверях стояли Рина Зелёная и Константин Топуридзе.

– Ты ушел, а мы всё думали. Это и правда большая, настоящая тема. Будем работать, – с чувством обнял его Константин Тихонович»[390].

Фонтан «Каменный цветок» представляет собой огромный восьмиметровый раскрывающийся бутон из сияющей смальты, символ пробуждающейся жизни. Он поднят на многоярусный постамент, верхний уступ которого отделан стилизованными друзами яшмы, малахита, лазурита и орлеца, а два нижних – рваным гранитом. Борт нижнего уступа орнаментирован золотой чешуёй, выполненной в мозаике из жёлтой кантарели на серебряной основе.

Как и в архитектуре фонтана «Дружба народов СССР», в «Каменном цветке» повторяется символическое число 16: на наружной стенке центрального уступа расположены 16 литых чугунных раковин с цветными мозаичными вставками между ними, а над раковинами – 16 мозаичных декоративных цветов. Чаша фонтана украшена 16 декоративными натюрмортами, борта чаши облицованы красным полированым гранитом и т. д. Сам бутон распускающегося цветка облицован смальтой, как и самоцветные камни, его окружающие. Некоторые элементы фонтана были изготовлены в мастерских Академии художеств СССР – с такими тщательностью и вниманием подходили к его постройке! И вот что интересно – мозаика из разноцветной смальты, созданная также в мозаичной мастерской Академии художеств СССР, – это ещё дореволюционные запасы, использовавшиеся для создания мозаик Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге.

Однако то, что видят зрители – это ещё не весь фонтан. Давайте разберёмся, как устроена его архитектура. Да-да, я не оговорился, ведь архитектура – это искусство организации пространства, а не искусство возведения стен. У фонтана своя архитектура – её создают водяные струи. Всю гидравлическую систему приводят в действие 11 специальных насосов общей мощностью 780 киловатт. При одновременной работе насосных установок машинного зала в воздух извергается до двух тысяч литров воды в секунду. Система управления позволяет с помощью меняющихся сочетаний струй образовывать шесть различных рисунков. Объём чаши фонтана около трёх тысяч кубических метров. Общее количество струй в фонтане – одна тысяча. Феноменально.

Феноменальным является и тот факт, что фонтан «Каменный цветок» стал первым советским светомузыкальным фонтаном. А всё потому, что при открытии фонтана в 1954 году звучала «Праздничная увертюра» великого советского композитора Дмитрия Шостаковича, под которую изменялись рисунки струй и их подсветка. Факт сей прекрасен, согласитесь. При ночной декоративной подсветке «Каменный цветок» не менее красив, чем в лучах яркого солнца.

Сегодня фонтан красив, как тогда, 70 лет назад, но ещё совсем недавно посетители выставки с сожалением констатировали, что «Каменный цветок», символ советской сказки, к большому сожалению, в полной мере повторил судьбу страны. Смальта и кантарель потемнели и осыпались. Отвалились маленькие и большие куски скульптурной композиции. Гнили трубопроводы, выходило из строя насосное оборудование. Несмотря на всё, фонтан жил и работал благодаря самоотверженному труду людей, его обслуживавших, до начала реставрации в 2018 году. По оценке специалистов, к моменту начала реставрационных работ было утрачено или подлежало замене до 75 процентов смальты и кантарели, покрывавшей цветок, кристаллы и остальные элементы облицовки. Требовалась полная замена инженерных сетей и насосного оборудования.

В апреле 2019 года москвичи и гости столицы увидели «Каменный цветок» таким, каким его задумывали скульптор Добрынин и архитектор Топуридзе.

Вот как раз в этом месте предлагаю вернуться к тому самому аукциону, на котором и была выставлена трансформаторная табличка. Выставил её Андрей, обычный электрик, тот, что в 2019-м вёл работы по замене электрического оборудования ремонтируемого фонтана. Как мне удалось выяснить, во время реставрации были моменты, когда его, обычного электрика, переполняли эмоции. К примеру, момент, когда снимали кожухи с семидесятилетних двигателей, а под ними обнаруживались уникальной сохранности подшипники. Буквально, как новенькие! Да, умели раньше делать! Как раз эта гордость за наших отцов и дедов не позволила Андрею выкинуть артефакт. Совесть потребовала сохранить. Сегодня табличка – важный экспонат нашего музея. Она прикручена в аккурат рядом с замечательной фотозоной, где все посетители «Малахитовой шкатулки» могут почувствовать дух той потрясающей эпохи, и не только увидеть, но даже благодаря Дмитрию Шостаковичу услышать гимн труду, могуществу, свободе и счастью!

После реставрации фонтан стал мощнее и ярче – как в момент пуска в 1954 году. И совсем не правы те, кто усомнился в подлинности цветовой гаммы. Скульптор создавал сказку. А в сказке не стоит искать лаконичности и художественной сдержанности, за этим стоит идти в музей или галерею, а не на сельскохозяйственную выставку. Туда сегодня уже по доброй традиции приходят с детьми за настоящим праздником – праздником цвета, света и волшебства. Кстати, волшебства здесь сполна – разве не волшебство, например, то, что сегодня, спустя 70 лет, в небо устремляется тысяча волшебных струй, некоторые высотой до пятнадцати метров.

«Каменный цветок» – главный шедевр парфюмерии

И в завершении темы триггерства позвольте рассказать уж совсем удивительную историю рождения фантастического аромата.

Легендарные советские духи «Каменный цветок» были созданы в 1955 году на фабрике «Новая заря» парфюмерами Павлом Ивановым и Валентиной Грибановой.

У них многогранный, прекрасный и одновременно держащий на расстоянии аромат, немного пугающий своей сложностью. Я уверен, что именно кинообраз Хозяйки в исполнении Тамары Макаровой вдохновил парфюмеров «Новой зари», а не абстрактные фантазии о том, как бы мог пахнуть сказочный каменный цветок.

В бажовских сказах нет упоминаний о запахе каменного цветка, зато говорится о духе самой Хозяйки – в «Тяжёлой витушке» дед Слышко рассказывает: «Медну Хозяйку хоть видеть не довелось, а духу её сладкого нанюхался, наглотался».

Речь шла о запахе серы, которая попадалась на Гумёшевском руднике, но парфюмеры, естественно, обошлись без серных нот. А вот сладость в аромате есть, и притом она имеет несколько тревожное настроение – как предвкушение встречи с тайной.

Нигде в советской околопарфюмерной литературе аромат «Каменного цветка» не описывается в деталях, даже один из старейших парфюмеров и косметологов страны Рудольф Фридман говорит о нём очень лаконично: густой, яркий, шипровый. Каталоги 1970-х годов описывают «Цветок» как парадные вечерние духи с нотами цветов бергамота, дубового мха и мускуса.

Действительно, это роскошная шипровая композиция, ничуть не уступающая лучшим образцам французкой парфюмерии. Духи относились к категории «экстра» и были одними из самых дорогих, произведённых в СССР.

Роскошный «Каменный цветок» был гордостью советской парфюмерии. В 1958 году он завоевал Гран-при на Всемирной промышленной выставке. В композиции использовались новаторские компоненты – например, синтетический мускус. А в 1961 году этот потрясающий аромат открыла для себя Жаклин Кеннеди, получив хрустальный флакон духов в виде цветка в качестве дипломатического подарка. Жаклин по достоинству оценила парфюмерную композицию, долго хвалила производителей. Понравился аромат и легендарной актрисе Любови Орловой. Икона стиля сороковых и пятидесятых не раз говорила, что «Каменный цветок» – её любимый аромат.

Отдельного внимания заслуживает оформление. Удивительно красивый флакон с притёртой крышкой, напоминающий бутон цветка, украшенный золотой верёвочкой с печатью, был сделан настолько искусно, что многие принимали его за хрустальный, но на самом деле он был стеклянным. И конечно, роскошная коробка из плотного картона, имитирующая малахитовую шкатулку, словно сошедшую со страниц сказа Павла Бажова. Внутри коробочка была золотого цвета с мелкими звёздочками.

Духи «Каменный цветок» несколько раз были переформулированы и в середине 1990-х сняты с производства. Великолепный аромат остался в истории и в памяти тех, кто его знал, как шедевр отечественной парфюмерии.

После успеха «Каменного цветка» остается лишь удивляться, что бажовская тема в советской парфюмерии не очень-то и раскрыта – из сказов Бажова можно было черпать вдохновение двумя руками, столько там ярких образов.

У нас могли быть духи «Медной горы Хозяйка», «Золотой волос», «Голубая змейка», «Хрупкая веточка», «Ключ земли», «Солнечный камень», одеколоны «Данило», «Горный мастер», «Айлып» – но нет, почему-то отечественные парфюмеры не увидели потенциала таких названий.

Однако к уральским сказам они после «Каменного цветка» обратились ещё не единожды: в духах «Серебряное копытце» и в наборе «Малахитовая шкатулка».

Вопрос, в каком году появился набор духов «Малахитовая шкатулка», пока остаётся открытым. Набор не фигурирует в парфюмерном каталоге 1953 года. В «Товарном словаре», в котором статья о парфюмерии вышла в томе за 1957 год, его тоже нет.

Самый ранний выпуск «Малахитовой шкатулки», который я увидел, датировался 1960 годом. Поэтому можно предположить, что набор начали выпускать в промежутке между 1957 и 1960 годами. Однако вошедшие в него духи «Алмаз», «Сапфир» и «Аметист» появились раньше набора и поначалу продавались по отдельности.

Самым первым из них «Новая заря» выпустила «Алмаз» – может быть, даже до Великой Отечественной войны: в каталоге 1953 года есть миниатюры «Алмаза» совершенно старорежимного фасона, с гранёным шариком на стоппере, такие использовали ещё в «брокаровские» времена.

Полноформатный «Алмаз» из того же каталога выглядит более соответствующим послевоенной моде – флакон выполнен в виде кристалла правильной формы (в определённом ракурсе он напоминает необработанный алмаз).

Видимо, никакой привязки к сказам Бажова «Алмаз» не имел. Надо заметить, что в сказах алмазы не упоминаются как уральские промысловые камни – только в описании наряда Хозяйки Медной горы и её подземных покоев.

Это очень точно отражает ситуацию в те времена, о которых идёт речь в сказах Бажова: редкие случайные находки подтверждали, что алмазы в уральских недрах есть, но наладить их добычу не удавалось вплоть до начала 1940-х годах.

В 1938–1939 годах были проведены серьёзные поисковые работы, в ходе которых обнаружилось несколько крупных алмазных россыпей, и в 1941–1943 годах открылись первые алмазные прииски. Урал был единственным в СССР местом алмазодобычи вплоть до середины 1950-х, когда начались разработки якутских месторождений. На создание «Алмаза» «Новую зарю» вполне могли подвигнуть успехи советских геологов: организация добычи алмазов освещалась в советской прессе.

Из трёх камней, которыми вдохновились парфюмеры «Новой зари», только аметист можно назвать по-настоящему уральским камнем, его добывали в промышленных количествах. Сапфир же во времена, описываемые Бажовым, на Урале находили крайне редко, но не потому, что не хватало знаний, как в случае с алмазами, а просто в силу отсутствия сколько-нибудь крупных залежей.

Именно редкость уральских алмазов и сапфиров наводит на мысль, что идея объединить в набор «Малахитовая шкатулка» духи, названные в честь драгоценных камней, появилась на «Новой заре» постфактум, уже после выпуска первых партий «Сапфира» и «Аметиста».

Вполне возможно, что это случилось после получения Гран-при на выставке в Брюсселе за духи «Каменный цветок» – решили продолжить «горячую» тему, а под рукой уже было всё необходимое.

Так или иначе, а с начала 1960-х «Алмаз», «Сапфир» и «Аметист» ассоциировались уже только с коробочкой «под малахит» – в ней, как под крышкой ларца, на золотистом шёлке красиво переливались три драгоценных камня.

В отличие от притёртых флаконов «Алмаза» с его отполированными вручную гранями, винтовые флаконы из набора были попроще, интересными их делало стекло: синее у «Сапфира» и розовое у «Аметиста». Винтовой «Алмаз» из бесцветного стекла казался самым скромным из тройки – но, если судить по тому, что он сейчас попадается реже остальных двух, именно он был самым популярным.

В ароматах «Алмаз», «Сапфир» и «Аметист» есть много общего, они оставляют ощущение единой концепции. Парфюмерам каким-то чудом удалось передать на языке запахов прозрачность самоцветов, их блеск, игру света на гранях, даже цвет. Открываешь каждый флакон и понимаешь: если бы драгоценные камни пахли, то именно так.

Героиня сказа «Малахитовая шкатулка», надевая украшения, подаренные Хозяйкой Медной горы, говорит, что в них тепло, как от солнца, и словно кто-то мягким гладит – ровно то же впечатление у меня от духов из этого набора: они завораживают и умиротворяют.

Даже если набор «Малахитовая шкатулка» сложился случайно, у него одна из самых цельных концепций среди советской парфюмерии. Хотя для названий духов выбраны не самые «уральские» камни, образы самоцветов парфюмерам однозначно удались – ароматы очень соответствуют атмосфере бажовского сказа. И эстетически получилось удачно – «Малахитовой шкатулкой» приятно обладать.

Свою деятельность Свердловская парфюмерная фабрика начала во время Великой Отечественной войны на базе эвакуированного из Москвы оборудования «Новой зари». Война закончилась, а фабрика на Урале осталась и практически всё советское время была как бы подшефным предприятием: выпускала некоторые популярные духи и дизайн флаконов от «Новой зари», и даже в её оригинальных ароматах чувствовалось влияние московской парфюмерной школы.

В конце 1960-х годов свердловскую фабрику модернизировали и в честь обновления решили дать новое название, с местным колоритом – «Уральские самоцветы». Бажова на Урале всегда чтили, а тут к тому же приближалось столетие со дня его рождения. Надо сказать, что к данному юбилею оживилась и культура – в 1970-х Бажова активно экранизировали: вышли фильмы «Степанова памятка» (1976) и «Синюшкин колодец» (1978), а также мультфильмы «Синюшкин колодец» (1973), «Медной горы Хозяйка» (1975), «Малахитовая шкатулка» (1976), «Серебряное копытце» (1977), «Каменный цветок» (1977), «Горный мастер» (1978), «Подарёнка» (1978), «Золотой волос» (1979), «Огневушка-поскакушка» (1979).

Неудивительно, что Свердловская парфюмерная фабрика в начале 1970-х решила выпустить аромат на бажовскую тему. Но поскольку «Каменный цветок» и «Малахитовая шкатулка» уже были, пришлось искать какой-нибудь другой образ – так появились духи «Серебряное копытце».

У Бажова есть сказы, не относящиеся к теме Хозяйки Медной горы и горнодобычи, «Серебряное копытце» – как раз такая история. В нём речь идёт о волшебном животном, имеющем на одной ноге серебряное копыто, из-под которого вылетают драгоценные камни.

В сказе это животное называется козликом. Самая эффектная сцена – когда Серебряное копытце вспрыгивает на крышу зимнего жилища охотника и начинает бить ногой, всё вокруг покрывается самоцветами, они горят и переливаются на снегу. Мне кажется, парфюмерам удалось передать эту картину: прекрасное дикое животное, зимний лес и сверкающие камни.

В сказе есть момент, когда охотник Кокованя в ответ на вопрос Дарёнки, душной ли этот козёл, отвечает: «Какой же душной! Это домашние козлы такие бывают, а лесной козёл, он лесом и пахнет».

Вот эти вопрос и ответ словно зашифрованы в аромате – в нём есть мягкие «животные» ноты и древесные, пряно-травяные. И ещё дубовый мох – в этой истории парфюмеры не боялись «заземлить» звучание. В то же время присутствуют прозрачные цветочные – «самоцветные», как в «Аметисте» и «Алмазе». И альдегиды – для эффекта морозного воздуха.

«Серебряное копытце» ближе к «Каменному цветку», чем к духам «Малахитовой шкатулки»: в «Копытце» есть та же тёмная мистика, ведь это животное – такое же порождение волшебных сил природы, что и Хозяйка Медной горы.

Идут годы, но вот что удивительно – и многие сегодняшние коллекционеры не мыслят свои парфюмерные собрания без ароматов бажовской темы. Держат коробочки с этими духами, как предписывает традиция, за стеклом в шкафу, но время от времени достают, чтобы полюбоваться, а сильные духом зрелые дамы иногда носят их – когда хотят приблизиться к пониманию тайн природы. Знатоки уверяют, что делать это лучше осенью, когда наши уральские «зелёные» горы особенно красивы.

Глава вторая

Размер имеет значение?

«Входит и выходит! Замечательно выходит!» – эта фраза из мультика про Винни-Пуха могла бы стать девизом всех фейкомётов. Правда, я бы её дополнил ещё одним словом – заходит! И тут уж, будьте спокойны, на крючок попадутся даже проверенные и маститые. А всё почему? Потому что потеряли бдительность! И те, кто пишут, и те, кто читают.

Именно так произошло в отношении самого большого в России памятника Павлу Петровичу, который находится в… Да, вот здесь, уважаемый читатель, приготовьтесь: вы рискуете попасть или ступить (кому как нравится) в… кучу. Информационную. Убедитесь сами: наберите фразу «Самый большой памятник Бажову» в любом из поисковиков и обнаружите, что «Самый большой в России памятник Павлу Петровичу Бажову, высотой более трёх метров, установлен в городе Камышлове Свердловской области, где жил и работал уральский писатель»…

Но это, конечно, не так! В действительности же самый большой памятник сказителю находится на родине сказов, в уральском городе Полевском, на площади как раз имени Бажова. Его высота 6 метров 60 сантиметров. Сделан он из первосортного красного прибалтийского гранита талантливым скульптором-портретистом Людмилой Ивановной Кружаловой. Энергичная, несмотря на семидесятилетие, и невероятно обаятельная женщина-мастер создала его по заказу самих полевчан.

Полуфигура Павла Петровича установлена в Полевском в 1983 году. Увы, проект воплотили, что называется, в «эконом-варианте». Весь придуманный Кружаловой антураж советская власть проигнорировала. «Вот и получилось – стоит Бажов, как ворон на колу», – сетовала Людмила Ивановна. Впрочем, теперь всё не так. После проведённых в 2020 году реконструкции и благоустройства бульвара Трояна и площади Бажова в этом заветном для полевчан месте появились многочисленные малые скульптуры бажовских персонажей. В том числе придуманная Кружаловой «Ящерка». Теперь на бульваре очень красиво, всегда людно, много молодёжи.

Место, где находится другой памятник Павлу Петровичу, описать подобным образом не получится, – он стоит на Ивановском кладбище Екатеринбурга. Конечно, там тоже по-своему красиво, правда, живых людей заметно меньше, чем на бульваре Трояна… А вот история появления здесь одного из самых знаковых памятников тоже необыкновенная. Создан он был по воле супруги Бажова Валентины Александровны. Причём нужно подчеркнуть, по твёрдой воле. Характер она проявила, отказавшись дать разрешение установить на могиле Павла Петровича скульптуру работы Матвея Манизера – известного скульптора, самое известное творение которого – посмертная маска Сталина. Теперь тот монумент стоит на екатеринбургской Плотинке.

«Уральский рабочий» от 12 марта 1958 года:

«Вчера в Свердловске на плотине городского пруда состоялось торжественное открытие памятника-бюста Павлу Петровичу Бажову.

К памятнику собрались представители партийных, советских организаций, писатели, журналисты, работники культуры и искусства, родные П. П. Бажова. ‹…›

С памятника упало покрывало, и перед собравшимися предстал бронзовый бюст Павла Петровича Бажова работы М. Манизера, отлитый на Мытищинском заводе художественного литья. Он установлен на гранитном пьедестале.

Павел Петрович, простой и мудрый, как бы задумчиво смотрит вдаль… На пьедестале бронзовая надпись: „Павел Петрович Бажов“, даты 1879–1950 гг., символическое изображение каменного цветка.

На митинге выступили мастер Верх-Исетского завода Н. Базетов и секретарь Свердловского горкома КПСС П. Помазкин, ученица школы № 9 М. Степанович».

Так чем же не угодила Бажовой работа Манизера, почему памятник за авторством Манизера и, так сказать, изначально привязанный к месту упокоения Бажова на Ивановском кладбище изменил дислокацию?

«Слишком мрачен!» – вынесла она своё резюме. Вот так! И это в середине 1950-х годов, когда возражать властям, мягко говоря, было не принято. Тем более что скульптор трудился по их заказу, на государственные средства. Тем не менее позицию вдовы учли и разрешили ей найти своего скульптора. Валентина Александровна нашла Александру Фёдоровну Степанову – именно её работу впоследствии и установили на могиле писателя. Работа эта большинству безоговорочно нравится.

Тут бы впору подвести итог. Действительно, памятник удачный, Бажова молодец! Но рассказ не будет полным, если не поведать предысторию.

А началась она после смерти знаменитого уральца, когда объявили конкурс на лучший памятник Бажову. Конкурс был долгим, и вот что удивительно – в нём принял участие теперь известный всемирно, а тогда дважды неизвестный студент. Почему дважды? Да потому, что фамилия того студента Неизвестный. Судить о его работе, представленной на конкурс, теперь можно только по фотографии.

…То ли на старом пне, то ли на камне сидит этакий задумчивый, мудрый старичок-лесовичок с совсем не старым ещё лицом, с трубкой в руке, с книгой на коленях, в длинных каких-то одеждах. Но при всей этой внешней условности и романтичности – поразительное портретное сходство с автором «Малахитовой шкатулки». Настоящий волшебный сказочник! Ещё до решения жюри конкурса домой к Белле Абрамовне Дижур, маме скульптора, писательнице и поэтессе, пришла Валентина Александровна Бажова с дочерью Ариадной. По словам Беллы Абрамовны, посмотрев скульптуру, Валентина Александровна сказала, что у Павла Петровича никогда не было такой худенькой спины. Тем не менее решением жюри скульптура Неизвестного была признана лучшей. Однако, помня замечание Валентины Александровны, Эрнст Иосифович свою работу над памятником прекратил.

Важно отметить, что, увидев памятник работы Степановой и найдя сходство со своей работой, великий ваятель отметил, что автор очень увлеклась «копированием его оригинала», только выдвинула вперёд правую ногу писателя, в отличие от выдвинутой левой у Неизвестного. И утверждал – для могилы выполненная Степановой фигура не годится, так как она слишком реалистична, на кладбище надо бы что-нибудь менее реалистичное и более символичное… А так создается впечатление, будто встал Бажов из могилы, надел то ли гимнастерку, то ли «толстовку» и присел на горку…[391]

Идём дальше! Теперь предлагаю положить в копилку новые впечатления – от знакомства с монументом в Копейске. Оказывается, именно там был открыт самый первый памятник выдающемуся уральцу.

«Копейский рабочий», май 1953 года:

«Памятник П. П. Бажову

Главным архитектором города Копейска Семёновым и скульпторами Меньшиковым и Трофимовым закончен проект памятника писателю Павлу Петровичу Бажову. Высота всего памятника будет более пяти метров. Постамент высотой в три метра будет украшен лепным обрамлением по мотивам Уральского народного орнамента, на постаменте скульптурное изображение сидящего писателя. Памятник будет сооружён на площади перед клубом в шахтёрском поселке имени Бажова».

Памятник появился в 1954 году именно в этом городе, точнее, в его пригороде, посёлке Бажово.

Авторы – скульпторы Михаил Иванович Меньшиков, участник Великой Отечественной войны, уроженец Челябинска, с 1952 года проживавший в Новосибирске, и челябинец Павел Трофимов. Меньшиков выполнил фигуру писателя, а Трофимов – барельефы на стилизованном под малахитовую шкатулку постаменте, иллюстрирующие произведения писателя. Архитектор Михаил Григорьевич Семёнов внёс свои коррективы, дополнительно украсив постамент.

Тема двух барельефов – сказы «Каменный цветок» и «Коренная тайность». Третий барельеф рассказывает о самом Бажове, который оставил след в истории Урала не только как писатель, фольклорист и журналист, но и как активный участник революционного движения и Гражданской войны. На лицевой стороне постамента укреплена доска со словами из сказа «Чугунная бабушка»: «Работа – она штука долговекая. Человек умрёт, а дело его останется».

Памятник в Копейске был открыт в 1954 году в сквере у Дворца культуры им. П. П. Бажова.

В знак благодарности от семьи Бажовых была направлена телеграмма в адрес Копейского горкома КПСС: «Искренне благодарим за возведение памятника Павлу Петровичу Бажову в вашем городе. Просим передать благодарность общественным организациям, авторам памятника товарищу Семёнову, товарищу Меньшикову»[392].

Михаил Меньшиков, почитатель таланта Бажова, представил писателя сидящим с раскрытой книгой и с трубкой в руках. Голова чуть наклонена, лицо задумчивое. По всему видно, Бажов сидит и думает, о чём бы написать новый сказ. А рядом прогуливаются неторопливые уральцы.

В Московском Ростокине, в сквере имени Бажова, не так давно открыт ещё один памятник уральскому мастеру слова, выполненный московским скульптором Владимиром Валерьевичем Лепешовым. Этот небольшой памятник находится в дивном обрамлении из скульптур фантастических, бажовских же, образов. О нём подробнее расскажем немного позже, а пока останемся в 1954 году, в Копейске.

Тогда Валентина Александровна Бажова поблагодарила копейчан в письме: «Приношу глубокую благодарность руководству и населению города шахтеров Копейска за память, за честь, оказанную П. П. Бажову, присвоение его имени Дворцу культуры».

Однако в 1977 году силами трудящихся шахты «Капитальная» началась реконструкция сквера, предусматривающая в первую очередь изменение облика памятника автору уральских сказов. Постамент из недолговечных материалов был заменён на гранитную глыбу из Шершнёвского каменного карьера весом в 36 тонн, а место бетонной фигуры писателя заняла чугунная копия, отлитая на Кусинском машиностроительном заводе.

Казалось бы, прекрасная история, но проведённая реконструкция раз и навсегда лишила нас возможности видеть прекрасные барельефы, те самые, что были выполнены на тему сказов «Каменный цветок» и «Коренная тайность». Да, не без потерь. Впрочем, главное, кажется, сохранили.

А теперь от самых больших – в Полевском и Копейске – мы добрались до самого маленького. Нет-нет, речь пока не о столичной скульптуре. Самый маленький памятник Павлу Петровичу находится опять-таки в Полевском, в народном музее «Малахитовая шкатулка». Его высота измеряется в миллиметрах, поэтому рассмотреть миниатюру можно только вооружившись сильной лупой. А вот талант мастера виден и невооружённым глазом. Скульптор-микроминиатюрист Салават Фидаи говорит, что «поймал живинку», она и помогла ему попасть в десятку! В десятку лучших монументальных работ, посвящённых нашему любимому «долговекому мастеру». Попал в десятку и доказал, что всё-таки правы те, кто считает размер не таким уж важным.

Что касается столичной работы Владимира Лепешова, то в сквере имени Бажова в Ростокине размещён бюст писателя и скульптурные персонажи его сказов: Хозяйки Медной горы, Данилы-мастера, оленя Серебряное копытце… Рядом – сказочно яркие друзы минералов, словно их сотворила одним движением руки Хозяйка горы… Ещё одна скульптурная композиция на сказовую тему стоит при входе в сквер, это стилизованное изображение цветка под названием «Малахитовая симфония» («Каменный цветок»). Абстрактно-авангардная композиция выполнена в технике мозаики. Это подарок жителям района от компании «Моспромстрой», скульптор Ольга Татаринцева, архитектор Елена Мойсюк.

Само место исторически не связано с жизнью уральского сказителя, но необыкновенно интересное. Рядом с улицей Бажова вниз к национальному парку Лосиный Остров пролегла зелёная Малахитовая улица – подчёркивая свою связь со сказами Бажова. По малахитовому Лосиному Острову смело гуляют лоси, косули и пятнистые олени… Через петляющую реку Яузу с покатым живописным склоном тянется старинный Ростокинский акведук, легендарный Миллионный мост XVIII века! Напротив памятника Бажову, через дорогу, высится новый храм в византийском стиле во имя святых Кирилла и Мефодия, а неподалеку приютилась деревянная церковка иконы Божией Матери «Неупиваемая Чаша»… Вдали высятся фигуры Рабочего и Колхозницы, взлетающей ввысь ракеты и игла Останкинской башни… Внизу, в парке, – стела в память о подвиге Минина и Пожарского. Именно отсюда двинулись войска выбивать поляков из Москвы: у акведука на берегу Яузы, располагался их лагерь…

Здесь так хорошо прогуляться, полюбоваться пейзажами и города, и леса с высоты акведука…

А вот одной из последних работ, увековечивших имя великого уральца, стал памятник в родном городе Бажова, в Сысерти. Его установили перед домом писателя, где сейчас находится музей его имени. Своего звёздного часа этот памятник ждал больше двадцати лет. Бюст изготовили еще в 1999 году для Школы имени П. П. Бажова в Сысерти. И это было только начало его долгого пути на гранитный монумент. Из школы его перенесли в краеведческий музей, но и там скульптуре не нашли места. Пристанищем для него стал Дом-музей Бажова, где он долгие годы лежал во дворе, приваленный к забору и закутанный в полиэтилен. Даже автор скульптуры Александр Сергеевич Белоносов в счастливый конец этой истории уже не верил. Однако благодаря общим усилиям сотрудников Объединенного музея писателей Урала белоснежный бюст Павла Бажова всё-таки был установлен 27 января 2022 года, в день рождения писателя, и с тех пор прекрасно смотрится на фоне бажовского дома.

Миниатюрное скульптурное изображение Павла Бажова, выполненное Салаватом Фидаи из грифеля карандаша. 2021 г.

Памятник Павлу Бажову на площади Бажова в Полевском. Скульптор Л. И. Кружалова. 1983 г. Современный вид

Теплоход «Павел Бажов»

К слову, теперь в Сысерти даже два памятника Павлу Петровичу. Найти второй (впрочем, если судить по дате установки, то он, конечно, первый) не составит труда – он перед собором во имя святых праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, в котором крестили маленького Павла. Это тоже бюст, из бронзы. Установлен в 1985 году. Создал его заслуженный художник России Пётр Александрович Сажин. Он был знаком с Бажовым, часто виделся с ним, рисовал с натуры. Бюст стоит на высоком мраморном постаменте. Бажов смотрит в сторону плотины и старого завода.

Презентация второго памятника спустя 35 лет после установки первого стала отличным подарком любителям творчества уральского сказочника. Мало кто знает, что на самом деле это не просто памятник, а своего рода капсула времени. Внутри монумента в специальной капсуле размещено академическое издание «Малахитовой шкатулки»!

Глава третья

Пароход и человек

«Живёт он именно в сознании, а не в памяти. С этим человеком мне так и не довелось встретиться. Никогда! Но я вижу его улыбку, слышу его голос, даже знаю походку. Так много мне о нём рассказывали…»[393]

Вот ведь как бывает! Кажется, это мои слова. О Павле Бажове. Но написаны они были ещё в 2006 году нашей потрясающей советской телеведущей Валентиной Леонтьевой, любимой тётей Валей в её собственной книге «Объяснение в любви». Да и касались они вовсе не уральского сказочника. В одной из глав своей книги Валентина Михайловна рассказала про съёмки телевизионной программы о легендарном герое Великой Отечественной войны Георгии Константиновиче Прокусе, том самом, чей бронекатер «Бессмертный» за всю войну не потерял ни одного члена экипажа. Фашисты его боялись, за ним гонялись, но катер выходил невредимым из самых невероятных ситуаций. Сколько добрых и трогательных, щемящих душу слов было сказано в адрес героя. Но Георгий Прокус этих слов уже не слышал – за две недели до телевизионного эфира он скоропостижно ушёл из жизни. Но программа состоялась! Как всегда, «От всей души». И заканчивалась телеистория духоподъёмно, по-леонтьевски – на последних минутах Валентина Михайловна зачитала правительственную телеграмму, всего несколько слов: «Присвоить имя героя войны Георгия Прокуса рыболовецкому траулеру». Последнее слово уже было не слышно, зал аплодировал стоя.

К чему это я? Да к тому, что наречение кораблей издавна было делом особой важности. Традиция давать судам имена была ещё в Древнем Египте. А в России обычай именовать корабли окончательно установился только в конце царствования Петра I. Уже при постройке первых военных кораблей Пётр Алексеевич постановил, что выбор названия корабля – вопрос политический и является исключительной привилегией главы государства.

В ХХ веке ситуация сильно изменилась. Кораблей стало так много, что далеко не все удостаивались чести иметь имя собственное – разве что номер! Но что касается крупных судов, пассажирских лайнеров, то их наречение и сегодня знаковое и масштабное событие.

Так было и в далёком 1954 году, когда на воду спустили колёсный пароход «Павел Бажов». Он был построен на заводе «Obuda Hajogyar Budapest» в Венгрии. Проплавал недолго. В 1979 году был утилизирован, как и большинство других колёсных судов. А в это время другой, куда более современный пассажирский лайнер «Вильгельм Пик» уже вовсю бороздил речную гладь Камы и Волги. И причём же тут антифашист Пик, спросите вы? Связь прямая. В 1990-е годы, когда распался СССР, владельцы «Вильгельма Пика» решились на ребрендинг. Дело было в 1992 году, когда над горизонтом взошла звезда отца рыночных реформ Егора Тимуровича Гайдара, внука Павла Бажова. Большое региональное начальство желало сделать приятное потомку уральского сказителя, ставшего в один момент почти премьер-министром России. Ох уж это наше «угодить начальству!» Чего греха таить, у нас и сейчас так часто бывает, и в тот раз, видимо, было так же. Как бы то ни было, но лихие девяностые теплоход «Вильгельм Пик» встретил уже с новым именем – «Павел Бажов». Ходит с ним до сих пор.

Этот теплоход, как и все судна проекта 588, был построен в Германии. Год его рождения – 1960-й. На судовом колоколе – рынде, как говорят знающие люди, до сих пор гордо красуется то самое, старое имя «Вильгельм Пик».

В рынду бьют каждые полчаса для обозначения времени, к примеру, три удара (три склянки) означает полдень. Бьют в рынду и для оповещения о пожарной тревоге или для подачи сигналов при тумане, но это уже вахтенный делает по непосредственному указанию капитана.

Долгие годы капитаном на «Павле Бажове» отработал Алексей Николаевич Третьяков. Он всегда считал и продолжает считать этот корабль особенным. Ведь там всё особенное, главное – характер. Он у корабля ровный и стремительный! Капитан поделился, что на судне стоят мощные двигатели. Да и сам теплоход мощный, надёжный, за все годы работы не было ни одной серьёзной поломки. Организаторы многочисленных круизов смело доверяли кораблю и экипажу жизни своих клиентов, знали – «Бажов» не подведёт. А он и не подводил, более того, как самый настоящий писательский теплоход был щедр на удивительные истории, в том числе романтические. Одна такая произошла в жизни самого капитана, причём началась она много раньше, чем Алексей Третьяков стал первым лицом на судне. Тогда его, молодого и совершенно не женатого, отправили на теплоход «Павел Бажов» в командировку, и… ну конечно – в один прекрасный момент на одной из трёх имеющихся на «Бажове» палуб он встретил её. Тонкая, яркая и загадочная. Ощущение тайны возникло, возможно, оттого, что говорила она на чужом языке. Нет, она была не иностранкой, а переводчицей. И закрутилось, и понеслось! Совсем скоро они стали мужем и женой. С того времени в его жизни изменилось многое – он стал капитаном. Но главные герои жизненной пьесы всё те же: она, яркая и загадочная, и… «Павел Бажов». Вот только прежде чем стать первым лицом на судне, Алексей Николаевич изрядно попотел. А всё потому, что назначение на должность капитана он получил в период, когда красавец «Бажов» уже не был прежним красавцем. Судно три года стояло в затоне и, по словам очевидцев, на палубе росли деревья. Девять холодных месяцев шло восстановление, сначала работали по 12, а потом и по 20 часов в день, и всё для того, чтобы вовремя открыть двери истосковавшимся круизёрам. Получилось!

Нечто похожее, только без романтического флёра, произошло в жизни ещё одного видного члена экипажа. Даниила Алексеевича Смирнова иногда тоже именуют «капитаном, хорошего настроения». Ведь он уже многолетний директор круиза. От его творческой активности зависит моральный дух и экипажа, и пассажиров. Знакомство Даниила Смирнова с «Павлом Бажовым» тоже началось задолго до его назначения директором круиза. Много раньше, будучи ещё маленьким мальчиком, он попал на корабль в роли отдыхающего юного Данилки. Конечно, тогда и представить не мог, что вернётся сюда уже Даниилом Алексеевичем, начальником. На все сомнения гостей он всегда в приподнятом настроении отвечает, что сказочному кораблю очень повезло с названием, вот уже три десятилетия теплоход ходит с именем потрясающего сказочника. Может быть, поэтому много тех, кто отдыхает на его борту из сезона в сезон, не желая менять сказочный отдых на что-то другое!

Действительно, насчёт сказки не поспоришь! Она на «Павле Бажове» и вправду на каждом шагу: только здесь путешественников встречает Хозяйка Медной горы, только здесь ребятишки проходят сказовый квест и только здесь по радио на ночь читают добрые волшебные истории! И – не смейтесь! – только на «Бажове» иногда, совсем без причины открываются двери. Старожилы круизов, те, что отдыхают не первый раз, говорят: «Наверное, Павел Петрович пришёл». В этот момент детские лица расплываются в улыбке. Нет-нет, вовсе не в ироничной – в самой искренней! Потому как сказка идёт! А без неё и по сю сторону детства совсем никак да и по ту сторону, во взрослой жизни, жизнь – не сказка!

Основные даты жизни и творчества П. П. Бажова[394]

1879, 28 (15) января – в Сысертском заводе Екатеринбургского уезда в семье рабочего пудлингово-сварочного цеха Петра Васильевича Ба́жева и его жены Августы Стефановны родился сын Павел.

«Родился в Сысерти, но правильнее всего меня назвать уроженцем сысертского округа. До году жил в Сысерти, затем до пяти лет в Северском заводе. С шести до одиннадцати – опять в Сысерти, потом в Полевском заводе – с одиннадцати до четырнадцати, а с четырнадцати до семнадцати – в Вершинке (Верх-Сысертский завод). Сысерть, Северский, Полевской заводы, Вершинка – все это заводы одного владельца Турчанинова»[395].

1886 – начало обучения в земской школе Сысерти.

1889 – окончание земской школы.

Август – переезд семьи из Сысерти в Екатеринбург. Поступление в Екатеринбургское мужское духовное училище.

1892 – переезд семьи в Полевской завод (где проживают по 1895 год). Павел проводит здесь вакации (каникулы) и впервые слушает сказы Василия Хмелинина (дед Слышко).

1893 – окончание Екатеринбургского мужского духовного училища «по первому разряду» с переводом в Пермскую духовную семинарию.

1898, 15 февраля – смерть отца.

1899 – окончание Пермской духовной семинарии. Работа в Екатеринбургском мужском духовном училище учителем русского языка, литературы и чистописания.

1905 – участие в городских митингах, собраниях. Знакомство на одном из митингов в зале Маклецкого с Яковом Михайловичем Свердловым.

Июнь – сентябрь – в период забастовки в Сысертском заводе пребывание в Сысерти. Эти события впоследствии легли в основу очерка «К расчёту».

1906, зима – весна – арест за участие в Учительском союзе. Заключение в тюрьме две недели.

1907 – увольнение из Екатеринбургского мужского духовного училища за революционные настроения. Начало преподавания в Екатеринбургском женском епархиальном училище.

1911 – вступление в брак с Валентиной Александровной Иваницкой. Путешествие в Крым (Ялта).

1912 – рождение дочери Ольги.

1913 – рождение дочери Елены. Первое выступление в печати со статьёй «Д. Н. Мамин-Сибиряк как писатель для детей».

1914 – смерть новорожденной дочери Ариадны (дата предположительная).

Сентябрь – октябрь – переезд с семьёй в уездный город Камышлов. Работа учителем русского языка в Камышловском духовном училище.

1915–1916 – установление связей с рабочими (впоследствии большевиками) паровозного депо станции Камышлов и рабочими обувной фабрики. Наиболее близок с В. Жуковым, Д. Лещёвым, П. Подпориным, Н. Удниковым.

1916 – смерть матери, Августы Стефановны Бажовой. Рождение сына Алексея.

1917, апрель – оставил работу учителя в Камышловском духовном училище.

22 августа – избрание в Камышлове городским головой.

1918 – смерть новорожденного сына Вовы.

Февраль – июль – работа уездным комиссаром просвещения. Ответственный редактор камышловской газеты «Известия», член Эвакуационной комиссии.

Лето – принят в РКП(б).

Октябрь – декабрь – вступление добровольцем в Красную армию. Участие в боевых операциях на Уральском фронте. Политработник, затем заведующий информационным отделом 29-й дивизии. Редактор газеты «Окопная правда». Секретарь партячейки при штабе 29-й дивизии.

25 декабря – во время боев под Пермью попадает в плен. Через некоторое время ему и некоторым товарищам удалось бежать из тюрьмы.

1919, январь – июнь – с помощью друзей-железнодорожников бегство из занятого колчаковцами Камышлова в Сибирь, сначала в Барабинск, затем в Каинск. Получение места учителя в селе Бергуль Биазинской волости Каинского уезда. Участие в организации начавшегося партизанского движения. Установление связи с партизанскими отрядами, оперировавшими в районе Томского урмана.

Смерть новорожденного сына Кости.

Участие в деятельности Усть-Каменогорской подпольной большевистской организации. Вместе с отрядом партизан освобождает от белых Усть-Каменогорск. После освобождения – заведующий отделом народного образования, редактор газеты «Известия Уревкома». Семипалатинской губернской конференцией избирается в губком партии.

1920 – смерть новорожденного сына Вовы.

1921, весна – переезд с семьёй в Семипалатинск в связи с новым назначением.

Май – возвращение в Камышлов вследствие тяжёлого заболевания малярией и по неоднократным просьбам Камышловского исполкома. Редактор газеты «Красный путь», орган уездного комитета РКП(б).

1923, осень – переезд с семьёй в Екатеринбург в связи с назначением на должность секретаря редакции «Крестьянской областной газеты».

1924, ноябрь – выход из печати первой книги «Уральские были».

1925 – заведующий отделом крестьянских писем в «Крестьянской газете». Рождение дочери Ариадны.

1926 – выход книги «К расчёту» о событиях 1905 года в Сысертском заводе. Избрание депутатом Свердловского горсовета.

1928 – публикация в нескольких номерах «Крестьянской газеты» «Потерянной полосы».

1929 – перевод на должность заведующего отделом массовой работы в «Крестьянской газете». В день празднования десятой годовщины освобождения Урала от Колчака награждение грамотой «Как активный участник в строительстве Красной Армии и Красной Гвардии, как энергичный борец за Урал».

1930 – выход книги «Пять ступеней коллективизации». Второе издание книги «К расчёту».

Лето – назначение на должность старшего инспектора Управления по охране государственных тайн в печати (Обллит).

1930-е, начало – заведование Уралобллитом.

1932, весна – освобождение от работы в Обллите. Назначение политредактором УралОГИЗа.

1933 – заведующий отделом сельскохозяйственной литературы УралОГИЗа. Научный сотрудник Истпарта ВКП(б).

Ноябрь – первый донос Кашеварова М. С. на Бажова П. П.

Декабрь – уволен из Истпарта «по собственному желанию», исключён из партии и направлен на «чистку».

1934, февраль – редактор производственной и художественной литературы в Свердловском отделении Гослестехиздата.

Весна – восстановлен в РКП(б) с пересчётом партийного стажа.

Выход книги «Бойцы первого призыва». Работа редактором отдела производственно-художественной литературы в Свердловском отделении Техиздата, Делегат I Всесоюзного съезда писателей.

1935 – по заданию Гослестехиздата работа над книгой о Краснокамском бумкомбинате.

24 ноября – трагическая гибель в Кировграде сына Алексея[396] в возрасте девятнадцати лет.

1936 – написание первых сказов. Выход из печати книги «Формирование на ходу: К истории Камышловского 254-го 29-й дивизии полка». Зачисление в Литературный институт имени А. М. Горького на заочное отделение.

Ноябрь – в журнале «Красная новь» публикация сказов «Дорогое имячко», «Медной горы Хозяйка», «Про Великого Полоза», «Приказчиковы подошвы» без указания авторства.

1937, январь – увольнение с работы, исключение из партии после доноса М. С. Кашеварова.

Работа над сказами.

1938 – восстановление в партии. В Свердловском областном издательстве возглавляет «Уральскую библиотеку занимательного краеведения».

1939, 28 января – празднование в Свердловске шестидесятилетия со дня рождения Павла Бажова и двадцатилетия его литературной работы. Выход книги «Малахитовая шкатулка».

Избрание ответственным секретарём Свердловского отделения Союза писателей СССР.

1940 – выход книги «Зелёная кобылка».

Осень – избрание председателем Свердловского отделения Союза писателей.

1941, лето – оставаясь ответственным секретарём Свердловского отделения Союза писателей, назначен главным редактором Свердлоблгосиздата (по март 1942 года). Большая работа по оказанию помощи эвакуированным в Свердловск писателям.

1942 – главный редактор журнала «Уральский современник» (по 1950 год). В издательстве «Советский писатель» выход сборника сказов «Малахитовая шкатулка».

1943, 19 марта – постановление Совета народных комиссаров СССР о присуждении Сталинской премии за книгу «Малахитовая шкатулка».

1944, февраль – указом Президиума Верховного Совета СССР награждение орденом Ленина за выдающиеся заслуги в области литературы.

1946 – избрание депутатом Верховного Совета СССР от Красноуфимского избирательного округа.

Апрель – май – премьера первого цветного художественного фильма по сказам Павла Бажова «Каменный цветок» (режиссёр Александр Птушко). В первый год фильм посмотрели более 20 миллионов человек. Права на показ куплены всеми ведущими странами мира.

1947 – в издательстве «Советский писатель» выход первой книги о творчестве Павла Бажова (автор Людмила Скорино).

1949 – избрание членом президиума Всемирной конференции сторонников мира.

1950 – переизбрание депутатом Верховного Совета СССР от Красноуфимского избирательного округа.

3 декабря – Павел Петрович Бажов скончался в Москве в Кремлёвской больнице.

Библиография

Источники

Дело по обвинению Бажова Павла Петровича в присвоении партийного стажа и принадлежности к партии эсеров в 1917 г. // Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО). Ф. 116. Оп. 2. Д. 196. Л. 1–29.

Произведения П. П. Бажова

Бажов П. П. Малахитовая шкатулка: Научное издание. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2019.

Бажов П. П. Малахитовая шкатулка: Сказы старого Урала. М.: Советский писатель, 1942.

Бажов П. П. Публицистика, письма, дневники / Сост. В. А. Бажова, М. А. Батин; вступ. ст. М. А. Батина. Свердловск: Книжное изд-во, 1955.

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. / Под общ. ред. В. А. Бажовой, А. А. Суркова, Е. А. Пермяка; Вступ. ст., сост. и примеч. Л. И. Скорино. М.: ГХИЛ, 1952.

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. / Под общ. ред. В. А. Бажовой, А. А. Суркова, Е. А. Пермяка; Вступ. ст., сост. и примеч. Л. И. Скорино. М.: ГХИЛ, 1952.

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. / Под ред., с предисл. и примеч. Л. И. Скорино. М.: Правда, 1976; 1986 (Библиотека «Огонёк»).

Книги и статьи

Бажов В. Е. Воспоминания о дедушке. Екатеринбург: [б. и.], 2003.

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. М.: Советская Россия, 1978.

Бажова-Гайдар А. П. Дом на углу: Воспоминания о моём отце. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1970.

Бажовская энциклопедия / Ред. – сост. В. В. Блажес, М. А. Литовская. Екатеринбург: Сократ, 2014.

Батин М. А. Павел Бажов. М.: Современник, 1976 (Библиотека «Любителям российской словесности»).

Батин М. А. Павел Бажов. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1983.

Батин М. А. Павел Петрович Бажов: 1879–1950. Свердловск: Свердловское книжное изд-во, 1959.

Батин М. А. Творчество П. П. Бажова. Свердловск: Свердловское книжное изд-во, 1953.

Блажес В. В. Литературные заединщики: К 125-летию А. П. Бондина // Литературный квартал. 2007. Весна (№ 7).

Блажес В. В. Последняя книга П. П. Бажова: «Уральские были» (Свердловск, 1951) // Литература Урала: История и современность: Сборник статей. Екатеринбург: Институт истории и археологии УрО РАН, 2006.

Валов Д. Незабываемые встречи // Рабочая правда. 1969. 25 января; Дом-музей Павла Петровича Бажова. Свердловск: [Путеводитель] / Текст А. И. Рязановой; фот. В. М. Ветлугина. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, [1985].

Гамали О., Каневская О. Каменные образы в индивидуально-авторской картине мира П. П. Бажова // Русская филология. 2016. № 2.

Геннин В. И. Описание уральских и сибирских заводов. 1735 / Предисл. М. А. Павлова. М.: История заводов, 1937.

Дореволюционный фольклор на Урале / Собрал и сост. В. П. Бирюков. Свердловск: Свердлгиз, 1936.

Евстюгин Н. П. Из переписки П. П. Бажова // Маяк. 1979. 27 января.

Езовских Н. А. Здравствуйте, Павел Петрович! Очерки и размышления. Невьянск, 2000.

Зелёная Р. В. Разрозненные страницы. М.: Вагриус, 2007.

Из протокола № 73 заседания бюро Свердловского ГК ВКП(б) о книге П. Бажова «Формирование на ходу». 25–26 янв. 1937 г. / Секретарь ГК ВКП(б) [М. В.] Кузнецов; подгот. к публ. А. В. Бровцина // Архивы Урала. 1996. № 1.

Каета Г. Как только поступил «сигнал», Павла Бажова исключили из партии [1937 г.] // Уральский рабочий. 1993. 13 ноября.

Камский А. Литературная конференция в городе Молотове // Уральский современник. 1944. № 8.

Карфидов А. Несколько эпизодов из жизни Бажова // Урал. 2020. № 1.

Краеведческие истоки (Крестьянские письма в газете) // Уральское краеведение. 1927. Вып. 1.

Кузнецова Н. В. Репрессированный П. Бажов и его репрессированные книги // Цензура в России: Материалы Международной научной конференции, г. Екатеринбург, 14–15 ноября 1995 г. Екатеринбург, 1996.

Левин Ю. А. Солдаты Победы: Документальная проза: Повесть, рассказы, очерки, публицистика. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2005.

Мастер, мудрец, сказочник: Воспоминания о П. Бажове: Сборник / Сост. В. А. Стариков. М.: Советский писатель, 1978.

Мыльников Н. «Малахитовая шкатулка» для маршала: История с фотографией // Красная звезда. 1997. 22 июля.

Неизвестный Бажов: Малоизвестные материалы о жизни писателя / Сост. Н. В. Кузнецова. Екатеринбург: Баско, 2003.

Никулина М. П. Камень. Пещера. Гора. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2002.

Павел Бажов: Воспоминания о писателе / Сост.: Б. Рябин. М.: Советский писатель, 1961.

Павел Петрович Бажов в воспоминаниях / Сост. К. В. Боголюбов, С. Н. Самсонов. Свердловск: Свердловское книжное изд-во, 1953.

Павел Петрович Бажов: Библиографический указатель: 1913–2010 / Сост. В. В. Горева, Н. В. Кузнецова. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2011.

Павел Петрович Бажов: Письма: 1911–1950 / Сост. Г. А. Григорьев, Л. С. Григорьева. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2018.

Павел Петрович Бажов: Сборник статей и воспоминаний / Ред. – сост. К. В. Рождественская. Молотов: Молотовское книжное изд-во, 1955.

Пермяк Е. А. Долговекий мастер: О жизни и творчестве Павла Бажова. М.: Детская литература, 1978.

Плотников И. Ф. Павел Петрович Бажов как политик и историк. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2004.

Погодин С. А. Как писатель Бажов спасал Невьянскую башню // Веси. 2014. № 9.

Протокол № 9 заседания партгруппы Союза писателей по самоотчету П. Бажова. 16, 27 апр. 1936 г. / Подгот. к публ. А. В. Бровцина // Архивы Урала. 1996. № 1.

Пуличка и Валестёна. Переписка П. П. Бажова с семьёй, 1927–1950 гг. (Из фондов Объединенного музея писателей Урала) // Урал. 2020. № 1.

Рождественская Е. «Моему неизменно окрыляющему редактору»: Вспоминая Павла Петровича Бажова // Урал. 2005. № 1.

Рябинин В. С. Ушедшее – живущее: Книга воспоминаний. М.: Советский писатель, 1985.

Семёнов В. Б. Малахит: В 2 т. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1987. Т. 2.

Симонов К. М. ‹Встреча с Павлом Петровичем Бажовым› // Симонов К. М. Собрание сочинений: В 10 т. / Вступ. ст. Л. Лазарева; Коммент. А. Александровой. М.: Художественная литература, 1979–1987. Т. 10.

Скорино Л. И. Павел Петрович Бажов: Жизнь и творчество. М.: Советский писатель, 1947.

Скорино Л. И. «Говорит Урал» // Уральский библиофил: Сборник. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1984.

Слобожанинова Л. М. Сказы – старины заветы: Очерк жизни и творчества Павла Петровича Бажова. Екатеринбург: ПАКРУС, 2000.

Слобожанинова Л. Певцы Урала // Урал. 2002. № 11.

Словами читателей: [Подборка выдержек из писем фронтовиков Бажову] // Красный боец. 1949. 28 января.

Слово о товарищах: Воспоминания об уральских писателях / Сост. Б. С. Рябинин; вступ. ст. М. Батина. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1980.

Стариков В. А. Встречи сквозь годы. М.: Советский писатель, 1978.

Сутырин В. А. Павел Бажов. Биографическое повествование. Екатеринбург: Сократ, 2012.

Творцам великого сказа // Уральский рабочий. 1943. 19 октября.

Творчество П. П. Бажова в меняющемся мире: Материалы межвузовской научной конференции, посвященной 125-летию со дня рождения П. П. Бажова, 28–29 января 2004 г. Екатеринбург: Объединенный музей писателей Урала, 2004.

Тюфяков И. Павел Петрович Бажов в военные годы // Вечерний Свердловск. 1985. 28 января.

Тюфяков И. Писатель [Б. Полевой] в гостях у писателя // На смену! 1978. 13 июля.

Уральский библиофил: Сборник. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1984.

Федосов А. П. Главный цветок Страны Советов. Екатеринбург, 2021.

Фридлендер А. Г. Первый уральский балет // Уральский следопыт. 1979. № 1.

Хоринская Е. Е. Наш Бажов: Для детей. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1968.

Черепов В. А. П. П. Бажов и художественная культура Свердловска 1941–1945 годов // Урал. 2004. № 1.

Шагинян М. С. Собрание сочинений: В 9 т. / Примечания М. Горячкиной. М.: Художественная литература, 1971–1975. Т. 4.

Примечания

1

В основе биографического предисловия к первой, второй и четвёртой частям данной книги – материалы сайта Мемориального дома-музея П. П. Бажова Объединённого музея писателей Урала (http://dombazhova.ru/).

2

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник: Воспоминания о П. Бажове: Сборник / Сост. В. А. Стариков. М., 1978. С. 6.

3

Рождественская К. В. Воспоминания о Бажове // Павел Петрович Бажов; Сборник статей и воспоминаний / Ред. – сост. К. В. Рождественская. Молотов: Молотовское книжное изд-во, 1955. С. 177.

4

Ныне – улица Володарского.

5

Рождественская К. В. В издательстве // Павел Бажов: Воспоминания о писателе / Сост.: Б. Рябин. М.: Советский писатель, 1961. С. 182.

6

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. М.: Советская Россия, 1978. С. 27.

7

Бажов П. П. Через всю жизнь // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. / Под ред., с предисл. и примеч. Л. И. Скорино. М.: Правда, 1976 (Библиотека «Огонёк»). Т. 3. С. 317–323.

8

См.: Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. Т. 3. С. 325–326.

9

Скорино Л. И. Павел Петрович Бажов: Жизнь и творчество. М.: Советский писатель, 1947.

10

Хоринская Е. Е. Наш Бажов: Для детей. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1968.

11

Батин М. А. Павел Бажов. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1983.

12

Слобожанинова Л. М. Сказы – старины заветы: Очерк жизни и творчества Павла Петровича Бажова. Екатеринбург: ПАКРУС, 2000.

13

Сутырин В. А. Павел Бажов: Биографическое повествование. Екатеринбург: Сократ, 2012.

14

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 7.

15

Ныне – город Полевской Свердловской области.

16

Бажов П. П. Автобиография: [15 мая] 1936 // Неизвестный Бажов: Малоизвестные материалы о жизни писателя / Сост. Н. В. Кузнецова. Екатеринбург: Баско, 2003. С. 81–86; Бажов П. П. Автобиография: [12 апр.] 1942 // Там же. С. 87–88; Бажов П. П. Автобиография: [25 янв.] 1950 // Там же. С. 89–91.

17

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. Т. 3. С. 328–330.

18

Там же. С. 433–436.

19

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 7–8.

20

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. С. 35.

21

Рождественская К. В. В издательстве // Павел Бажов: Воспоминания о писателе. С. 184.

22

Неизвестный Бажов. С. 89.

23

Хоринская Е. Е. Наш Бажов. С. 24–31.

24

Езовских Н. А. Указ. соч. С. 76–84.

25

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 3–6.

26

Скорино Л. И. На Урале в дни войны // Мастер, мудрец, сказочник. С. 378.

27

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. С. 36.

28

Хоринская Е. Е. Наш Бажов. С. 35–40.

29

См.: Бажова-Гайдар А. П. Дом на углу. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1970; Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова.

30

Бажова В. А. О муже / Мастер, мудрец, сказочник. С. 9–11.

31

Хоринская Е. Е. Наш Бажов. С. 38–40.

32

Ныне – улицы Большакова и Чапаева.

33

Стариков В. А. Встречи сквозь годы // Мастер, мудрец, сказочник. С. 260.

34

Зелёная Р. В. Разрозненные страницы. М.: Вагриус, 2007. С. 204–206.

35

Бажов В. Е. Воспоминания о дедушке. Екатеринбург: [б. и.], 2003. С. 32.

36

Дижур Б. А. Зона; «К. В.» // Слово о товарищах: Воспоминания об уральских писателях / Сост. Б. С. Рябинин; вступ. ст. М. Батина. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1980. С. 238.

37

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. С. 78.

38

Там же. С. 94.

39

Полевой Б. Н. Секрет вечности // Мастер, мудрец, сказочник. С. 512; Тюфяков И. Писатель [Б. Полевой] в гостях у писателя // На смену! 1978. 13 июля; Тюфяков И. Н. Черты душевной полноты // Мастер, мудрец, сказочник. С. 329–330.

40

Об открытии Мемориального дома-музея П. П. Бажова в Екатеринбурге см.: В гостях у Бажова // Уральский рабочий. 1969. 4 февраля; Владимирова Г. Здесь жил Бажов // Вечерний Свердловск. 1969. 4 февраля; Автору «Малахитовой шкатулки»: открылся Дом-музей замечательного уральского писателя П. П. Бажова // Правда. 1969. 4 февраля; Открылся музей уральского писателя Бажова // На смену! 1969. 5 февраля; Чернядева И. Самоцветы народной поэзии: репортаж из Дома-музея П. П. Бажова в Свердловске // Челябинский рабочий. 1969. 13 марта; О Мемориальном Доме-музее П. П. Бажова в Екатеринбурге // Дом-музей Павла Петровича Бажова. Свердловск: [Путеводитель] / Текст А. И. Рязановой; фот. В. М. Ветлугина. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, [1985].

41

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 12.

42

Там же. С. 12–17.

43

Программа трудового крестьянства: К вопросу крестьянской организации // Неизвестный Бажов. С. 17–47.

44

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 15.

45

Рождественская К. В. В издательстве // Павел Бажов: Воспоминания о писателе. С. 185.

46

Скорино Л. И. На Урале в дни войны // Мастер, мудрец, сказочник. С. 410.

47

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 15–17.

48

Ныне – Северный район Новосибирской области.

49

Ныне – город в Казахстане.

50

Рахвалов Н. С. В устье каменных гор // Мастер, мудрец, сказочник. С. 83–91.

51

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 17–20; Бажова-Гайдар А. П. Дом на углу. С. 23–24.

52

Бажов П. П. Партследователю комиссии по чистке 1-го района т. Лукьянову: [5 дек. 1933] // Неизвестный Бажов. С. 69–81.

53

Плотников И. Ф. Павел Петрович Бажов как политик и историк. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2004.

54

Бажова-Гайдар А. П. Дом на углу: Воспоминания о моём отце. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1970. С. 23–24.

55

Бажовская энциклопедия / Ред. – сост. В. В. Блажес, М. А. Литовская. Екатеринбург: Сократ, 2014. С. 348.

56

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 7.

57

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 3. С. 319–326.

58

Там же. С. 319–326.

59

Там же. С. 7.

60

Там же. С. 107.

61

Там же. С. 130.

62

Ныне – Полевской городской округ Свердловской области.

63

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. / Под общ. ред. В. А. Бажовой, А. А. Суркова, Е. А. Пермяка; Вступ. ст., сост. и примеч. Л. И. Скорино. М.: ГХИЛ, 1952. Т. 3. С. 347.

64

Также относилось к Екатеринбургскому уезду Пермской губернии. Ныне – это село Багаряк Каслинского районаЧелябинской области.

65

Там же. С. 173.

66

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 3. С. 5.

67

Там же. С. 5–6.

68

Там же. С. 156.

69

Мастер, мудрец, сказочник. С. 586.

70

Cм.: Бажов П. П. Через всю жизнь // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 3. С. 319–326.

71

Бажов П. П. Публицистика, письма, дневники / Сост. В. А. Бажова, М. А. Батин; вступ. ст. М. А. Батина. Свердловск: Книжное изд-во, 1955. С. 125.

72

См.: Бажов П. П. Через всю жизнь // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 3. С. 319–326.

73

Там же.

74

Там же.

75

Там же.

76

Там же.

77

Там же.

78

Там же.

79

Там же.

80

См.: Бажов П. П. У караулки на Думной горе // Бажов П. П. Малахитовая шкатулка: Сказы старого Урала. М.: Советский писатель, 1942.

81

Там же.

82

Там же.

83

Бажов П. П. Тяжёлая витушка // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 3. С. 220.

84

Там же.

85

Бажовская энциклопедия. С. 288.

86

Бажов П. П. Автобиография: [15 мая] 1936 // Неизвестный Бажов. С. 81–86; Бажов П. П. Автобиография: [12 апр.] 1942 // Там же. С. 87–88; Бажов П. П. Автобиография: [25 янв.] 1950. // Там же. С. 89–91.

87

Бажовская энциклопедия. С. 288.

88

Там же.

89

Там же.

90

Карфидов А. Несколько эпизодов из жизни Бажова // Урал. 2020. № 1.

91

Там же.

92

Там же.

93

Неизвестный Бажов. С. 82.

94

Карфидов А. Несколько эпизодов из жизни Бажова // Урал. 2020. № 1.

95

Дергачев И. Дела литературные // Мастер, мудрец, сказочник. С. 347.

96

Хоринская Е. Пионерский галстук // Мастер, мудрец, сказочник. С. 201.

97

Батин М. А. Павел Петрович Бажов: 1879–1950. Свердловск: Свердловское книжное изд-во, 1959.

98

Кузнецова Н. В. Репрессированный П. Бажов и его репрессированные книги // Цензура в России: Материалы Международной научной конференции, г. Екатеринбург, 14–15 ноября 1995 г. Екатеринбург, 1996. С. 66–70.

99

Бажовская энциклопедия. С. 532.

100

Там же. С. 511.

101

Чехов А. П. Письмо Книппер-Чеховой О. Л., 4 сентября 1901 года, Ялта // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. М.: Наука, 1974–1983. Т. 10. С. 71–72.

102

Там же.

103

Бажовская энциклопедия. С. 511.

104

См.: Павел Петрович Бажов: Письма: 1911–1950 / Сост. Г. А. Григорьев, Л. С. Григорьева. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2018.

105

Там же.

106

Там же.

107

Там же.

108

Там же.

109

Там же.

110

Там же.

111

Там же.

112

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. С. 132.

113

Пуличка и Валестёна. Переписка П. П. Бажова с семьёй, 1927–1950 гг. (Из фондов Объединенного музея писателей Урала) // Урал. 2020. № 1.

114

Пуличка и Валестёна. Переписка П. П. Бажова с семьёй, 1927–1950 гг. (Из фондов Объединенного музея писателей Урала) // Урал. 2020. № 1.

115

Там же.

116

Там же.

117

Хоринская Е. Е. Наш Бажов. С. 111.

118

Там же.

119

Там же.

120

Там же.

121

Там же.

122

Там же.

123

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 6.

124

Там же.

125

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 6.

126

Пуличка и Валестёна. Переписка П. П. Бажова с семьёй, 1927–1950 гг. (Из фондов Объединенного музея писателей Урала) // Урал. 2020. № 1.

127

Там же.

128

Там же.

129

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 6.

130

Там же. С. 21–22.

131

Данилевский В. В. Наши маршруты // Мастер, мудрец, сказочник. С. 458–460.

132

Эпизоотия – одновременное прогрессирующее во времени и пространстве в пределах определённого региона распространение инфекционной болезни среди большого числа одного или многих видов сельскохозяйственных животных.

133

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 23–24.

134

Данилевский В. В. Наши маршруты // Мастер, мудрец, сказочник. С. 461–464.

135

М. И. Цветаева «Ох, грибок ты мой, грибочек, белый груздь…» (1920).

136

См.: Бажов П. П. За советскую правду // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 3. С. 199–200.

137

Там же. С. 201.

138

Там же. С. 209.

139

Там же. С. 228–229.

140

Там же. С. 233–234.

141

Скорино Л. И. На Урале в дни войны // Мастер, мудрец, сказочник. С. 411.

142

Бажовская энциклопедия. С. 332–333.

143

Статьи, выступления, очерки, письма и другие несказовые тексты // Павел Петрович Бажов: Библиографический указатель: 1913–2010 / Сост. В. В. Горева, Н. В. Кузнецова. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2011. С. 64–123; Публикации в газетах, приписываемые П. П. Бажову // Там же. С. 124–126.

144

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери // Мастер, мудрец, сказочник. С. 54–56.

145

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 23.

146

Рождественская К. В. В издательстве // Павел Бажов: Воспоминания о писателе. С. 173.

147

Бондина А. С. Первые начинатели // Там же. С. 236.

148

Цит. по: Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери // Мастер, мудрец, сказочник. С. 86.

149

Там же. С. 93–94; Стариков В. А. Встречи сквозь годы // Мастер, мудрец, сказочник. С. 249–254; Блажес В. В. Литературные Петровичи // Тагильский рабочий. 2006. 9 августа; Блажес В. В. Литературные заединщики: К 125-летию А. П. Бондина // Литературный квартал. 2007. Весна (№ 7). С. 7–10.

150

Каета Г. Как только поступил «сигнал», Павла Бажова исключили из партии [1937 г.] // Уральский рабочий. 1993. 13 ноября.

151

Боголюбов К. В. Большая, красивая жизнь // Павел Бажов: Воспоминания о писателе. С. 210.

152

Бажовская энциклопедия. С. 187–192.

153

Бажова-Гайдар А. П. Дом на углу. С. 7.

154

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 19.

155

Протокол № 9 заседания партгруппы Союза писателей по самоотчету П. Бажова. 16, 27 апр. 1936 г. / Подгот. к публ. А. В. Бровцина // Архивы Урала. 1996. № 1. С. 145.

156

Ныне – Кировград.

157

Бажовская энциклопедия. С. 530.

158

Сутырин В. А. Павел Бажов. Биографическое повествование. Екатеринбург: Сократ, 2012. С. 303–305.

159

Попова Н. А. Наш Бажов // Павел Петрович Бажов в воспоминаниях / Сост. К. В. Боголюбов, С. Н. Самсонов. Свердловск: Свердловское книжное изд-во, 1953. С. 137–138.

160

Про «водолазов» // Дореволюционный фольклор на Урале / Собрал и сост. В. П. Бирюков. Свердловск: Свердлгиз, 1936.

161

Бажова-Гайдар А. П. Дом на углу. С. 39–42.

162

Протокол № 9 заседания партгруппы Союза писателей… // Архивы Урала. 1996. № 1.

163

Батин М. А. Павел Бажов. Свердловск, 1983. С. 48.

164

Публикации в периодических изданиях и в коллективных сборниках // Павел Петрович Бажов: Библиографический указатель. С. 54.

165

Бирюков В. П. Далекое – близкое // Павел Бажов: Воспоминания о писателе. С. 355–365.

166

Из протокола № 73 заседания бюро Свердловского ГК ВКП(б) о книге П. Бажова «Формирование на ходу». 25–26 янв. 1937 г. / Секретарь ГК ВКП(б) [М. В.] Кузнецов; подгот. к публ. А. В. Бровцина // Архивы Урала. 1996. № 1. С. 147.

167

Бажова-Гайдар А. П. Дом на углу. С. 43.

168

Точные даты написания сказов см.: Летопись жизни и творчества П. П. Бажова // Бажовская энциклопедия.

169

Крупаткин Б. Л. Над уральской книгой… // Уральский библиофил: Сборник. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1984. С. 31, 33–34, 38.

170

Бажовская энциклопедия. С. 242–243.

171

Симонов К. М. ‹Встреча с Павлом Петровичем Бажовым› // Симонов К. М. Собрание сочинений: В 10 т. / Вступ. ст. Л. Лазарева; Коммент. А. Александровой. М.: Художественная литература, 1979–1987. Т. 10. С. 562–563.

172

См.: Литература о жизни и творчестве П. П. Бажова. Статьи // Павел Петрович Бажов: Библиографический указатель. С. 171–384.

173

Рождественская К. В. Воспоминания о Бажове // Павел Петрович Бажов: Сборник статей и воспоминаний. С. 183.

174

Сказы П. П. Бажова в искусстве. Драматический театр // Павел Петрович Бажов: Библиографический указатель. С. 463.

175

Валов Д. Незабываемые встречи // Рабочая правда. 1969. 25 января; Рябинин Б. С. По следам легенды // Павел Петрович Бажов: Сборник статей и воспоминаний. С. 226–267.

176

Рябинин Б. С. Ушедшее – живущее: Книга воспоминаний. М.: Советский писатель, 1985. С. 94.

177

Тюфяков И. Н. Черты душевной полноты // Мастер, мудрец, сказочник. С. 325–330.

178

Краеведческие истоки (Крестьянские письма в газете) // Уральское краеведение. 1927. Вып. 1. С. 23–28.

179

Карфидов А. Несколько эпизодов из жизни Бажова // Урал. 2020. № 1.

180

Там же.

181

Там же.

182

Там же.

183

Там же.

184

Там же.

185

Там же.

186

Кашеваров М. С. Красная страничка из истории 4-го Уральского полка (Далматовский бой 11 июля 1918 г.): По воспоминаниям участников и архивным материалам. Шадринск: Шадринская государственная типография, 1928.

187

Неизвестный Бажов. С. 80.

188

Дело по обвинению Бажова Павла Петровича в присвоении партийного стажа и принадлежности к партии эсеров в 1917 г. // Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО). Ф. 116. Оп. 2. Д. 196. Л. 1–29.

189

Там же.

190

Погодин С. А. Как писатель Бажов спасал Невьянскую башню // Веси. 2014. № 9. С. 22.

191

Там же.

192

Уральский рабочий. 1940. 22 октября.

193

См.: Федосюк Ю. А. Русские фамилии: Популярный этимологический словарь. М.: Флинта; Наука, 2009.

194

Скорино Л. И. Павел Петрович Бажов: Жизнь и творчество. С. 274.

195

См.: Аннинский Л. А. Повесть о Мельникове-Печёрском // Аннинский Л. А. Три еретика: Об А. Ф. Писемском, П. И. Мельникове-Печёрском, Н. С. Лескове. М.: Книга, 1988.

196

См.: Батин М. А. Павел Бажов. М.: Современник, 1976 (Библиотека «Любителям российской словесности»). С. 217–243.

197

Там же.

198

Там же.

199

Там же.

200

Там же.

201

Там же.

202

Там же.

203

Там же.

204

Там же.

205

Там же.

206

Там же.

207

См.: Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 84–103.

208

Батин М. А. Творчество П. П. Бажова, Свердловск: Свердловское книжное изд-во, 1953. С. 223.

209

Бажов П. П. Публицистика, письма, дневники. С. 126.

210

Слобожанинова Л. Певцы Урала // Урал. 2002. № 11.

211

Там же.

212

Там же.

213

Там же.

214

Там же.

215

Бажов П. П. Публицистика, письма, дневники. С. 126.

216

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 5–6.

217

Скорино Л. И. На Урале, в дни войны // Там же. С. 413.

218

Письмо к Л. И. Скорино: 20 сентября 1941 г. // Павел Петрович Бажов: Письма.

219

Там же.

220

Чехов А. П. Письмо Чеховым, 29 апреля 1890 г. Екатеринбург // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. М.: Наука, 1974–1983. Т. 4. С. 70–73.

221

Письмо к Л. И. Скорино: 20 сентября 1941 г. // Павел Петрович Бажов: Письма.

222

Там же.

223

Там же.

224

Там же.

225

Там же.

226

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. С. 112–116.

227

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 332.

228

Рябинин Б. С. По следам легенды // Мастер, мудрец, сказочник. С. 264.

229

Бажов П. П. У старого рудника // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 2. С. 273.

230

Там же.

231

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 6.

232

Боголюбов К. Д. Большая жизнь // Мастер, мудрец, сказочник. С. 119.

233

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 6.

234

Бажов П. П. Малахитовая шкатулка // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 62.

235

Там же.

236

Бажов П. П. Ключ земли // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 260.

237

Бажов П. П. Ермаковы лебеди // Там же. С. 303.

238

Бажов П. П. Ключ земли // Там же. С. 276.

239

Там же. С. 260.

240

Павел Петрович Бажов: Письма. С. 228.

241

Бажов П. П. Малахитовая шкатулка // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 62.

242

Приходится на 27 сентября по новому стилю.

243

Данное лицо включено в реестр иностранных агентов.

244

Никулина М. П. Камень. Пещера. Гора. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2002. С. 33.

245

См.: Геннин В. И. Описание уральских и сибирских заводов. 1735 / Предисл. М. А. Павлова. М.: История заводов, 1937.

246

Гамали О., Каневская О. Каменные образы в индивидуально-авторской картине мира П. П. Бажова // Русская филология. 2016. № 2. С. 29–34.

247

Семёнов В. Б. Малахит: В 2 т. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1987. Т. 2. С. 159.

248

Бажов П. П. Малахитовая шкатулка // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 62.

249

Там же.

250

Бажов П. П. Про Великого Полоза // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 206.

251

Там же.

252

Бажов П. П. Голубая змейка // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 264.

253

См.: Бажов П. П. Малахитовая шкатулка: Научное издание. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2019. С. 120.

254

Аршин – русская мера длины, примерно равная длине руки от плеча до кончиков пальцев. То есть рост бабки Синюшки меньше метра.

255

Бажов П. П. Синюшкин колодец // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 283.

256

Там же.

257

Там же.

258

Скорино Л. И. Павел Петрович Бажов: Жизнь и творчество. С. 380.

259

Бажов П. П. Таюткино зеркальце // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 181.

260

Там же.

261

См.: Дергачев И. А. Дела литературные // Мастер, мудрец, сказочник. С. 342–353.

262

См.: Фридлендер А. Г. Первый уральский балет // Уральский следопыт. 1979. № 1. С. 46–47.

263

Стариков В. А. Мастер, мудрец, сказочник // Слово о товарищах: Воспоминания об уральских писателях. С. 131.

264

Подробное об этом см.: Свердловск: Сборник / Под ред. А. Панфилова и К. Рождественской. Свердловск: Свердлоблгосиздат, 1946.

265

Хоринская Е. Е. Наш Бажов. С. 111.

266

Багреев Е. Я. На передовой линии // Слово о товарищах: Воспоминания об уральских писателях. С. 217.

267

См.: Скорино Л. И. «Говорит Урал» // Уральский библиофил: Сборник. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1984. С. 39–46.

268

См.: Караваева А. А. Странички воспоминаний // Павел Петрович Бажов в воспоминаниях. С. 86–109.

269

См.: Пятков Н. «Малахитовая шкатулка» в окопах: Строки корреспондентов из действующей армии // Слово о товарищах: Воспоминания об уральских писателях.

270

См.: Котов М. Живое слово // Мастер, мудрец, сказочник. С. 568.

271

См.: Полевой Б. Н. О нержавеющем мастерстве // Павел Петрович Бажов в воспоминаниях. С. 110–124.

272

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 20; Творцам великого сказа // Уральский рабочий. 1943. 19 октября (Подпись: Ваш старый уральский сказочник П. Бажов); Словами читателей: [Подборка выдержек из писем фронтовиков Бажову] // Красный боец. 1949. 28 января; Евстюгин Н. П. Из переписки П. П. Бажова // Маяк. 1979. 27 января.

273

Таубер В. И. «Потайное слово» П. П. Бажова // Детская литература. 1969. № 1. С. 52–54. Также см.: Павел Петрович Бажов: Библиографический указатель. С. 421.

274

О том, как московские писатели спасали «Малахитовую шкатулку» (тираж был отпечатан, но не сброшюрован) в прифронтовой столице, рассказывает в своих воспоминаниях В. А. Сытин (Москва. 1986. № 12. С. 171–173).

275

Переводы сказов и повестей П. П. Бажова // Бажовская энциклопедия. С. 287–288; Переводы произведений П. П. Бажова на языки народов мира // Павел Петрович Бажов: Библиографический указатель. С. 127.

276

Скорино Л. И. Творчество Павла Петровича Бажова: дис… канд. филол. наук: защищена 27.01.1944: утв. 28.02.1944. [М., 1944].

277

Черепов В. А. П. П. Бажов и художественная культура Свердловска 1941–1945 годов // Урал. 2004. № 1. С. 114–121.

278

Киноискусство. П. П. Бажов на экране // Павел Петрович Бажов: Библиографический указатель. С. 470.

279

Рябинин Б. С. «Говорит Урал» // Слово о товарищах: Воспоминания об уральских писателях. С. 172.

280

Бажов В. Е. Воспоминания о дедушке. С. 7–35; Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. С. 78–83; Пермяк Е. А. Долговекий мастер // Мастер, мудрец, сказочник. С. 146–180; Скорино Л. И. На Урале, в дни войны // Там же. С. 369–435.

281

Камский А. Литературная конференция в городе Молотове // Уральский современник. 1944. № 8. С. 94–98; Тюфяков И. Павел Петрович Бажов в военные годы // Вечерний Свердловск. 1985. 28 января.

282

Скорино Л. И. На Урале, в дни войны // Мастер, мудрец, сказочник. С. 428–432; Рябинин Б. С. «Говорит Урал» // Слово о товарищах: Воспоминания об уральских писателях. С. 176.

283

Как отмечает в своих мемуарах Е. А. Пермяк, один из организаторов мероприятия, желание поздравить Павла Петровича было настолько велико, что подготовка к юбилею началась стихийно и тайно. О подготовке праздника, о неожиданных подарках, о домашней атмосфере оставили свои воспоминания родные и гости юбиляра: Бажова, Бажова-Гайдар, Бажов, Дижур, Пермяк, Рябинин и другие.

284

Гладков Ф. В. О Павле Петровиче Бажове // Мастер, мудрец, сказочник. С. 449–457; Данилевский В. В. Наши маршруты // Там же. С. 458–464; Караваева А. А. Странички воспоминаний // Там же. С. 220–240; Сурков А. А. Уральский волшебник // Там же. С. 488–490; Шагинян М. С. Урал в обороне; Дела и люди Урала; Урал в Отечественной войне // Шагинян М. С. Собрание сочинений: В 9 т. / Примечания М. Горячкиной. М.: Художественная литература, 1971–1975. Т. 4. С. 73–74.

285

Бажов В. Е. Воспоминания о дедушке. С. 35.

286

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 25.

287

Бажова-Гайдар А. П. Дом на углу. С. 51.

288

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. С. 112–116.

289

Нейштадт А. И. Павел Бажов – депутат // Мастер, мудрец, сказочник. С. 531–551.

290

Мешавкин А. Н. Манчажская страница // Там же. С. 516–530.

291

Шумилов Г. П. Из бесед с писателем // Павел Бажов: Воспоминания о писателе. С. 310–322; То же [изм., доп.] // Мастер, мудрец, сказочник. С. 436–448.

292

П. П. Бажов – депутат Верховного Совета СССР // Бажовская энциклопедия. С. 30–33.

293

Стариков В. А. Встречи сквозь годы // Мастер, мудрец, сказочник. С. 241–263; Мыльников Н. «Малахитовая шкатулка» для маршала: История с фотографией // Красная звезда. 1997. 22 июля; Мыльников Н. Два патриарха // Мыльников Н. Н. Рядом с маршалом: Документальные новеллы из жизни Г. К. Жукова. Екатеринбург: Банк культурной информации, 1999. С. 124–133.

294

Хоринская Е. Е. Пионерский галстук // Мастер, мудрец, сказочник. С. 212.

295

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1976. Т. 3. С. 387.

296

Пермяк Е. А. Тетрадь седьмая. Из эпистолярного наследства // Пермяк Е. А. Долговекий мастер: О жизни и творчестве Павла Бажова. М.: Детская литература, 1978. С. 108.

297

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1976. Т. 3. С. 324–437.

298

Боголюбов К. В. Дорогое имя // Павел Петрович Бажов в воспоминаниях. С. 60.

299

Батин М. А. Оставить людям доброе // Мастер, мудрец, сказочник. С. 484–485.

300

Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1976. Т. 3. С. 431–433.

301

Блажес В. В. Последняя книга П. П. Бажова: «Уральские были» (Свердловск, 1951) // Литература Урала: История и современность: Сборник статей. Екатеринбург: Институт истории и археологии УрО РАН, 2006. С. 297–300.

302

Опубликовано частично: Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1952. Т. 3. С. 333.

303

Бажов Н. М. О моём деде // Мастер, мудрец, сказочник. С. 559.

304

Боголюбов К. В. Дорогое имя // Павел Петрович Бажов в воспоминаниях. С. 60.

305

Данилевский В. В. Наши маршруты // Мастер, мудрец, сказочник. С. 463

306

Хазанович Ю. Я. Ключ-камень // Там же. С. 474.

307

Стариков В. А. Встречи сквозь годы // Мастер, мудрец, сказочник. С. 262.

308

Пермяк Е. А. Тетрадь двенадцатая. Второе цветение // Пермяк Е. А. Долговекий мастер. С. 203.

309

См.: Нейштадт А. И. Павел Бажов – депутат // Мастер, мудрец, сказочник. С. 531–551.

310

Там же.

311

Там же.

312

Там же.

313

Там же.

314

Там же.

315

Там же.

316

Там же.

317

Там же.

318

Там же.

319

Там же.

320

Там же.

321

Там же.

322

Там же.

323

Там же.

324

Там же.

325

Стариков В. А. Встречи сквозь годы // Мастер, мудрец, сказочник. С. 241.

326

Юрий Севрук, 1942 год (погиб в 1944 году).

327

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери // Мастер, мудрец, сказочник. С. 60.

328

Рождественская Е. «Моему неизменно окрыляющему редактору»: Вспоминая Павла Петровича Бажова // Урал. 2005. № 1.

329

Там же.

330

Там же.

331

Скорино Л. И. На Урале, в дни войны // Мастер, мудрец, сказочник. С. 393.

332

Пермяк Е. А. Долговекий мастер // Мастер, мудрец, сказочник. С. 159.

333

Касиль Л. А. «Дорогое имячко» // Мастер, мудрец, сказочник. С. 354.

334

Левин Ю. А. Солдаты Победы: Документальная проза: Повесть, рассказы, очерки, публицистика. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2005. С. 725.

335

Полевой Б. Н. Секрет вечности // Мастер, мудрец, сказочник. С. 496.

336

Там же.

337

Скорино Л. И. На Урале, в дни войны // Мастер, мудрец, сказочник. С. 429.

338

Багреев Е. Я. Большой друг газеты // Мастер, мудрец, сказочник. С. 312.

339

Там же.

340

Там же.

341

Рождественская Е. «Моему неизменно окрыляющему редактору»: Вспоминая Павла Петровича Бажова // Урал, 2005. № 1.

342

Бажов П. П. Коренная тайность // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 2. С. 54.

343

Ныне – город Новоуральск Свердловской области.

344

Стариков В. А. Встречи сквозь годы // Мастер, мудрец, сказочник. С. 241.

345

Там же.

346

Там же.

347

Там же.

348

Фёдоров В. Памятный день // Мастер, мудрец, сказочник. С. 508.

349

Беляев С. «…Судить о музыке не берусь» // Урал. 2004. № 1.

350

Там же.

351

Там же.

352

Пермяк Е. А. Долговекий мастер // Мастер, мудрец, сказочник. С. 149.

353

Сокольская Ж. А. П. П. Бажов и музыка Урала // Творчество П. П. Бажова в меняющемся мире: Материалы межвузовской научной конференции, посвященной 125-летию со дня рождения П. П. Бажова, 28–29 января 2004 г. Екатеринбург: Объединенный музей писателей Урала, 2004. С. 65–70.

354

Муравлёв Алексей Алексеевич // Музыкальная энциклопедия: В 6 т. / Гл. ред. Ю. В. Келдыш. М.: Советская энциклопедия, 1973–1982. Т. 3. С. 834.

355

Сокольская Ж. А. П. П. Бажов и музыка Урала // Творчество П. П. Бажова в меняющемся мире: Материалы межвузовской научной конференции, посвященной 125-летию со дня рождения П. П. Бажова, 28–29 января 2004 г. Екатеринбург: Объединенный музей писателей Урала, 2004. С. 86–87.

356

Бажова В. А. О муже // Мастер, мудрец, сказочник. С. 6.

357

Мурзиди К. Г. Первые слова // Мастер, мудрец, сказочник. С. 216.

358

Пермяк Е. А. Долговекий мастер // Мастер, мудрец, сказочник. С. 161.

359

Павел Петрович Бажов: Письма. С. 235.

360

Ранее – Шиповка, в народе – Каменушка.

361

Там же. С. 240.

362

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. С. 35.

363

Одно из любимейших блюд Павла Бажова.

364

За любовь к ней полевчан прозвали «чесноковиками».

365

Рябинин Б. С. По следам легенды // Мастер, мудрец, сказочник. С. 264.

366

Хоринская Е. Е. Наш Бажов. С. 123.

367

а Стариков В. А. Встречи сквозь годы. М.: Советский писатель, 1978. С. 592.

368

Пуличка и Валестёна. Переписка П. П. Бажова с семьёй, 1927–1950 гг. (Из фондов Объединенного музея писателей Урала) // Урал. 2020. № 1.

369

Там же.

370

Уральский рабочий. 1950. 5 декабря.

371

Татьяничева Л. К. Слово о мастере несравненном // Мастер, мудрец, сказочник. С. 143–144.

372

Уральский рабочий. 1950. 12 декабря.

373

Бажов Н. М. О моём деде // Мастер, мудрец, сказочник. С. 561.

374

Бажова-Гайдар А. П. Глазами дочери: К 100-летию со дня рождения П. П. Бажова. С. 27.

375

Федосов А. П. Главный цветок Страны Советов. Екатеринбург, 2021. С. 205.

376

Уральские сказы на экране // Литературная газета. 1946. № 21. 18 мая.

377

Федосов А. П. Главный цветок Страны Советов. С. 206.

378

Там же.

379

Там же.

380

Там же. С. 111.

381

Там же. С. 112.

382

Там же. С. 133.

383

Там же. С. 136.

384

Бажов П. П. Медной горы Хозяйка // Бажов П. П. Сочинения: В 3 т. М., 1986. Т. 1. С. 53.

385

Федосов А. П. Главный цветок Страны Советов. С. 143.

386

Там же. С. 39.

387

Там же. С. 221.

388

Там же. С. 222.

389

Там же. С. 235.

390

Там же. С. 235.

391

См.: Неизвестный Бажов.

392

Челябинский рабочий. 1953. 19 июня.

393

Леонтьева В. М. Объяснение в любви: Записки диктора Центрального телевидения, М.: Молодая гвардия, 1986. С. 10.

394

Составлены по книге «Бажовская энциклопедия».

395

Из беседы Павла Бажова с Клавдией Рождественской (1939 год).

396

В документах фигурируют разные даты гибели Алексея Павловича Бажова – есть отсылки к 1935 году и (в некоторых источниках) к 1937-му.

Content

Александр Федосов
Бажов

Вступление

От автора «По ту и по сю сторону вселенной Павла Бажова»

Часть первая От заводского мальчика до революционера

Глава первая Быль и небыль про маму

Глава вторая От мастера-острослова до завхоза…

Глава третья «Была пора: наш праздник молодой…»

Глава четвёртая Черта деда слышко: «до» и «после»

Глава пятая Как гранился бриллиант таланта

Глава шестая «Инспектор был дурак»

Глава седьмая От тюрьмы не зарекайся

Глава восьмая «Сталин, Ленин, Станислав» – высокие отношения!

Глава девятая Валенька, Валестёна, Валянушка

Глава десятая Стих первый и последний

Глава одиннадцатая «Старость меня дома не застанет – я в дороге, я в пути»

Глава двенадцатая Война всех со всеми

Глава тринадцатая Бергуль – капсула времени

Часть вторая Бажов посылает SOS

Глава первая Когда письмо было сигналом к действию

Глава вторая Бумеранг доносительства

Глава третья Так был ли мальчик?

Глава четвёртая А это кто такие?

Глава пятая Голоса прошлого

Часть третья Несказка про сказы

Глава первая Мифы горы азов

Глава вторая Слёзная дорога

Глава третья Ищите женщину

Глава четвёртая «И дух, и Бог. Словом, Хозяйка!»

Глава пятая Прекрасный, ядовитый, исчезнувший

Глава шестая Дурман или символ?

Глава седьмая Мистическая реальность, или камень, с которым «жить стало веселее»

Глава восьмая Тяжёл дракона медный дар

Глава девятая Вольная красотка на дворцовом карнавале

Глава десятая «Двойник»? Нет, он один такой – Данило

Глава одиннадцатая Золотой соблазн

Глава двенадцатая Самоцветный фейерверк от фаворита

Глава тринадцатая Сиреневый туман из колодца времени

Глава четырнадцатая Зеркало для героини. и вселенной

Часть четвёртая «Позднее цветение»

Глава первая Творит писатель словом, а делом – депутат

Глава вторая Кто сказал, что надо бросить… сказки на войне?

Глава третья Маршал, читающий… сказки

Глава четвёртая Бажов и музыка

Глава пятая Человек-«зажигалка»

Глава шестая «Огородовед» и «хреноман»

Глава седьмая Бажов – гурман?

Глава восьмая Кто любит людей, тот любит и братьев меньших

Глава девятая Три недели и – всё…

Часть пятая По следам сказов

Глава первая Прямо как в кино!

Глава вторая Размер имеет значение?

Глава третья Пароход и человек

Основные даты жизни и творчества П. П. Бажова

Библиография

Примечания