Клод Марк Камински

Тайный дневник Натальи Гончаровой

Моим детям, внукам и так далее…

эта литературная фантазия!

© Клод Марк Камински, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

Юному Илье Свиридову было пятнадцать лет; свободно владеющий французским, великолепно образованный блестящий ученик, он каждый день в полдень приходил со своей подругой ко мне в кабинет, чтобы поговорить о французской литературе, особенно о писателях ХХ века, страстным поклонником которых он был.

Мы много беседовали и о русских писателях.

Как и все, я читал «Пиковую даму» Александра Пушкина.

Хотя Илья был еще подростком, творчество Пушкина он знал на удивление хорошо. Именно он с мельчайшими историческими подробностями описал мне трагический конец поэта.

Должен заметить, что, по любопытному стечению обстоятельств, у самого Ильи было много общего с Пушкиным, достаточно вспомнить его пышную шевелюру!

Все новое Илья всегда воспринимал с юношеским пылом, его жажда знаний была неутолима. Живой, мгновенно на все реагирующий, он был остер на язык: когда в его умных глазах вспыхивал огонек, следовало ожидать неожиданного или глубокого замечания, всегда исполненного юмора.

Еще одна черта, роднившая его с Пушкиным, – неоспоримый шарм, дар покорять, насколько я могу судить по количеству девочек, для которых он был центром притяжения. Его товарищи-мальчики относились к нему с любовью и восхищением; даже старшие приходили спрашивать у него совета!

Его чувство справедливости, такое же обостренное, как у его любимого поэта, заставляло Илью вставать на защиту своих одноклассников, когда он считал их жертвами необоснованных санкций, и в таких случаях он превращался в самого красноречивого адвоката; он не жалел своих талантов юного страстного оратора, и иногда ему удавалось переубедить взрослых!

Илья в полной мере наслаждался жизнью. От него исходила дерзкая радость бытия, и, как ни удивительно, казалось, что все ему удается: его интеллектуальные способности открывали ему двери самого престижного юридического университета.

Я жил во Франции и руководил в Нормандии одной из самых уважаемых школ-пансионов. Ученики съезжались к нам со всего света, и многие – из России.

В моей долгой карьере директора школы он стал самым выдающимся иностранным учеником, какого я только видел, и, учитывая, что он был не по годам развит, самым зрелым и здравомыслящим. При поступлении в нашу школу он не говорил ни слова по-французски, а год спустя он без всяких записей произнес поразительную, трогательную речь на праздновании окончания учебного года; тысяча человек – родителей, преподавателей и учеников – устроили ему дружную овацию!

Увы, внезапная остановка сердца скосила его в самом расцвете лет.

Этими строками я хотел бы с большим волнением почтить его память и выразить его родителям самое глубокое сочувствие и самое искреннее расположение.

* * *

В силу бессознательного атавизма меня всегда привлекала русская литература; очевидно, сыграл свою роль тот факт, что моя бабушка была русской.

Однажды в Париже в метро я заметил огромную афишу, объявляющую о единственном представлении «Евгения Онегина», которое должно было состояться в тот же вечер. Для меня Пушкин был неким русским автором, и прочел я у него, должен признаться, всего одно произведение – «Пиковую даму».

Не хотелось бы проявлять излишнюю жесткость или высокомерие, но Пушкин во Франции разделил судьбу Марселя Пруста. За исключением небольшого числа особо начитанных, мало кто ознакомился со всем его творчеством, зато все знают историю с пирожным «мадлен» и лелеют иллюзию, что являются страстными почитателями прустовской прозы.

Я поспешил в театр Шатле, где шел спектакль; в тот вечер был аншлаг, но мне удалось купить билет с рук.

Я увлеченно следил за развитием сюжета, потрясенный необычайной игрой артистов.

Хотя русский язык мне был совершенно не знаком, в знаменитом письме главной героини, Татьяны, я сумел ощутить и прочувствовать все нюансы трагической печали.

Подобно виртуозному скрипачу, Пушкин извлекал из своей «Страдивари» волшебные мистические ноты, пришедшие из иного мира.

Низкий, идущий из самого нутра меланхоличный голос Онегина отвечал пронзительной, душераздирающей жалобе Татьяны; она изливала свое любовное отчаяние и смятение.

Я впервые слушал русскую оперу, и этот трогательный дуэт потряс меня; едва вернувшись домой, я устремился к книжным полкам, торопливо прочел французский перевод драмы, и тут я понял: Пушкин был гением!

С той поры случилось так, что я на целых пять лет перебрался в Россию, в Москву. Всего сто метров отделяют меня от дома, где жил Пушкин со своей женой Натальей, окна моей квартиры выходят на маленький сквер, где возвышается статуя… Пушкина.

Я увлекся историей жизни и мучительного конца этого поэта и писателя, Александра Сергеевича Пушкина, погибшего на поле чести.

Во вступлении к своему «Началу автобиографии» он писал: «Мы ведем свой род от прусского выходца Радши или Рачи … От него произошли Мусины, Бобрищевы… КАМЕНСКИЕ!»

Прочтя эти слова, я почувствовал, как радостно забилось сердце, и наивно увидел в них сбывшееся предчувствие.

Предназначение или любопытное совпадение?

Введение

Эта история истинна, поскольку я сам ее выдумал.

Борис Виан

Пушкин для России является тем же, чем Гюго и Бальзак для Франции, Шекспир для Англии, Гёте для Германии, Данте для Италии, Сервантес для Испании…

Пушкину посвящены многие сотни книг, ни один другой русский автор, даже Достоевский или Толстой, не знал такого пристального изучения, такого количества толкований и такого восхищения.

Однако, насколько мне известно, не было ни одного исследования, посвященного Жоржу Дантесу, убийце Пушкина; очень немногие писали о героине этой трагедии, Наталье Гончаровой.

Имя великого, блистательного, бессмертного Пушкина затмило остальные; его супруга Наталья оказалась немного забытой; Жорж Дантес, ее воздыхатель (не путать с героем Александра Дюма!), исчез совершенно, погребенный в лимбах Истории.

Роман, который вы сейчас держите в руках, – чистый вымысел! Он совершенно не претендует на установление некоей исторической истины. И точно так же не является он и расследованием; некоторые вполне достоверные факты, даты, цитаты и события переплетаются с другими, полностью выдуманными и остающимися плодом воображения.

Сама история общеизвестна: в 1837 году самый знаменитый поэт России Александр Пушкин умер от раны, полученной на дуэли, где его противником был французский офицер Жорж Дантес, настойчивый поклонник жены поэта Натальи Гончаровой.

На первый взгляд, вполне банальное классическое происшествие: обезумевший от ревности муж убит тем, кого считал любовником жены! Казалось, все были удовлетворены таким объяснением этой взволновавшей всю страну смерти.

Но так ли все очевидно?

Принимая во внимание недавно обнаруженные документы, мы вправе задать вопрос:

Кто убил Пушкина?

Пролог

Перед вами самая необычайная история, произошедшая в России в начале девятнадцатого века.

Загадка, которая, несмотря на многочисленные посвященные ей исследования, до сих пор не открыла своей тайны.

Этот рассказ начинается, как волшебная сказка:

«Жил-был тридцатилетний мужчина, безумно влюбившийся в юную шестнадцатилетнюю девушку…»

И далее:

«Она была первой красавицей России,

Он – величайшим поэтическим гением страны…»

Но очень быстро сказка оборачивается кошмаром, а потом и трагедией:

Внезапно появляется другой мужчина, красавец-француз; он видит эту женщину и страстно влюбляется в нее.

Дуэль, смерть… На этом история могла бы и закончиться, но все не так просто. Мне приснился удивительный сон.

Александр Сергеевич Пушкин десятки раз ввязывался в ссоры, бросал вызовы или получал их; по большей части поводы были самыми незначительными: не так понятая шутка, двусмысленное поведение, обидная критика какого-либо его произведения – Пушкин такого не прощал… Высокомерный, самоуверенный, задиристый, он мгновенно доводил дело до вызова.

Неисправимый бретёр, он был одержим дуэлью как в жизни, так и в творчестве.

При рождении две богини склонились над его колыбелью: Каллиопа благословила поэзию, Афина – дуэли; Пушкин почитал себя неуязвимым!

Он постоянно назначал смерти свидание по случаю очередной дуэли, но не знал, явится ли та сегодня, поскольку всякий раз она элегантно и учтиво уклонялась от встречи.

На этот раз его противником был блистательный французский офицер Жорж Дантес, приехавший в Россию в 1934 году, который настойчиво и дерзко домогался его жены, великолепной, ослепительной Натальи Гончаровой.

Много было тех, кто желал, чтобы Александра Пушкина не стало; в подозреваемых не было недостатка.

«Двенадцать персонажей в поисках убийства»[1] – так можно было бы озаглавить эту историческую фантазию.

Как положено в трагедии или драме, приведем список действующих лиц:

1. Император: обольститель и оппортунист; по отношению к Пушкину вел себя то как каратель, то как защитник. Учитывая творения и харизму поэта, он считал Пушкина раздражающим оппозиционером. Царь полагал, что тот мог оказывать серьезное влияние как на образованную часть общества, так и на народ в целом.

2. Бенкендорф: генерал, шеф полиции, верный слуга императора, слепо ему преданный; он выставлял Пушкина опасным вдохновителем бунта. Инквизитор по натуре, он скрывал свою вечную подозрительность за внешней любезностью.

3. Граф Нессельроде: министр иностранных дел, личный друг императора, он был убежден, что произведения Пушкина несут в себе подрывные идеи, которые и взяли на вооружение заговорщики-декабристы.

4. Графиня Нессельроде: на одном из балов Пушкин серьезно оскорбил ее; униженная, злопамятная, она ждала часа поквитаться.

5. Булгарин: журналист и писатель, непримиримый враг поэта, литературному успеху которого отчаянно завидовал. Владелец самой крупной и модной газеты «Северная пчела», он опасался, что вскоре появится журнал Пушкина; украл у поэта некоторые идеи «Бориса Годунова», совершив серьезный плагиат.

6. Александр Булгаков: московский почт-директор, он чуть не лишался чувств, когда тайком читал письма Пушкина.

7. Екатерина Гончарова: была безумно влюблена в Александра, которому так никогда и не простила, что его выбор пал на ее сестру Наталью.

8. Петр Ланской: офицер, друг и наперсник Жоржа Дантеса; был очарован Натальей, которую страстно, но тайно желал.

9. Идалия Полетика: кузина и наперсница Натальи, безумно влюбленная в Жоржа Дантеса, бывшая любовница Петра Ланского; интриганка, ненавидящая Пушкина за то, что он отверг ее заигрывания.

10. Жорж Дантес: убийца. Денди, жиголо, поклонник, потерявший голову от любви к Наталье; единственным препятствием к обладанию боготворимой женщиной был Пушкин, ее муж.

11. Наталья Гончарова: обожаемая супруга поэта, которую жизнь с нелюбимым человеком вгоняла в жестокую тоску. Выйдя замуж из семейных и финансовых соображений, она терпела этот союз, и только. Жорж Дантес предоставил ей прекрасную возможность скрасить ее монотонное существование. Делая вид, что разделяет его страстные романтические чувства, она лишь стремилась жить собственной жизнью, и на пути к этой цели имелась единственная препона: ее супруг Пушкин!

Как в детективном романе, загадка разрастается, становясь все сложнее и туманнее; она позволяет множество толкований; они, в свою очередь, с каждым годом подпитываются новыми документальными свидетельствами.

Следуя примеру некоторых фильмов, в финале должно появиться предупреждение: «Все обстоятельства, события и действующие лица данного произведения являются чистым вымыслом; любое сходство с реально существующими или существовавшими людьми – не более чем случайное совпадение».

Однако нельзя отрицать, что в жизни бывают самые странные и непредвиденные случаи, когда Вымысел сливается с Реальностью или наоборот…

Вот другая Наталья Гончарова, другой Александр Пушкин, другой Жорж Дантес… такие, какими я их придумал и вообразил.

Историческая правда, пусть даже слегка пострадавшая, пробуждает фантазию вплоть до полного своего преображения и служит мощным двигателем творчества.

Каждому из нас случалось по собственному желанию изменять или лепить заново как реальных людей, так и вымышленных, делая их в своем воображении такими, какими нам хотелось бы их видеть…

Было найдено множество писем Пушкина как на русском языке, так и на французском; например, некоторые из них опубликованы русским хореографом Сержем Лифарем. Другие находятся в российских музеях и домах, где проживала супружеская чета; они адресованы друзьям, подругам и Наталье.

Письма Жоржа Дантеса остались у его наследников, и некоторые из наследников, по словам Серены Витале, автора книги «Пуговица Пушкина», как ни странно, отказываются эти письма показывать. Многое остается под покровом глубокой тайны…

Что стало с письмами Натальи Гончаровой? Все они исчезли, и до сегодняшнего дня не было найдено ни одного!

Выдающиеся биографы, такие, как Анри Труайя, Анри Гурден, Серена Витале, Лоранс Катино-Крос, пришли к тому же результату: никаких следов!

Директриса дома-музея в Москве, на улице Арбат, где жили Пушкин с Натальей, высказала такую гипотезу: эти письма были похищены из московского Государственного музея во время революции.

Однако Серена Витале обнаружила необыкновенный документ.

В самом конце своего исследования она публикует редчайший текст:

Последнее загадочное письмо, приписываемое Наталье Гончаровой и датированное 10 июня 1844 года, то есть за месяц до ее второго бракосочетания 16 июля 1844 года!

Наталья, скрыв свое настоящее имя под именем… Маша, в последний раз обращается к Жоржу Дантесу, умоляя сжечь все ее письма, как и ее портрет, чтобы она могла начать новую жизнь…

В своем письме Наталья-Маша пишет:

«Жорж, я убеждена, что вы человек чести, а потому без секунды колебаний обращаюсь к вам с просьбой о жертве. Я собираюсь замуж и желала бы стать хорошей, добропорядочной супругой; мужчина, за которого я выхожу, заслуживает счастья – а потому умоляю вас, сожгите все полученные от меня письма, уничтожьте мой портрет. Принесите эту жертву ради моей безопасности, ради моего будущего. Я прошу вас об этом во имя тех нескольких дней счастья, которые я вам дала. Вы заставили меня задуматься о своей жизни, об истинном призвании женщины. Вы не захотите разрушить дело рук своих, сделав невозможным мое обращение к добру, – не пишите мне больше, я не должна получать ни единой строчки, которую мой муж не смог бы прочесть. Будьте счастливы так, как я того вам желаю, всем счастьем, о коем я мечтала для вас и кое судьба не позволила мне вам дать. Отныне мы разлучены навсегда, пребывайте в уверенности, что я никогда не забуду, что вы сделали меня лучше и именно вам я обязана добрыми чувствами и здравыми мыслями, которые мне были незнакомы до нашей встречи… Еще раз прощайте, Жорж».

Если только этот документ не очередной апокриф! Возможно, после смерти мужа ей удалось заполучить свои письма и, решив начать с tabula rasa[2], она собственноручно сожгла их? Тайна, сравнимая с загадкой «Железной маски»!

Значит, Наталья сама попросила Жоржа Дантеса поставить крест на прошлой жизни.

Но к тому моменту, когда читатель прочтет эти строки, все подобные гипотезы рухнут одна за другой…

Однажды утром, когда я работал над этой вымышленной историей, в мою дверь позвонили, и консьерж передал мне заказную бандероль; я открыл ее и обнаружил рукопись.

На первой странице название: КТО УБИЛ ПУШКИНА? Внизу несколько строк, написанных каллиграфическим почерком:

«Сударь,

Я узнала о приложенных вами усилиях, о вашей настойчивости и упорстве, с которыми вы пытаетесь отыскать письма Натальи Гончаровой и Жоржа Дантеса.

И я приняла решение в качестве великого исключения, дабы удовлетворить ваше любопытство, передать вам личный дневник Натальи Гончаровой, нашей прапрабабушки, который мы хранили из поколения в поколение и с которым только сейчас впервые кого-либо знакомим.

Причина проста: мы хотели скрупулезно исполнить последнюю волю, изложенную ею в завещании; нам было разрешено обнародовать ее дневник не ранее 1 мая 2019 года, то есть день в день через сто девяносто лет после той даты, когда Александр Пушкин попросил руки Натальи Гончаровой!

Используйте его во благо.

С дружескими чувствами,

праправнучка Натальи Гончаровой»

1. Кто я?

Женщинам всего мира

Я долго колебалась, прежде чем начать вести этот дневник.

Как я узнала позже, многие из нас для интимных откровений обзаводились тайным дневником; нас называли «дайристами» – очевидно, от английского «diary», означающего дневник, записную книжку.

Мы не только доверяли дневнику самые сокровенные мысли, размышления о друзьях, знакомых, местах, где бывали, но и записывали важные придворные события: дни рождения, бракосочетания, политические происшествия.

Я не стала выстраивать записи в хронологическом порядке. Я лишь постаралась запечатлеть наиболее значимые эпизоды моей жизни с Александром; моей целью было прояснить истину и отмести сомнения относительно многочисленных ложных толкований моего поведения; и наконец, благодаря свидетельствам очевидцев, я восстановила важные моменты, при которых не присутствовала лично.

Меня зовут Наталья Николаевна Гончарова, я супруга гения поэзии Александра Сергеевича Пушкина…

Вероятно, из всех писем, которые я посылала и получала, сохранятся только те, которые я воспроизведу в этом дневнике: все адресованные мне я сожгла, а что до тех, которые были адресованы мною Жоржу Дантесу, то в самом последнем из них, от 10 июня 1845 года, я попросила его также их все уничтожить.

Я намеренно использовала псевдоним Маша, чтобы меня не узнали…

Я не желала, чтобы в зависимости от веяний времени либо настроения комментаторов меня изучали и переписывали мою биографию.

Мои мысли и поступки принадлежат только мне; я единственный их судья и хранитель.

Это мой настоящий личный дневник; я негласно передаю его своим потомкам с тем, чтобы они распорядились им согласно моей последней воле. Этот дневник может быть обнародован не ранее 1 мая 2019 года, то есть ровно через сто девяносто лет после того, как Александр сделал мне предложение…

Когда придет этот день, время уже сотрет в Истории последние мои следы.

У меня была привычка хранить письма Жоржа Дантеса и Александра в небольшой шкатулке розового дерева, одном из подарков мужа ко дню рождения.

Через несколько дней после его смерти я их все перечитала. Некоторые воскресили памятные события, другие были настолько банальны, что я до сих пор спрашиваю себя, зачем он их писал.

Должна признаться, я редко отвечала на его письма; я не могла соперничать или хотя бы приблизиться на толику верст к стилю моего знаменитого поэта… Он подшучивал надо мной, говоря, что я посылаю ему «письма короче визитной карточки»; на самом же деле мне просто нечего было ему сказать! Во многих письмах он призывал меня к соблюдению супружеской верности. Теперь я осознаю, что продиктованы они были не страстью, влюбленностью или чувствами, а лишь постоянно грызущим его «стремлением к обладанию».

Моя жизнь прошла как трилогия, каждую часть которой можно соотнести с одним из романов Оноре де Бальзака.

Вначале «Шагреневая кожа» с Александром: он подарил мне океан мечтаний, но с каждым прошедшим днем этот океан постепенно иссякал; обещания оборачивались разочарованиями, клятвы превращались в предательство.

Слишком поздно поняла я, что делила свою судьбу с исключительным человеком: то был союз воды и пламени или, как сказал бы Александр, слияние Хионы, греческой богини льда, и Гефеста, бога огня!

Затем «Утраченные иллюзии» с Жоржем Дантесом: невинная встреча, которая шаг за шагом привела меня к жеманной куртуазной любви, а затем от жеманства к слепой разрушительной страсти, чтобы закончиться трагедией.

Он, без сомнения, почувствовал, что я была «женщиной в ожидании»; в сущности, Жорж был лишь охотником в засаде, подстерегающим дичь. С ним я воображала себе невозможное счастье, но это была лишь увертка, попытка заполнить пустоту моего существования.

И наконец, «Тридцатилетняя женщина» с Петром Ланским: как если бы после путешествия меж звезд я возвратилась на Землю!

Мои разрозненные воспоминания прилежно занимали свои места.

Бурный поток, едва не выплеснувшийся из своего ложа, вернулся в нормальное русло.

Однако и сейчас, в свои сорок пять лет, подводя итоги, я по-прежнему отказываюсь быть всего лишь заурядной госпожой Бовари!

Когда я заново пересматриваю свои моральные принципы, то спрашиваю свою совесть: в чем меня можно упрекнуть? Конечно, я была кокетка и транжира; без сомнения, мне следовало быть более внимательной матерью; но я была замечательной супругой, поскольку, не считая выкидышей, произвела на свет семерых детей, четверых от Александра и троих от Петра!

И Александр, и Жорж Дантес, и Петр утверждали, что я была воистину «романтическим созданием»; я считала это комплиментом. Намного позже, пытаясь разобраться в собственной личности, я любила отождествлять себя с героинями романов, комедий или трагедий; в каждый решающий момент моей жизни возникала молодая женщина, чей характер я как бы заимствовала…

Я побывала поочередно принцессой Клевской, Селименой из «Мизантропа», Хименой из «Сида», Федрой Расина и, наконец, доньей Соль из «Эрнани» Виктора Гюго. Достигнув зрелого возраста, я поняла, что лишь госпожа де Реналь Стендаля выражала мои самые сокровенные мысли.

Александр говорил, что я женщина-ребенок – капризная, легкомысленная и поверхностная; его это всегда и сердило, и привлекало…

Чтобы получить желаемое, мне достаточно было расплакаться, и он таял!

Мой характер выковали родители: с моей матерью мы жили в нашем доме, как в аду; с отцом были связаны ежедневные драмы. Я ненавидела конфликты и решала множество проблем благодаря своим дипломатическим талантам.

Я была социальным Протеем[3]: мне нравилось поддерживать в моем окружении уверенность, что я именно такова, какой они желали меня видеть… Это льстило их самомнению; зачем разочаровывать или противоречить, когда так легко покорять, просто нравясь? Но я попалась в собственные сети и очень скоро поняла, что нуждаюсь в других, чтобы существовать. Я могла бы повторить вслед за Гамлетом Вильяма Шекспира бессмертный вопрос «быть или не быть?».

Что до меня, я позволила себе поддаться очарованию, дурману, опьянению придворными балами. Для меня стала наваждением потребность демонстрировать себя, позволять себя разглядывать, постоянно чувствовать себя выставленной напоказ. Очень скоро «выглядеть» стало для меня важнее, чем «быть».

Двор воистину являлся единственным местом, где ты сталкивался с людьми, так с ними и не познакомившись…

2. Красавица и чудовище

Выбор Александра пал на меня не потому, что я была богата, умна или образована, а лишь потому, что я была «красавицей, красавицей, красавицей», как скажет восторженная и шутливая Долли Фикельмон, одна из его бывших любовниц.

Александр только-только пересек символический рубеж тридцатилетия; он горячо желал «остепениться». Разве не сам он написал: «Мне уж тридцать минуло. В тридцать мужчине должно жениться». Он прекрасно осознавал, что при дворе его образ «старого холостяка», несмотря на все его бесчисленные победы, пятнает его репутацию.

Знаменитый «Летучий Голландец» после долгого плавания окончательно решил бросить якорь! Я стала его тихой гаванью, по крайней мере, он так надеялся.

В нашем обществе главным была видимость. Александр желал поступить согласно нравам и обычаям того времени: остановить свой выбор на красивой женщине. Мой облик в некотором смысле придавал Александру определенный вес по образу и подобию богатого «барина», вроде тех, кто кичился обилием своих «душ», как то описано в романе Николая Гоголя.

Красота была единственным моим достоянием. Александр прекрасно это понял, я была его рыночной ценностью, наградой, которой он козырял, плодом его побед!

Мы, красивые русские женщины, обеспечивали социальный статус мужчинам, которые нами обладали. С какой великой гордостью на каждом балу мужья с выставляли нас напоказ; как же это походило на парад молодых кобылок в праздничной сбруе. Никто не осмеливался показаться при дворе без парадного убора в виде женщины – супруги, любовницы или обеих сразу. Невозможно было представить себе аристократа без юной красавицы.

В этой аристократической конюшне сочетались браком производили безупречное потомство благодаря скрещиванию чистокровок. Нас выбирали, потому что мы были прекрасными производительницами. Красота наших детей искупала неблагородную внешность наших мужей.

Но они были так горды своей плодовитостью… особенно, если им «приносили» отпрысков мужского пола, которые обеспечат продолжение благородного рода и увековечат их имя в истории. В большинстве своем погрязшие в праздности, придворные мужчины придумывали себе некую деятельность, которая позволила бы им занять свое время и придать себе значимости в глазах императора; возможность предъявить восхитительные плоды своих побед в сопровождении очаровательных детей создавала идиллическую картину: у них возникала иллюзия существования, наличия смысла жизни. Vanitas vanitatum et omnia vanitas![4]

* * *

Без ложной скромности я прекрасно осознавала, что моя красота была носителем агрессивности; можно сказать, что я не была нормальной. Один из моих поклонников, граф Соллогуб, сказал мне, что я «чудовищная Красавица»! Все мое существо излучало дерзость и самоуверенность. На одном из званых вечеров я услышала невольное замечание двух девиц:

– Вы видели чудесное платье Пушкиной? – спросила первая.

– Да, – кивнула вторая, – но это не мешает ей оставаться «Красавицей и Чудовищем»!

Вместе того, чтобы оскорбляться и возмущаться, я лишь вставала перед большим зеркалом моей матери и напевала эту ласкающую слух аллитерацию: Красавица и Чудовище, прелестный оксюморон; Красавица и Чудовище – в этом было нечто демоническое, нечто дьявольское, как я сама. Красавица и Чудовище – как удобно и уютно; окутанная этим ласкающим коконом, я более не должна была ничего доказывать; мне вполне хватало «выглядеть», чтобы «быть»!

Когда мы появлялись в бальном зале, я возвышалась над мужем; цепляясь за мою руку, он казался более представительным; злые языки перешептывались: «А вот и Венера с Вулканом!»

Один журналист, Булгарин, главный редактор «Северной пчелы», его вечный и неумолимый недруг, напишет с обычной своей злобой, что, когда Пушкин появляется с прекрасной Натальей Гончаровой, складывается ощущение, будто видишь начало известной сказки Шарля Перро «Красавица и Чудовище»! Александр не урод, но и привлекательным его не назовешь. Ничего отталкивающего в нем не было, но маленький рост, смуглая кожа, мясистые губы и курчавые волосы не добавляли ему очарования.

На светских приемах самый захудалый кавалергард затмевал моего бедного Александра.

Все мужчины двора искали моей улыбки, моего взгляда, наклона головы. Моя грудь, которую материнство сделало еще пышнее, была без сомнений самой прекрасной в Санкт-Петербурге! Она сводила с ума всех приближавшихся ко мне мужчин и приводила в восторг императора. Сам он был псевдоморалистом: хотя он полагал своим долгом проповедовать добродетель, это не мешало ему поощрять декольте, порождавшие эротический ветер, веявший при дворе. Мужские взгляды ласкали меня, преследуя по пятам, прежде даже, чем всмотреться в лицо. Что может быть приятнее! Какое счастье выслушивать весь их вздор, глупые комплименты, иногда неуместные, а то и вольные до непристойности намеки. Даже в самых безобидных их замечаниях сквозила едва прикрытая чувственность. При дворе я была без преувеличения самой желанной добычей на этой вечной охоте!

Женщины завидовали моей осиной талии и тайно ненавидели. Они расточали похвалы и лесть, которые оставались лишь ядом замедленного действия.

Мой муж, которым единодушно восхищались, одновременно презирая, совершенно не отдавал себе отчета в той игре, которая велась вокруг нас. Может, ему это было безразлично? Уверенный в себе и в своем таланте, он, казалось, парил над этими окультуренными джунглями, где кишели потенциальные убийцы.

Я познакомилась с Александром в 1828 году. Он писал «Евгения Онегина». Когда мне случается перечитывать его шедевр, я, возможно, греша гордыней, думаю, что он вдохновлялся моим успехом на балах, когда описывал свою героиню Татьяну; все ошибочно полагали, что он посвятил эти строки своей давней любви Анне Керн…

К ней дамы подвигались ближе;

Старушки улыбались ей;

Мужчины кланялися ниже,

Ловили взор ее очей;

Девицы проходили тише

Пред ней по зале, и всех выше

И нос и плечи подымал

Вошедший с нею генерал.

При дворе и в салонах я быстро поняла, что следует быть мыслящим зеркалом.

Я являла каждому тот женский лик, какой он желал увидеть. Я стала настоящей женщиной-хамелеоном.

Моя мать, Наталья Ивановна, хотела видеть меня покорной и послушной, подобно образцовым девочкам из историй, придуманных графиней Ростопчиной, она же знаменитая графиня де Сегюр. Мой муж Александр требовал, чтобы я была красивой, блистательной и глупой куклой. Император желал произвести на меня впечатление, покорить и – почему бы нет? – сделать своей вероятной добычей.

Для императрицы я впоследствии стала ближайшей наперсницей и поверенной ее сокровенных мыслей и маленьких тайн.

Генерал Бенкендорф, послушная марионетка императора, надеялся, что я стану женой-шпионкой, которая будет доносить ему обо всех бунтарских мыслях не только самого Александра, но и его друзей, вероятных врагов государства.

Барон ван Геккерн, обожающий своего «приемного сына» Жоржа, хотел поднести ему мое тело богини в качестве жертвенного дара…

Для моей сестры Екатерины я играла двойную роль: вначале она была моей сообщницей в амурных делах с Жоржем Дантесом, а потом стала чем-то прямо противоположным!

Что до другой моей сестры, Александры, то я делала вид, что не замечаю зарождающейся в ней юношеской чувственности; ее пылкая любовь к Александру всегда вызывала во мне глубокое удивление.

И наконец, мой обольстительный воздыхатель Жорж Дантес вполне предсказуемо станет конем на моей шахматной доске… Для него я навсегда останусь лишь блестящей ветреной юной аристократкой, пресыщенной жизнью, которая искала романтического приключения, чтобы развеять скуку.

Я и на самом деле великолепно играла свою роль; никто, даже мой утонченный муж, не знал в действительности, кем я была…

Я укрылась за зеркалом без амальгамы; я создала вокруг себя огромный пузырь, сквозь который наблюдала, ощущала, анализировала и предвидела почти все.

Люди снаружи видели во мне лишь привлекательную и соблазнительную куклу, которая при любых обстоятельствах улыбалась вечной улыбкой Джоконды, двигалась как нельзя более величественно, но плавно, подобно балерине Большого театра, причем каждый ее жест был исполнен аристократической значимости, и с умным и сосредоточенным видом отвечала на светские банальности другими банальностями, не менее пустыми и скучными.

3. Детство и юношество

Сейчас, когда я доверяю этому дневнику самые значимые моменты моей жизни, я стараюсь вспомнить свое детство; к сожалению, приятных воспоминаний у меня немного; ни одно из них не запечатлело со счастием то время; в судьбе женщины это довольно редкое обстоятельство, заслуживающее упоминания.

Все девочки сохраняют в тайном садике своей души хоть одно событие, хоть один случай, который пусть всего на мгновение осветил их первые годы, я же – ничего.

В двенадцать лет я уже выглядела довольно взросло; в церкви на утренней воскресной службе пылкие взгляды, которые исподтишка бросали на меня шестнадцатилетние юнцы, льстили моему самолюбию; я ловила их с наслаждением, в них уже ощущался аромат греха.

Ближе к четырнадцати годам мои формы приобрели чудесную округлость, я выглядела на шестнадцать.

В шестнадцать мне давали восемнадцать, и я покорила величайшего поэта России!

В восемнадцать я расцвела во всем великолепии и считала себя Королевой Двора…

Я осознала, что красива, с того момента, когда отец более не осмеливался поднять на меня глаза, и что очень красива – когда мать стала ежедневно разглядывать изгибы моего тела, в то время как сама она с каждым днем увядала.

Я потеряла одного за другим друзей детства; их невинное товарищество исчезло, они превращались в жадных хищников, всматриваясь в свою первую юную добычу; вот тогда я и почувствовала, что покинула планету Отрочество.

В зависимости от возраста молодые люди мечтали о моих грудках, мужчинам не давали покоя мои перси, старикам мой стан, одним словом, ваятель с особым вниманием отнесся к моему бюсту!

Каждый день я разглядывала свои очертания греческой богини; они могли соперничать с самыми прекрасными формами в Империи.

Мужские взгляды неотступно следовали за мной; я понимала, что стала настоящей женщиной, и женщиной желанной.

Это не ускользнуло от нашей матери, имевшей еще двух дочерей, которых она также стремилась поскорее пристроить, как и меня саму.

Ее главным желанием было выдать нас замуж, «определить», как она выражалась.

Две мои сестры, Екатерина и Александра, не разделили со мной счастья особой благосклонности богов. Екатерина была слегка полновата, а Александра страдала легким косоглазием, которое, однако, придавало ей загадочное очарование…

Меня же осыпали похвалами: графиня Фикельмон, супруга австрийского посла, часто бывавшая при дворе, писала: «Она совершенное создание как по лицу, так и по формам». Почт-директор Булгаков, личность неприятная и опасная, вторил ей: «Стать богини и изумительное лицо». Граф Соллогуб добавлял: «Возможно, в течение своей жизни я встречал и более привлекательных красавиц, но никогда не видывал я женщины, которая соединяла бы в себе такую законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, ее маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее».

Некоторые женщины родятся некрасивыми, а то и очень некрасивыми; с ними всё просто – им суждено внушать жалость; иногда над ними подсмеиваются, но со временем привыкают к их злосчастью; а главное, они не вызывают никакой зависти или ревности!

Если они ничем не примечательны, то растворяются в каждодневной тусклости и к полудню превращаются в тени…

Наша семья древностью рода похвастаться не могла: по отцовской линии мы происходили из мещан, и дворянством были пожалованы за финансовые успехи деда, бумагопромышленника, составившего себе состояние.

Его житейская хватка была вознаграждена: официальный поставщик двора, он стал кавалером ордена Святого Владимира и таким образом вступил в дворянское сословие… Он завещал свое огромное богатство моему отцу, оказавшемуся никчемным управляющим, который поспешил это богатство распылить и растратить. Мы остались практически без гроша.

Мой отец принадлежал к тому роду мужей, в чьей семье равновесие сил сначала было нарушено, а потом пошло прахом. В первое время своего брака он был очень активен и управлял своим имением; он знал каждую «душу» по имени и заботился об их благосостоянии. Крестьяне уважали его и боготворили. Они говорили ему:

– Ты наш хозяин и отец родной.

В сущности, отец был на свой манер революционером или, скорее, либералом, потому что ненавидел крепостничество и желал его отмены. Он, рискуя навлечь на себя гнев матери, осмеливался утверждать, что крепостное право не только губительно для российской экономики, но угнетение несчастных крестьян является еще и моральной ошибкой. Кстати, под покровом глубочайшей тайны он увлекся очень красивой крепостной, которой втихомолку дал вольную!

До некоторых пор ничего не решалось и не происходило без его согласия и благословения, но мало-помалу он перестал получать удовольствие от управления своими людьми или от их вразумления. Без сомнения, он осознал тщету усилий и устал от бесполезной власти.

Бдительная мать быстро уловила этот перелом и воспользовалась им, чтобы отгрызть то, что более не представляло для него интереса. Он скинул на нее остатки своего отцовского авторитета. Этот переход осуществлялся незаметно, но ежедневно, как сыплются песчинки в песочных часах. Шли дни, недели, месяцы, и мать жадно сгребала под себя отцовское начало в семье. Она навязывала ему даже место, время и продолжительность супружеских радостей! До нас с сестрами в доме ясно доносились отзвуки их эротических утех… Эта жестокосердная богомолка превратила его в сексуального раба. За столом она присвоила себе единственное право голоса; если отец осмеливался высказать свое мнение, она его грубо обрывала. А он замолкал и тихо сидел до конца трапезы, окончательно спасовав. Повелитель стал подчиненным; родилась «mater familias»[5].

Отец укрылся в единственном убежище, на которое она никогда не покушалась: в нежности. Он превратился в ласкового любящего родителя, всегда готового нас простить и защитить от бесчинства и несправедливости матери. Он по-настоящему взял на себя все материнское начало, став «добрым папенькой», как мы привыкли его называть.

В результате падения с лошади наш бедный отец потерял рассудок. Лишенный отныне чувства ориентации, он и по дому-то не мог передвигаться без компаса… В любой момент смех у него сменялся слезами.

Мать, опасаясь его непредсказуемого поведения, решила более не разделять с ним супружескую постель и отправила мужа в дальнюю часть дома, в отдельную комнату.

С ним и впрямь часто случались приступы безумия; не вынеся очередных упреков матери, он мог гоняться за ней по коридорам, верхом на воображаемом коне и вопя во все горло: «Ату, ату его!»

Однажды вечером отец вышел из своей спальни и вместо того, чтобы туда вернуться, оказался в комнате гувернантки и забрался к ней в постель… Эрос не преминул явиться и подтолкнул отца к весьма предприимчивым действиям; она проснулась и подняла крик… скандал на весь дом! Мать, пребывавшая в глубоком сне, впала в страшную ярость, осыпала отца ударами и погнала в его спальню; финал сцены! Мы не знали, смеяться или сочувствовать гувернантке.

Я заметила, что после своего злосчастного падения он проявлял особенное внимание к женскому полу, в частности ко всем служанкам.

Имелась еще одна проблема: когда мать ему противоречила, он хватал огромный мясницкий нож и бегал за ней по всему дому, осыпая всевозможными ругательствами.

После множества подобных случаев она в конце концов решила подвергнуть его окончательному заточению. Теперь он имел право только присутствовать на общих трапезах, в присутствии слуг и только когда мать звонила в колокольчик!

Едва проглотив последний кусок, он должен был удалиться в свою берлогу. Если мать выпивала больше обыкновения, случалось, что она прибегала в обращении с ним к рукоприкладству; после злосчастного происшествия с гувернанткой она, казалось, даже вошла во вкус.

Мы, безусловно, были единственной семьей в России, где царил абсолютный матриархат; в противоположность русской традиции, именно женщина измывалась над супругом и имела над ним полную власть; уникальный случай, великое исключение.

На самом деле в те времена мужчины, главным образом крестьяне, по обычаю били своих жен. К счастью, императрица Елизавета издала закон, который нас защищал. Благодаря этому пресловутому закону от 1753 года замужние женщины могли сохранить свое имущество после замужества; это нас и спасло. Сама того не ведая, она тем самым уберегла нашу семью от полного разорения. Отец, полностью потеряв рассудок, постоянно делал подарки любому, кто его об этом просил.

Однажды после полудня, неожиданно вернувшись домой, мать увидела десяток крестьян, выносящих из дома мебель.

Чудом она появилась вовремя, чтобы вернуть все на место; можете представить себе эпическую сцену, которая за сим последовала…

Происхождение матери оставалось тайной. По ее словам, она могла быть незаконнорожденной дочерью татарского князя. Она отказывалась говорить о своих предках; если мы проявляли настойчивость, ее охватывал страшный гнев, и мы меняли тему.

Глядя на ее портреты в молодости, я понимала, что она была ослепительной и истинной «королевой красоты», как принято говорить: огромные черные глаза, затмевающие идеальный овал лица, удивительный крошечный ротик в форме сердечка, лепные очертания губ и, наконец, бесконечной длины смоляная коса, небрежно спадающая и вьющаяся вдоль шеи.

Ее угольные глаза и вызывающий взгляд покорили и оставили ни с чем множество безутешных воздыхателей. Она даже хвастала тем, что пленила любовника императрицы, и теперь я ей верю. Но она плохо старела и мало-помалу стала сварливой и скупой.

Сварливой – ибо она видела, что дурнеет, завидовала мне и смотрела на меня уже не как на свою дочь, но как на соперницу, желающую похитить то положение, которого она лишилась уже давно.

У нее не только испортился характер, она еще стала ханжой. Таким образом она пыталась придать смысл своей печальной и тусклой жизни.

Навязчивые идеи матери душили нас; она решила, что я должна выйти за почтенного князя Мещерского, который меня совершенно не привлекал; она преследовала меня своими настоятельными убеждениями, что он спасет нас из того жалкого состояния, в котором оказались наши финансовые обстоятельства.

На деле же мать продолжала изображать из себя важную персону, хотя весьма скудный достаток не мог не сказаться на нашем образе жизни… Вспоминая о том, что мы ежедневно ели, я понимаю, насколько уместно слово «скудный».

Конечно, говорить о нищете было бы преувеличением, но жили мы небогато. Дабы поддержать видимость, мать приказывала каждый вечер стелить на огромный стол в обеденном зале богато вышитую скатерть, часть семейного наследства; выставлялась редчайшая фарфоровая посуда знаменитого Императорского завода, основанного в 1744 году императрицей Елизаветой. Это был свадебный подарок, но мать так и не пожелала открыть нам имя щедрого дарителя.

И каждый раз, когда мы рассаживались за столом, для матери наступал важный момент полной сосредоточенности; она испускала глубокий вздох… Без сомнения, то было нежное воспоминание или великая страсть. Затем выносили бокалы хрусталя Сен-Луи и великолепные столовые приборы массивного серебра, которые она купила за гроши у разорившегося французского иммигранта после отчаянного торга.

В центре стола возвышались три изумительных подсвечника, тоже из массивного серебра – семейные сокровища.

При первом властном звонке колокольчика матери три миловидные служанки в костюмах субреток из какой-нибудь комедии Мольера спешили подать и торжественно водрузить на стол безвкусный отвратительный прозрачный суп, который она именовала «суп королевский велюте»!

Мать восклицала:

– Франсуа!

Она постоянно произносила на французский лад все имена нашей челяди. Настоящее имя слуги было Фрол…

В одно мгновение «Франсуа» преображался, как Жак в «Скупом» Мольера[6], в любого из приближенных – в кучера, в садовника, в дворецкого… Он с важностью рявкал:

– Королевское консоме Марии-Антуанетты!

Мы молча благоговейно ждали, пока мать возьмется за один из своих бесценных столовых приборов, выдержит паузу и проглотит первую ложку, подавая знак к началу пиршества…

За столом не произносилось ни слова, нам с сестрами строго запрещалось разговаривать между собой. Следовало подождать, пока мать обратится к нам, чтобы открыть рот. Но мы нашли выход, который я осмелюсь назвать гениальным: «язык глухонемых». Укрывшись ото всех в своей спальне, мы учились читать по губам; мы постепенно отсаживались все дальше друг от друга, чтобы научиться разбирать слова; мы получили возможность общаться на расстоянии, это был настоящий подвиг. Сидя за столом, едва мать отводила взгляд, занятая чем-то другим, мы трое могли вести настоящий разговор.

А за столом – ни единой интересной темы, ни единой радостной новости, ни проблеска шутки. Лишь череда нравоучений, очередное перечисление бесчисленных запретов, пересказ городских сплетен. Тем временем при каждой смене предмета разговора дворецкий превращался в сомелье и наливал ей чудовищное пойло.

Словно речь шла о редчайших марочных винах бордо или бургундских, она действовала так, как подметила в ресторане «Дюме». Франсуа откупоривал перед ней бутылку самой отъявленной бурды, нюхал пробку, предъявлял ее матери, та кивала; сомелье – раз уж он на тот момент так назывался – плескал несколько капель жидкости в ее бокал, она несколько секунд вращала его, подносила к глазам, проверяя прозрачность, потом резко и глубоко погружала туда нос.

Как истинный знаток, она одобрительно прищуривалась. Мы знали наизусть, какой вердикт она вынесет, но, чтобы угодить ей, делали вид, что ждем суждения Бахуса. Затем она поворачивалась к Франсуа и, чуть заметно смежив веки, отдавала приказ налить ей этого непотребного эликсира. Затем ставила бокал на стол. Это был знак, что можно продолжить ужин, а для нас – что можно начать немой обмен мнениями.

Во время трапезы она не отказывала себе в добром глотке; ее красноречие, как и скорость изложения, возрастали пропорционально количеству поглощенных бокалов; она становилась очень нервозной. Мы опускали глаза, но втихомолку смеялись, потому что в ее речи все начинало смешиваться: Александр, балы, платья, князь Мещерский, служанки.

В большинстве случаев все ее рассуждения крутились вокруг меня. Главная тема – мои отношения с Александром и князем Мещерским; среди других сюжетов – составление программ балов, в которых мы должны были принимать участие.

Но вернемся к течению наших трапез…

Мать звонила в колокольчик второй раз; переодетые служанки уносили наши тарелки и возвращались с тремя крошечными рыбешками, свободно плавающими на блюде; при третьей смене торжественно вносили жалкий кусочек вареного мяса, который долго томился в соли и теперь пугливо подрагивал в зеленоватом желе.

Мы радовались: близился конец этой гастрономической пытки; последним испытанием был отчаянно сопротивляющийся сырный пирог, завершающий пиршество. Напрасно мы пытались как-то размочить его во рту, это было решительно невозможно… В конце концов нам удавалось взять над ним верх; три удара ножом, и он испускал дух! Оставалось только стоически проглотить каждый кусочек…

Приходил долгожданный миг, когда нам позволялось выйти из-за стола; мы бежали укрыться в одной из наших спален, где принимались болтать обо всем на свете…

По ночам нашей самой большой радостью было собраться вместе, и тогда начиналась жизнь. Мы обсуждали список потенциальных женихов, которых мать приглашала в дом, чтобы они за нами ухаживали; каждую среду вечером открывался «рынок рабынь» – так мы называли эти приемы.

Но существовало одно отличие… решение было не за мужчинами, это наша мать производила безжалостный отбор в зависимости от титула, принадлежности к роду древнему или лишь недавно получившему дворянство, их известности, светских связей, но, главное, конечно же, от их богатства!

А потому великолепные молодые люди, пышущие здоровьем, остроумные, забавные, приятные… нещадно отметались, поскольку не соответствовали обязательным требованиям, вот ведь жалость! Зрелище было несравненное, истинное наслаждение для глаз и ушей.

Мать порхала вокруг наших поклонников; для каждого у нее находилось приветливое слово: уместный глагол, красочное определение или должное наименование, в зависимости от матримониальных устремлений матери.

И все они расплывались в улыбках, преисполненные доверия, при этом каждый уже считал себя счастливым избранником…

Ей недостаточно было пригласить двух-трех претендентов, нет, каждый раз их набирался добрый десяток.

Во время этого «фуршета» – используя модное французское слово для обозначения заменяющего званый обед приема – мать проявляла невиданную энергичность; казалось, для нее было вопросом жизни и смерти отыскать желанный перл творения. Она задавала вроде бы невинные вопросы, но ответы позволяли ей составить точное представление об истинном имущественном положении, образе жизни и круге общения родителей претендента.

Приглашенные всегда вели себя на один манер: они держались метрах в двух от внушительного ларя, на котором был накрыт обильный «фуршет». Согласно обычаю, мать произносила короткие тосты, и, едва она заканчивала, самые дерзкие пересекали пространство, отделявшее их от закусок… они принимались накладывать угощение себе в тарелки, одни весьма скромно, другие, напротив, обильно, а то и с избытком.

Ничто не ускользало от орлиного взора матери, для которой хорошее воспитание было обязательным условием. Не зная того, гости проходили отборочный экзамен.

Наконец, к ларю приближались самые сдержанные; если они воображали, что сдержанность, залог успеха, то глубоко заблуждались! Обратное, то есть гурманство или обжорство, также были непростительны.

Вначале все это милое общество вело себя довольно чопорно, но затем стопки водки, чередуемые со знаменитой крымской «Массандрой», слагались во взрывную смесь, которая неизменно оказывала свое воздействие.

Мы с сестрами скромно держались позади и наблюдали за действом; молодые люди приходили в веселое расположение духа, шутили; самые смелые, пытаясь разбить лед, заговаривали с нами о чем-то банальном.

Но вместо того, чтобы красоваться и пытаться покорить «трех Граций», соискателям следовало бы обратить внимание на две темы, неизменно присутствующие в тостах нашей матери: знатность и богатство.

Она неотступно бдела; если один из претендентов ей не нравился, она отводила его в сторонку и крайне учтиво и дипломатично давала ему понять… что он снят с соревнований.

Наша семейная жизнь держалась на двух столпах: ежедневном церемониале трапез и «рынке рабынь».

Конечно, в этом сыграли свою роль ее воспоминания о славных временах ее молодости, прошедших в нарочитой роскоши.

То были славные времена, когда каждый день ей подавалась фамильная карета с вензелем З, означающим герб Загряжских; она отправлялась к друзьям или за покупками в город вместе со своей тетей, Натальей Кирилловной.

Каждый вечер она вспоминала и проживала заново – концерты, театральные представления, балы; и на каждый выход – новый наряд.

Теперь же она открывала шкафы, заполненные потускневшими, выцветшими платьями, и разглядывала их, охваченная ностальгическим чувством.

Каждое рассказывало свою историю; два из них особенно врезались в память. Вот это, сиреневое, будило самые волнующие воспоминания: на балу в Аничковом дворце император Александр I пригласил ее и удостоил нескольких танцев.

А вот это платье из розовой органзы было на ней, когда она познакомилась с князем Б., который долгие годы был ее любовником, к вящему неведенью моего отца; как только ему, бедняге, удавалось проходить в дверь нашего дома с такими-то рогами!

Когда мать постарела, ее скаредность вошла в легенды и стала смехотворной; она шпионила за поварихами, не разрешала им на завтрак съедать больше одного куска сахара, который сама тщательно раздавала; потом, оставшись одна, она измышляла коварнейшую хитрость: ловила муху и сажала ее в сахарницу… И горе поварихам, если муха улетала!

В доме царили запреты: никаких книг или самая малость; ограничения и наказания вместо поощрения, а когда атмосфера сгущалась, то и пощечины.

Само слово «дом» звучало для нас как «тюрьма». Мать поднимала нас в шесть часов утра; словно осененная божественным светом, она желала поделиться с нами полученными откровениями, дабы мы могли использовать их во благо…

В любое время она могла заставить нас в течение часа молиться, стоя в ледяной часовне, которую она обустроила в одной из жилых комнат.

Появление этой часовни внесло значительные перемены в ее характер; она посещала ее по нескольку раз в день, став не только набожной, но и богомольной до крайности. Французы придумали для таких дам милое шутливое название – «grenouille de bénitier»[7].

Зимой, когда мы жаловались, что в часовне стоит сибирский мороз, она отвечала, что холод очищает наши души и бодрит разум… попробуйте возразить!

Даже почтенный священник, который каждую неделю приходил нас четверых исповедовать, советовал ей проявлять больше сдержанности и здравого смысла в своем религиозном рвении.

На смену безоглядной богомольности пришли языческие суеверия, что вызывало большую тревогу. Все приметы и предрассудки смешались в одну кучу. Если за столом одна из служанок по недосмотру оставляла опустошенную бутылку или перекрещенные ножи, или же просыпала соль, мать строго ее отчитывала, потому что это приносило несчастье.

Если мы что-либо забывали дома, она запрещала нам возвращаться, потому что это дурная примета.

Если слева по обочине дороги проходила черная кошка, это было очень дурным предзнаменованием… Но самым страшным было встретить черного ворона, вот тогда начиналась настоящая паника, следовало закрыть все ставни, наглухо запереть двери, и на протяжении сорока восьми часов никто не имел права ни войти, ни выйти.

Моя сестра Александра, самая смелая из нас, решилась осведомиться, почему именно левая сторона вызывала такие опасения. Мать сухо ответила:

– Мне прекрасно известно, что вы не верите в мои предсказания и вообще не верите ни во что, а главное, НИЧЕМУ. Так знайте, юные невежды, довольные тем, что в невежестве пребываете… что еще римляне открыли, как опасно то, что приближается слева. Они ввели различие между dextra, то есть справа, или одесную, и sinistra, что означает слева, или ошую, откуда и родилось слово «sinistre», то есть «пагубный», – завершила она профессорским тоном.

Ее поведение тревожило нас. Кульминация наступила по случаю показа комедии Мольера «Тартюф», в которой автор выводит на первый план двуличие главного персонажа, воплощающего пародию на религию и ее извращение; герой разрывается между своей ханжеской природой и неудовлетворенными плотскими желаниями, что и служит источником комизма. Мольер высмеивает иезуитские рассуждения, пытающиеся лицемерно совместить несовместимое: плотскую любовь и запрет…

Ничего в этом не поняв, мать встала на сторону Тартюфа, защищая его:

– Вы ничего не поняли, – заявила мать, – бедный Тартюф в этой пьесе единственный чистый и нравственный характер. А весь дом замыслил против него настоящий заговор, некую кабалу…

Следует признать, что, сама того не ведая, мать нашла точное слово, ибо все якобы благочестивые ханжи, ополчившиеся на Мольера с целью добиться запрета его пьесы, объединились в сообщество, прозванное «Кабала Святош». К счастью, пьеса понравилась королю, который великолепно развлекся и разрешил спектакль.

Однажды Александр покидал нас и уже откланялся, но в последний момент, забыв мне что-то сказать, продолжил со мной разговаривать, стоя на пороге; мать бросилась к нему, резко схватила за ворот сюртука и буквально втащила внутрь.

Видя изумление Александра, она объяснила ему, что порог «есть вход дьявола»; крайне опасно оставаться на пороге, следует находиться либо внутри, либо снаружи.

Александр посмотрел на меня округлившимися глазами и ушел, ничего не сказав.

Мое воспитание было спартанским и суровым; строгая, очень властная мать, склонная к деспотизму и наказаниям… Материнская нежность была ей неведома, она и слов-то таких не знала! Позже она погрязла в алкоголизме и с ней случались припадки; пословица гласит in vino veritas; но чаще всего там обнаруживалась не истина, а наша мать!

Некоторых вино делает мягкими, уязвимыми, иногда даже неземными… А вот у Натальи Ивановны вино было «гневливое или злое». Всякий раз это заканчивалось драматично: бокалы следовали один за другим, она приходила во все большее возбуждение, ее лицо багровело; обстановка накалялась, мне казалось, что на спиртовом градуснике Реомюра, который мы недавно получили из Франции и повесили на стену, столбик на глазах ползет вверх.

Эта привычная сцена обычно разыгрывалась вечером в субботу. Она становилась очень нервозна, иногда награждала нас на ходу парой пощечин, чтобы успокоиться, кричала по любому поводу и очень рано отсылала нас спать. Она орала на слуг, оскорбляла их, потому что кто-то из них плохо расположил вазу с цветами, передвинул столик или забыл ложечку…

Назначенный час прихода гостей приближался. Изрядно выпив еще до прихода гостей, она хмелела все больше; она встречала их с уже покрасневшими скулами, друзья же ничего не замечали, списывая ее возбуждение на хорошее настроение и природное жизнелюбие.

Она становилась очаровательной, улыбчивой, сияющей, уделяла внимание каждому, словечко одному, словечко другому, ловила на лету любое невысказанное желание. О чудо, мать преображалась в чудеснейшего Амфитриона!

Одно удовольствие было смотреть на нее – предупредительную, угадывающую заранее вопросительный взгляд кого-то из друзей. Короче, она готовила для них истинную трапезу ЛУКУЛЛА; увы, всякий раз она нервничала все больше и становилась вспыльчивой.

Напившись сверх меры, она больше не могла проглотить ни капли или же, напротив, не знала удержу!

Она становилась агрессивной с лучшими друзьями. Некоторые больше не желали приходить или придумывали предлоги сказаться занятыми. Тогда она оставалась один на один с бутылкой и, всеми покинутая, горько плакала; трапеза превращалась в «ЛУКУЛЛ ужинает у ЛУКУЛЛА»!

Внезапно градус алкоголя у нее в крови взрывался, рассыпаясь фейерверком: затронув вроде бы самую безобидную светскую тему, например воспитание детей, она выбирала мишенью одну из дам и обрушивала на нее обличительный бред; обвиняла во вседозволенности, которую та якобы проявляла по отношению к своей дочери, укоряла в роскоши нарядов, какой сама уже не могла себе позволить; чем больше она говорила, тем больше вина вливала в себя, словно в бездонную глотку.

Она говорила чудовищно быстро, используя безжалостную логику; в ход шли самые убийственные резоны, самая желчная критика. Подобно генеральному прокурору, она мстительно наставляла обвиняющий палец на подругу, которую между тем знала с самого детства. Та, бледная, онемевшая, растерянная, не знала ни что сказать, ни что сделать. Наша мать, видя, какой человеческий разгром она учинила, оседала на стуле и разражалась рыданьями. Она икала и отчаянно звала маму.

Утром, после молитв, она давала нам полчаса, чтобы умыться и привести себя в порядок; сразу после завтрака нас ожидали различные преподаватели, которые давали нам приватные уроки. В восемь вечера мы были уже в постели. Читать запрещалось. Без сомнения, именно благодаря этом запрету мы с сестрами смогли вкусить запретный плод, как благопристойно называла это мать.

Как только она погружалась в глубокий сон, мы накидывались без разбора на все эротические книги, которые нам доставлялись из Франции: сначала «Манон Леско» аббата Прево, затем «Заблуждения сердца и ума» Кребийона и наконец «Опасные связи» Шодерло де Лакло.

Мы вкушали их с наслаждением. Так, под одеялом, при свете маленькой свечи, мы приобщались к миру плотской любви…

На самом деле мы горели нетерпением научиться понимать завуалированные намеки взрослых, многозначительные усмешки дам и скабрезный смех мужчин.

А служанки делились с нами жизненным опытом, от них мы слышали реальные рассказы о любовных интрижках с прислугой. Притом девицы очень гордились тем, что могли с чувством превосходства приобщать нас к совершенно неизвестным нам познаниям. Госпожа и Рабыня словно менялись ролями!

Они отчаянно насмехались над нами, заверяя, что наша девственность скрывает мощное подавленное желание! И были недалеки от истины. Они были куда смышленее и проницательнее, чем воображала мать. Их приходилось упрашивать, чтобы они поделились с нами альковными секретами, зато потом их было не остановить.

Каждая хвалилась тем, что пережила самое необычайное любовное приключение; они расписывали свои похождения в мельчайших деталях, вызывавших у нас глубокое волнение. Но девушки доверяли нам также свои разочарования и беды.

Прежде чем поступить к нам, некоторые подверглись насилию со стороны молодых дворян, родители которых не желали ничего знать, полагая вполне здоровым и нормальным, что их юные отпрыски должны, как они говорили, «перебеситься».

В течение дня хозяева гоняли служанок до полного изнеможения. Ночью же ими нещадно пользовались хозяйские дети. Девушки выходили замуж, надеясь вырваться из этого адского круга, но попадали из огня в полымя. Их ждало новое иго: грубый муж, который по крестьянскому обыкновению бил жену…

Мы с сестрами жалели их, защищали от часто жестокого, несправедливого и презрительного отношения матери.

Две служанки, Ольга и Мария, раньше уже были беременны стараниями своего хозяина; опасаясь гнева своих семей, они родили тайком и доверили детей жалостливой бабушке. А еще они рассказали, что другая служанка, некая Анна, от позора покончила с собой в лесу.

К слову сказать, Николай Карамзин, большой друг Александра, написал нашумевший роман «Бедная Лиза», описывающий безрадостную и трагичную историю любви крестьянок.

Их познания в этом вопросе объяснялись тем, что они долгое время жили в деревне. В отличие от нашего городского воспитания, они ежедневно имели дело с настоящей, природной жизнью: животные спаривались и плодились; дети, избавленные от социальных запретов, нагишом расхаживали по дому до довольно взрослого возраста; для них это было нормально.

Стены в домах были настолько тонкие, что с самых юных лет для них не было тайн в любовных отношениях, в которых они не видели ничего загадочного. Слово «романтизм» не имело для них никакого смысла.

Я ясно осознавала, что мы с сестрами живем на другой планете, в отдельном мире. Если соблазнительные рассказы и приключения служанок возбуждали наше воображение и будоражили чувственность, то грубое поведение мужчин во время их любовных утех тревожило, угнетало и леденило меня.

Моя будущая замужняя жизнь вызывала много вопросов… Как поведет себя Александр? Сейчас я спрашиваю себя, не была ли та псевдохолодность и безразличие, в которых всю жизнь упрекал меня Александр, следствием тех варварских рассказов. И напротив, деликатные, изящные, обходительные манеры моего будущего галантного кавалера Жоржа Дантеса произвели на меня впечатление и внушили доверие.

Возвращаясь к моему воспитанию: мать желала, чтобы я в совершенстве владела французским и искусством танца… По ее мнению, в этом заключался ключ и наилучшее оружие для успеха в обществе. Она не скупилась на частные уроки. Два человека оставили след в моей жизни: по рекомендации одной из подруг мать наняла молодую учительницу по имени Олимпиада де Будри, для близких просто Олимпа.

Само ее имя навевало грезы; оно рождало образы истинной аристократии, чьи корни уходили в исконные земли Франции. Мне заранее нравилось придумывать ей прославленных предков, принятых при дворе Людовика XIV, «короля-солнца»… Я воображала, как она появляется в потрясающем вечернем платье под руку со своим любовником; распорядитель бала объявляет звучным голосом:

– Мадмуазель Олимпа де Будри, господин граф де Бержерак!

Олимпа оказалась изысканно одетой очаровательной молодой женщиной всего на десять лет старше меня; она искрилась жизнерадостностью и умом, была остра на язык; прелестная и обольстительная, она привлекала всех мужчин, и не только тем, что была пикантна и непредсказуема, но и своим глубоким знанием французской литературы.

Олимпа мечтала о театре, и действительно, стоило увидеть, как она изображает великих комических персонажей из пьес Мольера или героинь Расина, и сомнений в ее актерских дарованиях не оставалось.

Свою непринужденность, магнетизм и убедительность она унаследовала по отцовской линии. Олимпа говорила мне, что этими талантами она обязана отцу; тот и сам был преподавателем и известным грамматистом. Талантливый педагог, она сумела объяснить мне сложности и тонкости французской грамматики с ее бесчисленными исключениями, а также исключениями из исключений!

Я открыла для себя лабиринты возвратных глаголов, загадочные и причудливые правила составления сложных существительных, игру в прятки с согласованием причастий прошедшего времени у глаголов, спрягающихся с вспомогательным «avoir»…

Когда я поделилась с Олимпой своим недоумением по поводу необъяснимых конструкций, которые на русский можно было бы коряво перевести как «ОН ветрит, ОН снежит, ОН дождит…», то спросила:

– Кто этот загадочный ОН?

Она со смехом ответила:

– Наталья Николаевна, знайте, что французский язык – единственный метафизический язык в мире!

Эти французы удивительны: для смерти у них нашелся только один глагол «Gésir», упокоиться… И прогуливаясь по кладбищу мимо ряда могил, они на все лады повторяют странную анафору: ci-gît, ci-gît, ci-gît.

Олимпа окончательно меня очаровала, заявив, что во французском языке существует единственное магическое слово, одновременно мужского рода и женского, а еще мужского во множественном числе и женского во множественном числе, и это слово ЛЮБОВЬ!

В разговоре с Олимпой выяснилось удивительное совпадение: ее отец, Давид де Будри, был преподавателем Александра в Царскосельском лицее, а также… воспитателем моего отца Николая Гончарова!

Александр обожал рассказывать мне истории из своей юности; он сохранил о ней яркие воспоминания, исполненные мельчайших подробностей. Среди прочего он упомянул, что Давид де Будри – не настоящее имя отца Олимпы, фамилию он изменил, так как на самом деле звался Давид Марат и был младшим сводным братом Жана-Поля Марата, убитого в своей ванне прославившейся этим злодеянием Шарлоттой Корде.

Быть братом или даже сводным братом одного из самых известных революционеров, которого столь театральная смерть превратила в мученика, – это был не лучший способ раствориться в анонимности санкт-петербургской элиты, даже украсив свое имя аристократической приставкой «де».

В Царскосельском лицее Давид де Будри был местной достопримечательностью, этаким прогуливающимся по коридорам чудаковатым оригиналом, каким его изобразил на историческом рисунке бывший ученик Алексей Илличевский: растрепанный наполеоновский хохолок, сам маленький, дородный, даже пузатый, образованный грамматист, но совершенно не умеющий пользоваться водой и мылом…

Он носил отвратительный засаленный и выцветший сюртук, который, как говорили лицейские шутники, «пытался застегнуть с первого января по тридцать первое декабря»…

Александр часто вспоминал своего любимого учителя, к которому относился с глубоким почтением. Объяснялось это, без сомнения, постоянным фрондерством мсье де Будри, чем он разительно отличался от остальных преподавателей, за исключением другого наставника, некоего господина Куницына, о чем пойдет речь ниже.

Я так подробно остановилась на фигуре мсье Давида де Будри отнюдь не случайно. Рассказы Александра зародили во мне ощущение, что за внешностью экстравагантного чудака-учителя скрывалась загадочная личность, лелеющая странные замыслы и обладающая опасным влиянием.

У меня возникли сомнения, Александр же делал вид, что не принимает всерьез мои предположения. На самом деле Александр без сомнения был куда лучше осведомлен об истинном лице этого персонажа, но воздерживался от любых комментариев.

Мне это казалось странным, потому что он всегда был говорлив и неистощим, когда речь заходила о лицейских годах. Сам факт, что он стремился сменить тему, возбудил мое любопытство; я последовала примеру прозорливого французского сыщика Франсуа Видока, чья слава добралась и до России. Я преисполнилась убеждения, что, несмотря на перемену настоящего имени, в Давиде де Будри не умер Марат!

Конечно, на него оказала огромное влияние сияющая аура его сводного брата Жана-Поля, легендарного героя Революции – но героя кровавого, который во время преступных событий сентября 1792 года призывал к убийствам; ничего удивительного, разве Жан-Поль Марат и сам не был «близнецом» Робеспьера?

Давид унаследовал дар убеждения своего брата; во всяком случае, он разделял то же увлечение философскими идеями и идеалами революции. Давид демонстрировал безобидный и невинный упадок духа; его добродушная и отеческая манера держать себя с учениками, его мечтательные повадки инопланетянина обескуражили бы самого подозрительного из Бенкендорфов.

Я проникла в тайну, когда несколькими годами позже Александр упомянул один случай, который произвел на него большое впечатление: внезапное увольнение другого его преподавателя, господина Александра Петровича Куницына.

Дирекция лицея поставила тому в вину, что он внушал ученикам крамольные мысли; Александр же сказал мне, что эти два учителя были неразлучны. Он также признал, что идеи мсье де Будри завораживали Куницына; но де Будри был хитрее и сумел раствориться в лицейском тумане…

Я почувствовала, что держу в руках нить Ариадны; мало-помалу истина прояснялась: я воссоздавала прошлое Александра.

Давид де Будри отдавал приказы господину Куницыну; он поручил ему принять активное участие в мятеже 1925 года; он был одним из идеологов этого мятежа. Положение преподавателя Царскосельского лицея обеспечивало ему идеальное прикрытие; к тому же его учениками были дети российской элиты, дворянства!

Тогда я и поняла, что Александр также был замешан. Вовсе не случайно два его ближайших лицейских друга, Вильгельм Кюхельбекер и Иван Пущин, были арестованы вместе с прочими декабристами и сосланы в Сибирь.

Давид де Будри был мозгом этого кружка революционеров; никто и вообразить не мог, что мягкий и харизматичный преподаватель французской грамматики проповедовал подрывные идеи; он выковал твердые убеждения во времена своей революционной юности в Женеве, откуда был родом; это и подвигло позже двоих его учеников перейти к действию.

Александра спасла только ниспосланная провидением ссылка в родовое имение в Михайловском, где он и пребывал в момент мятежа.

Александр был крайне смущен, когда услышал, к каким выводам я пришла; в кои-то веки я сумела заткнуть ему рот. Мы никогда больше не говорили об этой истории. Но я добилась психологического преимущества и не преминула им воспользоваться…

Вторым человеком, оставившим след в моей жизни, был философ, мсье Ипполит де Лафайет.

Этому господину зрелого возраста я обязана своим философским образованием, о коем никто не подозревал; благодаря ему я была «во всеоружии перед жизнью».

Что же касается французского, то, как ни банально это говорить, он был основным языком в российском обществе. В дворянском кругу, как и в среде пробуждающейся буржуазии и некоторых крупных землевладельцев, все говорили и писали по-французски.

Владение французским было чем-то вроде обязательного причащения. Без французского нет спасения! Только крестьяне и низшее сословие говорили по-русски; даже лакеи, кучера и некоторые приближенные к хозяйскому дому слуги владели началами французского, достаточными, чтобы понимать и изъясняться самому.

Я и сейчас прекрасно помню, что в 1835 году в Россию прибыли тысячи французов – и путешественников, и эмигрантов. А еще оставалось более сотни тысяч взятых в плен, а потом отпущенных на свободу наполеоновских солдат, которые не собирались возвращаться во Францию. Многие выживания ради работали у крестьян или же перевоплощались в учителей, гувернеров и гувернанток и учили французскому детей своих хозяев. Мои родители заполучили повара и швею, которые не захотели вновь увидеть родину.

И в среде богатых коммерсантов, и в аристократических кругах наплыв эмигрантов, бежавших от Революции, – модисток, парикмахеров, цирюльников, горничных, как и многочисленных гувернанток, – дал возможность французскому языку проникнуть во все слои российского общества.

Свободный французский повышал социальное положение и обеспечивал карьеру и будущее.

Нам давали солидную литературную подготовку: мы не только изучали комедии Мольера, трагедии Корнеля и Расина, но и могли прочесть наизусть или сыграть целые сцены.

В тайне от матери мы с сестрами переодевались и разыгрывали театральные сценки в дальнем углу дома, рядом с комнатой отца; мы были уверены, что она туда и близко не подойдет!

И мои друзья, и я сама читали Шатобриана, Стендаля, Ламартина, Гюго и даже одного французского поэта, некоего Парни.

Эварист Парни написал множество непристойных произведений, таких, как «Любовные стихи» и «Галантная Библия». Его настоящее имя навевало грезы: звали его Эварист де Форж де Парни; звучание этого имени погружало в мир бальзаковских героев.

Александр, автор любовных стихов, питал к нему восторженное уважение. Разве не сам он заявил: «Парни мой учитель!»?

Парни был выходцем с острова Реюньон, а в те времена наша Россия поддерживала с этим островом близкие отношения. Таковы мистерии истории мира.

Но тем, кого мы обожали и превозносили до небес, был Расин.

О, Расин, Расин! Он был нашим кумиром; благодаря ему мы, как и все юные придворные дамы, переживали великие расиновские страсти, разрывающие нашу тусклую супружескую жизнь и растительное существование.

Часто случалось, что большая разница в возрасте с супругом толкала некоторых жен уподобляться Федре, проникаясь запретной страстью к Ипполиту, своему пасынку.

А поскольку общество с неколебимой определенностью считало женщину существом зависимым, ни одной из нас не суждено было сбросить это давившее на нас свинцовое имперское ярмо. Когда мы сидели в зрительном зале на представлении трагедии «Андромаха», то какая Гермиона не мечтала бы убить своего Пирра!

Выходя из театра после «Федры», я была глубоко взволнована; ни одна другая пьеса не произвела на меня столь сильного впечатления. Это стало откровением: я была Федрой!

Было странное сходство в обстоятельствах нашего появления на свет: она – дочь царя Миноса и Пасифаи, прославившейся противоестественной любовью с быком… про́клятая кровь текла в ее венах; как она ни боролась, ее мрачный конец был неизбежен. Чем отчаянней сопротивлялась она несправедливой судьбе, тем теснее сжимались тенета трагедии.

Как и у Федры, мое происхождение вызывало сомнения; я была дочерью впавшего в безумие отца и жестокосердной матери, скрывающей свое родство, а также грешившей адюльтером.

От Венеры я получила в удел красоту и полагала, что это верный залог успеха и счастья; оказалось, ничего подобного; как и у Федры, это стало моим проклятьем: красота подвигла меня предать мужа, что и вызвало его смерть. Такой создала меня природа, и я буду нести это бремя как свой крест.

Подобно приговору Фатума у латинян или Мойр у греков, я тоже была обречена исполнить свою судьбу. Меня пожирала внутренняя отрава, как пуля, терзавшая Александра в его последние минуты.

А вот мужчины предпочитали трагедии Корнеля; эти трагедии представлялись уроками силы воли, преодоления себя, порождавшими героизм. Молодые люди воображали себя доном Родриго в «Сиде» и с воображаемой шпагой в руке декламировали:

– Сын, храбр ты или трус?

или же:

– Честь всех в свете благ дороже,

И будь граф Гормас жив, теперь я б сделал то же.

Затем, глядя друг на друга с ненавистью, гневно бросали:

– Рассей мое незнанье, дона Дьего знаешь ты?

Не требовалось больших усилий воображения, чтобы перенести ситуацию в «Сиде» на противостояние Александра с одной стороны и барона Геккерна и Жоржа Дантеса с другой. Барон – дон Дьего, слишком старый, чтобы отомстить за себя самому, просит сделать это своего сына Дантеса-Родриго!

Пьесы Корнеля идеально соответствовали воинственному реваншистскому духу, царившему при дворе, особенно среди офицеров, униженных Наполеоном в 1812 году, и в аристократических семьях, мечтающих позолотить свой фамильный герб.

Этот дух владел и кадетами, и офицерами, желавшими обратить на себя внимание императора.

Они всегда вызывались добровольцами на любое военное задание, стремясь покрыть себя славой и дослужиться до высших чинов.

Особенное рвение проявляли малоимущие офицеры из мелкопоместных дворян, стремящиеся подняться в придуманной Петром Великим «Табели о рангах»; согласно этой Табели, любой российский подданный оценивался по его достоинствам, а не по происхождению, что потрясало основы!

Меня поражала разница между нами, потомственными дворянами, и разночинным дворянством, порожденным императором. Особенно это было заметно на балах, в которых я принимала участие. Достаточно было прислушаться к их высказываниям и понаблюдать за их поведением. Одни сдержанные, скромные и деликатные – потомственные аристократы; другие витийствующие, шумные и хвастливые – недавнее дворянство.

Наша мать неукоснительно блюла это разделение… Она запрещала нам любые отношения или знакомства с этими «парвеню», этими «нуворишами», презрение к которым неизменно выказывала. Она с самой колыбели спланировала наше отрочество: подготовка к вступлению в высший свет; образцовая, почти военная муштра, направленная на нашу будущность молодых замужних дам. Мы получили одинаковое образование: утонченные прекрасные манеры, стереотипный язык, условные вежливые обороты, мимикрирующее поведение и, наконец, однотипные платья из разряда «шикарно и аристократично»…

Мать не выносила воображение, непосредственность и фантазию. Все должно быть сдержанно и бесстрастно. В этом душном обществе каждая из нас втискивалась в аристократический слепок своей касты.

В заключение я могла бы сказать, что у меня не было детства, не случилось и отрочества – мать сразу и беспощадно погрузила меня в мир замужней женщины.

Если бы мой будущий супруг Александр Пушкин не был одержим двумя интересами – юными девицами и неотложной надобностью порвать с холостяцкой жизнью – мы бы никогда не встретились, ибо ничто не предвещало мне, что наши пути пересекутся.

Должна заметить, что познакомилась я с ним при любопытных обстоятельствах…

4. Моя встреча с Александром

Первого октября 1828 года мне было шестнадцать лет и два месяца; как всегда в понедельник, я отправилась на урок танцев, который проходил у родителей Ольги, одной из моих подруг.

После окончания занятия, которое вел мсье Йогель, преподаватель танцев в Императорском Московском университете, у меня случилась удивительная встреча.

Каждую неделю этот знаменитый танцмейстер, которому отец Ольги платил огромные деньги, приезжал к ним на дом, предоставляя в наше распоряжение свой исключительный опыт.

Близкие будущих танцовщиц могли из зала ожидания наблюдать за уроком мэтра.

Я впервые была очень рассеяна, иногда поглядывала на публику. Какой-то мужчина не сводил с меня глаз. Его настойчивость волновала меня, но в конце концов мне удалось сосредоточиться на бесценных указаниях учителя, и вскоре я позабыла о зрителе.

После окончания урока я торопливо переодевалась, чтобы скорее возвратиться домой; моя крайне суровая мать не выносила ни малейших опозданий, ни каких-либо вольностей. Она тщательно подсчитывала, сколько времени мне необходимо, чтобы добраться до семейного очага, как в хорошую погоду, так и даже под дождем! И горе мне, если я не укладывалась в установленный срок, – меня ждала хлесткая пощечина и шквал вопросов, достойный императорских сбиров: почему, с кем, когда, где и так далее.

Выходя, я оглядела ожидающую публику в надежде увидеть кого-то из знакомых среди приехавших за своими детьми, и снова встретила взгляд того же мужчины, по-прежнему пристально меня рассматривающего; он улыбнулся мне, спокойный, уверенный в себе. Я была уверена, что он меня спутал с кем-то из девушек. Внезапно я заметила, что целый кружок собирается вокруг этого человека, одетого в огромную шубу из меха белого медведя! Если он желал выглядеть оригиналом, ему это удалось.

Мужчины и женщины расталкивали друг друга, чтобы приблизиться к нему и прикоснуться, как к идолу… Они называли его по имени-отчеству, перекрикивая друг друга: Александр Сергеевич, Александр Сергеевич…

Мое любопытство было возбуждено до крайности, но я по-прежнему не знала, кто этот человек. Подруги потешались надо мной. Он же все смотрел на меня, не отвлекаясь на окружающую суету, им же и вызванную. Его голубые сверкающие глаза были непроницаемы. К моему великому смущению, должна признаться, что не могла его узнать.

Наконец, Ольга сказала мне, что это господин Александр Сергеевич Пушкин, величайший поэт России!

Имя произвело на меня большое впечатление, но сам он мне совсем не нравился. К тому же он был намного старше меня и совершенно не походил на мужчину моей мечты; он не был ни доблестным Родриго Корнеля, ни опасным соблазнителем доном Жуаном Мольера, то есть ни одним из тех героев, которые, сойдя с книжных страниц, пробуждали мои девичьи фантазии.

Разумеется, он был уже знаменит; ходили слухи, что его любовных побед не счесть, но главное – за ним шла репутация опасного бунтовщика, которого император Александр I отправил в ссылку в Одессу, дабы утихомирить и отдалить от двора; новый император Николай Первый также не питал к нему доверия и установил пристальную слежку и за его передвижениями, и за перепиской.

Его происхождение не вызывало нареканий, в то время как сама личность внушала беспокойство…

5 апреля 1830 года он написал моей матери: «Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее едва начинали замечать в свете. Я полюбил ее, голова у меня закружилась». Вот это и называется «как громом пораженный»! Я осознавала, какой предстаю в глазах мужчин. Тот факт, что мною заинтересовалась такая знаменитость, возвышал меня в собственных глазах.

Он отважился обратиться ко мне:

– Добрый день, мадмуазель, – сказал Александр, – умоляю извинить меня за настойчивые взгляды во время вашего занятия, но я вас узнал!

– Мы уже встречались? – наивно спросила я.

– Совершенно верно!

– Где же? – удивилась я. – Это невозможно, я бы обязательно помнила!

– Я встречаю вас каждый день у себя в голове, – улыбнулся Александр. – Не пугайтесь, мадмуазель… кстати, как ваше имя?

– Наталья Николаевна.

– Позволено ли мне представиться? Александр Сергеевич Пушкин. – Это поразительно, как вы похожи на Татьяну, героиню моего романа в стихах «Евгений Онегин», который я сейчас пишу.

Вступление было оригинальным; но я спросила себя, не прибегает ли он к той же уловке, знакомясь с любой молодой женщиной. Каждой из них, должно быть, льстило сравнение с музой знаменитого поэта.

– Подобное сравнение и хвала чрезмерны и незаслуженны, – крайне смущенная, ответила я.

Увы, его слова оказались пророческими, ибо если я действительно была Татьяной, то Александр оказался несчастным поэтом Ленским, убитым моим поклонником Жоржем Дантесом-Онегиным. Как если бы Александр предчувствовал и записал свою судьбу… Это воспоминание о случайной встрече, навсегда изменившей мою жизнь, преследует и волнует меня.

Я продолжила:

– Наверно, вы немного преувеличиваете, господин Пушкин.

– Нет, нет, и, если вам любопытно, могу вкратце рассказать сюжет; как вы собираетесь воротиться домой, вас кто-либо встречает?

– Нет, нет, я ворочусь пешком.

– Где вы живете?

– Рядом с Аничковым дворцом.

– Мне как раз по дороге, если пожелаете, я могу завезти вас.

Я обернулась к своей подруге Ольге, та послала мне чуть заметный одобрительный знак, показывая, что я могу принять приглашение без опаски.

Пока мы ехали, Александр с жаром излагал мне историю «Евгения Онегина»; его рассказ был таким волнующим, что потряс меня. Он великолепно изображал всех персонажей; за каждого говорил особым голосом, это было поразительно; он словно растворялся в своих созданиях, передавая каждый нюанс переживаний. Я видела его то Ленским, ранимым и ревнующим, то Онегиным, дерзким и насмешливым, то Татьяной, удивленной и отчаявшейся. Меня завораживал его теплый, неотразимый тембр; стихи текли, как жемчужины бесконечного ожерелья. Я чувствовала необычайное напряжение.

Когда он играл роль Онегина, то глубоко погружал свой взгляд в мои глаза, голос становился мягким и проникновенным; я позволила унести себя баюкающему поэтическому напеву, на какое-то мгновение поверив, что я действительно Татьяна…

Экипаж тряхнуло, и меня вдруг бросило прямо на Александра; я покраснела, он расхохотался.

Сильная рука скользнула мне за спину, чтобы уберечь меня от другого возможного толчка; это продлилось всего несколько секунд. Впервые я ощутила мужской запах, на меня повеяло жаром мужчины, а не подростка. Вернувшись домой, всё ещё в ошеломлении, я вновь и вновь переживала это мгновение.

В момент прощания он признался, что взволнован и очарован нашей встречей; потом неожиданно и очень серьезно добавил:

– Я должен кое в чем покаяться: я немного солгал вам, поскольку действительно вас уже видел.

– Когда? – искренне удивилась я.

– В своих снах, каждую ночь! Поверьте, это правда, вы живое воплощение, я бы даже сказал, физический и уж точно духовный двойник Татьяны.

И Александр шутливо добавил:

– Ваша реальность только что познакомилась с моим вымыслом! Это редчайший случай и безусловно божий знак, – улыбнулся он. – Отныне вы моя официальная Муза!

Я смотрела на Александра, как зачарованная; я более не замечала ни несовершенства его лица, ни тщедушного и неуклюжего телосложения; я слышала лишь покоривший меня голос, который околдовывал, как змею гипнотизирует флейта заклинателя. Я постаралась стряхнуть наваждение, но напрасно. Наверняка я испытывала то же, что Улисс, очарованный пением сирен, но в отличие от Цирцеи в «Одиссее», предупредившей героя, что нельзя их слушать, никто не предостерег меня от опасности пушкинского магнетизма! Эти фантастические создания шептали мне в точности то же самое:

– Приди же сюда, моя милая Наталья, измени свою жизнь и присоединись к нему!

К несчастью, в противоположность Улиссу, заткнувшему себе уши воском, у меня не было никаких средств обезопасить себя, и к тому же должна признать, что эта одиссея начинала мне нравиться…

На этом его признании мы расстались, но оно же послужило началом бурной переписке.

Каково было удивление моей матери несколько дней спустя!

В дом доставили огромный букет из ста белых роз, к нему прилагалась простая визитка: Александр Сергеевич Пушкин.

По своему обыкновению она засыпала меня вопросами, но не скрывала гордости: знаменитый поэт оказал честь одной из ее дочерей. И она, стремившаяся как можно быстрее выдать нас замуж, начала мечтать о совсем иной будущности; она радовалась неожиданному свидетельству внимания ко мне.

Она не позволила мне ответить, но спешно отправила ему следующее письмо:

«Милостивый государь Александр Сергеевич Пушкин,

Примите мою искреннюю признательность за вашу любезность, с коею вы проводили мою дочь домой; она была весьма тронута фейерверком белых роз, кои вы прислали!

Для нашей семьи было бы честью принять вас у себя. Смею надеяться на чистоту ваших намерений, достойных истинного дворянина, ибо нашей дочери, невзирая на ее манеры, стать и внешность расцветшей молодой женщины, всего шестнадцать лет…

Ваша репутация любимца дам, весьма для вас лестная, призывает нас к великой осторожности… Надеюсь, вы без труда нас поймете!

Наталья с раннего детства живет в роскоши; без сомнения, в том сказалась слабость излишне любящих родителей, а главное, ее тетушки, которая ее балует и потакает любым капризам… чем и объясняются иногда ее расточительные вкусы.

Я уверена, что вы со мной согласитесь: нет ничего прекраснее любимого сокровища нашего семейства.

Вы принадлежите к прославленному роду, что и объясняет, почему я с радостью приму вас в нашем доме.

Как я уже вам заметила, некоторые легкомысленные вольности сей юной девицы, без сомнения, объясняются тем, что она осознает расцвет своей ослепительной красоты. А потому следует ее время от времени урезонивать, ибо обилие королевских предложений вскружило ей голову. Но это всего лишь слабости юности, к коим должно проявлять снисходительность.

В ожидании вашего приятнейшего визита, прошу принять, господин Александр Сергеевич Пушкин, заверения в моем совершенном почтении.

Наталья Ивановна Гончарова»

Письмо моей матери не оставляло сомнений; человек столь тонкий и умный, как Александр, ухватил смысл послания на лету.

Она соглашалась принять Александра в нашем в доме с тем, чтобы он мог за мной ухаживать.

Я пребывала в глубоком удивлении тому, что мужчина зрелых лет проявил интерес к столь юной девушке; я не сомневалась в своих достоинствах, но задавалась вопросом, не есть ли это нынешняя мода в обществе. Многие мужчины, иногда вполне канонического возраста, сочетались вторым браком с очень юными девушками.

В дальнейшем, ближе познакомившись с жизнью Александра, я узнала, что в то время он испытывал жгучее желание жениться. Без сомнения, это нетерпение отражало иное, глубокое устремление: добиться более высокого положения в обществе. При дворе одинокий мужчина старше тридцати лет выглядел не очень солидно. Для императора отказ Александра от холостяцкой жизни послужил бы залогом стабильности; вступив на путь благоразумия, Пушкин стал бы безопасен.

В экипаже, который вез меня с урока танцев, Александр по обыкновению разыграл свой коронный номер: нравиться и покорять – такова была его вечная одержимость.

Задолго до нашего брака он уже развлекался тем, что завоевывал сердца как почтенных пожилых дам, так и совсем юных девиц, но исключительно платонически, дабы удовлетворить свое интеллектуальное сладострастие. Я так никогда и не смогла понять, сжигало ли его стремление к любовным победам подобно обычному дон Жуану, или же это было «искусство ради искусства» по примеру Теофиля Готье, которым он так восхищался! «Обольщение ради обольщения», чисто эстетическое удовольствие; для него в этом заключалось искусство жить, душа его этим дышала…

Это донжуанство, эта ненасытная страсть к женщинам всегда не давала мне покоя. Как можно было бы ее определить? Какими словами? Зависимость, привычка, склонность, стремление к признанию или к любви? Он действовал так, будто рано или поздно ему не придется платить по счетам. Обладание не было его целью. Александр мог бы быть персонажем «Двойного непостоянства» Мариво.

Если бы он был художником, то писал бы легкими мазками, намечая линии и изгибы.

Будь он музыкантом, то едва касался бы струн своей скрипки, дабы извлечь невероятные звуки.

Он вкладывал все свое обаяние, используя все ухищрения риторики, лишь бы убедить. И однако Александр, с его опытом общения с женщинами самого разного возраста, прилагал всяческие усилия, дабы меня не спугнуть. Тонкий знаток женской души, а главное, души девичьей, он старался касаться лишь тех вопросов, которые интересовали мое поколение. Из этих соображений он сделал вид, что увлекается хореографией. Я поделилась с ним своей страстью к танцам, сожалея о том, что мать отказывается увеличить число уроков; я могла бы стать настоящей балериной. Александр рассыпался в похвалах моей осанке, грациозности и воздушности прыжков.

Я была и польщена, и смущена тем, что мужчина позволяет себе столько намеков на красоту моих форм, но говорила себе, что таково, очевидно, поведение настоящих мужчин, а не тех молодых людей, с которыми я обычно общалась.

Он расспрашивал меня об обычных занятиях светской золотой молодежи; я с гордость сообщила ему, что была великолепной наездницей и победительницей во многих соревнованиях по верховой езде.

– Значит, у нас много общего, – заметил Александр.

– Вы тоже увлекаетесь верховой ездой? – спросила я.

– Не совсем, но для моих предков это было образом жизни; по отцовской линии наш род восходит к наводившим ужас викингам – их еще называли нормандцами, то есть людьми с Севера. В восьмом-девятом веках они правили в Европе, потом полонили Россию. Кстати, семья наша произошла от некоего Радши или Рачи; в пятнадцатом веке он получил прозвище Пушка; так фамилия моя стала Пушкин.

– Это был народ свободолюбивый и дикий, но наделенный богатым воображением… почти как я сам, – с улыбкой добавил Александр. – Они были торговцами, путешественниками, воинами, но главным образом – героическими мореходами, которые открыли множество стран, прежде чем их разграбить и опустошить. Они были неустрашимы. Вы, конечно же, видели на гравюрах их изображения, с длинными светлыми волосами и воинственно торчащими усами.

– Но вы же брюнет, господин Пушкин!

– Да, но это от другой ветви моей семьи, африканской, – пояснил Александр, не сбиваясь с рассказа.

Его биография захватывала меня все больше, и я слушала с возрастающим вниманием. Он продолжал:

– Вы, несомненно, видели эти огромные корабли, драккары, которые могли вместить более ста человек и отправлялись, подобно пламенным героям, на покорение мира.

Увлеченная речью Александра, я представляла себя то рядом с ним на гордом скакуне, скачущей с развевающимися волосами по диким степям, то на носу корабля в форме дракона, высматривающей новый остров, который мы лишим его сокровищ.

Александр вернул меня к реальности.

– Вспомните, Натали, что после Рима викинги в свое время были второй могущественной властью. Короче, когда вы узнаете, что этих скандинавов позже называли РУСАМИ – от слова «грести», – то вы все поймете в моей генеалогии! Когда я напишу автобиографию, то обязательно упомяну о своих корнях, дабы не сложилось впечатления, что мои предки были исключительно африканцами! Моего прадеда по материнской линии, Абрама, похищенного сына африканского князя, взял под покровительство царь Петр Великий. Его звали Абрам Петрович Ганнибал, родился он около одна тысяча шестьсот девяносто шестого года, умер в одна тысяча семьсот восемьдесят первом. Он был сыном владетельного князя в Абиссинии, основанной в одна тысяча двести десятом году, там правил царь Соломон, положивший начало династии соломонидов. В те времена все королевские или княжеские семьи были в той или иной степени единокровны; таким образом, существует вероятность, что этот абиссинский князь, мой предок, был родственником царя Соломона… Итак, я происхожу из колена Дана, одного из двенадцати колен, исчезнувших много веков назад… И наконец, спросите себя, по какому счастливому случаю я всю свою жизнь ношу этот перстень-талисман; посмотрите, на нем цитата на арамейском, иврите древности!

В изумлении я уставилась на него, не зная, говорит ли он правду или сочиняет, стремясь меня поразить.

– Кстати говоря, я отнюдь не отрицаю, что во мне кровь метиса, напротив, – продолжил Александр. – Мои африканские и скандинавские корни составляют взрывчатую смесь, способную разнести наше общество. Но я слишком болтлив, расскажите мне о себе!

В дальнейшем я выяснила, что, когда мужчина желает определить, насколько умна его собеседница, он прибегает, как к волшебному «Сезам», к этим магическим словам, чтобы оценить женщину: «Расскажите мне о себе!»…

Я была удивлена его вопросом, это «расскажите мне о себе» и властный, повелительный тон словно парализовали меня. У меня возникло ощущение, что я сижу перед следователем Третьего отделения политической полиции, который расспрашивает меня о моей биографии. Должна ли я покаяться в грехах, которых не совершала? Что выбрать? Говорить о себе – какая тоска! Я заколебалась: или ложная скромность, или кичливость, или слабость; нет, ни одно из трех.

Если Александр обратился ко мне с подобной просьбой, не значит ли это, что он счел себя слишком претенциозным? Он старался быть забавным; женщины обожают мужчин, которые смешат их и развлекают; они воображают, что и жизнь с такими мужчинами будет веселой и приятной.

Мне не нравились серьезные, печальные и чопорные молодые люди, рассуждающие обо всем и ни о чем. Александр это понял, его высказывания стали легковесными и остроумными; они лучше подходили девушке-подростку в начале знакомства. Не затрагивалось ни одной темы, требующей вдумчивого размышления.

На самом деле ему и дела не было до моего ответа. Он желал только слушать музыку моего голоса. Он наблюдал за движениями моих губ; каждое слетающее с них слово казалось пузырьком, который появлялся и исчезал…

Я прикинулась скромницей.

– Знаете, господин Пушкин, я всего лишь обычная девушка из семьи, лишь недавно получившей дворянство. Во мне нет ничего необычайного, разве что страсть к танцам, успехи в верховой езде и любовь к французскому языку.

– Ну что ж, – со смехом заявил Александр, – этого достаточно для самого взыскательного воздыхателя всей Российской империи!

– Господин Пушкин, я тоже могла бы похвастаться моим генеалогическим древом…

И я пустилась в невероятную историю:

– Знайте, что моим предком была амазонка! Мы были племенем женщин-воительниц, наши деревни располагалась по берегам Черного моря.

Александр вытаращил глаза. Я невозмутимо продолжила свой рассказ:

– Вы должны знать, что Александр Великий, не наш знаменитый царь, а греческий полководец, встретил мою прародительницу Фалестриду, царицу амазонок; он безумно в нее влюбился, и вот храбрейший женился на прекраснейшей… Посмотрите на меня, перед вами наследница их любви!

Александр внезапно перестал дымить своей трубкой, сглотнул слюну; он смотрел на меня в смятении, не отводя глаз, словно в наш экипаж проник сам дьявол. Чтобы окончательно его добить, я добавила:

– Вам, конечно же, знакома одна из наших легенд: наши женщины были грозными охотницами и отрезали себе правую грудь; это добровольное калечение позволяло им лучше стрелять из лука… По этой же причине нас звали «амазонками», от греческого «mazus», то есть «грудь» и частицы «а», означающей «без».

Александр смотрел на меня, разинув рот.

– Да, да, – отозвался он, – все знают эту легенду, но я был не в курсе таких подробностей.

– Это не «легенда», как вы утверждаете! – прервала я его тоном взрослого, который бранит маленького ребенка за невнимательность к своим словам.

– Как это?

– У меня, например, – добавила я, дерзко глядя на Александра, – правая грудь немного меньше левой!

Я сделала вид, что с наивным простодушием подношу руку к корсажу, дабы доказать истинность своих слов…

Но Александр поспешил остановить меня:

– Нет, нет, я вам верю, мадмуазель!

Довольная произведенным эффектом, я шаловливо заключила, бросив исподволь на него взгляд:

– Я забыла сказать вам, что у нас, амазонок, женщины выбирают мужчин, а не наоборот!

Александр покраснел, с него слетела вся его спесь. Я таки заставила его проглотить своих викингов! С высоты своих шестнадцати лет я не имела ни притязаний, ни дерзости меряться с тем, кто станет самым знаменитым поэтом России; однако единственным моим оружием было мое воображение, питаемое самым разнородным чтением, и я использовала его вовсю.

Намного позже, когда я уже была замужем, время от времени, стараясь придать беседе немного остроты, я пыталась по примеру писем мадам де Севинье превратить банальное происшествие в историческое событие. Увы, мои истории, неловкие и лишенные интереса, не имели успеха; они превращались просто в бабские пересуды! Чем больше я изощрялась, стараясь быть оригинальной, тем безнадежно яснее проявлялась моя эпистолярная манерность…

Александр исчез на долгие месяцы; он оставил меня, пообещав дать о себе знать. Я с нетерпением ждала его возвращения, как вдруг, без всякого предупреждения…

5. Возвращение Александра

«И плоды превзойдут обещанье цветов». Эти стихи Малерба как нельзя лучше подходят для описания «болдинской осени», на протяжении которой Пушкин оказался заточенным в своем родовом имении из-за эпидемии холеры. За это время он создал множество шедевров.

Он закончил «Евгения Онегина», написал «Каменного гостя», «Повести покойного Ивана Петровича Белкина», «Сказку о рыбаке и рыбке», «Медного всадника», а также несколько десятков стихов.

Александр пребывал в крайнем возбуждении и думал лишь об одном: как вернуться ко мне. Разве сам он не объявил, что совершенно «огончарован»?

Увы, любые передвижения были ему недоступны. Его письма становились все более пылкими… Поддразнивая меня, сестры, также читавшие эти письма, смеялись, намекая на его «жгучую» любовь ко мне!

Метаморфоза свершилась: из чувствительных его послания становились романтическими, затем любовными и, наконец, откровенно страстными. Его эпистолы множились, и без нашего на то желания между нами устанавливались невидимые связи; как всем известно, разлука и расстояние усиливают чувства и подстегивают воображение.

Реальный облик Александра стирался в моем сознании, уступая место его улучшенному, идеализированному образу… Он становился выше ростом, красивее, мужественнее. В письмах Александра нарастала буря, я же писала мало или ужасные банальности; я боялась суда моего поэта. Десятки, сотни раз я пыталась представить себе нашу будущую встречу, прекрасно сознавая, что она никак не будет соответствовать тому его портрету, который я хранила в памяти.

Этот необычайно плодотворный в творчестве Александра 1830 год был отмечен двумя другими важными событиями: восстанием в Польше и революцией во Франции. Их объединяло только одно: стремление к Свободе.

В Польше 17 ноября 1830 года студенты подали знак к народному возмущению народа, требовавшего независимости.

На следующий год император Николай Первый ответил на это жестокими репрессиями.

Боги разгневались и отомстили: чудовищная эпидемия холеры обрушилась на часть России; она унесла десятки тысяч жизней, в том числе Константина, старшего брата императора, наместника Царства Польского…

Во Франции те же боги по политическим мотивам покарали короля Карла Х, который повел себя как деспот; в результате на протяжении трех кровавых дней – 27, 28 и 29 июля – народ Парижа бунтовал и в конце концов сместил короля, заменив его новым. В память об этом историческом моменте тот период стал называться «Три славных дня».

Итак, французы неожиданно решили избавиться от короля, который им разонравился; некогда всеми любимый и снисходительный Карл Х в начале своего царствования вызывал всеобщие восторги. Народ многого ждал от нового монарха, но с течением времени король переменился, превратившись в начинающего диктатора, не желающего считаться с избранным парламентом; он стал властным сувереном, поставившим себя вне закона.

Эти и подобные разъяснения я получала от Олимпы, моей преподавательницы французского, неотрывно следившей за событиями во Франции.

Я особо не интересовалась ни политикой, ни историей, но другим россиянам, обретавшимся за три тысячи верст от Парижа, французы казались самым оригинальным, необычайным и, главное, капризным народом на всей Земле; судите сами: на протяжении тринадцати веков у них был король; первый из них, Хлодвиг, появился еще в пятом веке; мы же в России обзавелись нашим первым царем, Иваном IV, только в веке шестнадцатом.

Затем, в восемнадцатом веке, они решили отрубить своему королю голову! Они устроили революцию, создали Республику; далее, очевидно, от недовольства и своими бесчинствами, и их результатом, они воспылали восторгом к некоему генералу Бонапарту и короновали его Императором Наполеоном I… Затем с присущим им непостоянством они отворачиваются и от него, избавляются от его присутствия и теперь уже горят любовью к новому королю Людовику XVIII. Но и от него они быстро устают и, мучаясь укорами совести… зовут обратно императора, вспомнив, что именно благодаря ему они познали славу и господствовали над миром. С той поры, неудовлетворенные и разочарованные тем, что не имеют ни императора, ни короля, они испробовали друг за другом целых троих: Людовика XVII, Карла Х и Луи-Филиппа. Внезапно они вспоминают о том, что во время революции «опробовали» Республику, и их охватывает смутное желание воротиться вспять… После всех политических перипетий этот народ – непостоянный, легкомысленный, непредсказуемый – в приступе ностальгии избирает своего первого Президента республики, но, решив, что данный титул недостаточно лестен для Франции, путем плебисцита нарекают его императором Наполеоном III. У французов острое чувство семейственности. Идеальным правительством для французского народа станет то же, что идеальная женщина для Александра: недостижимое!

* * *

Мы вновь увидели Александра только 5 декабря 1830 года, и он нас даже не предуведомил. Нашему удивлению не было границ. Как Улисс, возвратившийся на родной остров Итаку, Александр поступил на античный манер, подобно греческому герою. Но, в отличие от Улисса, он не устоял перед пением многочисленных сирен.

Хотя он и преодолел по дороге в Санкт-Петербург различные карантинные заграждения, его ждало нечто куда худшее – волшебница Цирцея, моя мать! Что же до меня, нежнейшей и робкой Пенелопы… я-то устояла под напором претендентов в женихи и готовилась встретить нашего поэта.

Мы с Екатериной и Александрой весело болтали в моей комнате и вдруг услышали, как громко хлопнула входная дверь; властный голос матери лихорадочно звал нас:

– Наталья, Екатерина, Александра!

Мать металась по дому как мышь, попавшая в лабиринт.

Она голосила:

– Он возвращается, возвращается, уже вернулся!

– Да кто же? – спросила я. – Что происходит?

– Пушкин возвращается, – выдохнула мать, а затем сурово обратилась ко мне. – Иди сюда, я хочу с тобой поговорить.

– Слушаю вас, маменька.

– Я случайно узнала, что Пушкин покинул свое родовое имение в Болдино и вернулся в Санкт-Петербург; слушай меня хорошенько, Наталья, и повинуйся беспрекословно; и не вздумай задавать глупые вопросы!

– Хорошо, маменька.

– Нам несказанно повезло: князь Мещерский по-прежнему проявляет к тебе интерес; взгляды, которые он на тебя бросает, более чем красноречивы: этот мужчина желает покорить молодую женщину и связать с ней свою судьбу, поверь моему жизненному опыту, – добавила она, убежденная собственными речами.

Мать впадала во все большее неистовство:

– Пойми, ты станешь княгиней; в скором времени ты войдешь в ближайшее окружение императора и императрицы; слуги будут кланяться тебе каждый день, едва ты появишься; почти каждый вечер ты будешь ездить на концерты, получать приглашения на балы и приемы; на каждый выход у тебя будет новое платье, ты заведешь личную портниху; твой куафер будет являться каждое утро, разве это не чудесно?

Я осмелилась ее прервать:

– Маменька, вы знаете басню Лафонтена «Молочница и кувшин с молоком»? Надеюсь, финал у нас будет иным!

– Дурочка, – отозвалась мать.

– Я лишь хотела пошутить, мне кажется, вы так нервозны, – кротко заметила я.

– А теперь послушай меня. Когда Пушкин придет, ты должна напустить на себя самый ледяной, надменный и жеманный вид, ты не будешь улыбаться всем его комплиментам, словно они обращены не к тебе, а к кому-то другому, ты будешь лишь кратко отвечать: да, нет. Нужно сделать так, чтобы он сам передумал на тебе жениться. А потому тебе следует выглядеть как можно более неприятной и отталкивающей; он должен увидеть тебя холодным чудовищем, бесчувственным и не слишком привлекательным. Его возвращение – катастрофа, оно полностью нарушает все мои планы относительно такого исключительного претендента, как князь Мещерский; ты все хорошо поняла, Наталья?

– Да, маменька, я сделаю, как вы скажете.

– Твой брак с князем Мещерским станет для нашей семьи несказанным везением.

– А для меня? – осмелилась я спросить.

– Разумеется, дурочка; поднимемся наверх и подготовимся, он должен появиться где-то через час.

Мать собрала всех слуг и по своему обыкновению начала раздавать властные приказы; челядь ее ненавидела. Ей придумали прозвище «Ивановна Грозная» с ясным намеком на лютого царя, чье правление утопало в терроре.

Она всегда находила повод грубо осадить или унизить прислугу, злобно давая понять, что они лишь люди второго сорта, просто имущество.

В сущности, это было не так уж далеко от истины, крепостные являлись ходячей звонкой монетой. Чем больше земли и «душ», то есть крепостных, которые к этой земле были приписаны, имелось у владельца, тем богаче он был. Когда он продавал свою земельную собственность, то уступал ее вместе с «душами»… Частенько это давало возможность смошенничать, особенно когда в передаточную опись включались уже умершие крепостные. Ведь благородный человек не унизится до того, чтобы их пересчитывать!

Так, Николай Гоголь, друг Александра, через пять лет после его смерти, в 1842 году, опубликовал роман «Мертвые души», который как раз и повествовал о плутовстве одного беспардонного пройдохи, торговавшего уже несуществующими душами!

Нам с сестрами было стыдно за то, как мать обращалась со слугами. И она была не единственной, кто вел себя подобным образом, ее подруги поступали так же.

Когда они раз в неделю собирались вместе «на чай», любимой их темой было обсуждение оплошностей и неловкости слуг, над которыми они нещадно насмехались; какое увлекательное занятие! Достаточно было услышать их презрительный истеричный смех, чтобы догадаться, о чем шел разговор.

Однако наиболее несчастными и заморенными были те крепостные, которые работали в полях; я удивлялась, почему они не бунтуют. Возможно, будучи глубоко религиозными, они полагали, что Господь обрек их на такую судьбу во искупление первородного греха.

А верхом парадокса было то, что мать желала быть любимой «своими людьми». Ее вечной присказкой было:

– Мои люди делают то, мои люди делают се, мои люди думают, что…

Это собственническое «мои» возвышало ее в собственных глазах и поддерживало ощущение матриархата; другим доказательством было то, что она насильно отселила полусумасшедшего отца в дальний закуток дома…

Она пила все больше и больше; часто, пьяная, она начинала бредить. Как некоторые алкоголики, которые хотят с одной стороны скрыть, до какой степени они захмелели, а с другой – не терять чувства собственного достоинства, она обращалась к воображаемой аудитории и декламировала раз за разом:

– «Вино свойственно лишь человеку»

и

– «Вино является высшим проявлением культуры в этом мире!»

Произнеся эти исторические слова Рабле, она погружалась в глубокий сон, дабы проспаться после общения с «божественной бутылью».

Больше всего от нее доставалось поварам, потому что, желая сохранить стройность, она старалась соблюдать диету; ей не нравилось ни одно блюдо, и она проявляла безмерную капризность.

Любая помеха превращалась в трагедию. Ей была невыносима мысль, что она стареет; когда-то она была королевой красоты, окруженной мужским восхищением и лестью. Сегодня же она видела в зеркале отражение дурнеющей женщины; желчный характер отражался на ее лице, подчеркивая морщины; злобность натуры выплывала наружу…

– Наталья, поди сюда и надень это платье.

– Но, маменька, оно же совсем старое, я уже столько лет его не ношу и как раз собралась отдать его какой-нибудь из наших служанок.

– Нет, – не терпящим возражений тоном заявила мать, – именно его ты и наденешь, ведь оно делает тебя не такой привлекательной. В нем ты похожа на провинциальную старую деву, которая закончит свои дни в монастыре, и это ровно то, что требуется! Надень также стоптанные туфли, а волосы собери в строгий пучок; и, конечно же, не вздумай подкраситься!

Снизу, от входной двери послышались звуки боевой тревоги и раздались радостные восклицания: это был голос Александра, он шутил с встретившей его прислугой.

– Привет всем домочадцам, – зычно вскричал Александр.

Похоже, он пребывал в прекрасной форме, начало было многообещающее.

Каждое появление Александра несло с собой радость и нечто необычное.

Я нетерпеливо и с некоторым замиранием сердца ждала этого события; лишь накануне встречи я осознала, что встреча с человеком, которого давно не видела и страстно желала увидеть вновь, давала волю воображению, уносящему нас в неизведанные дали… И в сам момент воссоединения после столь долгого ожидания и постоянного напряжения – удар молнии, а потом ничего, ни единого слова… нечто вроде оргазма свидания!

Мы с сестрами всякий раз заранее наслаждались уготованным нам спектаклем. Он был словно порыв свежего воздуха в удушливой и напряженной атмосфере, царящей вокруг матери.

В этом театральном представлении Александр отвел себе благую роль: придя в дом, он задаривал презентами моих сестер Екатерину и Александру; к ногам матери он слагал самые пошлые знаки почтения, которым всегда предшествовал огромный букет редких цветов, со всей возможной деликатностью доставленный специальным посыльным ровно за час до его прихода.

Что касается меня, то я получала или драгоценное украшение, или французское платье, которое он специально заказал, загадочным образом узнав мои точные размеры…

Александр, как доблестный рыцарь без страха и упрека, припадал на одно колено; он ждал причащения от моей матери, после чего обрушивал на нас все разом – свою любовь, свои подарки, свою славу.

Когда он бывал в особенно хорошем расположении духа, его экспромты становились непредсказуемыми; он рассказывал невероятные истории, и мы никогда не знали, были ли они целиком выдуманными или же имели место в действительности. Однажды за игрой в карты он обвинил графа Зубова в нечестной игре. На следующее утро, в день дуэли, Пушкин появляется в назначенном месте, с аппетитом поедая черешню из пакета и небрежно сплевывая косточки. Полковник стреляет, промахивается, а Александр, продолжая лакомиться черешней, спрашивает противника:

– Вы удовлетворены?

Полковник кидается к Александру… с объятиями!

Тот останавливает его со словами:

– Это уже лишнее.

После чего Александр спокойно разворачивается и удаляется так же величественно, как пришел, не забывая доедать свою черешню.

Эта история не сводится к обычному рассказу; на мой взгляд, она отражает не только необычайное, бессознательное мужество, но и настоящее, полное презрение к смерти, вплоть до вызова ей. Приключение так ему понравилось, что он вернулся к нему в одном из своих рассказов – «Выстреле»; его главный герой, вымышленный или реальный, вызывает восхищение.

В другой раз на одной из вечеринок он даже бросил вызов своему близкому другу Рылееву. На месте дуэли он со своим обычным великодушием и спокойствием предложил противнику серьезное преимущество – стрелять первым. Тот нажал на курок и, к счастью, промахнулся. Пушкин же, в свой черед подняв пистолет, посмотрел Рылееву в глаза, медленно отвел оружие в сторону и… выстрелил в землю, после чего расхохотался и кинулся обнимать друга.

Моя средняя сестра Александра, которая была на год меня старше, безумно влюбилась в Пушкина. Я этого не заметила. Мне только показалось, что она проявляет необычайное внимание и предвосхищает малейшее его желание. Но я решила, что сестра лишь следует указаниям матери, желавшей придать нашему дому особую приятность, а потому велевшей ей вести себя со всяческой доброжелательностью.

Однако с течением недель между сестрой и Александром установились очень теплые и близкие отношения; я совершенно не хотела выказывать хоть тень ревности, а потому довольствовалась тем, что иногда перехватывала заговорщицкие улыбки, которыми они обменивались, но с чисто сестринским расположением делала вид, что не придаю этому никакого значения. Не желая выставлять себя перед Александром в смешном свете, я не позволяла себе ни единого резкого замечания, избегая любых комментариев и помимо воли принимая положение таким, каково оно есть.

Не хотелось бы показаться нескромной, но мне казалось, что я вполне выдержу сравнение!

Наша старшая сестра Екатерина также не устояла перед чарами Александра; решительно, он вносил губительный раскол в семейство Гончаровых…

Отныне у меня появились две соперницы: мои собственные сестры!

Екатерина была тихой и скромной; она не обладала взрывным жизнерадостным характером смешливой Александры. Екатерина любила Александра молча, в тени.

А раз уж она не могла проявлять свою пылкую любовь, то превратилась в наперсницу и больше не покидала меня ни на шаг. Всякий раз, когда мы с Александром собирались выйти в свет, будь то на бал или на концерт, она предлагала сопровождать нас; мои возражения показались бы странными. Когда я задумывала идиллическое свидание с Жоржем Дантесом, Екатерина так или иначе настаивала на своем присутствии, даже во время наших верховых прогулок.

Что до Александры, я заметила, что взгляды, которые она бросала на Александра, более не приличествовали поведению девушки с одним из моих поклонников.

У меня зародились сомнения, но не было ни одного серьезного доказательства до того дня, когда наша горничная, питавшая ко мне особую привязанность и преданность, попросила о личном и секретном разговоре.

Первым делом я подумала, что она забеременела, а ее семья ничего и знать не знала. От меня не укрылось ее крайнее смущение.

– Мадмуазель, – сказала она, – мне очень неловко, но я должна сделать вам одно признание первостепенной важности.

– Я уже поняла, Ольга, – сухо сказала я. – Сколько уже месяцев?

– Неделю, мадмуазель, – отвечала она.

– Как, вы знаете уже неделю! И вы уверены?

– Да, совершенно, мадмуазель, и я принесла вам доказательство.

Я была ошеломлена, однако ждала «доказательства».

Если она не была в положении, значит, вполне вероятно, что нужда в деньгах вынудила ее украсть у меня какую-то вещь…

– Не тратьте мое время, Ольга, я вас слушаю, в чем дело?

– Так вот, мадмуазель, – заговорила горничная, ломая пальцы, – служанка, застилавшая постель Александры, этим утром нашла в простынях пуговицу от панталон господина Пушкина, вот она!

Я молча взяла пуговицу.

– Спасибо, – наконец, промолвила я, стараясь ничем не выдать своих чувств. Однако эта находка не оставила меня равнодушной. – А пока попрошу вас не предавать огласке случившееся; это женские дела, и они должны остаться между нами, – добавила я, посылая ей заговорщицкую улыбку. – Передайте это также и служанке.

– Конечно, – ответила Ольга, – клянусь своей честью, даю слово женщины!

У меня мелькнула мысль, что такая клятва звучит не слишком убедительно… Напоминало шутку о женском умении хранить секреты, которую как-то рассказал Александр.

Один русский дворянин решил проверить, насколько можно доверять жене, и сообщил ей секрет, настоятельно попросив не разглашать его, поскольку речь шла о чем-то крайне личном: у него на ягодице вырос кустик зеленого горошка! Она поспешила поделиться этим со своей лучшей подругой, а та со своей… Когда история вернулась к нему, то ему приписывался целый огород!

Этот анекдот на какое-то мгновение развлек меня, но я начинала понимать всю чудовищность открытия горничной. Однако я так никогда и не заговаривала об этом ни с Александром, ни с Александрой.

– Здравствуйте, Наталья Ивановна, мое почтение, как ваше здоровье? – поинтересовался Александр.

– Спасибо, хорошо, – ледяным тоном отозвалась мать.

– А ваши чудесные дочери? – веселым тоном продолжил Александр.

– Спасибо, хорошо, – тем же нелюбезным тоном ответила мать.

– Я не вижу очаровательной княгини Натальи, – добавил он.

Услышав слово «княгиня», мать ошеломленно глянула на Пушкина; она едва не впала в панику! Неужели он узнал, с тревогой спрашивала себя мать.

– Почему вы называете ее «княгиней»? – делано невинным тоном удивилась она.

– Ну как же, – рассмеялся Александр, – ведь ей суждено княжить в моем сердце!

Но в ту же самую секунду, когда он постарался найти забавное объяснение, Александр понял смятение матери. На самом деле во время своей ссылки в родовом имении он регулярно получал известия из Санкт-Петербурга… в том числе о семье Гончаровых. Он в точности знал, что князь Мещерский пребывает в засаде… отсюда и взялась его шутливая оговорка! Наполовину успокоенная, мать выдавила гримасу вместо улыбки. По сегодняшнему случаю она сменила наряд: обычно такая элегантная, иногда даже с избытком в старании обогнать настигающие ее годы… сейчас она облачилась в строгое черное платье почти до пят. Чужак мог подумать, что она носит траур из-за какой-то личной трагедии.

– Путешествие утомило меня, – сказал Александр. – Дороги по-прежнему опасны, мне пришлось четыре раза менять колесо у коляски; лошади были совершенно без сил. Но все это не представляет интереса; простите, что досаждаю вам ненужными подробностями. Я расскажу обо всех своих злоключениях, но после полного одиночества в Болдино я испытываю настоятельную потребность говорить о чем угодно.

Ему бы следовало сказать «с кем угодно», но он вовремя придержал язык, не совершив непоправимой ошибки.

– Понимаю, – холодно и по-прежнему нелюбезно заметила мать.

– Но я не терял времени, пока эта ужасная эпидемия холеры, унесшая сотни жизней, держала меня в заточении; я даже воспользовался этим бедствием.

– Каким образом? – весьма заинтригованная, спросила мать.

– Я написал «Пир во время чумы».

Едва он произнес эти слова, как появилась я.

Я сильно закашлялась, дабы привлечь внимание; он поднял глаза, удивленный моим нелепым облачением. Несмотря на мое вышедшее из моды поношенное платье бедной служанки, я медленно и величественно спускалась по лестнице, ведущей в гостиную.

Я сумела взять реванш; двигаясь подобным образом в этом смехотворном, обветшалом, почти жалком платье, я придавала ситуации нелепый, почти шокирующий оттенок: бедная Золушка идет на встречу со своим прекрасным принцем!

– Как оригинально, – сказала я. – И в чем сюжет?

Мать грубо меня оборвала:

– Лучше распорядись о чае господину Пушкину, – резко велела она.

Приятную обстановку создала моя мать!

Однако Александр оставался весел и делал вид, что не замечал ни демонстративно сварливого настроения матери, ни давящей атмосферы, которую она распространяла.

– Что ж, – начал Александр, – дело происходит в Лондоне в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году, во время Великой Чумы, убившей тысячи человек; я провожу параллель между нашей эпидемией холеры и лондонской чумой. В том самом году, когда чума опустошает Лондон и смерть бродит меж домами, однажды вечером компания друзей собирается вместе; они едят, пьют и веселятся; внезапно появляется священник… Вы узнаете, что было дальше, когда прочтете мою историю, – прошептал Александр загадочным тоном.

Поначалу казалось, что Александр меня не узнал в моем удивительном облике. Однако он не сказал по этому поводу ни слова.

Столкнулись две невидимые стратегии: одна – Александра, чьей явной целью было довершить свою победу и окончательно покорить меня, а другая – матери, которая, напротив, стремилась навсегда отвратить претендента Пушкина, мешавшего в охоте за сокровищем, коим являлся князь Мещерский.

– Господин Пушкин, я полагаю, что лучше немного повременить и не торопить события; Наталья еще очень молода, дадим ей время немного повзрослеть.

Александр повернулся ко мне, я со своей стороны не ожидала, что он воззовет к моему мнению:

– А вы, Наталья Николаевна, что об этом думаете?

– Маменька, без сомнения, правы, – сказала я, стыдливо потупив глаза; я хорошо усвоила урок.

Но Александр совершил столь долгое путешествие не для того, чтобы получить от ворот поворот, ведь первое, что он сделал по приезде в Санкт-Петербург, – это нанес визит семейству Гончаровых.

– Наталья Ивановна, не найдется ли у вас чего-либо, чтобы нам согреться?

– О, покорнейше прошу меня простить, я пренебрегла своими обязанностями хозяйки!

Мать поспешила принести коньяк и бутылку «Массандры»; Александр обильно угостился и заговорил как заправский адвокат – громко и красноречиво, бурно жестикулируя.

Внезапно он бросился к моим ногам и продекламировал стихи, в которых выражал свою пламенную страсть:

– Наталья, – протянул он руки ко мне, – вы солнце моей жизни… звезда моих ночей… Вы моя муза… Я не могу жить без вас; за время моего отсутствия я понял, что вы средоточие моего бытия!

Мать, слегка опешив и встревожившись, забилась поглубже в кресло; она, еще час назад занимавшая все окружающее пространство и полностью державшая ситуацию в своих руках, теперь превратилась в простую зрительницу, которая, не веря глазам своим, смотрела на разошедшегося Александра!

Устрашившись его патетического тона, мать поняла, что он значительно переборщил с питьем, однако застыла, не говоря ни слова.

В конце концов Александр, если можно так выразиться, доконал ее, рассказав одну легенду. Но, прежде чем продолжить свою речь, он опрокинул два бокала – один с коньяком, другой с «Массандрой», подкрепив на свой манер французско-российскую дружбу.

– Наталья Ивановна, я объясню вам, почему в метафизическом смысле Наталья женщина моей жизни.

Мать, чувствуя себя очень неловко, с опаской слушала его.

– Существует легенда, – продолжил Александр, все больше хмелея, – что однажды титаны восстали против Зевса, великого бога Олимпа; в ответ тот разделил каждого титана надвое и рассеял их по всей Земле. Вот почему с той поры каждая половинка ищет свою пару!

– Так вот, я, Александр Сергеевич Пушкин, официально заявляю, – тут он опрокинул еще один бокал, взяв со стола первый попавшийся, – что я нашел свою женскую половинку, которую искал с самого рождения!

Мать, совершенно растерявшись, замерла, не в силах вымолвить ни слова. Я же с самого появления Александра держалась очень сдержанно, однако незаметно послала ему знак, что разумнее было бы ему уйти.

Этот неожиданный и тяжелый разговор отнял у Александра все силы и вогнал в мрачное расположение духа; он казался слегка разочарованным. Я инстинктивно чувствовала, что сейчас что-то произойдет; он стал задумчив. Он раскланялся вежливо, но холодно. Лишь намного позже я поняла его поведение.

Эта беседа заставила его задуматься; разумеется, он по-прежнему был влюблен в меня, но начал задаваться вопросом, не случится ли так, что, женившись на дочери, он заодно женится и на ее мамаше! Семейная жизнь втроем… эта мелькнувшая в голове шутка его повеселила и внезапно вернула хорошее настроение.

Однако он был твердо уверен: за моими мыслями и поведением стоит Наталья Ивановна, которая и дергает за ниточки. Помимо этого, его ужасала мысль окончательно потерять свою свободу. Мать стремилась как можно дольше оттягивать свадьбу. С присущей ей практичностью она предпочитала держать под рукой обоих претендентов – и Александра, и вновь объявившегося богатейшего князя Мещерского, намеревавшегося просить моей руки. Ее поиски Грааля должны были завершиться успехом, она уже видела себя княжеской тещей! Исходя из этих соображений, она дала Александру весьма расплывчатый и уклончивый ответ.

Какой головокружительный взлет по социальной лестнице, мечтала она вслух, расхаживая по дому.

Александр, привыкший сметать все преграды, был не на шутку раздосадован и отправился на Кавказ. Мы его увидели лишь несколько месяцев спустя.

Однажды пополудни, когда дом был пуст, я ясно расслышала два голоса, доносящиеся из комнаты матери. Странно, с самого утра никаких визитов к нам в дом не было. Охваченная любопытством, я тихонько приоткрыла дверь ее спальни и застала поразительную сцену: моя мать, надев свое лучшее вечернее платье и соорудив модную прическу, в туфлях на высоченном каблуке, изображала перед псише сразу двух персонажей – саму себя и князя; она старательно меняла голос, то говоря басом за князя, то переходя на свою естественную речь; она посылала зеркалу обольстительные улыбки и взгляды неотразимой покорительницы сердец.

Я успела различить лишь несколько реплик:

– Прошу вас, князь, какая честь для меня принимать вас в нашем скромном жилище… – жеманилась она.

– Напротив, дражайшая Наталья Ивановна, это для меня великая милость посетить ваш дом и свести знакомство с вашей юной обворожительной дочерью Натальей Николаевной.

Я так же тихо притворила дверь, не желая прерывать это восхитительное свидание с Его Светлостью.

Сумеет ли мать воплотить в жизнь свою грезу – стать тещей князя? Все это время Александр напряженно размышлял над вопросом, должен ли он сунуть голову в петлю?

6. Александр отказывается от женитьбы

– Вы совершеннейшим образом заблуждаетесь, дорогой Александр Сергеевич, – сказала моя мать, – Наталья вас обожает и питает к вам глубокое уважение, она только о вас и говорит; не единожды за день она проверяет прибытие почты; она ждет вас с нескрываемым нетерпением.

Но Александру и дела не было до обожания и уважения! Он осознавал всю противоестественность этого союза. В отношении меня он задавался вопросом: «Ne me regardera-t-elle pas comme un obstacle, comme un ravisseur frauduleux?[8]»

В сущности, думал Александр, наш брак станет чем-то вроде узаконенного насилия, словно во времена сеньоров и королей Франции. Муж присваивал себе «право первой ночи»!

Александр был слишком умен и тонок, чтобы не почувствовать опасений совсем юной девушки, внушаемых мыслью о браке, на который я против воли вынуждена была дать согласие. Александр сомневался, а я воротила нос! Впав в пессимизм и опасаясь худшего, он спрашивал себя: «Ne me prendra-t-elle pas en aversion?[9]». Он уточнял, что мое холодное, крайне сдержанное поведение привело его в полное уныние: «Что у нее за сердце? Твердою дубовой корою, тройным булатом грудь ее вооружена».

Наша взаимная настороженность являла собой истинную гармонию! Я не могла избавиться от мысли, что он меня вовсе не привлекает, он же со своей стороны черпал силы в мысли, что пусть я глупа, зато красива… Слабое утешение!

Александра не обманула внезапная перемена в матери; он сразу заподозрил, что здесь кроется какой-то подвох, и пожелал доказать ей, что в этой шахматной партии она встретила достойного соперника! Он послал ей письмо, где говорилось, что, ясно ощутив ее враждебное к себе отношение, он задумался и в конечном счете пришел к выводу, что и впрямь не является самым подходящим мужем, о котором она могла бы для меня мечтать. И вот, с глубоким прискорбием и несмотря на все усилия с его стороны, он сдается и отказывается от своего предложения!

C присущим ему фатализмом и трезвостью суждений он написал моей матери: «L’habitude et une longue intimité pourraient seules me faire gagner l’affection de mademoiselle votre fille, je puis espérer me l’attacher à la longue[10]».

Он смирился с таким положением вещей, решив, что, как у старых супружеских пар, со временем любовь превратится в нежность, а нежность в безропотность.

Проницательный и утонченный, он выбрал слово «привязанность», а не «любовь».

И добавил любопытное признание: «Je n’ai rien pour lui plaire![11]»

Он осознавал, что интерес, который я испытывала к нему, вызван единственно его известностью.

Его внешность не только мне не нравилась, но и вызывала отвращение.

Я почти пожалела его: в нем чувствовался иступленный призыв, исходящий из глубины души, крик отчаявшейся любви. Ответ матери последовал незамедлительно: с обычным для нее прагматизмом и приспособленчеством она давала свое согласие; Александр возрадовался, но не проявил легковерности.

Тем временем он размышлял: без сомнений, всякое отсутствие воодушевления со стороны моей матери и мое поведение маленькой избалованной аристократки, явно стремящейся лишь внушать вожделение, не слишком побуждали его настаивать на своем предложении. У Александра были весомые резоны для отступления.

Как приговоренный к смерти с тоской ожидает объявления даты его казни, так и Александр видел, как на горизонте вырисовывается день его свадьбы… Его охватывала ностальгия по прошлому: прощайте, вакхические вечера, пламенные споры, последние «посошки», возвращение домой на туманном рассвете!

Отныне его существование будет полностью подчинено правилам, пунктуальности и нормальности.

Однажды между мной и Александром произошел серьезный разговор, и он доверительно рассказал мне, что испытал серьезные колебания после письма, полученного от своего большого друга и восторженной поклонницы Елизаветы Хитрово. Должна заметить, что эта безоглядно влюбленная в него женщина была совершенно убита, когда 18 февраля 1831 года он женился на мне.

Она прислала ему истинный шедевр эпистолярного жанра… совершенное кружево, в котором сплетались ирония и тоска:

«Прозаическая сторона брака – вот чего я боюсь для вас! Я всегда думала, что гений поддерживает себя полной независимостью и развивается только в беспрерывных бедствиях, я думала, что совершенное, положительное и от постоянства несколько однообразное счастье убивает деятельность, располагает к ожирению и делает скорее добрым малым, чем великим поэтом… Может быть, после личного горя это больше всего меня поразило в первую минуту…

Богу было угодно, как говорила я вам, чтобы у меня не было и тени эгоизма в сердце. Я размышляла, боролась, страдала и наконец достигла того, что сама теперь желаю, чтобы вы поскорее женились. Поселитесь с вашей прекрасной и очаровательной женой в хорошеньком деревянном опрятном домике, навещайте по вечерам тетушек, чтоб составлять им партию, и возвращайтесь счастливым, спокойным и благодарным провидению за сокровище, доверенное вам».

Она всегда прекрасно понимала, что это событие рано или поздно произойдет, но гнала от себя горькие мысли. Она твердо знала, что разница в возрасте не оставляла ей никаких надежд, тем более что Александра физически и интеллектуально очень привлекала ее собственная дочь, блистательная и ослепительная Долли Фикельмон. Когда весть о свадьбе Александра распространилась в обществе, Елизавета была крайне подавлена и послала это письмо – слегка ироничное и жестокое, но глубоко трогательное.

Нелишним будет напомнить, что Елизавета Хитрово питала к Александру и удушающую материнскую нежность, и страстную платоническую любовь, о чем свидетельствуют письма, которые он раскидывал где попало; поскольку ее мечта была неосуществима, она философски и печально отрекалась от нее.

Когда я представляю себе ее, пишущую эту дышащие отчаяньем строки, я думаю о Расине и его словах о «величественной печали трагедии».

У Елизаветы не оставалось иного выхода, кроме как сменить обличье, обрядившись в одежды греческой прорицательницы Пифии, чтобы изречь со своего алтаря советы и бесспорные истины.

С первой строки она с удовольствием играет словами, противопоставляя «прозаическую» природу брака «поэтическому» началу в Александре.

Кстати, в своем юмористическом ответе он ясно показывает, что прекрасно понял двойственный смысл слова «прозаическая».

Великолепный психолог, она точно очертила проблему Александра: чтобы оставаться настоящим поэтом, ему необходима независимость и свобода от любых семейных принуждений.

Подобно Кассандре, она предрекала, что женитьба убьет его творческое воображение. Это уютное счастье станет его… несчастьем; мало-помалу Александр поддастся и впадет в приятную летаргию; его поглотит вялость комфорта, а как следствие – он «ожиреет» как сыр в масле.

Вместо того, чтобы обидеться на язвительное описание его будущего как раздобревшего паши, он ответил Елизавете, что на самом деле он «просто добрый малый, который не хочет ничего иного, как заплыть жиром и быть счастливым!»

Елизавета вколачивает гвоздь по самую шляпку; она завершает свою едкую картину, добавив в качестве последнего штриха все штампы мещанской идиллии того времени: «хорошенький деревянный домик», уточняет она; и, дабы достойно увенчать свое творение, подчеркивает «опрятность», символизирующую совершенство этого буколического полотна!

В своем списке она не забывает и, больше того, физически связывает «домик» и «очаровательную жену». Что до предстоящих развлечений, они сведутся лишь к домоседству и унылым карточным партиям с тетушками.

Я разделяла мнение Елизаветы и Бодлера: Александр тоже был несчастным альбатросом:

Le poète est semblable au prince des nuées,

Ses ailes de géant l’empêchent de marcher![12]

Однако Елизавету, уставшую и отчаявшуюся после сотен любовных приключений Александра, радовало его грядущее бракосочетание; он больше не будет разбрасываться! Она долго томилась; отныне он будет принадлежать только одной женщине, и эта женщина… не Елизавета. Как ни парадоксально, она утверждала, что все его невзгоды, трудности, влюбленности и страдания питали его гений. Без сомнения, ею двигало давнее воспоминание о словах Альфреда де Мюссе, утверждавшего, что его Музой была боль.

Со своей стороны Александр спрашивал себя, насколько разумно пожертвовать своей свободой, столь для него драгоценной, ради прекрасных глаз ломаки, которая смотрит на него свысока, а то и с высоты!

В будущем я буду нарушать его одиночество, ему придется все время считаться с моими вкусами, исполнять мои капризы, учитывать мое мнение: по сути, это медленное и неизбежное изъязвление его независимости.

Но больше всего Александр опасался моего постоянно устремленного на него инквизиторского и подозрительного взгляда, днем и ночью подстерегающего каждый его поступок и движение, а еще обязанности давать отчет в собственных передвижениях. В каждый момент он будет вынужден задаваться вопросом: могу ли я? должен ли я?

Отныне он не сможет укрываться в тени своих размышлений, он будет обречен на ежедневный, почти тюремный тет-а-тет.

Но по-настоящему его преследовала и ужасала будущая жизнь «семейной четы». Он заранее предвидел монотонность и ежедневную рутину, бесконечное повторение слов, замечаний и жестов, в которых увязнет, как в клею, его существование…

Александр ненавидел упорядоченное, распланированное бытие. Жизнь должна оставаться постоянным фейерверком и трепетом; лишь нечто необычайное было ему по душе, он ежесекундно ждал, чем жизнь удивит его.

Однако он понимал, что времени суждено погрузиться в дрему, отразиться в грустных глазах другого, что время это можно будет прочесть по морщинкам, которые осмелятся осквернить мое лицо.

Перспектива жить с одной и той же женщиной на протяжении тридцати или пятидесяти лет его ужасала; АД на двоих, шутил он. Как провести годы, месяцы, день и ночь с одной и той же женщиной? Он представлялся самому себе Сизифом – тот тоже был осужден толкать в гору свой камень, который неизбежно скатывался обратно!

К этой вынужденной душной близости добавлялось еще одно обязательство, нечто вроде категорического императива: РАЗГОВАРИВАТЬ.

Александра мучил повторяющийся кошмар: он сидит связанный на стуле, а Натали в костюме палача с кнутом в руке мучит его и орет:

– Говори, говори! Почему ты не хочешь говорить?

Он чувствовал себя виноватым при мысли о том, что каждый день ему придется искать, придумывать новую тему для беседы, а вдруг ему нечего будет сказать? Только банальности, только «прозу»! Как бы он ни выжимал, словно высохший фрукт, мельчайшее событие прошедшего дня, его глагол иссякнет. Истинный интеллектуальный террор. Больше никогда у него не будет права размышлять, грезить, думать в тишине.

Должна ли я была воспринимать это как обиду и унижение? Как следствие собственной глупости? Чтобы как-то развеселиться, я вспоминала забавное замечание одной моей подруги, сказанное незадолго до моего замужества:

– Вот увидишь, Наталья, в жизни замужней женщины возникают все более долгие и многочисленные паузы, и их приходится заполнять!

Однажды, присоединившись ко мне в постели, Александр внезапно разразился гомерическим смехом.

– Почему вы смеетесь, Саша?

– А вам не кажутся комичными эти миллионы семейных пар, которые, как мы, лежат рядышком в кровати? У меня такое чувство, будто я жду смерти! Кстати, когда мы вот так смотрим в потолок, мы словно два покойничка, – добавил он, хохоча во все горло.

– Это совсем не смешно, Саша!

Этот образ, наверняка потрясший бы любого другого, действовал на него до крайности благотворно и наполнял неизъяснимой радостью!

По зрелом размышлении Александр решил, что следует отказаться от этого союза. В очередной раз он стал жертвой собственных чувств; он воспылал к моей особе, как случалось частенько, стоило ему встретить юную прелестную девицу или привлекательную женщину, причем ее общественное положение не играло роли – служанка, светская львица, маркиза или княгиня, цель всегда была одна: Покорить, Покорить, Покорить!

Как рано мог уж он тревожить

Сердца кокеток записных!

Его друзья разделились на два лагеря: одни поддерживали его стремление оставаться свободным, не связанным никакими узами, их девизом было «Выбор равен увечью!».

Другие, и среди них его друг Жуковский, напротив, советовали ему покончить с холостяцкой жизнью; он нашел женщину не только очень красивую, но и нежную, мягкую, влюбленную и покорную… большая ошибка!

7. Наталья Ивановна теряет голову

Мать была опытной актрисой, она подготовилась к величайшей роли в своей жизни: убедить или пропасть!

Начался последний акт пьесы, которая должна была закончиться либо моим триумфальным замужеством, либо окончательным крушением семьи… Мать мучилась ностальгией по славному прошлому нашего рода. Фамилия Гончаровых пользовалась уважением и известностью. Наша семья была бы очень богата, если бы ее не довел до банкротства лишившийся рассудка отец, а мать не оказалась скверной управительницей; на пару они привели к тому, что наши доходы сошли на нет.

Каждый бальный сезон истощал наши финансы, он стоил нам целого состояния, это выливалось в чистое безумие, тем более что нас было четверо женщин.

При приближении сезона мать впадала в горячку безудержных трат: в нашей коляске громоздились новые платья из Франции, ленты, модные шляпы, итальянские туфли, китайские парики. Мы с сестрами пользовались этой закупочной лихорадкой и всячески потворствовали ее ненасытности. Что касается меня, то такова была моя месть, реванш за детство и отрочество.

Мать не просто не любила нас: ее редкие моменты нежности выражались криками и перемежались незаслуженными пощечинами.

Без сомнения, она никогда не была счастлива с нашим отцом и заставила нас дорого за это заплатить.

Два события наложились друг на друга, вогнав ее в панику: письмо Александра с отказом и холодное, умело просчитанное выбывание князя Мещерского из списка возможных женихов; богатый и знатный, он более не претендовал на место супруга самой красивой женщины Санкт-Петербурга! Его благосклонный взгляд обратился на Екатерину Карамзину, дочь Николая Карамзина, друга и покровителя Александра.

Мать была в отчаянии; она наверняка вспомнила о моей невинной шутке, когда я предположила, что мираж Мещерского рассеется, как в басне Лафонтена «Молочница и кувшин с молоком»: прощайте, платья, слуги, коляски и кареты…

Что до Александра, почему он отступился? Из-за матери или из-за дочери? Раздражительный характер матери, или мои слишком сдержанные и чопорные манеры, или же моя безликость… все могло сыграть свою роль.

Намерения князя наверняка никогда не были серьезными, я была для него всего лишь княжеским капризом.

Мать пребывала в волнении и беспокойстве. Она стала крайне нервозна. Она поняла, что совершила фатальную ошибку, попытавшись охотиться на двух зайцев сразу: оба убежали в разные стороны. Эти тревожные новости отнюдь не смягчили ее характер.

Как вернуть Александра Сергеевича Пушкина и не выглядеть при этом униженной просительницей? Ей пришлось разыграть смирение и скромность, а главное – проявить интерес, не имеющий ничего общего с финансовым. Ей также необходимо было казаться искренней, доброжелательной и правдивой, иначе ум и проницательность Пушкина быстро разоблачили бы пронырливую комедиантку.

Мать отвела меня в сторонку и принялась поучать; с поразительным цинизмом она заявила:

– Отныне мы должны полностью сменить стратегию; до сих пор я требовала, чтобы ты не разговаривала, держалась сдержанно, проявляла лишь высокомерную снисходительность. Теперь ты должна разыграть свою роль по-другому, – проговорила она с апломбом, поставившим меня в тупик, хотя я и была привычна к ее актерским переменам.

Она обладала способностью к полному перевоплощению: могла орать, раздавать пощечины и сыпать проклятиями, но стоило появиться гостям, и она превращалась в нежнейшую, любящую маму, снисходительную почти до всепрощения!

– Наталья, будущее и судьба нашей семьи в твоих руках! – торжественно заявила она. – Отныне Пушкин – наш единственный спасательный круг. Разумеется, он урод, но богат и знаменит, что главное!

И далее продолжала:

– И не задавайся вопросом, любишь ли ты его, главное, что он тебя любит, – цинично заявила она. – Если он задаст тебе вечный вопрос мужчин: «вы меня любите?»…

Мать приблизилась к моему лицу, пристально посмотрела, погрузив свой взгляд в мои глаза, и сама ответила на только что заданный ею вопрос:

– «Дорогой, как вы можете в этом сомневаться?» Когда он окажется в твоей постели, тебе останется только закрыть глаза, разыграть радость, счастье или экстаз; достаточно будет думать о ком-то другом… – добавила она напрямик. – И знаешь, девочка, ты станешь не первой и не последней, оказавшейся в таком положении. Вспомни, во Франции прекрасная и благородная мадам де Ментенон, будучи в крайне стесненных обстоятельствах, выбрала в мужья писателя-калеку Скаррона и… стала любовницей Людовика Четырнадцатого, который к концу жизни на ней женился; видишь, все возможно! – расхохоталась она. – В подобных случаях мне на ум приходит прекрасная французская поговорка «Faute de grives, on mange des merles»[13]. Если ты пожелаешь завести любовников по своему вкусу, веди себя осторожно; живи своей жизнью, но главное, не попадись, это стало бы катастрофой для нашей семьи и для твоей репутации при дворе. Ты не наивна и понимаешь, с кем имеешь дело: Александр неисправимый ловелас, несмотря на все его заверения в неземной любви, письма и пылкие стихи (мать читала всю мою корреспонденцию, а иногда и отвечала на нее…), не думаю, чтобы женитьба его образумила. И потом, ты увидишь, вечной любви не существует, любви хватает ненадолго; в жизни все вовсе не так, как в розовой водичке твоего любимого Поля де Кока, без устали строчащего свои романы и пьески, которыми ты забиваешь себе голову. Поверь моему опыту, стань обольстительной: ты великолепна и, безусловно, одна из самых красивых женщин Санкт-Петербурга. Впрочем, ты и сама это знаешь, так что не буду лишний раз расписывать твои достоинства, – сухо добавила она. – Обольстить или погибнуть! – театрально завершила мать свою речь.

Я не поняла, говорит ли она серьезно или же разыгрывает комедию.

– Хватит ломаться, покажи, что ты настоящая женщина, вызывающая желание и испытывающая его, покажи, что он привлекает тебя физически и тебе нравится его повадка необузданного и неотразимого самца!

– Вам не кажется, маменька, что вы рискуете перестараться? – сказала я. – Или вы действительно принимаете Александра Сергеевича Пушкина за дурачка? Неужели вы полагаете, что такой человек, как он, тонкий психолог, знаток людских душ и побуждений, может купиться на подобные фокусы? Маменька, если вы никому не расскажете, я дам вам почитать отрывки из «Евгения Онегина», которые декламировал мне Александр, – не без иронии добавила я, – и вы все поймете! Если мужчина способен с такой точностью и глубиной выражать тончайшие движения женской души, он быстро распознает ваш недалекий план… и потом, я не ваша марионетка!

Внезапно я осознала всю чудовищность того, что только что произнесла.

За всю свою жизнь я очень редко давала хоть малейший отпор. У меня в ушах еще звучали собственные слова:

– Я не ваша марионетка!

Воцарилась мертвая тишина. Сестры Екатерина и Александра, случайно оказавшиеся рядом, ошеломленно застыли. Мать, вместо того чтобы бурно отреагировать на этот мятеж, сделала вид, будто ничего не слышала, и велела мне не терпящим возражений тоном:

– Делай, что тебе сказано. Пользуйся своей красотой, пока ты еще соблазнительна; сама увидишь, моя милая, как летит время…

Впервые с моего раннего детства мать обратилась ко мне с этим ласковым словечком, которое, как мне казалось, навсегда исчезло из ее любящего материнского обихода.

Как объяснить столь неожиданный поворот? Или слово «марионетка» произвело таинственный сдвиг в голове у матери? «МОЯ МИЛАЯ» – это граничило с чудом!

– Хорошо, мама, я вас слушаю.

Это «мама» вырвалось тоже случайно. Я произнесла его, не раздумывая, почти инстинктивно. И сама удивилась тому, как этот изначальный крик еще смог вырваться из глубин моего раннего детства; было ли то причиной, по которой это нежное звукосочетание невольно вызвало потрясение в ее душе.

Разве «мама» не созвучно с «моей милой»?

– Вот увидишь, – снова заговорила она, – годы несутся со страшной скоростью.

Ее тон совершенно переменился. Если бы в этот момент появился какой-нибудь случайный гость, он увидел бы двух беседующих закадычных подружек, которые делятся воспоминаниями детства. Старшая, оберегая младшую, предостерегала ее от опасностей жизни и ловушек, которые вечно подстраивают мужчины.

– Тебе восемнадцать лет, но не успеешь оглянуться – и уже тридцать; оглянешься еще разок, а из зеркала на тебя посмотрит застывшая, изрезанная морщинами изможденная восковая маска… и только по двум голубым глазам, которые еще движутся, ты узнаешь себя! Используй свою молодость, как писал французский поэт Ронсар:

Cueillez, cueillez votre jeunesse…

Comme à cette fleur la vieillesse

Fera ternir votre beauté[14],

потому что ты тоже завтра увидишь, как и Ронсар, что твоя красота зачахла и увяла.

– Вот настоящий урок эпикурейства, – заметила я, желая показать, что не так уж глупа, как она полагала.

– Откуда ты это взяла? – удивилась мать.

– Знаете, маменька, все считают, что я красива и глупа; многие так думают, и вы тоже, и вас это вполне устраивает, чтобы продать меня тому, кто больше предложит.

– Что ты такое говоришь, кто вбил тебе в голову подобные мысли?

– Повторяю, маменька, я не такая пустоголовая, как вы воображаете! И перестаньте делать из меня ниспосланного самим провидением ангела, спустившегося на своих огромных крыльях, дабы спасти семью Гончаровых. Я прекрасно понимаю, что для вас куда удобнее держать меня за «красивую и глупую», чем за «красивую и умную»!

– Почему ты так говоришь?

– Потому что ваши богатые и родовитые друзья ищут себе красивую куклу, которую будут выгуливать на балах, показывать на концертах, выставлять в модных салонах, а потом отвозить в золоченых каретах обратно в семейное гнездышко до следующего раза.

– У тебя ложные представления о моих намерениях, ты несправедлива, Наталья.

– Маменька, не думайте, что я не распознала вашу игру: вам не удалось выдать замуж Екатерину, потому что она высокого роста и плохо сложена, а что до бедняжки Александры, то она от рождения слегка косоглаза… Вы мне скажете, что я тоже, но у меня это почти незаметно, и именно благодаря легкому косоглазию магия моего взгляда так гипнотически действует на мужчин! – рассмеялась я.

– Не приписывай мне коварных замыслов, нашла нового Макиавелли!

– Макиавелли, Макиавелли… надо будет перечитать его произведения, – очень серьезно повторила за нею я, подшучивая над матерью.

– Я лишь хотела предостеречь тебя и поделиться своим жизненным опытом; тебе несказанно повезло с твоей ослепительной красотой! Даже мне в молодости было далеко до твоего очарования; должна открыть тебе секрет: что бы ни случилось, существует одно непреложное правило… – закончила она с улыбкой.

Я поняла, что никогда еще не чувствовала себя так свободно с матерью; на какое-то мгновение я позабыла, что обращаюсь к своей родительнице; это походило на встречу с давней подругой, с которой вы давно не виделись и теперь испытываете неодолимое желание с нею пооткровенничать. Впрочем, а с кем еще Наталья Ивановна могла поделиться своими самыми сокровенными мыслями? Мать взяла меня за руку и повела в свою спальню, оставив сестер в гостиной.

– Теперь, когда мы одни, я только тебе открою тайну моей жизни.

Я была изумлена, и не только тем, что она пожелала рассказать мне некий секрет, но и той разительной переменой, которая в ней произошла.

– Слушаю вас, маменька, я вся обратилась в слух! – не без доли иронии сказала я.

– Подойди ближе, – тихо велела она.

Я повиновалась.

– В нашем роду мы все великие обольстительницы! – промолвила мать, обмахиваясь воображаемым веером. – Когда я была фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны, всякий день вокруг меня вился рой жаждущих меня придворных; не хвастаясь, я могла полагать себя одной из самых красивых дам при дворе. К моему несчастью, императрица безумно влюбилась в одного кавалергарда по имени Алексей Охотников, который не питал к ней никакого влечения… Зато он увлекся мною.

– Значит, вы были почти что императрицей, – пошутила я.

Даже не одернув меня, мать продолжила:

– Увы, он слишком выставлял это напоказ. Императрица не преминула заметить и, чтобы избежать скандала, снедаемая ревностью, вскоре объявила о моем немедленном увольнении со службы. Этот роман остался незабываемым, думаю, Алексей был единственным мужчиной, которого я действительно любила. Желаю тебе той же участи, – подмигнула она мне с заговорщицким и игривым видом. – Но не забывай об одном: будь всегда осторожна и будь начеку!

– Что касается меня, – самоуверенно заявила я, – поверьте, однажды я вас удивлю! Вы верно поступили, столько вложив в меня и обеспечив частные уроки с такой исключительной французской наставницей, как Олимпа де Будри. Она была не только великолепным педагогом, но и замечательной актрисой.

Олимпа де Будри познакомила меня и заставила полюбить литературу семнадцатого века, великие трагедии Корнеля и Расина; она исторгала у меня слезы, читая «Федру» и «Беренику», и смех до слез, когда изображала Гарпагона, преследующего вора, укравшего его шкатулку; она в лицах играла мне «Ворону и Лисицу» Лафонтена. Возникало полное впечатление, что присутствуешь при живой сценке из басни: так и виделась крадущаяся Лисица… Звучал нежнейший медовый голос, приветствующий Ворону, следовал глубокий поклон, выражавший все возможное уважение. Потом Олимпа де Будри делала большие глаза, изображая удивление, удовольствие и радость от расточаемых Лисицей похвал. Наконец, подражая Вороне, она широко разевала рот, так что можно было почти различить миндалины. Я не могла удержаться от бурных аплодисментов, глядя на этот спектакль!

По сей день я не только помню наизусть эту басню, но и чувствую себя растроганной всякий раз, когда ее читаю.

Олимпа страстно любила старинные слова и выражения и заразила меня своим пристрастием. Когда она проверяла мои сочинения, то с особым удовольствием заменяла некоторые мои слова или расхожие выражения другими, архаичными, давным-давно вышедшими из употребления, которые она извлекала из прошлого. Когда ей приходил на ум какой-нибудь редчайший старинный оборот речи, чудесным образом вписывающийся в мой текст, она всплескивала руками, как ребенок, нашедший потерянную игрушку.

Но человек, которому я обязана всем, – это мсье Ипполит де Лафайет, пламенный почитатель французских философов. Он очень гордился тем, что лично познакомился с Вольтером в 1774 году, за четыре года до его смерти. Он питал огромное уважение к этой исторической личности, сохранившей до последних лет жизни невероятную свежесть и остроту ума. Мсье де Лафайет был горячим последователем «Философских повестей», их гуманистические воззрения оказали на него глубокое влияние; его восхищали необъятные познания и ошеломляющие высказывания автора «Кандида». Но главным образом его впечатляло вольтеровское стремление к справедливости, к защите правого дела, ради которого тот готов был рисковать своей жизнью, его терпимость по отношению к человеческим поступкам, как и широта взглядов на историю.

Закоренелый атеист, мсье де Лафайет скрывался в Санкт-Петербурге. Мне было шестнадцать лет, ему шестьдесят; это он научил меня думать.

– «Научил думать»? – повторила мать, презрительно пожав плечами. – Как будто можно научить думать! Ум или есть, или его нет!

– Нет, маменька, вы ошибаетесь, – сухо возразила я.

Она была заинтригована и удивлена силой убежденности, прозвучавшей в моем ответе. Вновь я не только противоречила ей, но и оспаривала ее материнское превосходство.

– Постараюсь объяснить вам, чему меня научили. Прежде всего, не принимать на веру всего, что кажется очевидным, потому что наши чувства обманчивы… И мы все жертвы собственного воображения, – провозгласила я профессорским тоном.

У матери глаза на лоб полезли…

– Не следует верить всем суевериям, которым нас учат, – продолжила я.

Казалось, мать выслушивает зазубренный наизусть урок, но дальнейшее ее встревожило.

– Есть ли Бог? Увидим позже, – добавила я, смеясь над собственным ответом. – Следует наблюдать и анализировать, не существует никакой навязанной очевидности, а еще никогда не надо слушать других; важно доверять только себе, даже если пытающийся убедить вас человек – самый большой ученый и эрудит. И наконец, тот факт, что это написано в книге, вовсе не означает, что такова истина или «святая правда», – насмешливо заключила я.

Мать слушала меня не перебивая, словно зачарованная, и даже не подумала возразить. Потом она спохватилась. Пожала плечами и заявила:

– Ты просто безмозглый попугай. Это твой Ипполит де Лафайет внушил тебе подобные нелепости? Он забил тебе голову своими либеральными революционными идеями, которые распространяют французские философы. Да, да, я знаю, это теперь очень модно! И юнцы, которые вьются вокруг тебя в нашем доме, увлекаются этими опасными воззрениями. Что до твоих рассуждений о религии, я совершенно уверена, что это напел тебе Александр Сергеевич, ты не могла сама такого придумать! Именно так все и полагают: Александр Сергеевич Пушкин – атеист, опасный для нашего общества, или же, по крайней мере, смущающий умы вольнодумец; император и его верный генерал Бенкендорф правы, что не доверяют ему.

Мать с изумлением обнаружила, что присутствует при рождении существа, которое много лет жило с ней бок о бок, но которого она не знала и только что с ним познакомилась.

Ее взрывной вулканический характер более не будет служить ей защитой в грядущих напряженных спорах.

Она видела, как возникает взрослая великолепная женщина, которая не позволит легко собой манипулировать!

* * *

Мать готовилась принять Александра и сыграть решающую партию. Она с пренебрежением отвергла, чтобы не сказать – неловко оттолкнула многообещающего соискателя… Чтобы вернуть себе равновесие духа, она выпила несколько бокалов… Надо сказать, мы уже давно заметили ее серьезное пристрастие к алкоголю, что делало еще более непредсказуемым ее переменчивый и импульсивный характер.

– Наталья, Екатерина, Александра, встречайте господина Пушкина, – во все горло закричала мать. – Добрый вечер, Александр Сергеевич, добро пожаловать в наш дом, мы счастливы и горды принимать вас в нашем скромном жилище, – щебетала она с обольстительной улыбкой.

Мать с самого начала взяла верхние ноты! Она подготовила прием на высшем уровне.

– Добрый вечер, Наталья Ивановна, мое почтение; для меня всегда в радость увидеть вас и ваших прелестных дочерей. Добрый вечер, Наталья Николаевна, как ваше самочувствие? С каждым разом, что я вас вижу, вы расцветаете все ослепительнее. Добрый вечер, сударыни.

В этот вечер мать была особенно элегантна; казалось, она подготовилась к императорскому балу. Несмотря на свои сорок четыре года, она была действительно великолепна и выглядела лет на десять моложе; легко было представить, как в свое время она разбивала сердца. Очарованная, словно юная девушка, комплиментами Александра, она ответила:

– Благодарю, Александр Сергеевич, вы слишком снисходительны и заставляете меня краснеть!

У меня мелькнула безумная мысль: а не был ли Александр влюблен и в мою мать? Она весьма соблазнительна, а разница у них всего четырнадцать лет, в то время как со мной тринадцать. Все было возможно! Та неприязнь и даже отвращение, которые она ему выказывала, – не скрывали ли они подавляемую любовь?

В честь его визита мать приготовила роскошный буфет: пышно убранный стол украшали три изумительных канделябра, разделяя его на три части. В центре каждой возвышались графины с редчайшей водкой, французское шампанское «Вдова Клико» и крымские вина.

Когда Александр вдруг заметил бутылки ценнейших вин с виноградников графа Воронцова, то не смог сдержать улыбки. В 1828 году он очень, очень близко сошелся с ослепительной графиней Елизаветой Воронцовой…

Мать не стала скаредничать; стремясь произвести впечатление на гостя, она устроила настоящее пиршество деликатесов: черная икра, красная икра, осетрина, гигантские крабовые клешни с Камчатки и даже особо ценимое в России блюдо – устрицы!

И наконец, чтобы окончательно покорить Александра, она раздобыла по немыслимой цене и непонятно, каким чудом, три исключительные бутылки французского вина: великолепная первая – бордо 1811 года, именуемое «легендарным годом, годом кометы», потому что в тот год виноградники Бордо произвели невероятное вино, какое рождается лишь раз в столетье; вторая, бургундская, была «Шамбертеном», любимым вином Наполеона, скорее всего, оставленная владельцем во время его поспешного возвращения во Францию; что до третьей, это был «Шато Лафит», который обожал король Людовик IV. Когда Александр увидел эти сокровища, он был уже сильно под хмельком; он бросил на них утешающий взор и продекламировал:

Между Лафитом и Клико

Лишь были дружеские споры,

(…)

Все это было только скука,

Безделье молодых умов,

Забавы взрослых шалунов…

Чтобы не смущать его, мы не стали намекать, что он странным образом беседует с бутылками.

– Вы позволите? – спросил Александр, завладевая бутылкой шампанского «Вдова Клико».

– Прошу вас, сударь, – со сдержанным весельем в голосе ответила мать.

Затем, приподняв полы своего платья, она грациозно опустилась в глубоком придворном подобострастном реверансе, каким фрейлины приветствуют своего повелителя и господина, и целомудренно прикрыла глаза.

Я ожидала, что Александр подыграет ей, куртуазно сказав: «Прошу вас, дражайшая Наталья Ивановна, поднимитесь». Но он, основательно выпив, ничего подобного не сделал… Зато опытной рукой снял с пробки мюзле и обратился к нам с вопросом:

– С хлопком или без?

– С хлопком… – хором воскликнули мы.

Под давлением газа пробка вырвалась, устремилась вверх и отскочила от потолка. Мы, все четверо, зааплодировали.

Александр в порыве вдохновения продекламировал:

Освободясь от пробки влажной,

Бутылка хлопнула; вино

Шипит…

* * *

– По такому случаю, – поучала меня мать, – наденешь платье из черных кружев, которое мы купили на прошлой неделе, оно с огромным декольте и подчеркивает твою идеальную грудь. Ты должна постоянно быть у него перед глазами… ни один нормально устроенный мужчина не должен устоять! – игриво закончила она.

– Ты должна заставить заговорить свое божественное тело… Мужчины, как тебе еще не раз представится случай удостовериться, увы, часто понимают единственный язык – язык плоти, и их лексикон крайне убог: они ограничиваются пустыми словами и избитыми, а то и примитивными выражениями. Внимательно понаблюдай за их приемами обольщения: по большей части они сводятся к совершеннейшим банальностям и повторам: сначала мужчины притворяются, будто их интересуют твои занятия, потом делают вид, что их особо привлекают твои мысли, и, наконец, они начинают делать комплименты твоему телу, потому что именно оно и есть предмет их вожделений! Все точно как переходы в опере…

– Что вы хотите сказать?

– Ну, они проигрывают тебе четыре темпа: анданте, адажио, аллегро и фортиссимо.

– Если я правильно поняла, маменька, то едва я почувствую, что началось крещендо… я должна сказать ему: сударь, модерато, пианиссимо и, если он слишком настойчив, финал!

И мы дружно расхохотались… в унисон!

– Александр, несмотря на всю свою славу поэта и романиста, редкий ловелас, и теперь ты должна повернуть все так, чтобы добыча превратилась в охотника! Говори с ним о чем угодно; если тебе не хватает воображения, расспрашивай о его жизни, путешествиях, о том, что он пишет, о его романах и стихах… Спроси, как к нему приходит вдохновение, как он придумывает своих героев, подсматривает ли он их в обычной жизни. Тебе следует знать, Наталья, что мужчины обожают, когда ими интересуются. Им очень нравится, когда их расспрашивают о них самих, они лелеют свое эго; чем больше они говорят о себе, тем умнее себе кажутся.

Мать явно извлекла пользу из своего долгого и богатого жизненного опыта.

И действительно, Александр, обронив пару общих мест о своих поездках, стал неистощим и неутомим, когда речь пошла о его литературном творчестве.

* * *

Когда он заметил редчайшую бутылку бордо, то взмахнул ею над головой и, благоговейно на нее глядя, отчеканил:

Но ты, Бордо, подобен другу,

Который, в горе и в беде,

Товарищ завсегда, везде,

Готов нам оказать услугу

Иль тихий разделить досуг.

Да здравствует Бордо, наш друг!

Все зааплодировали, а мать, в полном восхищении, посмотрела на Александра и спросила:

– Вы сейчас импровизировали, Александр Сергеевич?

– Нет, Наталья Ивановна, это строки из моей драмы «Евгений Онегин».

– Это замечательно, – проговорила мать, – и удивительно к месту.

Про себя я подумала, что, когда Александр поднесет ей еще несколько стихов… и стаканчиков, она наверняка будет покорена не только бордо, но и его харизматической мощью.

Пушкинская магия действовала безотказно, и я, как и все женщины, слушающие Александра, была покорена и очарована.

Мать продолжила:

– Возможно, я навела вас на мысль, что вам здесь не рады; если таково было ваше впечатление, то вы ошиблись; но, прежде чем окончательно отдать вам руку Натальи, я обязана проявить всю возможную предусмотрительность…

– Я прекрасно это понимаю, Наталья Ивановна.

– Как вам известно, князь Мещерский также искал руки Натальи.

Мать с дерзкой уверенностью произнесла ложь, проверить которую не представлялось возможным.

– Я не единожды принимала князя Мещерского, – продолжила мать, – чей древний благородный род восходит еще к татарским ханам. И кстати, – сделала паузу мать, и далее я услышала от нее необычайный рассказ о тайне, которую она всегда скрывала: историю ее истинного происхождения.

– Знайте, государь мой Александр Сергеевич, – торжественно промолвила она, – что в девичестве я была Загряжской; это имя, скорее всего, ничего вам не говорит, но мой отец был князем Иваном Александровичем Загряжским, выходцем из старинной татарской семьи.

Мы с сестрами, потрясенные и изумленные, слушали ее рассказ, словно детскую сказку.

Наконец-то мать раскроет нам секрет своего рождения, который она всегда ревностно хранила. Одно это граничило с чудом, потому что всякий раз, когда мы касались запретной темы, она впадала в ярость.

Но она уже свела близкое знакомство и с бордо, и с бургундским. Мать с трудом выбралась из кресла, чтобы устроиться перед Пушкиным; эти несколько шагов стоили ей сверхчеловеческих усилий, но она сдюжила. Прежде чем снова заговорить, она, дабы придать себе сил, опрокинула еще стаканчик, пристально посмотрела на Александра и со слезами промолвила:

– Я всего лишь бастард… благородного рода, конечно, но настоящий бастард!

Присутствие Александра становилось до крайности стеснительным. Мы-то привыкли к случавшимся моментам ее опьянения, часто совместным с отцом, но впервые она позволила себе подобную сцену при постороннем. Рыдания заглушали ее голос:

– Да, – повторила она, – я всего лишь бастард. Мою мать звали Ефросинья Ульрика фон Липгарт, она родилась в одна тысяча семьсот шестьдесят первом году, и если я особо это упоминаю, то потому, что она покинула меня очень рано, уйдя в тридцать лет; мне было всего шесть, когда я стала сиротой. Мать всегда скрывала от нас настоящее имя нашей бабушки. Единственное, в чем мы могли быть уверены, – та отличалась редкой красотой, иначе как бы князь Загряжский приметил ее и влюбился. Впрочем, и, глядя на мать, я видела достойную ее наследницу.

– В семнадцать лет она вышла замуж за барона Морица фон Поссе, от которого год спустя родила дочь, названную Иоганной Вильгельминой, или попросту Жанеттой.

В тысяча семьсот восемьдесят втором году моей матери был двадцать один год, и тогда же решилась ее судьба.

На одном из приемов их чете представили блестящего лихого полковника Ивана Александровича Загряжского, и между ними мгновенно вспыхнула взаимная страсть. Через некоторое время однажды вечером она сказал мужу, что поедет повидать сестру. По такому случаю она надела длинную меховую шубу, села в сани со своей поклажей и проехала две версты. Вдруг она велела кучеру остановиться; появилась другая упряжка, она перенесла туда все сундуки и сбежала навсегда, оставив свою дочь Иоганну, которой было три года; она никогда ее больше не видела; она ушла к своему любовнику Ивану Александровичу…

Она захотела развестись с бароном Поссе, но тот в разводе отказал; последовал долгий судебный процесс, тянувшийся полгода, пока в конце концов она не выиграла дело.

Я родилась в тысяча семьсот восемьдесят пятом, моей матери Ульрике было двадцать четыре года, но, поскольку официального развода она еще не получила, они с отцом заключили тайный брак.

Как я уже сказала, мать умерла очень молодой. Ей было всего тридцать лет. Отец, обладавший практическим складом ума и привыкший не останавливаться ни перед чем в этой жизни, посмел обратиться к своей первой жене, Александре Степановне Загряжской, и просто попросить ее заняться моим воспитанием!

Так я осиротела во второй раз. Александра приняла меня и вырастила вместе со своими двумя дочерями, Софией и Екатериной. Нам пожаловали высочайшую милость: все трое, мы стали фрейлинами императрицы Елизаветы Алексеевны. К несчастью, у ее величества был любовник, Алексей Охотников, и он увлекся мною. Императрица немедля отослала меня прочь.

Дабы избежать двусмысленности своего положения, я, подчинившись царящим в обществе правилам, вышла замуж за Николая Гончарова, – со вздохом закончила мать.

Рассказ завершился, сменившись мертвой тишиной, нарушаемой только позвякиванием бокала Александра.

Плач матери стих, она полностью пришла в себя.

Случившееся заставило меня задуматься; когда, намного позже, в своем забытьи я видела себя Федрой, то была недалека от истины: между моей бабушкой Ульрикой, моей матерью Натальей Ивановной и мной самой было нечто общее: поразительная красота Загряжских стала печатью бед в наших жизнях и навлекла на нас проклятие. Оно уже поразило три поколения; я спрашивала себя, не сходно ли оно с предсказанием от 18 марта 1314 года, когда Великий магистр тамплиеров Жак де Моле, взойдя на костер, бросил Филиппу Красивому и папе Клименту V, как и всем их приверженцам, проклятие, прозвучавшее как анафема: «Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!»

Мать продолжила, теперь уже спокойно и с поразительным самообладанием:

– Вы легко поймете, дражайший Александр Сергеевич, что я могла отдать предпочтение князю Мещерскому, который также ведет свой род от татарских ханов… Как гласит старая французская пословица, «Bon sang ne saurait mentir»[15].

– Конечно, – отвечал Александр, – я прекрасно вас понимаю, но давайте отдадим должное этому редчайшему бордо, – добавил он, щедро наполняя ее бокал и не забыв себя самого…

Мать снова заговорила:

– К тому же мой отец приходился деверем графине Наталье Кирилловне Разумовской, что, разумеется, делает мою мать невесткой графини, – заключила она, залпом опрокидывая то, что Александр ей поднес. – Вы следите за моей мыслью, Александр Сергеевич?

– Да, да, вполне, – заверил Александр, прилагавший титанические усилия, чтобы не запутаться в извивах сложной и, как мы далее увидим, весьма разветвленной генеалогии Натальи Ивановны.

Если наше фамильное имя считалось старинным, несмотря на стремление матери перекроить генеалогическое древо, дабы доказать благородство его корней, у нас не имелось ни многовекового титула, ни какого-либо состояния, способного прельстить любого воздыхателя.

Меня их согласие не обмануло, но пришлось принять его, как и положено милой послушной дочери.

Чтобы не поддаться этому мрачному фарсу, я в свою очередь разыграла комедию, изобразив юную романтическую девицу, идущую под венец с давно желанным Прекрасным Принцем.

Александр снова наполнил вином два больших бокала; бордо окончательно взяло над ним верх.

– Должна вам сказать, – снова заговорила мать, впадавшая во все большее возбуждение, – что наше семейство обеднело и лишилось прежнего блеска, однако мы очень гордимся нашими славными предками; мы не соперничаем, дабы узнать, которая из ветвей нашего рода пустила более глубокие корни в историю, но мало кто знает, что мой кузен был меценатом, помогавшим одному музыканту и спасшим его от денежных неурядиц; в благодарность музыкант посвятил ему одну из своих самых знаменитых композиций: струнный квартет Разумовского опус пятьдесят девять, а Андрей Кириллович Разумовский – мой дядя по мужу, музыканта же звали… – она сделала паузу, заставив нас застыть в ожидании, – звали Людвиг ван Бетховен.

– Поразительно, фантастично! – вскричал Александр, наполняя себе два больших бокала вина; покончив с бордо, он перешел на знаменитое бургундское. – Когда мне доводится наслаждаться столь бесподобными винами, я всегда обращаю внимание на год, когда они были разлиты по бутылкам, и стараюсь вспомнить, что же я в тот год делал. Возьмем ваше бордо одиннадцатого года: мне тогда было двенадцать лет, и то время еще свежо в моей памяти. Мой дядя Василий отвез меня из Москвы в Санкт-Петербург. Я был счастлив покинуть свое семейство и сделал это без всяких сожалений. Я не осмеливался оглянуться на свое прошлое из страха, подобно библейской жене Лота, обратиться в соляной столб.

Я сдал экзамены в Царскосельский лицей; оценки мои были средними или посредственными, но благодаря моим исключительным познаниям в русской и французской литературе меня выбрали в числе первых тридцати восьми учеников; хотя, положа руку на сердце, должен признать, что мой отец был близким другом тогдашнего директора Василия Федоровича Малиновского, что весьма упрощало дело.

Я начал занятия в лицее девятнадцатого октября одиннадцатого года; на открытии нас приветствовал император. Там я познакомился с моими друзьями Антоном Дельвигом, Вильгельмом Кюхельбекером и Иваном Пущиным, будущими декабристами. Но это уже другая история!

Что до этого «Шамбертена 1799», то таков год рождения замечательного поэта, и я надеюсь, что он этот год обессмертит! – добавил Александр, чокаясь с матерью.

Мы с сестрами были очарованы; мы завороженно слушали, уносясь в мир безудержной игры воображения.

Неожиданно Наталья Ивановна, урожденная Загряжская, перестала быть нашей матерью, а превратилась в живой миф. Мы возвели ее в ранг исторического персонажа.

– Так вот, а я, – расхохотался Александр, – должен со всем смирением признаться, что не являюсь татарским ханом, но величайший царь земли русской, Петр Первый, принял и выбрал в фавориты моего прадедушку африканца Абрама Ганнибала. А вот его отец был ни много ни мало абиссинским князем, так что видите, дражайшая Наталья Ивановна, наши предки, можно сказать, стоят на одной доске! Я также с гордостью могу сообщить вам, что мой род восходит к двенадцатому веку и ведется от некоего Радши или Рачи!

Мы готовы были, затаив дыхание, слушать продолжение, как дети вечером, когда няня рассказывает им захватывающую историю, но внезапно останавливается со словами: «А теперь спите крепко, мои дорогие, остальное узнаете завтра!»

Я вдруг увидела, как вокруг меня закружился веселый хоровод. Они все держались за руки: мой дед Иван Александрович Загряжский, его дочь, моя мать Наталья Ивановна и еще загадочная Ульрика, моя бабушка, а также графиня Разумовская, ее невестка, а значит, моя двоюродная бабушка; князь Разумовский и Людвиг ван Бетховен тоже вступили в круг; внезапно они все замерли: появились царь Соломон и царица Савская; наконец, к ним присоединился Александр Сергеевич Пушкин. Они веселились, пили, пели и производили невообразимый шум!

Мать внезапно пришла в себя и обратилась к Александру:

– Вы понимаете, что князь предоставлял все гарантии, которых я желала, а главное, соответствовал трем критериям.

– Каким же, Наталья Ивановна? – заинтересовался Александр.

– Я скажу вам позже.

Перейдя на философский тон, отмеченный глубокой мудростью человека, имеющего немалый жизненный опыт, она заявила Александру:

– Я поняла, что титул князя и его огромное богатство не составят счастья моей дорогой Натальи! Я уже готова была дать окончательное согласие, когда осознала, что дочь не будет счастлива…

Меня всякий раз потрясала неколебимая самоуверенность матери. Кто мог бы заподозрить, что мы были практически разорены?

Мать, которой явно было не под силу управлять имуществом, и отец, расточительный, как та Стрекоза из басни, растранжирили наше состояние. Мы были подобны мелким французским дворянам, разоренным Французской революцией; мы жили воспоминаниями об улетучившейся славе и о былых временах.

– Я отдаю вам предпочтение, – с царственным величием молвила мать, – потому что вы поэт и писатель. Рядом с вами Наталья, едва распустившийся бутон, расцветет, я в этом уверена…

– Благодарю вас, Наталья Ивановна, за честь и доверие, коими вы меня милостиво удостоили, – ответил он.

– И однако, – чуть смущенно заговорила мать, пытаясь выбирать выражения, – мне бы хотелось, чтобы душа моя была совершенно спокойна, а потому, дабы не описывать все мои сомнения, я решила, что достойнее будет ознакомить вас с тремя вопросами, на которые я попросила бы вас дать письменный ответ. Соблаговолите простить мне столь постыдную предосторожность, но лишь тогда я буду совершенно умиротворена и спокойна.

И мать задала следующие три вопроса:

«ВО-ПЕРВЫХ: полагаете ли вы себя способным, несмотря на свое столь разгульное прошлое, о котором всей Москве ведомо до мельчайших подробностей, сделать счастливой такое чистое дитя, как Наташа?

ВО-ВТОРЫХ: позволит ли ваше материальное положение удовлетворять запросы Натальи, привыкшей ни в чем не знать нужды и достойной находиться в высших кругах русского общества?

В-ТРЕТЬИХ: не двусмысленно ли ваше положение в отношении правительства? Не состоите ли вы под надзором полиции?»

Александр в ответ не сказал ни слова; ледяным тоном он спросил свое пальто, шляпу и трость, после чего обронил:

– Сударыни, позвольте откланяться.

И ушел, оставив нас потерявшими дар речи от изумления.

Должна ли я была понять, что Александр подал нам знак: «fine della commedia[16]»?

8. Коммерческие переговоры

Между матерью и Александром вновь начались коммерческие переговоры; на «торги» была выставлена я ‒ ибо следует называть вещи своими именами. Я казалась себе красивой молодой кобылкой, вроде тех, которыми торгуют на воскресных деревенских ярмарках, куда когда-то водил меня отец.

Александр, как опытный купец, уже прикинул на глаз качество товара: оценил грудь, одобрил длину ног, снова надолго задержал взгляд на ягодицах и изгибах тела, на лице и глазах. Короче, он провел осмотр будущего имущества, с нетерпением ожидая часа вступить в права собственности.

Пока заключалась сделка, псевдоаристократический глянец Александра пошел трещинами; его прекрасные светские манеры и продуманные жесты растаяли, как московский снег по весне. Что до моей матери, то ее изысканный рафинированный язык сменился говором заправской торговки овощами.

Глядя на них, я видела перед собой лишь двух алчных барышников, которые рядились, багровея от напряжения, постоянно перебивая друг друга и время от времени переходя на крик; каждый твердо намеревался взять верх; казалось, они торгуются в каком-нибудь жалком трактире. Каждый следовал своей стратегии; Александр стремился ускорить свадьбу. Он устал ждать. Ему мнилось, что прошлая целая вечность после нашей первой встречи на уроке танца. Он хотел побыстрее закончить «дело»… по его собственному элегантному выражению!

Мать же всеми доступными и невообразимыми способами старалась оттянуть наложение уз Гименея. Она томила его на медленном огне и нагромождала препятствия перед вратами счастья Александра. То она ссылалась на курс лечения, хотя сама понимала, насколько неубедителен сей довод; потом заявила, что ей необходимо на некоторое время уехать в деревню, чтобы продать семейное имущество, которое она недавно унаследовала, и, наконец, исчерпав все смехотворные уловки, она просто уперлась. Ей не нравилось, что выбор пал на Александра Пушкина; пусть его известность ей льстила, эстетически он совершенно не походил на искомый для меня идеал, а главное, его политическое положение внушало сильнейшее беспокойство. Этот союз, навязанный жизненной необходимостью, был мезальянсом.

Мать вела себя с Александром скорее как грозная деловая женщина, нежели как будущая теща. Она принимала себя за французскую аристократку XVII века: говорить о деньгах означало работать, что знати категорически возбранялось, иначе это стало бы нарушением священных традиций, и король лишил бы виновных всех привилегий.

– Видите ли, Александр, – говорила она, подчеркнуто растягивая каждый слог и переходя на тон жеманный и до крайности манерный, – мы сейчас переживаем временные денежные трудности!

Матери было стыдно. Она намеренно употребила этот выражение: ей было отвратительно признаваться, что наших доходов ни на что не хватало и мы отчаянно нуждаемся в деньгах.

– Мы ожидаем поступления доходов с земельной аренды из наших поместий, но нам пришлось столкнуться с весьма прискорбным запаздыванием!

Мать грезила вслух, наивно полагая, что Александр проглотит эти небылицы. Он пристально и недоверчиво посмотрел на нее с серьезным и сочувствующим видом, затем сказал просто и холодно:

– Я понимаю ваши затруднения, Наталья Ивановна: сколько вам надобно? Мне хотелось бы облегчить ваше положение, какую сумму вы желали бы, чтобы я вам одолжил?

Названная сумма оказалась непомерной; Александр постарался не выказать своего изумления. Тем не менее он подчинился этому шантажу; мать никогда не вернет ему долг.

– Помимо того, – уточнил Александр, – не беспокойтесь о приданом, мы перевернем традиции с ног на голову: приданое предоставит будущий муж! – завершил он со смехом.

С неожиданной дерзостью, несмотря на только что свершившееся финансовое чудо, мать вместо радости напустила на себя вид усталый и безнадежный.

Она желала продемонстрировать Александру, что всю жизнь приносила себя в жертву, экономила на всем, дабы преподнести дочери королевский подарок, который она давно себе воображала и безмерно желала: огромный роскошный стол, заваленный платьями, изящным дамским бельем, кружевами, лентами, разными безделицами, не говоря уж о перинах, простынях, подушках, скатертях и салфетках, расшитых золотой вязью, сплетающейся в инициалы НГ.

– Увы, – пожаловалась она, – за неимением средств я не могу щедро одарить мою дорогую дочь.

Я с восхищением наблюдала, как мать обильно льет крокодиловы слезы на свой корсаж. Александр уже все понял.

Сохраняя полную невозмутимость, он лишь процедил сквозь зубы:

– Мы позаботимся о приданом!

Мать не унималась: чувствуя себя в невыгодном положении, она решила переиначить дело, собрав целый букет слабостей «претендента» Александра.

– По правде говоря, Александр Сергеевич, до меня дошли совсем не радостные сведения.

– Что случилось?

– Мне сообщили, что ваше состояние оставляет желать лучшего и не сможет обеспечить Наталье достойную жизнь; я узнала, что у вас лишь десятый класс в «Табели о рангах», где их всего-то четырнадцать. Вы в самом хвосте списка! – заявила мать с продувным видом.

– У меня украли два ранга, – запротестовал Александр.

– Да, да, вы с присущей вам меркантильностью только и стремитесь поторговаться, – насмешливо отозвалась мать. – Мне также сообщили, что вы скопили множество карточных долгов; помимо этого, царь, кажется, сомневается в вашей благонамеренности; ходят слухи о ваших сомнительных знакомствах.

– Возможно, Наталья Ивановна, но все это уже в прошлом, отныне я стал новым человеком.

К нашему немалому удивлению, Александр повернулся ко мне и продекламировал:

…разврата

Я долго был покорный ученик,

Но с той поры, как вас увидел я,

Мне кажется, я весь переродился.

Вас полюбя, люблю я добродетель.

Мы с сестрами покатились со смеху. Но к матери, хоть и изумленной шутовством Александра, быстро вернулась вся ее серьезность.

Она все еще надеялась на возможное возвращение князя Мещерского. Его кандидатура по-прежнему навевала ей грезы: дочь княжна, она сама теща князя! Она неустанно сопоставляла две возможности: князь Мещерский, то есть знатность и богатство, и Александр – бедность и известность.

Когда она оказывалась в одиночестве перед своим псише, любимым ее местом для грез и мечтаний, то снова и снова погружалась в навязчивый бред: смотрела на себя в зеркало и, обращаясь к невидимым зрителям, жеманилась подобно записной кокетке:

– Благоволите извинить меня, друзья, я очень спешу: этим вечером я ужинаю у моего сына, князя Мещерского!

Однако на стороне Александра была близость ко двору и то, что он был вхож к императору и императрице; за ним стояло множество именитых друзей. Мать решила пересмотреть свой выбор.

– Наталья еще слишком молода для замужества; к тому же я не в состоянии дать за ней приличествующее приданое, достойное нашего положения; будет разумнее еще некоторое время обождать…

Услышав такое, Александр вышел из себя, однако постарался сохранить спокойствие, приняв непринужденный вид, как если бы все сказанное его не касалось. Потеряв голову от любви, Александр разрешил эту квадратуру круга. Таким образом, деловые переговоры возобновились.

Не располагая никакими сбережениями, позволяющими устоять перед лицом столь безрассудных навязанных трат, он решил обратиться за помощью к моему дяде, который пообещал… но так никогда и не исполнил.

Дядя рассказал сумбурную историю: он владел огромной бронзовой статуей Екатерины II и утверждал, что, ежели ее растопить, можно получить сорок тысяч рублей, целое состояние! Он предварительно испросил разрешения у императора Николая Первого и получил его. Литейщик, обследовав скульптуру, расхохотался: она и десятой доли не стоила… На самом деле дядя пребывал в замешательстве: желая избавиться от скульптуры, он собирался преподнести ее в подарок будущим молодоженам. Так закончилась эта история. Но не совсем…

Переговоры временно приостановились; мать воспользовалась этой передышкой, чтобы снова попытаться отвадить Александра, потому как тем временем объявился князь Мещерский… И тут началась чехарда, как в настоящей комедии: князь явился к нам в дом, дабы оказать мне знаки внимания и засвидетельствовать нижайшее почтение матери, засим откланялся; не прошло и получаса, как решил нанести нам визит Александр! Точно как в пьесах Мольера.

Моя добродетель была для матери честью клана, для Александра – запретным плодом, а для меня – «личным капиталом». В случае ее потери проклятие пало бы на всю семью до дальнего колена, как у Атридов. Из меркантильных соображений я готова была принести себя в жертву, но лишь на алтаре бракосочетаний! Какой грех я должна была загладить? По какой причине мать отдавала меня как искупительную жертву монстру Александру? – посмеиваясь, спрашивала я себя.

Мать была реалисткой, я оставалась для нее лишь товаром, не более и не менее. В сущности, она предлагала простой обмен – мою девственность на материальное спасение семьи Гончаровых. В этой жалкой затянувшейся торговле, предметом которой я была, неожиданным образом и благодаря любопытному обороту событий Александр оказался на пути к победе. Его одолевало множество сомнений, и причин тому было немало: моя молодость, большая разница в возрасте, неотвязный образ будущей тещи, чей раздражительный характер тревожил его и заставлял колебаться. Но главное – окончательное прощание с холостяцкой жизнью; Александр спрашивал себя, должен ли он всем пожертвовать, расстаться с друзьями, с похождениями, с радостью творчества? Стоит ли ради женитьбы поступаться свободой?

9. Женитьба

За два дня до свадьбы Александр по давно устоявшейся традиции решил устроить «прощальный мальчишник». Своей женитьбой он хотел «выкинуть дурь из головы», как говорят деревенские; но правильный ли он сделал выбор? Он мог бы стать «закоренелым холостяком», как называли тридцатилетних мужчин, еще не нашедших родственную душу. Почему он ждал столько времени? Большинство его друзей уже обзавелись парами. Александру надоело присутствовать на чужих свадьбах. Он отправился к своим друзьям-цыганам – любимый его приют в преддверии важного события. Я уже к этому привыкла: как-то я готовилась встретить вместе с ним традиционный Новый год в канун 1 января 1831 года, но не тут-то было; Александр оставил меня и предпочел провести ночь со своими «братьями по крови», как он их называл. А главное, пылкая, чувственная Таня постаралась утешить Александра в его печалях. В тот вечер она пела только для него и пыталась его покорить. Александр смотрел на нее пустым взглядом, грустно улыбаясь; он был уже где-то далеко; Таня заметила, как несколько слезинок прокатились по его щекам.

Александр не случайно так любил общество своих друзей-цыган; они были одной крови; он тоже ощущал себя изгнанником, изгоем, вечным жидом… В конце концов, он тоже был лишь метисом!

Как ни настаивал он на благородстве своего происхождения от абиссинского короля, общество жестоко напоминало ему о принадлежности к черной расе. Как и цыгане, он отчасти был парией.

Александр испытывал неуемное стремление к свободе, к полной независимости, к бунту против правительства и любых форм власти. Он любил поиграть в мятежника, восстающего против общества, это идеально подходило его темпераменту.

Но в этот вечер наступал исторический момент; он пил, пьянел и танцевал.

Охваченный ностальгией, Александр продекламировал:

Покамест упивайтесь ею,

Сей легкой жизнию, друзья!

Ее ничтожность разумею

И мало к ней привязан я;

Для призраков закрыл я вежды…

Он даже начал напевать старую женоненавистническую песенку: «Эх, молодец, не женись, купи лучше доброго коня!»

Песенка оказалась пророческой и совпадала с тем, что я услышала от знаменитой гадалки фрау Кирхгоф, прозванной «петербуржской ведьмой», к которой я не раз ходила тайком, под покровом ночи; Александр тоже частенько у нее бывал. Фрау Кирхгоф поведала мне, что если я родилась 17 августа 1812 года, то есть под знаком Льва, а Александр 26 мая 1799 года, под знаком Близнецов, то наши знаки плохо сочетаются друг с другом…

В этом кабаке Александра не просто уважали, его принимали как живого бога. Вспомним, что он написал в 1827 году поэму «Цыганы», где воспевал их дикую привольную жизнь на лоне природы. Александр был одним из немногих литераторов в мире, кто всячески превозносил цыган и с уважением относился к их образу жизни. Его имя было известно всему их племени, даже за сотни верст от Москвы, повсюду, где только жил их народ.

У Александра и Алеко, главного героя «Цыган», была на удивление сходная психология; Алеко не мог вынести распущенных, свободных нравов цыган и неверности своей возлюбленной Земфиры, для которой адюльтер отнюдь не являлся нарушением законов морали.

Алеко, «порядочный цивилизованный человек», противостоял «хорошему дикарю». Тут явно не обошлось без старого, доброго и чистого сердцем Жан-Жака Руссо с его пресловутым Чувством Природы!

Гитарист не отрывался от струн своего инструмента, то терзая их, то нежно пощипывая; склонившись над инструментом, он, казалось, баюкал и оберегал ребенка; правой рукой он лихорадочно водил медиатором, а левой вцепился в гриф, истекая крупными каплями пота…

Александр испытывал все бо́льшую неловкость; эротичный и возбуждающий танец Тани начинал по-настоящему задевать Алеко, ее любовника.

Александр спрашивал себя, не придется ли ему в очередной раз пройти через дуэль, хотя в кои-то веки здесь не было ни грана его вины. Он смотрел на великолепное тело Тани, которым он вдохновлялся при создании Земфиры, героини «Цыган». Невольно вспомнилась и восхитительная чувственная Эсмеральда, пышногрудая цыганка из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго!

Кружась, она взметала пестрые юбки, и они вились вокруг нее, приоткрывая смуглые стройные бедра. Ее приманивающие движения слагались в виртуозный танец, сознательно нацеленный на возбуждение чувственности; она то приближалась к Александру, то отдалялась от него; то плавные, то прерывистые колебания ее тела подчинялись нарастающему трепетному ритму гитары.

Таня, словно в забытьи, слепо отдавалась неистовому крещендо струн Алеко, как будто решившему лишить ее последних сил. Вот Таня закружилась в завершающем дьявольском вихре; звуки оркестра нарастали, заполняя все пространство зала. Таня вилась вокруг Александра как змея, гипнотизирующая свою жертву. Она смотрела ему в глаза, Александр же все больше смущался и тревожился.

Она недвусмысленно и непристойно выставляла напоказ свое тело, то легко касаясь стола, за которым сидел Александр, то все более пылко и сладострастно изгибаясь.

Александр закрыл глаза; зажмурившись, в полном блаженстве, он вдыхал запах ее дешевых дурманящих духов, время от времени чувствуя на лице порывы воздуха, вызванные взмахами ее юбок. Ее огненный взгляд следовал за вращением подола. Внезапно она откинула голову назад, ее густые черные волосы взлетели.

Она сосредоточилась на Александре, прекрасно понимая, какую дерзкую и опасную игру она затеяла. Она пожирала его глазами, и какой мужчина устоял бы перед этим страстным чувственным танцем? Внезапно Таня замерла; Алеко в то же мгновение остановился. Ее вспотевшее тело и грудь в глубоком вырезе, не скрываясь, звали Александра. Эта завораживающая музыка и впрямь пробудила в нем сиюсекундное веселье, но, когда она смолкла, его охватила глубокая грусть. Гитара и Таня опьянили его; он с трудом поднялся, пошатнулся и вышел.

* * *

18 февраля 1831 года мне было восемнадцать лет и пять месяцев. Александр надел мне кольцо на палец… вернее, не он, а моя мать!

Церковь была полна народа, многим гостям пришлось ожидать окончания церемонии снаружи. Внушительный охранник пропускал приглашенных неохотно и через одного.

Все они собрались здесь: и его искренние друзья, и товарищи по Царскосельскому лицею, и даже несколько давних недругов, вечных ревнивцев, заявившихся из любопытства. Я была великолепна и трогательна, разрумянившаяся от счастья, в свадебном платье из органзы; за платьем тянулся нескончаемый шлейф, который несли шесть робких подружек невесты.

Я торжественно вошла под звуки органа. Михаил Глинка, большой друг Александра, сочинил специально для нас свадебный марш. Несколькими годами позже, в 1836-м, он включит его в свою оперу «Жизнь за царя». Даже выбор этой музыки послужил еще одним поводом для размолвки с матерью, которая непременно желала, чтобы исполнялся струнный квартет Разумовского сочинения Бетховена – ведь мать утверждала, что щедрый меценат Разумовский был ее родственником. Они могли поссориться из-за любой мелочи.

Александр для празднования нашей свадьбы выбрал месяц май… но мать со своими суевериями напомнила ему, что «май» означает «маяться», то есть мучиться! Примета гласила, что «в мае жениться – всю жизнь маяться». Но и февраль оказался не лучше.

В момент, когда мы должны были обменяться кольцами, Александр повернулся ко мне и меланхолично улыбнулся; что тревожило его в ту секунду? Смутное будущее, малая надежда на счастье?

Он взял мою руку и вдруг, в последнее мгновение, когда он уже готов был надеть обручальное кольцо мне на палец, оно выскользнуло и ударилось о мраморный пол со звоном, слышным даже в глубине церкви. Взволнованный священник побледнел, смущенно глянул на Александра; тот нагнулся подобрать кольцо, но, поднимаясь, задел аналой с крестом и тот рухнул… потянув за собой свечу, которая тоже упала и погасла! Протоиерей совсем растерялся и, запинаясь, произнес ритуальное благословение; все присутствующие остолбенели! Если для меня это был исторический день, то Александр все воспринимал по-другому; мрачный, напряженный, он, казалось, видел в нем предзнаменование и готовился к встрече с доктором Гильотеном, изобретателем адской машины.

Александр так никогда и не забыл того происшествия: в его романе «Дубровский» Марья Кирилловна, главная героиня, тоже роняет священное обручальное кольцо, которое должно было соединить ее с разбойником Дубровским.

В церкви все присутствующие разразились дружным хором неистовых восклицаний:

– Аллилуйя, аллилуйя!

Я пришла в себя и поцеловала Александра под шквал аплодисментов.

* * *

Что касается воспитания чувств, меня всегда держали на голодном пайке! Я ничего не знала о женской чувственности – лишь то, что удавалось почерпнуть из книг или из рассказов служанок. Могла ли я даже представить ее себе? Все мои познания об отношениях мужчины и женщины основывались на прочтенных французских романах; произведение «Красное и черное» некоего Стендаля добралось до Москвы год назад; эта книга сильно на меня подействовала.

Я даже не буду упоминать «Опасные связи» Шодерло де Лакло, появившийся в России более двадцати пяти лет назад; его мы с сестрами тайком зачитали до дыр.

Я опасалась чувственного желания как незнакомой, непреодолимой, безнравственной силы, вроде той, что толкала мадам Реналь к Жюльену Сорелю; в моем случае – к Жоржу Дантесу.

Запретная любовь с неодолимо притягательным привкусом греха; разница только в том, что мои отношения с Дантесом оставались сугубо светскими, однако я в полной мере пережила те волнения и укоры совести замужней женщины, которая мечтает нарушить обеты.

Я ничего не знала о жизни супружеской пары и не могла ее себе представить. Для Александра это стало важной вехой, означающей конец его бурной холостяцкой жизни; с точки зрения общества, он «остепенился», поставив точку в разгульном, свободном, буйном и беспутном существовании. Мы оба замыслили и сотворили невозможную любовь. Александр идеализировал мою красоту, а я осваивала новый мир… Отныне я была госпожа Пушкина. Моя девичья фамилия Гончарова исчезла, и я вместе с ней! Я должна была свыкнуться со своей новой личностью. Иногда, когда меня называли моим новым именем, я не откликалась, мне казалось, что обращаются к кому-то другому.

Александр спрашивал себя, был ли его поступок данью моде или же продиктован необходимостью. Для него это не было проявлением любви, скорее расчета; речь шла о чем-то вроде торгового соглашения, вдохновительницей, автором и организатором которого была моя мать.

Мать все продумала и устроила, пусть даже ради осуществления своей мечты – обеспечить дочери роскошную свадьбу – она без колебаний за несколько месяцев до церемонии всячески давила на Александра, практически истощив его средства. Каждую неделю она придумывала новые расходы, изобретала траты; ее требования и капризы становились настолько невыносимы, что мне казалось, будто Александр вот-вот все отменит. Тайком я сочинила одну присказку, которой по секрету поделилась с сестрами, и она их повеселила; я повторяла ее как детскую считалку: «меня мать продала, а Пушкин купил… меня мать продала, а Пушкин купил…»

А дальше мне предстояло столкнуться с мужской животной натурой Александра…

В моих девичьих мечтах Александр был окружен аурой поэта, которым восторгались все женщины; я воображала мужчину очень деликатного, очень нежного, трепетно относящегося к моему целомудрию и юной невинности…

Мне столько раз описывали первую брачную ночь как нечто уникальное и исключительное, что я с любопытством, боязнью и нетерпением ждала этого волшебного мгновения. Я воображала незабываемые минуты – такими, как их описывал модный писатель Поль де Кок в своих душещипательных романах; это мгновение было воспето, окружено священным ореолом, о нем слагали легенды. В своем простодушии я полагала, что женская чувственность состоит в некоей туманной игре «приоткрыть тайное»; увы, как же мне пришлось разочароваться! Александр жестоко расправился с этими иллюзиями… Реальность моего замужества обернулась грандиозным крахом всех романтических фантазий. Все оказалось совсем не так, как в тех книгах, что я читала. Миновав Харибду, я угодила на Сциллу. У меня возникало ощущение, что меня терзают на жертвенном камне под сочувственным взглядом висящего стене распятия!

В дальнейшем Александр не отказывал себе в немедленном удовлетворении жажды обладания, диктуемой его необузданным темпераментом. Его поведение сбивало меня с толку; если его стихи дышали легкостью, утонченностью, чисто женским изяществом, то его повадки изголодавшегося солдафона никак не вписывались в эту картину.

Очень скоро я обнаружила, что томные стихи, которые Александр нашептывал мне на ушко, или восхитительные нежности, которые он мне писал, скрывали властное желание и имели единственную цель – обладать мной. Разумеется, он ждал от меня разделенной страсти; увы, когда треволнения и грезы остались позади, его торопливость не оставила мне времени для пробуждения собственных чувств; безразличный к этому, он навязывал мне свой плотский ритм.

Одно то, что я представала совершенно обнаженной перед мужчиной, пусть даже перед законным супругом, стало для меня глубоким психологическим потрясением, но потом я привыкла.

Я чувствовала, что Александр разрывается между стремлением бережно относиться к юной девушке, едва достигшей восемнадцати лет… и своим едва скрываемым постоянным вожделением, которое он с трудом сдерживал. Его ненасытный вечный голод всегда меня удивлял.

В сущности, я никогда не «отдавалась» и не «предлагала» себя, как в таких случаях говорится… Александр просто меня «брал».

По установившемуся ритуалу после занятий любовью я всегда устраивала мужу семейную сцену, всякий раз изыскивая новый повод… Хотя Александр механически исторгал из меня крики, вздохи и стоны, я не любила его… У меня было ощущение, что он против моей воли заставляет меня делиться глубоко личным удовольствием, секретом, который я не хотела выдавать; я чувствовала себя словно отчужденной.

Я привлекла и покорила Александра только потому, что была красива и девственна. У меня возникло предположение, что благодаря мне он вновь обретал некую моральную свежесть; я словно пробудила в нем того чистосердечного юношу, который дремал глубоко внутри; я стирала его неспокойное бурное прошлое. Прикасаясь ко мне, он очищался, будто освобождаясь от низких страстей! Все его молодые годы были тому иллюстрацией: он постоянно влюблялся в очень юных девушек, вроде великой любви его жизни Марии Раевской, которой тогда было пятнадцать лет, или Евпраксии Осиповой по прозвище Зизи – той тоже едва стукнуло пятнадцать; он так увлекался, что любезничал даже с девочками двенадцати-тринадцати лет. Ему нравилось придумывать поэтические миры. В этих его заигрываниях не было ничего нездорового; единственное, что его влекло, – это «обольщение ради обольщения».

Когда он глубокой ночью или ранним утром возвращался к себе, его ждала немая статуя Командора, вперив в него взгляд безжалостного судьи, как в «Дон Жуане» Мольера; и, даже если он припозднился невольно, его угнетало чувство вины. Это отчасти напоминало ему Царскосельский лицей, где приходилось без конца отчитываться, доказывать и оправдываться.

Письмо Елизаветы Хитрово не шло у Александра из головы.

Прикрываясь любовными упреками, Александр не мог избавиться от неотвязного вечного сомнения, через которое прошли миллионы человеческих существ до него. Зачем жениться? Пародируя шекспировскую фразу, «жениться или не жениться» – вот в чем вопрос!

* * *

Через несколько дней после свадьбы мне пришлось заново приняться за учебу. Александр потребовал, чтобы я приобщилась к придворному этикету, и это стало настоящим уроком светских манер: сначала представиться императору, сделать реверанс императрице, получить мужской комплимент, ловко парировать жестокое замечание уязвленной женщины, ответить ей с юмором, сумев прибегнуть к иронии, но не становясь агрессивной и не теряя самообладания, и наконец, при любых обстоятельствах сохранять олимпийское спокойствие по примеру нашего императора Николая Первого. Затем Александр перечислил почти все темы разговоров при дворе и те, которые обсуждались в салонах. Они распределялись по четырем уровням.

Уровень первый: текущие события со всей их банальностью, то есть балы, приемы, свадьбы, рождения, адюльтеры, скандалы и похороны.

Уровень второй: иностранная политика и войны, но это не для меня! Причем здесь жизненно важно умело польстить царю.

Уровень третий: литература, театр, балеты, концерты.

И наконец, уровень четвертый: МОДА, «глубинный смысл» жизни двора, как сказал бы Рабле.

Александр заставил меня выучить наизусть имена наиболее знаменитых благородных семейств и их родственные связи. Он полагал, что этой походной аптечки вполне достаточно, чтобы произвести должное впечатление на приемах в Москве или в Санкт-Петербурге; увы, он оказался прав. Александру приспичило также научить меня улыбаться. Нет, нет, я не шучу и не преувеличиваю; он утверждал, что существует целое искусство улыбаться, и в нем ключ к успеху при дворе.

Власть улыбки не уступает власти взгляда, уверял он; улыбка представляет собой несравненное средство общения, тем более всесильное, что служит для выражения невысказанного, а значит, оставляет место для бесконечных толкований.

По месту и почет, поэтому начнем с улыбки царицы – мягкой, покровительственной, снисходительный, почти материнской; царица замечала и понимала все, но изображала полное безразличие. Улыбка императора была самодостаточной, как у Зевса на Олимпе, а вот ее отсутствие приводило в уныние и служило придворному вечным приговором; но и обратное тоже верно: в зависимости от того, к кому она была обращена, для одних она служила залогом самых честолюбивых надежд, а в других (если речь шла о дамах) рождала эротические мечтания.

Александр научил меня распознавать наиболее простые ее разновидности: соблазняющая, обольстительная, заговорщицкая, натянутая, обещающая.

Наиболее угрожающие: ироничная, жестокая, инквизиторская, лукавая, презрительная, надменная.

Наиболее пугающие: дьявольская, сардоническая, лицемерная.

Наиболее сложные: загадочная, непроницаемая, джокондовская.

Бесконечное разгадывание этих улыбок-иероглифов служило мне неисчерпаемым источником увеселения.

Первое, что меня поразило при дворе, были мощь и могущество Взгляда; кошмарное ощущение, что тебя постоянно преследуют мириады глаз. Извращенная игра – наблюдать самой и знать, что тебя при этом неотрывно разглядывают. Поначалу я не обращала на это внимания, наивно полагая, что таково неизбежное следствие появления нового человека; ничего подобного. Двор всегда оставался полем битвы, постоянным сражением взглядов, не знающим ни перерывов, ни перемирий; вглядываться самому, выставлять себя напоказ, выдерживать взгляд другого и либо склоняться, либо отступать. Критичный и проницательный наблюдатель, Александр утверждал, что Глаз человеческий правит российским обществом! Стоило царю обратить на вас внимание, и в то же мгновение он вырывал вас из глубин мрака, чтобы вытолкнуть на авансцену императорского театра; внезапно вы начинали вызывать восхищение, уважение и страх. И наоборот, если царь не замечал вас, вы впадали в самую глухую безвестность; вы словно становились невидимы. Глаз был абсолютным оружием, он творил и сокрушал репутации, будил первое волнение в крови, внушал ревность, завершал самые романтические встречи. Его воздействие было таково, по словам Александра, что он служил основой театра Расина. И действительно, чтобы убедиться в этом, я снова пошла на постановку «Федры» и ясно услышала декламацию со сцены:

Je le vis, je rougis, je pâlis à sa vue

Un trouble s’éleva dans mon âme éperdue.

Mes yeux ne voyaient plus, je ne pouvais parler[17].

Это были всего лишь стихи, но с какой силой, с какой убедительностью и энергией они передавали всю мощь ее порыва!

Речь уже не шла о любви умозрительной, куртуазной или жеманной, как в «Принцессе Клевской», нет, это была любовь бурная, физическая, безоглядная, овладевшая женщиной и парализовавшая ее. Я никогда и представить не могла, что власть взгляда может быть такой сокрушительной и магнетической.

Чтобы ублажить самолюбие Александра, который оставлял меня без внимания, игриво поглядывая на всех привлекательных женщин в зале, я сказала ему со смехом:

– А вы, Александр, оказались неспособны на подобное признание, когда впервые увидели меня!

– Нет, но я написал вам чудесные стихи…

– Особенно один, я прекрасно помню, что изначально вы посвятили его совсем другой женщине!

Александр зарделся, а я воспользовалась этим, чтобы отыграться и осадить его:

– Но, Александр, вижу, вы то краснеете, то бледнеете, глядя на меня… То пламень, то озноб терзают ваше тело, – продекламировала я, расхохотавшись.

– Браво, – бросил Александр, – вы великолепны.

А я лукаво добавила, напустив на себя дразнящий чувственный вид:

– И не вы ли также в нашу первую брачную ночь вместо того, чтобы грубо овладеть мною, принялись сначала разглядывать меня раздетую, а потом пробормотали как Нерон, созерцающий полуобнаженную Юнию: я «очарован столь дивной картиной»! И наконец, разбудив меня, вы могли бы сказать мне с должной деликатностью и любовью, что я

вырванная из сна, красива без прикрас,

одним природы даром…[18]

– Вы меня окончательно сразили, моя прекрасная Юния, – с улыбкой заявил Александр.

Среди придворных одни, пуритане и лицемеры, возмутились этими александрийскими стихами; другие же, так ничего и не понявшие, пришли лишь для того, чтобы дать себя убаюкать расиновской мелодичностью, чья сладострастность ласкала их чувства.

Сила намека куда красноречивее, нежели все, что проговаривается открыто; в этом, безусловно, и заключается могущество эротики! Я поняла, что запретное желание не могло бы найти лучшего, более полного выражения, чем в этих стихах.

В нашем обществе такие желания оставались скрытыми и не смели обнаруживаться въяве. По этой причине все чувства и страсти проявлялись обиняком; этим и объяснялось горячее увлечение мужчин балетными спектаклями, вызывавшими бури аплодисментов и крики «браво, браво, браво!».

Длинные затянутые в трико ноги изумительных балерин Каменного театра будоражили куда больше, нежели демонстрировали в действительности; соблазнительных пачек и откровенно вольных до двусмысленности поз танцовщиц было вполне достаточно, чтобы удовлетворить мужское нездоровое любопытство и вызвать эротичный трепет, при том что даже самая суровая мораль не нашла бы повода для упрека.

При любых обстоятельствах двор сохранял неколебимую сдержанность; ничто нельзя было выставлять напоказ… Суверен, подобно мраморному сфинксу, был тому блистательным символом; он никогда не выказывал никаких чувств; спокойные, непроницаемые, безмятежные придворные наблюдали за императором и вели себя в соответствии с тем, как держался он сам. Царь задавал ритм биению сердца империи.

Хорошим тоном считалась аристократическая сдержанность, что бы ни случилось, даже при самых трагических событиях. Император подавал пример: так, когда ему доложили об окончательных результатах расследования по делу декабристов, он просто и совершенно спокойно сказал:

– Я поступил крайне милосердно: из ста тридцати одного заговорщика я сто двадцать шесть сослал в Сибирь и лишь пятерых приговорил к смерти…

Он специально вырабатывал в себе некую нечувствительность; его панцирь делал его непроницаемым для всего; в этом была и его сила, и его слабость.

* * *

Возвращаясь к моему замужеству, должна сказать, что если для моей матери оно стало неоспоримым коммерческим успехом, то Александр относился к нему как к прекраснейшему охотничьему трофею среди прочих его побед, которым он вел учет. Все имена тщательно вносились в реестр, которому он дал название «список МЕФИСТО». Он не без оснований выбрал подходящее слово… а я решила показать ему, что такое настоящая «дьявольская» победа!

Александр редко проявлял сочувствие, когда я грустила или была в смятении, – он этого просто не замечал. После каждой ссоры он искал примирения и готов был все отрицать и идти на любые уступки, но не для того, чтобы понять, в чем причина наших расхождений, и найти выход, нет, он преследовал иной интерес. Его торопливое желание заключить мир диктовалось единственно нетерпеливой жаждой физического обладания. Дабы добиться своего и удовлетворить свои инстинкты, он был готов на любые уступки, любое малодушие.

Я не раз удивлялась, как столь умный и гениальный человек, совершивший коренной переворот в русской поэзии и литературе, смеющий говорить о политике с государем и противоречить ему, так вот, как подобный мужчина мог влюбиться в шестнадцатилетнюю девчонку, какой я была, когда он впервые меня увидел. Когда мои самые близкие подруги или же несчастливые поклонники задавали мне вечный вопрос – почему вы вышли замуж за Александра Пушкина, я могла лишь пожать плечами в ответ и тяжело вздохнуть; мне было стыдно раскрыть правду. В глубине души мне всегда казалось, что я стала послушной мученицей, жалкой ставкой в мошеннической сделке.

Пеняла ли я на мать? Нет; на ее месте, чтобы спасти семью, возможно, я поступила бы так же. Меня ранило другое: полное отсутствие чувств и переживаний с ее стороны, та черствая холодность, с какой она вела торги.

По каким объективным причинам Александр выбрал именно меня?

Когда я перебираю его письма, то нахожу в них лишь литературные экзерсисы, которые он посылал каждой из своего донжуанского списка. Достаточно заменить одно имя другим; позже я получила тому эпистолярное доказательство. В очередной раз он вообразил себе новую идиллию, только теперь этой идиллией оказалась я!

Огромное число тех, кто пал его добычей, служит подтверждением, что его влекла не любовь, а ИДЕЯ любви!

Мсье де Лафайет, мой учитель философии, без сомнения, отнес бы его к платоникам…

10. Ты и вы

Однажды утром, через два дня после нашей свадьбы, меня ждал сюрприз: проснувшись, я увидела у себя на кровати чудесную алую розу, а при ней стихотворение «Ты и Вы». Александр особо подчеркнул, что написал его для меня, и я была очень тронута; мужчина постоянно писал мне стихи, и какой мужчина, величайший поэт России, Александр Сергеевич Пушкин! Мне исполнилось всего восемнадцать лет; какая новоиспеченная супруга не была бы очарована, получив столь романтический подарок наутро после брачной ночи?

А позже я случайно узнала, что в 1828 году он посвятил именно это стихотворение нескольким женщинам, и та, кому оно в действительности предназначалось, звалась вовсе не Натальей Николаевной, а… Анной Олениной! Он так в нее влюбился, что даже вознамерился жениться – редчайший случай. Закоренелый холостяк, он поддерживал свою репутацию гуляки и в данном случае полностью ее оправдал.

По случаю помолвки семейство Олениных устроило грандиозный прием; Анна облачилась в роскошное платье, специально выписанное из Парижа. Прибыли многочисленные гости, царила атмосфера всеобщей радости и веселья, со всех сторон слышались добрые пожелания; короче, этот день обещал стать для присутствующих памятной датой. Заранее решили доставить особое удовольствие Пушкину, всегда отмечавшему важные события шампанским; «благословенное вино», как он его называл, лилось рекой. Отец Анны заказал его во Франции через мсье Бонэ, официального представителя мадам Клико в России; та только что зафрахтовала целый пароход с внушительным грузом бутылок в количестве двадцати тысяч, дабы затопить Санкт-Петербург и Москву. Кстати, в ее честь это вино прозвали «Кликовским». Родители жениха и невесты наперебой расцеловывались с гостями и без устали обменивались поздравлениями.

Однако в самый разгар счастливого празднования на собравшихся легла тень: разнесся слух, что император не питает к Александру добрых чувств. Тот сам признал, что является автором скандального и богохульного произведения – «Гавриилиады». Пушкин принес царю письменное покаяние, но действительно ли государь простил его?

Гости давно собрались, и все с нетерпением ожидали знаменитого жениха, но в последний момент тот увильнул, скрылся и сбежал в Москву! Возникло предположение, что верх взяла боязнь потерять свою независимость, отказаться от привычек свободного человека; на самом же деле Анна совершенно не соответствовала идеалу девушки, на которой он мечтал бы жениться: свежей, невинной, хрупкой, с девственной душой, но пылким женским темпераментом.

– Вам понравилось мое стихотворение «Ты и Вы»? – спросил меня Александр.

– Я в восторге, – ответила я. – Мне никогда не приходило в голову столь тонкое различие между этими двумя мирами!

Зная, как многосторонне и необъятно эрудирован Александр, я рискнула сделать ученое замечание:

– Переиначивая немецкого поэта Гете, можно сказать, что для вас «Ты» означает не «избирательное сродство душ», а скорее «душещипательное»…

Довольная собой и гордая тем, что мне удалась игра слов, казавшаяся мне высокоумной, я ждала, что скажет Александр, но напрасно: он, оставаясь невозмутимым, и бровью не повел. Я попыталась исправить случайную неловкость и добавила, правда, раздраженно и чуть резко:

– Вы имеете в виду «сердечное» Ты. Полагаю, вы в него вкладываете нечто особенное, вроде знака небесного. Не обижайтесь, но мне кажется, что эти стихи предназначались не мне!

Александру стало не по себе, он покраснел от смущения и, делая вид, что пропустил мои слова мимо ушей, попытался увести разговор в сторону…

– Если бы вы лучше знали мою мать, – не дала себя отвлечь я, – вы бы сразу поняли, что, когда она говорит «ты», в этом нет ничего «сердечного»! Она использует его со слугами не для того, чтобы установить с ними теплую дружественную связь, а, напротив, желая насладиться своей властью. Это позволяет ей презирать их, унижать, оскорблять. В обращении на «ты» к служанке нет ничего случайного, это сразу определяет соотношение сил, ставя ее в положение зависимое и подчиненное и тем самым низводя на низший уровень; разве она физически не обязана служить нам? Она наше имущество, как и прочие крепостные, настоящие рабы своих владельцев.

– Должен признаться, что стих, который я вам преподнес, ранее предназначался другому адресату. Винюсь, мне стыдно, но я так хотел понравиться вам и покорить ваше сердце, что решил схитрить; понимаю, Наталья, что это не делает мне чести, и нижайше прошу простить меня.

Вы правы, я придал особое значение и превознес это «Ты», которое вовсе того не стоит. Оно служит чем-то вроде лазейки для чувств, помогающей добиться своих целей. На самом деле для меня «Ты» так же ненавистно, как для вас «Вы». Что меня пугает и настораживает, так это жалкое, ужасное «Ты», пробуждающее вас на заре и жестоко отрезвляющее зрелищем двух утомленных тел, жадно любивших друг друга; и тут унылая хмурая реальность вновь вступает в свои права.

– Вы прекрасно помните все ваши победы! – заметила я. – Хотите сказать, что стоит сорвать маску «Вы», как вместе с ней испаряется тайна?

– Именно так, исчезает идеальное существо ваших грез и мечтаний; его образ рассыпается, постепенно уходя в пустоту. Меня всегда ужасало на рассвете это приличествующее «Ты», произнесенное словно для того, чтобы освятить эти мгновения экстаза.

Наталья, если я обращусь к вам на «ты», у меня возникнет ощущение, как в конце симфонии, будто я услышал глухой удар финального гонга, изданный большим барабаном, последний всхлип тромбона, звук сорвавшегося смычка или фистулу задохнувшегося тенора!

– Вот уж странное сравнение.

– Полагаю, что, настрадавшись от отсутствия материнского тепла, вы идеализировали обращение на «ты», – подшучивая надо мной, заметил Александр.

Я направилась к самовару и вдруг услышала за спиной властный, требовательный голос:

– Скажи-ка, Наталья, ты не видела мои башмаки? И ты что, еще не приготовила чай?

Я замерла в растерянности, бросив на него испуганный взгляд. Все очарование исчезло, Александр только что наглядно и убедительно продемонстрировал, что после перехода на «ты» ждать больше нечего. Горизонты исчезают, воображаемому миру внезапно приходит конец.

– Наталья, вы, конечно же, как и я, почувствовали всю прямолинейность, жесткость и грубость такого обращения. В нем деспотизм по отношению к тому или к той, кто не давал на это согласия. Некоторые используют его, просто чтобы принизить собеседника, стоящего выше них, будь то в общественном плане или в интеллектуальном.

– Но почему же тогда, Александр, вы, ратующий за аристократичность в общении, называете на «ты» своих друзей?

– Это совсем иное дело, мое «Ты» с ними выражает степень нашей близости, некое слияние наших душ.

– Слияние душ, – повторила я, – как прекрасно то, что вы говорите!

– Как и узы, связывавшие Монтеня и Ла Боэси, о которых Монтень написал, что любил своего друга, «потому, что это был он, и потому, что это был я».

– Это чудесно…

– Да, и свидетельствует о глубокой и светлой дружбе, которая их объединяла; кстати, не скрывает ли это блистательное изречение некоей связи иного порядка?

– На что вы намекаете?

– Меня всегда интриговала эта фраза; вы хоть осознаете, Наталья, какая сила, какая мощь вложена в эту мысль. Никогда мужчина не смог бы сделать подобное признание любимой женщине.

– Но обратное нетрудно себе представить, – с улыбкой заметила я.

– Нет, не думаю, – возразил Александр, – ведь такое признание в любви, если уж называть вещи своими именами… отражает стремление к пламенному слиянию двух тел и двух душ; Монтень говорит об открытой любви, не знающей ни страха, ни притворства, ни стыдливости. Больше нет вечного соперничества между мужчиной и женщиной, никто не значимее другого, это встреча двух альтер эго.

– Иначе говоря, вы бы никогда не произнесли этих слов, думая обо мне?

Александр ответил:

– Разумеется, нет, ведь между нами однажды возникнет соперничество, соревнование в обольщении.

Я поняла, что такие ораторские поединки доставляли Александру огромное удовольствие. Он получал несказанное удовлетворение от блистательной демонстрации передо мной своих талантов диалектика. И я продолжила:

– Почему вы придаете такую важность обращению на «вы»? Таков ваш способ защититься?

– Нет, вовсе нет. Но я испытываю к ВАМ трансцендентальную любовь!

Я вытаращила глаза, вгляделась в Александра, но он ничего не пил. Я не понимала, зачем столько туманной высокопарности. И всего-то, чтобы просто сказать женщине, что она любима. Может, поэты только так и говорят. Придется привыкать.

– Наталья, обращение на «вы» уберегает нас от вульгарности в человеческих отношениях, ограждая от грубости. Если однажды мы поссоримся, учтивость не позволит нашим разногласиям погрязнуть в пошлости.

Я расхохоталась.

– Что вас так развеселило, Наталья?

– Ваши рассуждения заставили меня вспомнить знаменитую перебранку между Наполеоном и его министром Талейраном.

– И что тогда произошло?

– Наполеон и Талейран поссорились; вне себя от гнева, Наполеон заявил: «Господин Талейран, ВЫ просто дерьмо в шелковых чулках!» и вышел вон. Задетый Талейран сохранил невозмутимость, но сквозь зубы процедил: «Как жаль, господа, что такой великий человек столь плохо воспитан!»

– И в самом деле, – сказал Александр, – какой гениальный и прекрасный ответ!

– Не кажется ли вам, что ваше преклонение перед обращением на «вы» несколько чрезмерно?

– Нет, для меня такое обращение – это мое пространство свободы, отчасти сродни иронии и юмору; это необходимый зазор между людьми и вещами, между человеком и его внутренней сущностью.

– Прекрасное определение; ваше?

– Разумеется, и будь я чуть заумным философом, то сказал бы, что обращение на «ты» имманентно, а вот на «вы» трансцендентно.

– Что это означает?

– Всего лишь, что «Вы» дает мне свободно дышать, а «Ты» душит!

– То, что вы говорите, очень забавно. Это и есть философия?

– Отчасти, – улыбнулся он. – Я не люблю, когда со мной легко переходят на «ты». Это разновидность насилия. «Ты» должно быть совместно принятым выбором, иначе это принудительная дружба, притворная. Вот почему я предпочитаю общаться на «вы» – вовсе не потому, что хочу надеть маску, но я желаю, чтобы ко мне проявляли уважение; вынужденная близость внушает мне отвращение, я испытываю невыносимое чувство незваного вторжения. Видите ли, Наталья, аристократизм обращения на «вы» дает другому возможность БЫТЬ… Не могу удержаться, чтобы не привести давнюю цитату – «быть иль не быть».

Намного позже меня словно озарило: я поняла истоки и зарождение неприязни Александра к Жоржу! Они познакомились в знаменитом ресторане «Дюме», месте встреч интеллектуальной элиты Санкт-Петербурга. Когда Жорж, только-только приехавший из-за границы, зашел в зал, все столики были заняты, за исключением единственного, рядом с Александром – судьба или рок?

Жорж услышал, как Александр говорит по-французски, и навострил уши; со своей обычной раскованностью и самоуверенностью он нашел способ заговорить, отпустив соседу комплимент за блестящее владение языком Мольера. Он знать не знал, кто такой Александр! Позже Жорж хвастался этим неожиданным знакомством, он не только гордился им, но и описывал на свой лад, пародируя басню Лафонтена «Ворона и Лисица»[19].

– Мне бы следовало сказать Александру Пушкину, – веселился он: – «Мсье Пушкин, ежели, братец, при красоте такой и петь ты мастер, то ты у нас царь поэтов…».

Гордясь своим красноречием, Жорж решил продолжить пародию, но смог лишь вульгарно добавить:

– Пушкин каркнул во все горло, стих выпал!

Его импровизация провалилась.

Все друзья-кавалергарды Жоржа восхищались его прибаутками и шутовскими выходками. Он обожал паясничать и каламбурить, а особенно – ввернуть к месту добрую остроту; несколько как бы тонких и ученых замечаний, имеющих целью завязать доверительные отношения с Александром, и тот был очарован. Он проникся сочувствием к бедному, только что приехавшему французскому офицеру и пригласил его в дом. Продолжая в духе другой басни Лафонтена, он запустил волка в овчарню!

За столом воцарилась приятная атмосфера, искрились остроты и игра словами. Жорж, очевидно, в избытке самоуверенности, совершил роковую ошибку, которая возымела непредсказуемые последствия. Желая укрепить наметившуюся близость, он посмел перейти с Александром на «ты»! Несчастный проявил дерзость, и Александр никогда так и не простил ему непозволительной фамильярности; промах Жоржа оказался непоправим.

Однако Александр не мог взять обратно свое слово и подтвердил приглашение в гости.

Но вернемся к моей беседе с Александром.

– Короче говоря, Наталья, вы теперь понимаете, почему местоимение «вы» мне нравится?

И сам ответил на собственный вопрос:

– Оно звучит как первый аккорд мелодии, словно птица вспархивает с ветки, или распахивается окно, или с хрустальным звоном соприкасаются бокалы после тоста, или жизнь моя освещается солнцем; мне сразу вспоминается удар молнии при нашей первой любовной встрече!

– Вы стали очень поэтичны! – иронично бросила я. – Как ни странно и ни парадоксально, но по причинам, не имеющим никакого отношения ко всему остальному, время от времени, повторяю: время от времени меня тоже вполне устраивает обращение на «вы». Я по натуре робка и сдержанна, как вы уже заметили; я подобна стране, защищающей свои границы. Такое «вы» создает панцирь, уберегающий меня от вульгарности мужчин и их попыток вторгнуться в мою жизнь. Тут мы с вами заодно, это, конечно же, род брони. Я пребываю в своем укрытии, имея достаточно времени, чтобы понаблюдать за собеседником и оценить его.

Александр слушал меня очень внимательно.

– Наталья, должно быть, тяжело быть ребенком и ни разу не услышать нежного «ты» от своих papa и maman; само такое «ты» и защищает, и утешает.

После долгого молчания Александр пристально на меня посмотрел и самым серьезным образом произнес:

– Natalia, puis-je vous embrasser?[20]

Я расхохоталась!

– Нет, нет, – сказал Александр, – я не шучу. Puis-je vous embrasser? – повторил он.

– Александр, сегодня будет третья ночь, как мы вместе, и вы задаете мне такой смешной вопрос! И почему не на «ты»?

– Мне кажется, что сочетание личного местоимения «вы» и глагола «поцеловать» составляет одну из самых эротичных фраз во французском языке; это словно притяжение между двумя полюсами магнитов или двумя любовниками.

– Александр, я слышу речь пресыщенного аристократа; можно подумать, вы опасаетесь моего соседства. Это «вы» отдаляет меня, оставляя в одиночестве, оно было проклятием всей моей жизни с родителями. Начиная с самого раннего детства, именно мать настойчиво навязывала его и сестрам, и мне самой. Называя нас на «вы», она как бы обеспечивала себе право не целовать и не обнимать нас; оно служило прекрасным поводом лишить нас своей любви и привязанности, которые, кстати, были ей совершенно неведомы. Если ей случалось обратиться к нам на «ты», то лишь для того, чтобы отослать в тень, предназначенную для прислуги; это был элегантный способ убрать нас из семейного круга, а главное – обозначить нашу незрелость. Всю жизнь «вы» было преградой, погрузившей мое детство и отрочество в одиночество, пеленой, сквозь которую я с трудом различала мир чувств и ощущений; я лишь догадывалась о существовании этого мира, но доступа туда мне не было. Я всегда мечтала встретить человека, которому могла бы ВСЕ РАССКАЗАТЬ: открыть свои страхи, надежды и мечты; признаться во всем, уйти от себя, смирить свой разум.

Знаете, Александр, для нас, русских женщин, возможность все высказать – это знак высшего блага.

Мне так хотелось бы разбить эту стену «вы», чтобы оказаться ближе; подруги в разговорах признаются в том же желании; но ВЫ внушаете мне робость и не даете выразить все, что я думаю; один ВАШ взгляд парализует меня, и я теряюсь.

Александр расхохотался.

– Вам смешно, и однако это правда; вот прямо сейчас я ощущаю расхождение между моей мыслью и моими словами; чтобы вы меня лучше поняли, я расскажу легенду об Аниме и Анимусе, может, вы ее знаете?

– Нет, нет, слушаю вас.

– Легенда гласит, что Анима безумно любила Анимуса; когда она оставалась одна и никто ее не видел, она чудесно пела, превознося любовь, которую питала к Анимусу. Однажды Анимус, снедаемый любопытством, захотел застать ее врасплох, но Анима заметила его и в ту же секунду замолкла навсегда…

– Чудесная и грустная история, – откликнулся Александр. – Но кто из нас Анима, а кто Анимус?

– Так вот, вы Анимус, а я Анима.

– С одним лишь отличием…

– Каким же?

– Вы-то не любите меня «безумно»!

– Верно, но, как я уже говорила, когда я высказываю мысли, которые кажутся мне глубокими, мой голос срывается; Александр исчезает, уступая место Пушкину!

– Картина и забавная, и скорбная; объяснитесь, прошу вас, – сказал Александр.

– Ваша слава поэта и мыслителя лишает меня дара речи.

– Вы преувеличиваете, Наталья.

– Нет, нет, это правда, мои слова искажают мою мысль; вы наверняка считаете меня простушкой! Когда я слышу, как вы беседуете с госпожой Россети или с госпожой Фикельмон, я чувствую себя смешной. Обе они владеют несравненным мастерством, их слова согласны с их мыслями, каждое словно мыльный пузырек, возникающий, раздувающийся и улетающий ввысь! Это просто чудо, я не могу оторваться от их губ, словно с них слетают одна за другой жемчужины четок. Я впадаю в настоящий экстаз, меня завораживает их воркование…

– Вы завидуете? – спросил Александр.

– Да, я не устаю смотреть на них и слушать, это волшебные мгновения; меня обволакивает мягкий речитатив, я даже не стараюсь уловить смысл их речей, да меня это и не интересует. В сущности, они не говорят, а поют! Иногда, конечно, им случается сказать глупости, но они щебечут их с таким очаровательным трепетом, что я совершенно пленяюсь.

– Не стоит сравнивать себя с ними, Наталья, ведь им посчастливилось получить привилегированное образование: их культура – плод многих поколений.

– Я завидую тому, как вы обмениваетесь с ними мыслями. Я тоже желаю такого всеобъемлющего и настоящего общения с вами. Я понимаю, что строю иллюзии, но мечтаю об этом. Нам бы следовало забыть про наше детство, отрочество и юность.

– Что именно, в сущности, вы ставите мне в упрек?

– По правде говоря, я думаю, что вы злоупотребляете своей ученостью, чтобы убедить меня в своей правоте; будьте скромнее. Станьте tabula rasa, как говорят философы; будьте проще! Скорее всего, от вас это потребует усилий, ведь ваша чисто мужская природа стремится во всем и всегда брать верх. Когда вы устаете говорить со мной, то, желая положить конец разговору, вы оглушаете меня историческими аргументами или же литературными отсылками; вы даете понять, что не грех бы мне вернуться за школьную парту! Александр, лишь вашим очаровательным мыслительницам, вроде госпожи Александры Россети, дозволено спорить с вами, а то и переубеждать; она даже осмеливается подвергать вас суровой критике и заставляет переписывать черновики!

– Вы придаете этим дамам слишком большую важность, – возразил Александр. – Они всего лишь доброжелательные критики.

– Вы решительно ничего не понимаете!

Отчаявшись, я записала тогда на листке бумаги, который всегда прятала:

Он смотрит на меня, но не видит.

Он слушает меня, но не слышит.

Он говорит со мной, но не вступает в разговор.

Я знаю, что однажды покину его.

11. Литературное творчество

Вернувшись в четыре утра с бала, я не легла спать.

Александр, сохраняя полное достоинство, не позволил себе ни единого знака неодобрения; для отвода глаз он задал мне несколько незначительных вопросов о прошедшем вечере, делая вид, что прекрасно осведомлен о моем ночном времяпрепровождении. Идеальный муж, униженный, но благородный!

Когда я вернулась, дети еще спали. Я тихонько зашла к ним, чтобы поцеловать во сне; маленькие ангелочки с приоткрытыми ротиками, все еще во власти чудесных сказок Шарля Перро, которые замечательная французская гувернантка Сесилия им читала. В таком же возрасте Александр благоговейно заслушивался русскими народными сказками, которые рассказывала ему Арина Родионовна. Нет сомнений, эти фантастические сказания, которые она наговаривала мальчику на сон грядущий, помогли вылепить творческое воображение Александра. Что до Светланы, теперешней няни, которая заняла место Арины, она тоже читала детям сказки – те, которые написал их папа; и папа с нетерпением ждал, как они им понравятся.

В семь часов Мария и Александр доедали свои пирожки и допивали молоко. Они ничего не говорили, но я чувствовала их немой укор; за столом царило тяжелое молчание. Их чистый, невинный и осуждающий взгляд давил на меня, как свинцовая крышка.

Я больше не была нормальной мамой, нет, я стала заезжей чужестранкой, которая навязывала семье свой ритм жизни. Я почувствовала, будто меня исключили из круга.

Я поймала себя на мысли: эти дети, этот мужчина – кто они?

Любила ли я своих детей? Я часто задавала себе этот вопрос; я не была плохой матерью, но моя нежность к ним была машинальной – моральный долг по отношению к Александру и общественный по отношению к нашему окружению.

Да, я была лишена материнских чувств; однако вечером я спрашивала у кухарки, какую еду она им приготовила, и проверяла, сделала ли с ними гувернантка домашние задания. Я получала от нее подробный отчет об их поведении за время моего отсутствия. Гувернантка также следила за их одеждой.

Когда я возвращалась домой, Александр, в очередной раз отказавшийся меня сопровождать, работал в своем кабинете.

Зрелище пребывающего в лихорадочном возбуждении поэта завораживало и волновало меня. Забившись, как мышка, в уголок, я затаив дыхание наблюдала за тем, как Александр писал, и это казалось мне чудом. Стол был завален десятками исписанных, исчерканных и разорванных страниц; столько же валялось на полу у его ног – смятых, искромсанных, скомканных в шар. Рождение шедевра!

Иногда он останавливался, долго пыхтел своей трубкой, жадно и глубоко затягиваясь едким дымом, прежде чем через несколько секунд с нескрываемым наслаждением выдохнуть его в потолок.

Внезапно его пристальный взгляд упирался в стену, словно он что-то искал; наконец он находил свою невидимую точку и вновь с удвоенным пылом принимался за работу.

По напряженности его взгляда, по прищуренным векам и изогнутым в гримасе губам я легко могла угадать, движет ли его героями и героинями страсть, бунт или ненависть.

Когда вдохновение уходило, он вскидывал голову, глубоко вздыхал, кусал или грыз энное гусиное перо и снова склонялся над листом, целиком погружаясь в творчество.

Существовала чувственная, плотская связь между пером и бумагой. Я поняла это, пока подсматривала: он то тщательно выводил жирные черточки, то выписывал тонкие штрихи, то размашистые или сжатые извивы; или же, напротив, на страницу ложились изящные нервные строки, в которых находило отражение все богатство его воображения.

Он завораживал в этом истинном единоборстве: его перо кусало и царапало девственный листок, а тот принимал это поэтическое соитие.

При бледном свете свечи я могла различить на его напряженном сморщенном лице его чувства и настроения; его перо передавало бумаге ту силу, которую он стремился в нее впечатать.

Он представлял собой волнующее зрелище: распахнутая рубашка, одежда в беспорядке, блуждающие глаза, взлохмаченные волосы, левая рука вцепилась в край стола, правая порхает в лирических жестах; отрезанный от мира, он сочинял стихи для вечности!

Глядя на эти валяющиеся на полу скомканные страницы, я спрашивала себя: силой какой магии они однажды будут напечатаны, переплетены, проданы, разойдутся повсюду и их будут читать вся Россия и весь мир.

Мысль была очень простой. Кто смог бы вообразить это межзвездное путешествие: от лихорадочного творчества Александра за его секретером до изголовья одной из его читательниц?

Мы мало разговаривали, нам нечего было сказать друг другу, я предпочитала жить своей внутренней жизнью, не слишком интересуясь тем, что он писал. Однажды я повела себя с ним неуважительно, теперь меня мучают укоры совести. Однако он часто просил меня переписать набело его черновики, что я делала весьма охотно.

Откровенно говоря, я бывала несправедлива и напрасно сердила его; хотя я не слишком увлекалась поэзией, мне нравился ритм его творений: текучая музыка его коротких и острых стихов была поразительна. В трех-четырех словах он описывал пейзаж, сцену, атмосферу; Александр, как истинный художник, несколькими мазками передавал то, что было в них главным, а следовательно – невыразимым.

Однажды вечером мы поздно возвратились из театра; едва зайдя в дом, Александр устремился в свой кабинет, словно что-то там позабыл.

– Вас что-то беспокоит, Александр?

– Нет, нет, но у меня мелькнула одна мысль для моего романа, и я немедленно хочу перенести ее на бумагу…

Я подождала, пока он закончит, и сказала:

– Любопытно, вдохновение – это как мучащая жажда! Верно?

– Именно так, Наталья Николаевна, я увидел своих героев; иногда они отказываются говорить со мной на протяжении долгих часов, а то и дней.

– Как странно, а я-то полагала, что писатель, напротив, порождает своих персонажей, лепит их и управляет ими по своему усмотрению: может заставить их исчезнуть, умереть или же, в случае необходимости, дабы не разочаровывать читателей, воскресить!

– Нет, нет, Наталья, что до меня, то я лишь даю им рождение, но они ускользают от меня и не желают подчиняться моей власти. Я оставляю их свободными, чтобы они проявили свой характер, утвердили свою индивидуальность, проявили свое воображение; я всегда испытываю к ним сентиментальное влечение.

Что же касается женщин, я стараюсь не делать их слишком обольстительными, чувственными или вольными, я слежу за их поведением: конечно, пусть будут влюбленными и страстными, но они должны избегать избытка неверности. Короче, почти во всех своих произведениях я вынужден многое вымарывать!

И однако, как ни странно, мне случается испытывать ревность к героине, которую я создал! В поэме «Полтава» я вообразил, что ослепительная Мария Кочубей, по натуре скромная и сдержанная, безумно влюбляется в Мазепу, человека для своей страны легендарного, но в летах. Чем реальнее я его делал, тем больше ему завидовал; я правда не понимал, что притягательного могла в нем найти обворожительная Мария! Я любил Марию; как мое чадо могло обманывать меня с этим дряхлым стариком?

Сходное ощущение посетило меня, когда я проводил ночи с Онегиным, Татьяной и Ленским. Этот самодовольный, претенциозный хлыщ Онегин посмел пренебречь прекрасной, чистой и наивной Татьяной – сама мысль была мне непереносима. К тому же я предполагал, что он окажется существом бессердечным с задатками безнравственного убийцы.

Не знаю, испытывают ли то же самое мои собратья по перу, но я быстро проникаюсь сочувствием или антипатией к моим героям; это и неразумно, и не профессионально, но меня так поглощает атмосфера, которой они дышат, что я невольно чувствую с ними почти родственную связь.

Мои персонажи без колебаний вмешиваются в мои разговоры, они противоречат мне, особенно женщины… больше того, они даже позволяют себе высказывать критические замечания о собственных ролях! Они утверждают, что в подобной ситуации никогда бы не сказали ту или иную реплику.

И я осознаю, что в приливе предвзятости иногда набрасываю шарж на персонажей, которых встречаю на балах. А ввиду того, что я все чаще бываю при дворе, мне приходится близко общаться со сливками высшего света; я тщательно стараюсь не выставлять напоказ их изъяны и пороки; отныне я пытаюсь продвигаться в маске, опасаясь, что иначе меня обвинят в том, что я пишу зашифрованные романы, этакие romans à clés.

Должен признаться, Наталья, что мне случается проявлять крайнюю осторожность в своих писаниях, приходится прибегать к чему-то вроде самоцензуры, я кромсаю сам себя из страха, как бы кто-либо из родных или же друзей не узнал себя в изображении, а то и карикатуре, которые я создал.

Вы и представить себе не можете, что значит груз подобного тиранства, это моя вечная боль. Прежде чем что-либо опубликовать, я должен удовлетворить обычную цензуру, полицию генерала Бенкендорфа и капризы императора, который к тому же даже не читает моих произведений, а слепо доверяет своим советникам. Даже мой верный друг и ангел-хранитель Василий Жуковский советует мне смягчать свои творения. На свой манер он пытается заткнуть мне рот этой якобы отеческой опекой; что до императора, он требует, чтобы я был близок к нему, все ближе и ближе, ибо так легче контролировать меня и душить; и оба стараются, с самыми добрыми чувствами, разумеется… подрезать мне крылья!

В сущности, меня пытаются выхолостить… скоро я стану умственным кастратом! – с самым серьезным лицом пошутил Александр. – Часто у меня случаются приступы настоящего ужаса: когда я пишу, то спрашиваю себя, не стоит ли кто-то у меня за спиной, подглядывая за каждой строкой. После любого имени существительного, глагола или прилагательного я так и жду, что в конце фразы на меня обрушится нож гильотины. Бывает, что я переписываю свои тексты: если мои герои слишком мятежны, я выбираю самое мягкое словечко, дабы не задеть августейшую власть; если высказывают скептицизм в отношении религии, если они богохульники или атеисты, я нахожу им извинения и даю понять, что они стоят на пути искупления!

И наконец, если они циничны и жестоки, я стараюсь сделать их более человечными или придумываю для них смягчающие обстоятельства, намекая на несчастливое отрочество, беспутную юность, родительское отступничество.

Мне стыдно, но жить-то надо; выбор прост: чтобы поддерживать семью, обеспечивать существование, достойное моего имени и репутации, я должен, подобно Галилею, отказываться, отрекаться и отступаться.

История, конечно, назовет меня трусом, но, ежели вам так угодно, пусть Земля будет плоская, а солнце встает на западе и закатывается на востоке…

– Я искренне вам сочувствую, Александр; я и вообразить не могла такое давление, такую постоянную зависимость. Я благодарю вас за то, что вы поделились со мной тайнами того, как рождается литературное произведение! До сих пор, читая книгу, я никогда не представляла, какие отношения связывают писателя с его созданиями.

После этого разговора я вернулась к себе в спальню и уже собиралась лечь в постель, когда увидела, как мне под дверь скользнул конверт; я открыла его и прочла:

Mon cher Ange,

Comme vous semblez très intéressée par la création littéraire, je vais vous confier un petit secret, je l’appellerai: La Mélodie Française des Accents; il vous permettra, si vous le souhaitez, de maîtriser l’art de l’écriture et devenir une grande épistolière!

Au moment où j’entame cette lettre, je sais hélas qu’elle va s’arrêter et buter brutalement sur un terrible POINT. J’en ai horreur, il marque la fin d’une aventure sentimentale et ponctue le plus souvent une tragédie. Après lui, c’est le néant, aucun espoir de résurrection.

Je n’ai plus l’espoir d’utiliser ces POINTS DE SUSPENSION qui ne disent rien, mais qui permettent toutes les interprétations possibles; ils soufflent les vents de l’inconnu et laissent place aux mystères. Ce sont de vils courtisans, ils flattent l’intelligence du lecteur, lui laissant à penser qu’il a compris la subtilité des propos…

Mais, à la vérité, mes deux préférés sont le POINT D’EXCLAMATION et le POINT D’INTERROGATION.

Le premier est le symbole de l’ironie, or, comme vous le savez, l’ironie, c’est la liberté! Le second nous permet d’explorer tous les univers de la poésie; c’est lui qui donne des ailes à mon imagination, c’est lui qui m’autorise à tout oser, par exemple: Dieu existe-t-il?

J’ai horreur des DEUX POINTS: c’est l’apanage des rationalistes qui veulent tout expliquer, alors que l’on ne peut rien expliquer; par définition, ils sont antiromantiques. Je suis sûr que Byron ne les utilisait jamais!

J’apprécie la VIRGULE, elle est légère, primesautière, bavarde, infatigable; elle adore raconter des histoires qui ne finissent jamais, elle n’a qu’un rival: «et», mais, lui, il est lourd et pesant, il semble avoir toujours oublié quelque chose; il ne sait pas s’arrêter et il est pris souvent d’incontinence!

Les GUILLEMETS sont prétentieux, imbus d’eux-mêmes; ils veulent être remarqués et toujours occuper le devant de la scène: «ils espèrent être éternels et marquer l’Histoire».

Le TRAIT D’UNION, comme son nom l’indique, est pour la paix, l’entente, la réconciliation; c’est le plus diplomate. Il faut l’utiliser plus souvent, sinon il s’enfuit à tire-d’aile.

Le TIRET tire le diable par la queue! Il vit une existence dangereuse, en équilibre au-dessus du gouffre; il s’efforce difficilement de joindre les deux bouts et de concilier les contradictions.

L’APOSTROPHE n’est pas arrogante, comme on pourrait la croire; cependant, elle a horreur de la vulgarité, elle est élitiste, refuse de se mêler à la plèbe ordinaire des autres accents; elle se croit supérieure aux autres, compte tenu qu’elle est haut perchée.

L’ACCENT CIRCONFLEXE est le pater familias, avec cependant une fibre maternelle, il adore protéger mais, surtout, il aime faire la fête.

Quant au TREMA, il est mystérieux, indéchiffrable, provenant sans doute d’une autre planète ou d’une langue archaïque d’une civilisation perdue; son interprétation est fort ambiguë.

N’oublions pas les ACCENTS AIGUS ou GRAVES; ils varient en fonction de l’humeur; AIGUS, lorsque la situation est tendue et complexe; GRAVES, lorsqu’elle est très sérieuse, voire dramatique. Les poètes adoraient les utiliser dans leurs compositions.

Le POINT VIRGULE, l’avant-dernier, est mal à l’aise; il a honte de ses origines; il a conscience d’être un bâtard; fruit illégitime de deux espèces opposées; union scabreuse de ses deux géniteurs, le point et la virgule; il n’a aucune personnalité; il est hésitant et ne sait à quel saint se vouer.

Ma chère Natalia, je vous ai gardé pour la fin, les plus discrètes; le refuge des espions; elles gardent indéfiniment leurs secrets; elles sont flexibles, savent s’ouvrir avec modestie selon le motif et se refermer selon le besoin et l’urgence, ce sont les PARENTHESES.

J’espère ne pas avoir été trop grave dans mes interprétations, j’ai essayé de mettre l’accent… sur ce qui me semblait essentiel.

Mon cher Ange, j’espère que ce petit conte humoristique vous aidera.

Votre Alexandre.

Позже я забавы ради попыталась перевести это письмо на русский, несмотря на почти непреодолимые трудности, связанные с различиями этих двух языков. Вот что у меня получилось:

«Мой милый ангел,

Раз уж вы, как мне показалось, заинтересовались литературным творчеством, могу доверить вам небольшой секрет, я бы назвал его «Французская мелодия акцентов»; он вам позволит, буде на то ваше желание, овладеть искусством литературного изложения на французском языке и стать выдающимся мастером эпистолярного жанра.

В тот самый момент, когда я приступаю к этому письму, я, увы, знаю, что оно резко оборвется на ужасной ТОЧКЕ. Она внушает мне ужас, ибо означает окончание любовной истории и чаще всего предвещает трагедию. После нее наступает небытие без всякой надежды на воскрешение.

У меня больше нет и надежды использовать МНОГОТОЧИЯ, которые сами по себе ничего не значат, но дают простор любым истолкованиям; они дышат ветром свободы и оставляют место для тайн неизведанного. При этом они раболепные придворные, которые льстят уму читателя, заставляя его думать, что он уловил всю тонкость замысла…

Но, говоря по правде, мои любимцы – это ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК и ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК.

Первый есть символ иронии, а, как вы знаете, ирония – это свобода! Второй позволяет нам исследовать все поэтические миры; это он наделяет крыльями мое воображение, это он позволяет мне думать что угодно, например: а есть ли Бог?

Я не выношу ДВОЕТОЧИЕ: это прибежище рационалистов, желающих все объяснить, в то время как ничего объяснить нельзя; оно по определению антиромантично. Я уверен, что Байрон никогда не использовал двоеточие!

Я ценю ЗАПЯТУЮ, она легкая, порывистая, болтливая, неутомимая; она обожает рассказывать истории, которые никогда не кончаются, у нее только один соперник – «и», но он тяжеловесен: все время кажется, что он что-то забыл; он не умеет вовремя остановиться и часто бывает невоздержан.

КАВЫЧКИ жеманны и самодовольны; они делают все, чтобы их заметили и всегда стремятся на авансцену: «они надеются жить вечно и размечать Историю».

ДЕФИС, или СОЕДИНИТЕЛЬНАЯ ЧЕРТОЧКА, как явствует из ее названия, – сторонница мира, взаимопонимания и согласия; она самая дипломатичная из всех. Ее следовало бы использовать чаще, иначе она незаметно улетучивается.

ТИРЕ только и успевает утираться! Его существование полно опасностей, оно балансирует над пропастью; оно едва сводит концы с концами в попытках уладить противоречия.

АПОСТРОФ не так спесив, как можно подумать; однако он не выносит вульгарности, отождествляет себя с элитой и отказывается якшаться с пошлым плебсом вроде других знаков; он мыслит себя выше прочих, поскольку и вознесен выше.

ЦИРКУМФЛЕКС[21] – это pater familias[22], однако с долей материнских чувств; он обожает защищать, а главное – веселиться.

Что до ТРЕМА[23], он загадочен, необъясним, безусловно, родом с другой планеты или из какого-то древнего языка забытой цивилизации; его толкование весьма двойственно.

Не забудем про АКУТ и ГРАВИС[24]; они сменяются в зависимости от настроения – АКУТ, когда ситуация напряженная и сложная, ГРАВИС, когда она очень серьезна и даже трагична.

ТОЧКА С ЗАПЯТОЙ, предпоследняя, всегда чувствует себя неловко; ей стыдно за свое происхождение; она понимает, что по сути всего лишь бастард, незаконнорожденный плод двух противоположных сущностей, сомнительный союз двух своих прародителей, точки и запятой; она совершенно безлика, вечно колеблется, не зная, с какой ноги плясать.

Моя дорогая Наталья Николаевна, я приберег вам под конец самых сдержанных и неболтливых; они прибежище шпионов и способны до бесконечности хранить свои секреты; с присущей им гибкостью они умеют деликатно открываться в нужных случаях и закрываться, ежели возникает необходимость или иная срочность, – это СКОБКИ.

Надеюсь, я не был слишком серьезен в своих толкованиях, я лишь постарался расставить акценты… на том, что мне казалось самым существенным.

Мой милый Ангел, надеюсь, этот шуточный экскурс будет вам полезен.

Ваш Александр»

Его письмо поведало мне о весьма оригинальных сторонах его натуры, но оно же укрепило меня в убеждении, что наши миры очень различны. И его мир мне недоступен. Я чувствовала, что он со мной скучает, и не могла дать ему то, чего он желал от женщины.

– Александр, я прекрасно понимаю, что вам вполне достаточно собственной гениальности. Но где же я в вашей жизни? Каково мое место? Говоря проще, неужели мое тело было единственным приданым, которое я вам принесла?

– Вы преувеличиваете, Наталья.

– А какой у меня был выбор? Разве только не принять решение моей матери. Я была лишь уступкой в сделке, которую вы между собой заключили.

– Нет, неправда, вы драматизируете, Наталья. Я люблю вас, и вы это знаете.

– Сказать недостаточно. Докажите! Вы с легким сердцем мне изменяете, хотя соблюдаете все приличия в глазах общества. Это безнравственно, больше того, для такого человека, как вы, это непорядочно с точки зрения вашего ума!

– Вы мать моих детей. Эти женщины – всего лишь мимолетные интрижки, они питают мое воображение, и не более. Вы просто не понимаете, Наталья, что они только источники вдохновения… Между прочим, они и сами это прекрасно знают, никаких планов на будущее я с ними не строю. Наталья, я люблю человечество, я люблю жизнь, но моя муза – это вы!

– Выходя замуж, я думала обрести свободу, порвать с удушающей родительской атмосферой. Но стало только хуже: я должна заниматься домом, детьми, прислугой, приемами, на мне куча обязанностей, и все это мне совершено чуждо. Мой брак не по любви и не по расчету, а по обстоятельствам.

– Вы опять-таки преувеличиваете, Наталья. Ваши хозяйские заботы в нашем доме ничтожно малы. Это я разбираюсь со всеми ежедневными делами, у вас есть слуги, кучер, кухарка, горничная, кормилица, Светлана, которая занимается нашими детьми. Вам остаются только хлопоты о вашей красоте и вашем гардеробе. Что до приемов, то все угощения доставляет ресторатор. Единственное, что вам остается сделать, – это написать приглашения, какой тяжкий труд!

Александр прекрасно устроил свою жизнь поэта, мне не в чем было его винить. Он ссылался на профессиональные встречи с друзьями, необходимые, как он утверждал, для обсуждения идей и критического разбора его произведений.

Я прекрасно знала, что он лгал: он продолжал пить, играть и посещать женщин легкого поведения. Если он не мог насытиться постельными радостями дома, то устремлялся растратить накопившееся силы в самые сомнительные трактиры Москвы или Санкт-Петербурга, список которых слишком скучен, чтобы его здесь приводить; он был постоянным посетителем Мещанской улицы, известной своими борделями, от самых низкопробных до самых шикарных. Он все чаще проводил вечера с друзьями и возвращался под утро.

Он, потомок дворянского рода, оставившего свой след в истории, обожал «окунаться в народ» и заканчивать ночь в подозрительных местах, где водился люд странный и опасный. Возможно, будущие герои его романов?

Когда ему хотелось разыграть из себя Вельможу, в прямом и переносном смысле этого слова, он отправлялся в закрытый круг игроков, называемый «Английским клубом», и именно там, увы, проигрывался и влезал в долги. Вначале я делала вид, что верю ему, и высказывала сочувствие к столь поздним трудам, которые, повторяясь столь часто, не могли не утомлять… Мне казалось, что он поймет мои намеки, становившиеся все более прозрачными и красноречивыми, но он будто не слышал и вел себя все более независимо.

Я пыталась понять его и найти ему извинения: он всегда вел совершенно свободную жизнь; холостяк, не знавший никаких обязательств, он не привык давать кому-либо отчет в своих действиях; дома он ходил кругами, как лев в клетке, и мечтал только об одном – вернуться в пьянящие просторы дикого раздолья.

Со всем смирением я начала понимать, что отныне мне предстоит делить свое существование с гением, вызывающим всеобщее восхищение, и я должна волей-неволей принять эту судьбу.

Мало-помалу наша супружеская жизнь становилась все приземленней, беседы все реже, и сводились они к обмену несколькими короткими фразами, касающимися повседневных дел: еды, питья, сна, здоровья детей и их образования.

Давшая нам суровое спартанское воспитание мать и постоянное отсутствие отца, а затем его безумие приучили меня вести беседы с самой собой.

Что до моих сестер, смыслом их жизни были пышность и показной блеск.

Мои посещения балов, концертов, театра давали мне жизненно необходимый глоток чистого воздуха; Александра все это мало привлекало.

Иногда меня охватывало чувство вины, как если бы, не желая видеть рядом Александра в эти моменты счастья, я исключала его из своей жизни. Но позже я, напротив, стала радоваться его отсутствию и начала входить во вкус собственной независимости!

Александр, слишком рано присвоив мою юность, сковал ее всевозможными узами. Время подминало меня и перемалывало.

Я всегда жила с опережением, словно кто-то решил ускорить ход моей жизни: стала подростком, не побыв ребенком, женщиной, не побыв девушкой, матерью, не побыв женщиной.

Меня целиком поглотило столь быстро наступившее ощущение себя матерью; мне даже не оставили тех бесконечных мечтаний, которые позволяют нам восстановить силы, чтобы встретить завтрашний день: я беременела почти каждый год!

Я предпочитала рассказывать сама себе всякие истории, а еще лучше – ускользать из мира Александра, подменяя его своим собственным.

Лежа в своей кровати, в спальне, соседней с комнатой моего мужа-поэта, я уносилась вдаль, чтобы воссоединиться с героями и героинями театральных спектаклей или французских романов, которые я читала тайком, пока муж был в отъезде, или же ночью. Он очень огорчался, видя, что я читаю произведения Бальзака, Мериме или Гюго, а не «Историю Пугачева», «Капитанскую дочку» или «Медного всадника»… Вот в такие моменты я ему и изменяла!

Мне много раз пеняли, что я проявляю мало интереса к его поэзии и прозе, и это верно. Сочинения Александра не привлекали меня, оставляя равнодушной. Я предпочитала французских авторов, они были намного увлекательнее.

Однако я была хорошей матерью и, как бы это ни выглядело со стороны, очень верной супругой – в отличие от него!

Нельзя обязать женщину любить мужчину под тем надуманным предлогом, что он ее муж…

Я не лицемерка, я не могу притворяться, что люблю; я была покорной женой, Александру надлежало довольствоваться моим телом, но мой дух и разум принадлежали только мне.

Я реалистка и прекрасно знала о многочисленных похождениях Александра, и моим единственным утешением оставалось то, что в его гареме я была фавориткой!

В городе, на балах и концертах я была его роскошной куклой, которую он выставлял напоказ, желая, без сомнения, вызвать зависть других мужчин, а главное, почваниться своим трофеем. Дома я была лишь постельной напарницей, которую ему не терпелось оседлать что днем, что ночью, – он был ненасытен.

Александр царил, гувернантка воспитывала, домоправительница надзирала за хозяйством, мне же не оставалось места. Я сознавала, что как мыслящий человек я для него не существую, и он ясно давал мне это понять. Однако я ведь получила прекрасное образование: Олимпа де Будри открыла для меня мир литературы, она добивалась глубокого понимания, задавая мне пересказывать целые главы из романов Шатобриана или Бальзака. Я должна была давать краткие оценки главным персонажам и доказывать, что я разобралась в их психологии; значит, я не была полной дурочкой, какой меня угодно было выставлять. Я владела французским, мне посчастливилось изучать начала философии с моим учителем мсье де Лафайетом. Я брала уроки хореографии с самого раннего детства и чудесно танцевала.

Александр не упускал ни единой возможности принизить меня и ранить.

Когда он работал, я всячески старалась его не потревожить, уводила играющих детей, чтобы они не его не отвлекали.

Александр часто упрекал меня в том, что мне безразличны его труды, и я стала расспрашивать о его творениях; однажды у нас состоялся весьма резкий разговор:

– Вы закончили вашу поэму? – осторожно начала я.

– Нет, – сухо ответил он.

– О чем она?

– Вы все равно ничего не поймете, и поэзия вам чужда.

– Вы преувеличиваете, – сказала я.

– А что вас интересует, кроме платьев, лент и шляпок?

– Если бы вы меня научили, как когда-то обещали, полагаю, я смогла бы оправдать ваши ожидания; что бы вы ни думали, я не совсем глупа. Когда вы за мной ухаживали, то посылали мне очень красивые любовные письма и чудесные стихи; а ровно с того дня, как мы поженились, как ни странно, я не получала более ничего или какую-то малость. Можно подумать, что вы иссякли, как дерево, лишившееся соков! Ну конечно, вы бережете свое перо и все остальное… для новых побед! – добавила я, сознательно подначивая его.

Смущенный Александр не знал, что ответить.

– Если бы вы были графиней Фикельмон или генеральшей Хитрово, мы могли бы побеседовать, но, повторяю, вы же ничем не интересуетесь.

– Вы ошибаетесь, Александр, например, могу открыть вам маленький секрет: я прочла вашу «Историю Пугачева»; как видите, я не так невежественна, как вам угодно думать.

Удивленный Александр вытаращил глаза.

– И что? – сказал он.

– Так вот, – заявила я, нарочно потянув время… потом встала из-за стола, сделав вид, что кое-что забыла, вернулась обратно, по-прежнему не торопясь с ответом.

– Ну же! – потерял терпение Александр.

– Так вот, ваша «История Пугачева» очень скучна. Любопытно, – насмешливо добавила я, – вы назвали свое творение «История Пугачева», а вот Истории там нет!

– Как это – нет истории?

– Там всего лишь череда сражений, перечисление городов, которые были осаждены, взяты, отбиты, освобождены, покинуты; украденные или перевезенные вражеские пушки, кровавые убийства. Короче, нет никакого действия, одна суета. Что до главного героя, Пугачева, он больше похож на бродячего убийцу, чем на идеалиста, провозглашающего идеи свободы, равенства и братства, как столь любимые вами французские революционеры.

Александр был очень смущен и растерян. Он не понимал, должен ли оскорбиться моей литературной критикой или же очевидными намеками на его многочисленные похождения с женщинами.

– Ни один персонаж не привлек моего внимания. Ваш Пугачев, возможно, и бунтовщик, но у него нет ни души, ни закалки Дантона или Робеспьера; кстати, он немного походит на вас. Он даже не понял, – добавила я коварно, – почему народ восстает против несправедливости дворян и гнета сильных мира сего.

Александр, у вас какие-то ложные представления: неужели вы думаете, что народ, лишь потому, что он народ, чист, нравственен и невинен? Ваши прекраснодушные взгляды смешны и примитивны. Народ точно так же жесток и полон пороков, как и аристократия, к которой вы принадлежите; единственное различие в том, что у него меньше возможностей проявить свою власть! Вы действительно уверены, что, восстав против тирании своих хозяев, народ тем самым очистится до девственной белизны? Ваши персонажи лишены психологии, они просто марионетки. Когда дочитываешь книгу до конца, не помнишь ничего, ни одного момента, который бы тебя глубоко задел; я ничего не узнала, меня ни разу ничто не взволновало. А для меня чтение – это всегда неожиданность, полет, греза… Книга должна вырывать вас из повседневной обыденности, и потом это должно стать привычкой, потребностью, наркотиком.

Александр молчал и ошеломленно смотрел на меня.

– Надо же, никогда бы не подумал, что вы способны сделать подобный разбор!

Я пристально посмотрела на Александра и ответила ему с долей торжественности:

– Александр, зря вы принимаете меня за дурочку, однажды вы убедитесь…

Затем, встав в позу трагедийной актрисы на театральных подмостках, я продекламировала:

– О ты, гений России, идол двора, дон Жуан сердец, зачем же ты не выбрал жену себе под стать?

Александр смотрел на меня, онемев от удивления и неожиданности.

Постепенно наши с ним отношения медленно, но неотвратимо приходили в упадок…

12. Культура: мое наваждение

Через два месяца после свадьбы я готовилась к большому событию: меня пригласили во дворец Салтыкова, принадлежащий семье Фикельмон, чей интеллектуальный блеск освещал весь Санкт-Петербург. Графиня Фикельмон была ни больше ни меньше как внучка маршала Кутузова, исторической фигуры в войне России против Наполеона. Она купалась в ореоле славы своего деда и пользовалась всеобщим уважением. Ее муж был австрийским посланником в России.

Отдельно следует сказать о ее матери Елизавете, урожденной Кутузовой: красивая, умная и образованная, она вторым браком вышла за генерала Хитрово. Ей пришла в голову великолепная мысль: открыть в Санкт-Петербурге литературный салон по образу и подобию мадам Рамбуйе, а позже мадмуазель де Скюдери, которые собирали у себя самые блистательные умы своего времени, такие как Корнель, мадам де Севинье, мадам де Лафайет, то есть устроить нечто вроде французского литературного салона XVII века; Ришелье, будучи искусным политиком, вдохновился их примером и… основал Французскую Академию!

Подражая им, госпожа Хитрово привечала в Санкт-Петербурге поэтов Петра Вяземского, Михаила Лермонтова, Ивана Козлова, музыканта Михаила Глинку и других знаменитостей, таких как Николай Карамзин, автор монументальной «Истории государства Российского».

Маркиза де Рамбуйе, в девичестве Катрин де Вивон, она же Артенис (французская анаграмма ее имени Катрин) для самых близких, стала вдохновительницей литературного течения – прециозности, в русском языке получившее название «жеманницы». В действительности авторство Артенис спорно, так как я обнаружила, что еще в XII веке знаменитая Алиенора Аквитанская, последовательно побывавшая королевой и Франции, и Англии, придумала некий «Суд Любви», на который она тоже приглашала писателей своего века; она призывала труверов и трубадуров прославлять куртуазную любовь, предтечу любви прециозной!

Что же касается госпожи Хитрово, она довольствовалась тем, что предлагала своим именитым гостям место для встреч. Но было и одно существенное отличие: она приглашала как мужчин, так и женщин, в то время как мадам де Рамбуйе, верная своему бунтарскому духу, протестующему против тогдашних обычаев, делала решительный упор на элитарность: ее гостями были в основном сонмы молодых женщин. И еще один нюанс: о политике у госпожи Хитрово не говорили, за исключением воспевания воинской доблести царя или восхваления милостивой и сдержанной императрицы.

Знаменитостью был Александр; когда становилось известно о его предстоящем визите, салон госпожи Хитрово оказывался полон! Иногда этот избранный круг удостаивался чтения отрывков его будущих произведений.

Долли, дочь госпожи Хитрово, подражала дочери мадам де Рамбуйе, Жюли д’Анженн. Как и та, она открыла свой салон. Госпожа Хитрово принимала своих гостей после полудня во дворце Салтыкова, где располагалось посольство Австрии в России. Долли поступала так же, но вечером! Таким образом в один и тот же день особняк Салтыкова становился местом встречи всей интеллигенции Санкт-Петербурга.

Александр обещал взять меня с собой; он предоставил мне выбор между послеполуденным собранием, то есть классическим и чопорным салоном госпожи Хитрово, и вечерним, более веселым и одухотворенным у Долли Фикельмон, о котором князь Вяземский, бывший там завсегдатаем, скажет, что это «средоточие мудрости и ума». Именно там я познакомилась с Михаилом Лермонтовым и Николаем Гоголем. Выбор вечернего салона стал для меня роковой ошибкой, так я попала в первую ловушку высшего общества Санкт-Петербурга. Не будучи знакомой с его обыкновениями, я оделась, как на прием; но, увы, я выбрала платье, совершенно вышедшее из моды. Когда я появилась в зале, то увидела десять великолепных молодых женщин, сидящих в кружок; возникало впечатление, что здесь собрались первые красавицы города, но самой исключительной и потрясающей была Долли де Фикельмон; я поняла, почему Александр влюбился в нее до безумия. Внезапно появились трое мужчин: Михаил Лермонтов, князь Вяземский и Иван Козлов. Графине Фикельмон очень повезло: все ее друзья были людьми не только высокообразованными, но и крайне культурными и утонченными, в то время как мадам де Рамбуйе, открывая свой салон, вынуждена была бороться с вульгарными и грубыми нравами двора Генриха IV, который презирал женщин и полагал, что они пригодны только для одного: обеспечить отдых воину!

Я была действительно очень взволнована тем, что оказалась в столь избранном кругу; в возрасте шестнадцати лет Долли читала Вергилия и Цицерона на латинском, Петрарку и Данте на итальянском, Гете и Шиллера на немецком, Мильтона и Байрона на английском, наконец, среди прочих, Шатобриана, Ламартина и Гюго на французском. В ее обществе я чувствовала себя земляным червем, глядящим на звезду! Но Долли была очаровательна, скромна и вовсе не строга. Совершенно уверенная в себе, она не испытывала никакой надобности выставлять напоказ свою ученость; ее ум был равновелик ее познаниям. До своего приезда в Санкт-Петербург с мужем-посланником она жила в Неаполе; она была настолько красива, что бытовала присказка: «Vedi Napoli, la Ficquelmont, e poi muori!»[25].

Она представляла собой воплощение красоты и ума. Разговор велся очень живой, накануне все дамы побывали на премьере «Мизантропа», которую давал прибывший в Россию на месяц с гастролями Французский театр. Долли де Фикельмон заказала мне место рядом с собой; я не сразу поняла причину двусмысленных взглядов одних дам и смешков исподтишка других; позже я осознала и их смысл, и иронию: Долли была любовницей Александра; ее мать, Елизавета Хитрово, хотя и была на пятнадцать лет его старше, выказывала Александру истинную преданность и безудержную страсть, которую и выражала со всею горячностью в бесчисленных пламенных письмах. Эта связь оставалась чисто платонической; однако мой брак привел ее в отчаянье. По этому случаю, кстати, она прислала ему весьма язвительное письмо. Перед лицом подобной Плеяды я оставалась лишь большим подростком, внезапно выброшенным в этот мир зрелых и свирепых женщин. Моя молодость могла бы склонить их к мягкости или доброжелательности, но моя красота превращала их в грозных врагов!

Одна добрая душа (очевидно, из тех, кому Александр разбил сердце) с самыми благими намерениями сообщила мне, что за год до нашей свадьбы он плакался кому-то из лучших друзей, как тягостно ему проводить со мной многие дни. Он цинично утверждал, что остается рядом со мной «по долгу службы»! Милый пролог к нашей идиллии. Это была чисто мужская шутка, но она раскрывала истинную природу его сентиментальной привязанности; Александр еще до нашего брачного союза предчувствовал ту скуку, усталость и даже безразличие, которые я буду в нем вызывать!

Моя мать уделяла внимание только французскому и танцу; по ее мнению, они обеспечивали два верных способа добиться успеха в обществе. Разумеется, я прошла уроки Олимпы де Будри и обучение у мсье де Лафайета, но мои общие, чисто книжные познания были довольно убогими и поверхностными. Всего лишь лак, который легко было соскрести.

Молодые женщины из «кружка Фикельмон», как я его называла, говорили на ином языке. Рядом с ними меня будто не существовало; с самого детства им давали солидный запас знаний, они были вскормлены и взращены греко-латинской культурой. За столом у них за плечами стояла череда поколений, передавших им хорошие манеры. Одна деталь: за обедом или за ужином им не приходилось, как мне, задаваться вопросом, какой нож, вилку или бокал выбрать сначала! Они исполняли все так грациозно, с таким изяществом и естественностью, что казалось, будто это искусство заложено в них с рождения.

Разумеется, мать привила нам правила приличия; однако, когда я проделывала те же жесты, то по сравнению с этими дамами казалась самой себе обезьянкой; когда они говорили, то текучие, словно мед, слова будто сами слетали с их губ. Если я пыталась им подражать, то выглядела жалко и смехотворно. Я стала ясно осознавать значение и важность слова «культура»; она была истинным пропуском, позволяющим пересечь границы этого нового мира. Что до меня, то, несмотря на мои похвальные усилия, я лишь изо всех сил пыталась за ними угнаться – безнадежная затея! Они опасались увидеть во мне возможную завоевательницу и отказывались пускать меня в свой очень замкнутый круг. Я поклялась заполнить все мои пробелы, приводящие меня в отчаянье.

Однажды вечером я смотрела пьесу «Береника» Жана Расина, с которой меня когда-то познакомила Олимпа де Будри. Сам факт, что я видела, как молят, волнуются, рыдают персонажи, которых я себе воображала, – Антиох, Тит, Береника – стал для меня истинным откровением. Как и другие зрители, которые, как мне рассказывали, проливали слезы начиная с первого представления в 1670 году в «Бургундском отеле», я тоже без ложного стыда сжимала в руке мокрый от слез платок. И я была не единственной – мои соседки поступали так же.

«Береника» – это история палестинской царицы, которую любит римский император Тит; она отвечает ему взаимностью и хочет выйти за него замуж. К несчастью, закон римского сената запрещает ему жениться на иностранке; таков сюжет трагедии; помимо этого, Антиох, генерал Тита и его самый верный друг, тоже влюблен в Беренику.

Намного позже, уже встретив Жоржа, я поняла, что в этой пьесе поменялись роли: я была Береникой, а Антиохом был Жорж Дантес! Что до Тита, то им был одновременно император и… Александр; Тит рьяно выступал против этой запретной любви! Все смешалось в моей голове, я представляла себе Жоржа Дантеса, как он кидается на колени и покрывает поцелуями оборки моего платья, признаваясь в любви и умоляя: «Мадам, на мою беду, появился Пушкин и понравился вам![26]».

Мои соседки не понимали, почему после стольких слез я вдруг стала загадочно улыбаться. Супруга великого Пушкина, я думала, что нахожусь под защитой и в безопасности; ничего подобного, я была идеальной добычей. Моим единственным оружием была моя невинность и наивность! Дамы ревновали меня к тому, что не они стали избранницами Александра; если я нарушала священные традиции этикета или, к своему несчастью, грешила слишком большими культурными пробелами, они неизменно со всей жестокостью давали мне это понять; втихую, шепотком они твердили, что Александр совершил величайшую ошибку в своей жизни; его брак, вполне вероятно, обернется полным провалом! Они все этого желали, особенно замужние; их привлекали не столько его физические достоинства, сколько его ум, мессианская харизма, которая воспламеняла все вокруг, где бы он ни появился. В общении с ними я чувствовала себя смешной. Они нарочно делились намеками на комедии или трагедии, которых я не видела. Они бесстыдно выставляли напоказ свою культурность, чтобы меня подавить, унизить и выставить жалкой провинциалкой. Они читали наизусть знаменитые тирады, давая мне понять, что я не принадлежу к их касте и что разделяющая нас ступень слишком высока, чтобы не сказать непреодолима. Они получали коварное удовольствие, подчеркивая, что только моя красота вывела меня из безвестности. По их мнению, я была невежественна и только благодаря своим внешним данным смогла проникнуть в их круг, столь желанный для всей женской элиты. Мне на ум пришла забавная мысль: для этих городских молодых дам я была лишь «полевой мышью», сбежавшей из басни Лафонтена!

Любопытно, что чем больше я смотрела классических пьес, тем чаще подмечала связь между людьми из моего окружения и вымышленными персонажами, которые представали передо мной на сцене; этот феномен наложения превратился в привычку. Что я могла поделать? Я ни с кем не общалась; эти действующие лица вскоре стали моими друзьями, моими наперсницами.

Побывав на многих комедиях Мольера благодаря новому приезду труппы актеров Французского театра, приглашенного князем Юсуповым, самым богатым человеком России, я была совершенно пленена и захвачена драматической игрой знаменитой Луизы Фюзиль. Педанты Вадиус и Триссотен из «Ученых женщин» напоминали мне надутых хлыщей-дворянчиков, которые пытались покорить меня декламацией своих пустых и безвкусных виршей. Что до Арсинои[27], то ими кишел двор, и они до странности походили на мою мать и сестер. В «Мизантропе» самым волнующим был персонаж Альцеста: в нем было столько черт, схожих с моим Александром; и разве не был он влюблен в кокетку Селимену, мое альтер эго? Оба не выносят лицемерия общества, которое им глубоко неприятно, оба хотят изменить его, но отказываются от своего намерения. Альцест в конце пьесы удаляется в пустыню, а мой Александр укрывается в Михайловском, чтобы писать свои сочинения! Селимена мне нравится! Она тоже красива, привлекательна и соблазнительна; она идеальная кокетка, фривольная и легкомысленная. Мужчины вьются вокруг нее, она остроумна, я ей завидую.

Это было замечательно, весь зал смеялся и аплодировал изо всех сил; волнующе было видеть столько образованных русских, которые так прекрасно воспринимали нюансы французского языка: они понимали всю игру слов и шутки персонажей Мольера. Больше часа я молчала, предпочитая наблюдать, слушать и улыбаться. Время от времени я кивала с одобрительным видом или, приоткрыв рот, делала вид, что захвачена речами. Порой я посылала заговорщицкую улыбку то одной, то другой моей соседке, показывая, что я уловила и оценила то, что хотел сказать автор. Мы все встретились в антракте. Внезапно я собрала все свое мужество и заявила:

– Я тоже Селимена!

Впервые мой голос прозвучал в этом благородном и изысканном собрании. Воцарилась полная тишина, и все взгляды, удивленные и даже ошеломленные, обратились на меня. Я же собиралась выложить все козыри.

– В сущности, – продолжила я, – слушая ваши беседы, я действительно ощущаю себя Селименой: как и она, я очаровательная ломака, я люблю привлекать внимание мужчин и всячески изводить их, обожаю остроты, особенно когда они направлены на возможных соперниц вроде вас; мне очень нравится царящий в вашем салоне дух сплетен! Альцест, этот герой, которого вы обожаете, влюблен именно в то, что он ненавидит в обществе: в поверхностность, фальшь и лицемерие.

Что же, сударыни, могу вам признаться: я Селимена, а Александр Пушкин – мой собственный Альцест! Он считает себя целомудренным, непреклонным, моралистом, бунтарем и, совсем как его двойник, «врагом рода человеческого»; однако он почитает меня, ту, которая является прямой его противоположностью; но, в отличие от Альцеста, он позволяет себе преступать все пределы добродетели и благопристойности.

Все дамы повернулись ко мне, разразились смехом и долго мне аплодировали. Я их покорила, они меня приняли, и отныне я стала членом круга Фикельмон!

Но если Александр не был этим Альцестом, то кем он был?

13. Александр, человек излишеств и противоречий

Александр был постоянным фейерверком, ему не удавалось обуздать энергию того солнца, что горело в нем и его же сжигало. Он был самой жизнью в ее чистом виде, в его жилах текла дикарская кровь. Этот неудержимый жар проявлялся во всем: когда он творил, пил, играл, любил! Иногда он вел себя дерзко, самоуверенно, что беспрестанно вызывало конфликты. Результат: более ста пятидесяти человек, с которыми возникли столкновения, и тридцать дуэлей… Причем поводы по большей части были самые незначительные или воображаемые.

Он пребывал в постоянном движении, его вела и неутолимая жажда жизни, и болезненное, почти ненормальное влечение, заставлявшее постоянно бросать вызов смерти. Не осознавая опасности, но осознавая свой талант, он проникся чувством собственной неуязвимости.

Он желал жить во всю силу до самой смерти или, по словам французов, «brûler la chandelle par les deux bouts[28]». Он вцеплялся в любую подвернувшуюся возможность. Что угодно служило предлогом подвергнуть себя опасности.

Конечно, я никогда не была дурочкой, но я так и не смогла привыкнуть к жизни со сверхчеловеком.

Непредсказуемое стало моей обыденностью. Но однажды вечером по непонятной причине Александр, выпив сверх меры, разрыдался в моих объятьях; без сомнения, его одолел приступ присущей поэтам меланхолии – так мощные огромные дубы гнутся под жестокими порывами урагана, склоняют на мгновение ветви, но лишь для того, чтобы потом сразу же распрямиться. Я никогда не видела Александра в таком упадке духа. Он открылся мне, рассказав, что в детстве часто мучился из-за своей внешности; вспоминал болезненные случаи в Царскосельском лицее, когда товарищи над ним глумились; разве они не прозвали его «обезьяной» за очень смуглую кожу и маленький рост? Всю жизнь любыми способами он будет пытаться как-то возместить то, что почитал божьей немилостью! Нравиться, нравиться, нравиться – вот что стало его мантрой. Однако боги щедро исправили свою оплошность, наделив его взамен привлекательной наружности поэтическим гением. Самые мучительные воспоминания, сохранившиеся с юных лет, были связаны с матерью, которая никогда не любила его и не упускала возможности унизить. Он не мог забыть случай, когда она, чтобы наказать за пренебрежение гигиеной, заставила его ходить с носовым платком, пришитым к внешней стороне кармана! Она куда больше любила его брата Льва, чья светловолосая шевелюра позволяла ей забыть о негритянском облике Александра. Она стыдилась его и с трудом скрывала свое смущение, когда была вынуждена представлять его как своего ребенка. Она почти извинялась.

При любых обстоятельствах она пыталась скрыть свою материнскую с ним связь: однажды, приглашенная в гости новыми друзьями, она взяла с собой Льва и Александра, вот только Александра она представила как друга сына! Она всегда отталкивала его, когда он по-детски инстинктивно пытался к ней приласкаться. Он служил ей вечным козлом отпущения. Она спрашивала себя, не наказывает ли ее Господь за грехи молодости!

И потому мне думается, что нервическая ярость, с какой он отвечал на малейшее противоречие, была лишь выплеском той мстительной магмы, которая кипела в его сердце, ежесекундно готовая вырваться наружу. Тогда он превращался в вулкан, и ни бог, ни дьявол не могли его остановить. Однажды вечером на балу он, раздраженный тем, что госпожа Нессельроде, супруга министра иностранных дел, близкая подруга и советница императора, отвезла меня в салон, который был ему не по нраву, серьезно оскорбил ее. Он заявил, что должен неуклонно сопровождать меня повсюду, куда я буду приглашена, а в тот раз я не получила никакого разрешения выезжать! Были ли то первые проявления его собственнического инстинкта?

Эта жажда жизни и битвы зародилась в нем очень рано; он всегда был готов сражаться по малейшему поводу. Его первая дуэль восходит к временам, когда он еще учился в Царскосельском лицее; ему едва исполнилось пятнадцать, и он бросил вызов одному из соучеников, Вильгельму Кюхельбекеру.

Всякий раз, когда он переступал порог класса, у него, хоть он и считался одним из лучших учеников, начинало бешено колотиться сердце, и его охватывало неизъяснимое чувство страха. Он впадал в панику. Воспоминания уводили в прошлое, и время останавливалось.

Лицей, основанный Александром I, собрал в своих стенах прошедших безжалостный отбор представителей элиты элит дворянства, правящего империей.

Отрезанный от внешнего мира, обреченный на монашескую жизнь, подчиненную спартанскому расписанию, Александр придумал и создал свои собственные ценности. Родители оставались чем-то призрачным – он так и не успел вылепить образ отца и вкусить материнской нежности.

В этом учебном заведении странным образом сочетались ученость и дух мужественности, милитаризм и патриотизм, критический подход и поэзия. Однако телесные наказания были под запретом, а педагогические принципы основывались главным образом на взаимном доверии ученика и учителя.

Александр описал мне свои первые любовные волнения; его затворническое отрочество навеяло мне мысли о другом, не менее знаменитом: Царскосельский лицей стал для Александра тем же, чем замок Комбур для Шатобриана. Жизнь в интернате и одинокое существование в своей комнате несомненно обострили его чувствительность; в его памяти отложились два совершенно различных запаха: влажного и холодного мраморного коридора, ведущего в учебные помещения, и сладковатый, теплый дух, исходящий от навощенных парт в его классе. Юным мальчикам, оказавшимся в изоляции, почти в заточении на целых три года, достаточно было приметить светлую прядь, выбившуюся из прически шаловливой проказницы Марии, служанки директора, чтобы дать волю воображению. За столом в школьном буфете воцарялось упоительное молчание, когда пылкая цыганка Кармен с ее пышными формами подходила налить каждому стакан традиционного морса. Она едва задевала их, но стоило ей наклониться, и они чувствовали ее пьянящий запах и могли увидеть ложбинку между грудей… И наконец, каждое утро они поджидали царящую в их грезах великолепную Софью, молочницу, которая вместе с отцом привозила огромные бидоны со свежим молоком. С глубоким сожалением они смотрели, как она забирается обратно в свою тележку, лишь успев в тот момент, когда она поднималась на облучок, бросить украдкой взгляд на мелькнувшую розовую манящую щиколотку. Они так и представляли себе, как она, такая невинная и прилежная, мечтательно доит корову, массируя соски вымени… Эти нехитрые видения захватывали их, погружая в пленительный эротический восторг до следующего утра.

Постоянное утверждение собственного «я», вечная потребность в признании оставались при нем с раннего детства и до взрослых лет.

Что же до меня, я обзавелась досадной привычкой проживать некоторые события своего существования как бы через других людей – будь то героев прочитанных книг или персонажей увиденных театральных спектаклей. Это обыкновение не покинет меня до конца моих дней.

Однажды вечером мы пошли на знаменитую комедию Мольера «Дон Жуан». Для меня она стала открытием и озарением… Мне показалось, что я поняла психологию Александра в отношении женщин! Мольер словно специально прописал диалоги не для Дон Жуана, а для Александра, его двойника… Дон Жуан походил на него, если добавить душевной жестокости и коварства, но вычесть шарм и обольстительность. Были ли они равно нечестивы? Полное ощущение, что тело Дон Жуана накладывалось на тело Александра; так кто же в действительности сидел рядом со мной? Дон Жуан или Александр? Словно попав под власть миража, я смотрела на Дон Жуана, а со мной голосом чревовещателя говорил Александр… Я смотрела на Александра и слышала Дон Жуана! Это было поразительно.

На сцене он держал в руках огромную ромашку, и я видела, как он обрывает лепесток за лепестком: Елизавета Воронцова, госпожа Керн, Долли де Фикельмон, Аграфена Закревская, Александра Россети и так далее. Стоило упорхнуть одной, появлялась другая! Занавес упал – антракт.

Александр никогда еще не видел меня такой внимательной и сосредоточенной на театральном представлении. Дон Жуан с безмятежным цинизмом рассуждал о месте женщины в этом мире; она более не была личностью – он низводил ее до предмета потребления.

Прежде всего он прославлял непостоянство:

– Как! Ты хочешь, чтобы мы связывали себя с первым же предметом нашей страсти?.. Превосходная затея – поставить себе в какую-то мнимую заслугу верность! [29]

Я искоса глянула на Александра, подстерегая его реакцию. Ему было очень не по себе, он напустил на себя непринужденный вид, как если бы происходящее ни в коей мере его не касалось. Наши взгляды встретились, я насмешливо разглядывала мужа; его смущение стало очевидным.

Я успела ему сказать:

– Вы слышите, Александр?

В то же время я с силой пнула его в лодыжку; он сдержал крик, но стоически вытерпел.

Дон Жуан продолжал рассуждать о достоинствах обмана:

– Постоянство годится только для чудаков. Любая красавица вольна очаровывать нас.

В глубине души Александр как мастер диалектики наверняка был восхищен этим воспеванием непостоянства. Он тоже вполне был способен на такой изящный логический выверт! Дон Жуан стал его глашатаем и освящал всеохватные аппетиты Александра, не признающего различий в происхождении…

– Меня, например, красота восхищает всюду, где бы я ее ни встретил.

Театральный суфлер в этот момент подсказал бы Дон Жуану:

– В Санкт-Петербурге, Москве, Крыму, Одессе, Киеве…

И следующая реплика:

– Пусть я связан словом, однако чувство, которое я испытываю к одной красавице, не заставляет меня быть несправедливым к другим.

Тут я удовольствовалась тем, что изо всех сил толкнула его локтем в ребра; он скривился, но стерпел… Я только сказала:

– Осторожней, Александр, месть – это то блюдо, которое подают холодным.

Он отвернулся и сделал вид, что обращается к соседу.

Наконец Дон Жуан в финальном аккорде воскликнул:

– Вся прелесть любви – в переменах!

Я склонилась к Александру и промурлыкала ему на ухо:

– Вы увидите, вся ли прелесть любви в переменах!

Он не проронил ни слова, только выпрямился, будто аршин проглотил, и так и просидел, будто статуя, до конца представления.

Едва вернувшись домой, я отправилась к себе в комнату, не имея никакого желания обсуждать пьесу с Александром. Я была уверена, что все его доводы грешили бы предвзятостью. Спектакль заставил меня задуматься. Слушая Дон Жуана, я спрашивала себя, все ли девушки в зале понимали его слова. Разве речь Дон Жуана их не касалась? Его откровения отстояли на тридевять земель от любовных признаний Ронсара – велеречивых, с розою в руке – или от утонченной, куртуазной, рыцарской и сдержанной любви мадам де Лафайет. Девиц, воспитанных на «Принцессе Клевской», солдафонский язык Дон Жуана, коим он рассуждал о любви, мог ужаснуть. Как в XVII веке во Франции молодые придворные дамы воспринимали сентенции Дон Жуана? Уверена, что сидящие в зале салонные жеманницы ушам своим не верили – они, приложившие столько усилий, чтобы коренным образом изменить поведение мужчин! Наверняка они были поражены и шокированы речами, вложенными в уста Дон Жуана.

Его доводы вызывали беспокойство: он сравнивал любовь с войной, где царила «жестокость» и где «господин» шаг за шагом «наступал», чтобы в конце концов «восторжествовать над сопротивлением» молодой женщины; в результате ей предлагалось «сложить оружие». Это была защитительная речь в оправдание насилия в любви! Не слишком идиллическая и успокоительная картина, если говорить о способности мужчин покорять женщин.

Это реалистичное и прямолинейное описание любви вполне могло испугать и встревожить присутствовавших на спектакле юных девственниц, если только не заставить тешиться фантазиями о грубом мужчине без стыда и совести, таком, какого представил Тирсо де Молина в своем «El Burlador»[30], которым и вдохновлялся Мольер! Антипод классическим канонам «порядочного мужчины». Но противоположность всегда привлекает!

И наконец, в завершение истории, финальная сцена была проникнута откровенной эротикой и шла в ореоле «восторгов, слез и вздохов»…

Но вернемся к моему Александру. Я задавалась вопросом: почему столько женщин? Откуда такое неутомимое опьянение? Что за аппетит великана, сошедшего со страниц сказки Шарля Перро? Когда я вспоминала пьесу и дерзкий диалог Дон Жуана с его отцом, то невольно думала о бунте Александра против своего родителя и вообще против всего, что его угнетало: императора, Бенкендорфа, правительства, цензуры, литературных противников, Булгариных всякого рода и так далее; против всего, что было нелепым: архаичных правил, мещанской морали. Однако, как ни парадоксально, он был приверженцем Порядка и похвалялся махровым национализмом!

Богохульство Дон Жуана, его мятеж против Господа напоминал протест и мятеж Александра против смерти. В его поведении сквозило и желание бессмертия, и некоторая отстраненность от мира, в котором он жил. Его дерзость и вызывающие манеры делали его похожим и на вольнодумца XVII века, и на свободомыслящего бунтаря XVIII. Александр был так же смел, мужественен и безрассуден, как и его двойник, вот только он не играл, а действительно бросал вызов.

Дон Жуан богохульствует. С беспредельной бравадой он насмехается над статуей Командора, дает ей руку, точно зная, что она увлечет его в бездну, в могилу – именно так поступал Александр в своих битвах. Его поступки – это отражение нетерпеливого стремления к полной свободе; он постоянно пребывает в лихорадочной нервозности, которая толкает его на ссоры с первым встречным; этот страстный, непрекращающийся поиск наделяет Александра героическим ореолом, которого раньше я в нем никогда не подозревала; оказывается, мой супруг – необыкновенный человек!

Две фигуры – Дон Жуана и Александра – слились в едином существе, и оно было вечным мятежником человечества. Когда я вспоминаю, каков был финал жизни Александра, то задаю себе один вопрос: не пытался ли он в своих дуэлях соперничать с Богом?

Конечно, Бог обрек его на Смерть, но он не желал этого знать, ибо хотел сам и только сам назначить ей час; он сам примет решение, а не эта глупая Смерть, которая косит без разбора, не заботясь ни о времени, ни о месте. Он презирал ее, ибо она слепа и бездумна; она и сама не представляет, на ком останавливает выбор, и не делает ни малейшего усилия, чтобы узнать, кого увозит на своей лодке по Ахерону.

Каждой стычкой Александр напоминал ей о своем существовании; если она хочет завладеть им, то пусть имеет в виду: он не абы кто… Он официально заявлял ей, что каждая дуэль была отмечена печатью его ослепительного пребывания на Земле. Так он доказывал себе, что сам себе хозяин. Его дуэли не были попытками самоубийства – они были его решениями, проявлением его воли; и ни Бог, ни его сообщницы-Парки не имели к ним никакого отношения. «Бог навязывает мне рождение, но я выбираю свою судьбу», – злорадно думал Александр. Поступая подобным образом, он утверждал вечность своего существования. Увы, ну почему он вступил в конфронтацию с Жоржем? Враги Александра, и Булгарин среди прочих, обвиняли его в том, что он строит из себя романтического героя по примеру своего кумира Байрона: оба бросали вызов смерти и смело шли ей навстречу; в каком-то смысле они одержали победу, сами распорядившись своими жизнями и навсегда оставшись в памяти потомков.

Александр устал от своего существования; на его долю пришлось слишком много страданий, бед и неудач. Тучи сгущались, жизнь становилась невыносима. Он по собственной воле решил положить ей конец этой дуэлью, которой он желал и чей неизбежный исход он предчувствовал.

Данзас, его секундант, по минутам описал мне произошедшее. Наблюдая за всем с обостренным вниманием, он пришел к выводу, что в поведении Александра в тот момент не было ничего, отданного на волю случая. Таково конкретное, фактическое и неоспоримое доказательство того, что Александр сознательно и обдуманно выбрал момент, когда он навсегда покинет столь милую его сердцу землю России.

Александр, Хозяин Часов, завладел стрелками, став Хозяином Времени, он высмеял Смерть и провел Бога. Я нашла фантастическую и очень смешную сказку, которую один из его почитателей – верх иронии! – прислал ему за несколько дней до кончины; она была озаглавлена «Бог, Смерть, Дьявол и Пушкин». Сказка была данью почтения пушкинскому вызывающему отношению к смерти.

Он не знал меры ни в чем: от дочери кабатчика, родившей ему ребенка, до великосветских княгинь – он прошелся по всем. Кстати, своего потомка он достойно обеспечил, но тот, увы, так никогда и не узнал имени своего знаменитого отца.

Поговаривали, что даже императрица не осталась равнодушна к его чарам. Во всяком случае, Александр чуть чувств не лишался всякий раз, когда ее видел, – она совершенно его обворожила.

Оправданно ли сравнение его с Дон Жуаном, которое не выходило у меня из головы? Возможно, моя ревность и нетерпимость не давали мне увидеть истину? Конечно, Дон Жуан был циник, жуир, эпикуреец, смутьян и развратник, в то время как Александр был фигурой трагической в своем отчаянном стремлении к абсолюту, в поиске той идеальной женщины, которую он ждал, но так никогда и не встретил.

Разумеется, его любовные победы грешили легкомыслием и ветреностью, но они казались такими ребяческими и невинными, что еще немного – и я готова была все ему простить. Странный Александр, бросающий вызов смерти, то есть Богу! А может, в глубине души он был верующим? Не был ли агностицизм, который он выставлял напоказ в кругу друзей, лишь данью обстоятельствам? Этакой модной позой? Способом утвердить свою независимость, проявить социальное фрондерство? Если только своими вызовами он не упрекал Бога в том, что тот создал его с такой неблагодарной внешностью. Господь позабыл о нем, и он мстил!

Да, мой Саша был трогательным; навязчивое желание овладеть всеми незнакомками представляло собой род недуга. Это походило на бесконечный бег; от чего он бежал? От чего пытался ускользнуть? Хотел ли увериться в своей способности обольщать? Старался ли отыграться за свои физические недостатки по сравнению с придворными красавцами? Стремился ли доказать, что, вопреки всему, обладает превосходящими мужскими достоинствами?

* * *

– Саша, откуда это навязчивое стремление покорять?

– Я не стремлюсь покорять, я просто хочу нравиться; все хотят нравиться; таково присущее любому из нас преувеличенное представление о собственном «я»; мужчины хотят нравиться женщинам, женщины мужчинам, дети родителям, слуги своим господам и так далее…

– Слово «нравиться» ни о чем не говорит; вы принимаете себя за Мольера?

– Почему за Мольера?

– Это он сказал: «Хотел бы я знать, не является ли правилом всех правил желание нравиться».

– Знаю, знаю, это не слишком оригинально. Расин сказал приблизительно то же самое: «Главное правило – это нравиться и волновать».

– «Волновать» куда интереснее, такова ваша стратегия, не так ли? Но, Саша, я говорю с вами не о литературе или ваших достоинствах писателя, которые очаровывают ваших читательниц. Можно подумать, вам недостает признания; я имею в виду ваше отношение к женщинам.

– Но мы же все стремимся покорять, и вы первая, Наталья.

– Нет, мне это совершенно без надобности; я-то красива! – дерзко сказала я. – А вот вам приходится возмещать.

– Откуда такая жестокость?

– А вы разве не жестоки со всеми вашими похождениями?

– Я хочу нравиться, чтобы другие меня приняли, а также потому, что я боюсь одиночества.

– Наконец-то искреннее начало исповеди… Продолжайте, продолжайте, сын мой, я вас слушаю!

– Не смейтесь, я ведь не имею внешности Аполлона, но опытным путем я установил, что мой шарм неплохо срабатывает.

– На самом деле, говоря вашими же словами, вы постоянно ищете признания; признания вашего таланта, вашего положения в обществе и при дворе, вашей мужской состоятельности. Только слабые мужчины пытаются успокоиться на этот счет. Такое впечатление, что вы вечно соревнуетесь.

– Чего вы хотите, не так легко избавиться от своей натуры, от преувеличенного представления о собственном «я»!

– Всякий раз, когда я слышу слова «натура», мне на память приходит басня Лафонтена.

– Какая именно?

– Эта ужасная и жестокая басня «Лягушка и скорпион». Лягушка спасает тонущего скорпиона, помогая ему перебраться через реку. В тот момент, когда они добираются до берега, скорпион смертельно жалит лягушку, а, когда та спрашивает у него: «Почему?», скорпион отвечает: «Такова моя натура!»

– Не вижу связи с нашим разговором, – сказал Александр.

– Подумайте хорошенько и увидите, – ответила я.

Эта бесконечная чехарда с женщинами была сродни пресловутому «развлечению» Паскаля. Александр был живым его воплощением: его лихорадочность, амурные истории, дуэли, игра, охота, поэзия, весь его романтический мир в сущности сводился к отчаянным попыткам обмануть судьбу; именно такое определение и дает автор «Мыслей» и «Писем к провинциалу» понятию «развлечение». Возможно, действуя подобным образом, он пытался избавиться от мыслей о главных проблемах существования человека – о Боге и о Смерти. О чем он думал, мечась от добычи к добыче? Надеялся ли найти ту, которая соединила бы в себе все качества, какими он наделил женщину своей мечты? Я могла бы ответить ему:

– Но ведь я она и есть! Вы искали меня, вы так желали меня, и вы наконец меня нашли!

Александр упорно, наперекор всему, лепил в своем кипучем воображении образ этой фантасмагорической женщины – если только, будучи эстетом, не искал Идеал Красоты.

Как-то на званом вечере одна женщина поразила его своими познаниями в классической литературе. Она была красива, с головокружительным сладострастным бюстом, в облаке экзотических духов. Александр в мечтах мгновенно унесся с ней в дальнее странствие! Другая прочла ему несколько выбранных наугад стихотворений Байрона и с восторгом рассказывала о славном и трагическом конце поэта. И вот Александр душою умчался туда и тоже сражался, защищая тот же идеал: свободу греческого народа от турецкого гнета. Байрон испускал дух у него на руках… Александр уже сочинял новую романтическую трагедию, прекрасная незнакомка смотрела на него, и он уже был влюблен! Но любимым предметом его охотничьих устремлений были холодные и умные красавицы вроде госпожи Карамзиной, в которую он влюбился, будучи еще совсем юным, или баронессы фон Крюденер с ее статью мраморной статуи. О ком же думал он, когда писал эти строки:

Я знал красавиц недоступных,

Холодных, чистых, как зима,

Неумолимых, неподкупных,

Непостижимых для ума…

Умом он превосходил свою добычу; обширность его познаний производила ожидаемый эффект; его речь неожиданно начинала струиться, как мелодия, слова превращались в музыкальные ноты, он больше не говорил, а ворковал!

И сдержанная поначалу красавица мало-помалу оттаивала, одаривая его первой улыбкой; затем несколько ловких намеков на ее притягательные прелести вызывали у нее румянец. И наконец, в духе Ронсара, прославляющего великолепие расцветающей розы, которую, однако, вскорости погубит время, он заговаривал о неизбежном увядании ее юной красоты…

Сравнение с цветком, который распускается, вянет и умирает, отличалось редкой банальностью. И он не забывал в энный раз продекламировать:

– Et rose, elle vécut ce que vivent les roses / L’espace d’un matin[31].

Эффект был гарантирован! По этому поводу кто-то написал: «Первый, кто сравнил женщину с розой, был гением, второй – дураком».

Чтобы закрепить свой триумф, Александр, предложив предмету своего интереса самой выбрать тему, разыгрывал свой коронный номер: он импровизировал стих. Дама была покорена, победа обеспечена!

* * *

Когда Александр являлся на бал, начинался истинный спектакль. Он превратил обольщение в искусство. Согласно твердо установленному церемониалу, он заходил в зал, как маленький петушок, приподнимался на шпорах, чтобы казаться выше, большими шагами пересекал открывшуюся перед ним сцену, устремив глаза на горизонт, словно хотел присоединиться к ожидавшим его друзьям.

Казалось, он ни на кого не обращает внимания; однако, не замедляя шага, он выискивал и подмечал свои будущие жертвы. Потом приостанавливался, медленно оборачивался, обводил взглядом собравшихся, и подобно беркуту устремлялся на свою добычу!

Не имело значения, была ли то робкая юница, впервые вышедшая в свет, замужняя дама, чинно сидящая рядом с супругом, графиня в поиске приключений, респектабельная княгиня, еще не утерявшая привлекательности, путешественница в ожидании отъезда…

Каждая женщина была завоеванием, грядущим увлечением, возможной музой. Александр никогда не смотрел на избранную мишень; непринужденно, с отсутствующим видом он делал вид, что ищет свободный стул, вздыхал и располагался рядом с ней! Но предварительно он любезно кланялся и с чуть заметным движением головы изображал приличествующую улыбку, знак признательности, принятый между аристократами. Затем представлялся, словно все не знали, кто он, и заводил беседу:

– Прошу прощения, сударыня, но я очень плохо вижу вдаль, не князь ли это Мещерский с графиней Фикельмон вон там?

Молодая женщина со всей готовностью начинала тянуть шею, пытаясь разглядеть искомую пару. Каков бы ни был ответ, за ним следовала весьма уместная шутка, а за ней остроумное замечание касательно до смешного замысловатого платья одной из присутствующих дам. Избранница, чувствуя, что вступает в тайный сговор, выражала радость соучастницы. «Улыбка – это победа» – таков был девиз Александра!

Он постоянно находил повод сравнить собеседницу с Татьяной, героиней поэмы «Евгений Онегин». Таким образом ему представлялся случай продекламировать отрывок; дама была польщена и очарована: знаменитый поэт Пушкин читал ей свои стихи, как тут было не растаять?

Она буквально упивалась его словами, то и дело кивая в знак согласия. Голос Александра становился более низким, мягким и глубоким. Он играл им, словно рассказывал ребенку сказку, чтобы тот легче заснул. Таков был его классический образ действий. Он уже оценил свои шансы на успех и восприимчивость собеседницы; предваряя благосклонный прием, он уже успел украдкой назначить ей свидание.

Все более завороженная, она даже не слышала больше стоящего за ее спиной мужа, окликающего ее с властным и раздраженным видом; не оборачиваясь, она сухо бросала ему:

– Поговорим об этом позже!

Я наблюдала за Александром, он импровизировал стихи, прославляющие красоту его избранницы, все более ослепленной; он прекрасно замечал производимый им эффект. Его речи уже не предназначались красавице, казалось, он опьяняется собственными словами, обращаясь к вымышленному, фантасмагорическому существу; он впадал в транс. Обольститель Александр жил в другом мире, для него все дело было в риторических экзерсисах.

Он покорял женщин с беспечным изяществом, тонкостью, легкостью, я бы даже сказала, с непринужденностью. Он мимолетно касался, прилеплялся и упархивал одним взмахом крыльев. Глагол «порхать» идеально его описывал! Постоянное стремление обольщать было его второй натурой; он жил им, оно было частью его самого. Хотя он продолжал посылать мне совершенно банальные письма и чудесные, незабываемые стихи, в которых он лишь изменял имена, я точно знала, что во время своих поездок он, как истинный лепидоптерофил – в просторечии коллекционер бабочек – накалывал на свои булавки все встречающиеся ему разновидности, выбирая наиболее редкостные: дочек князей или графов, для которых он приберегал самые пламенные послания, но даже служанки были предметом его охоты. Откуда эта лихорадка профессионального Дон Жуана?

Он обожал рассказывать о своих подвигах друзьям; что он хотел им или себе доказать? Если бы он перестал обольщать, он перестал бы жить; покорять, чтобы не умереть! Было ли в этом отрицание смерти? Он хотел очаровывать; безоглядное, отчаянное желание любить и быть любимым. Возможно, он так настрадался в детстве от недостатка любви, что остро ощущал и ее отсутствие, и потребность ее дарить? Без сомнения, он хотел наверстать всю привязанность, которой он так никогда и не получил от родителей.

Эта страсть к обольщению овладела Александром еще в ранней молодости. Ему было восемнадцать, а предмету его мечтаний тридцать семь… В его первой встрече с четой Карамзиных было нечто эпическое! Он до безумия влюбился в госпожу Карамзину и написал ей страстное письмо, в котором назначал ей свидание; она не замедлила показать его мужу и… они явились в назначенное место вместе. Красный от стыда, Александр рассыпался в извинениях. Супружеская чета посмеялась, простила его и забыла этот случай. Позже они стали прекрасными друзьями.

Вечный и яростный Дон Жуан, позже он влюбился в Долли де Фикельмон. В любом случае я была ей не соперница и, как с юмором говорят во Франции, мне оставалось только «держать свечку»!

С каждой победой у него возникало ощущение, что он отодвигает, отрицает последнее мгновение жизни, возможно, в этом был и страх старости. Он наводил меня на мысли о красивой и злой колдунье из сказки братьев Гримм: «Свет мой зеркальце, скажи… я ль на свете всех милее?», то есть «могу ли я еще покорять?» Это куда более трагично, нежели аморально! Мало кто это понимает. А я не хотела ему ничего говорить, иначе я рисковала необратимо разрушить его литературное и поэтическое творчество.

Как сверчок – таково было его прелестное лицейское прозвище, – скачущий от одного очага к другому, он прыгал от женщины к женщине. В каждой из них он хотел открыть новые качества, новый человеческий пейзаж; каждая женщина была для него чем-то новым, неизведанной землей, он желал и ждал потрясения; в идеальную женщину он больше не верил, но всякий раз надеялся…

Санкт-Петербург, Москва – вся Россия была для Александра огромным эдемским садом, усеянным цветами, один притягательнее другого. В растерянности он не знал, какой сорвать раньше, на каком остановиться… если можно так выразиться! Двигала ли Александром сосущая пустота, которую следовало заполнить, как другими – погоня за невозможным счастьем, если только это не было избытком жизненных сил, излишком энергии? Его переполняла жизнь, горячность и страсть. Он испытывал бешеную потребность давать и отдаваться самому; мне было трудно не позволить захлестнуть себя этому бурному неиссякаемому потоку. Когда он любил, играл ли он? Я так никогда и не смогла это понять. Думаю, он был искренен, проблема в том, что он был искренен всякий раз и с любой!

Дельвиг, большой его друг, рассказал мне, что в юности Александра считали неким денди. Учитывая неблагодарные внешние данные моего Саши, подобное представление о нем меня удивляло. На самом деле позже я обнаружила, что под «дендизмом» понималось лишь нечто вроде «aristocratie du paraître»[32]. Трудно представить что-то более чуждое характеру Александра, ненавидевшего все поверхностное. Злые языки вроде Булгарина (не к ночи будет помянут) утверждали, что он желал походить на своего кумира Байрона. Оба поэта пленяли воображение – один своими скандальными шокирующими выходками, другой своими любовными провокационными похождениями; однако Александр вполне мог бы отнести к себе слова Лермонтова:

Нет, я не Байрон, я другой…

Тогда почему же в Александре видели денди? Если истинный денди уделял преувеличенное внимание внешнему виду, например одежде, то Александр, напротив, с удовольствием расхаживал по улицам в нарядах прошлого века… Он отращивал ногти, пока они не становились похожими на когти тигра, и носил прическу, скорее напоминавшую гриву льва! Он обожал провоцировать благонравных граждан, ужасать любого и шокировать буржуа. Единственной чертой, роднившей его с классическим денди, было постоянное стремление к оригинальности; оно проявлялось и в выборе тем и персонажей. Как мне кажется, мой Саша был «денди в Любви», исповедующим культ красоты.

Что же его завораживало в момент обольщения? Без сомнения, то сверкание молнии, которое он порождал в сознании желанной женщины. Стоило ему преуспеть, и страстное желание исчезало. И это торжество было для него бесконечно дороже монотонности длительной любовной связи, неизбежной череды наступающих утр. Едва он видел, как глаза красавицы затуманиваются, а взгляд уходит вдаль, готовый томно угаснуть, как немедленно прекращал свои маневры; его интерес перемещался на что-то иное, почему бы не на двух восхитительных юных девиц, стоящих вон там рядом с родителями? Александр пополнял свою маленькую коллекцию, упиваясь и наедаясь, осмелюсь так выразиться, но никогда не пресыщаясь амурными историями. Он напоминал мне греческого бога Кроноса, пожиравшего потомство своей супруги Реи из страха, что однажды один из детей свергнет его с трона и займет его место. А Александр проглатывал детей Эроса, и наверняка по сходным причинам – боясь, что однажды действительно влюбится. Женщины были для него бесценным источником наблюдений; его воображению оставалось только создавать героинь, выпархивающих из-под его пера.

У нас с ним было совершенно различное представление о том, что такое обольщение, но равно трагичное для каждого из нас. Целью Александра было простое потребление, едва ли более серьезное, чем если бы он размышлял над метафизической проблемой.

Для меня все представало более смутным. Я создала себе образ идеального мужчины, средоточие всех качеств литературных героев: сверхчеловека из русских сказок, романтических персонажей французских романов, которых я начиталась, короче, образ несуществующего мужчины! Он был как несбыточное счастье, все о нем говорили, но никто его никогда не видел. Вначале это было салонной игрой, которой все увлекались и которую одобрял двор, – некой формой светских отношений, где каждый старался блеснуть искусством делать и принимать комплименты, изящно сплетенной словесной эротикой. Но впоследствии салонная придумка, отражающая желание нравиться, превратилась в потребность.

Я хотела «exister»[33], в этимологическом смысле этого слова: «ex-sistere», «быть вне своего существа». Должна признаться, что желание вызывать восхищение склоняло меня скорее к тому, чтобы Казаться, а не Быть.

Именно поэтому мир балов был дьявольским, он был миром иллюзий, где очень быстро исчезало понятие ценностей. Эта избыточная роскошь, показной блеск, преувеличенная парадность кружили мне голову не меньше, чем вальсы и мазурки!

Да, я была кокеткой; мужчины и женщины и ревновали, и завидовали, восхищались и ненавидели, соперничали и сдавались. Я отстаиваю эту честь, эту легкость, эту поверхностность. Когда я слышу это слово, мне на ум сразу же приходит роман Бальзака «Герцогиня де Ланже», одна из героинь которого говорит:

– Кокетка… Я ненавижу кокетство. Быть кокеткой, Арман, это значит обещать себя многим мужчинам, но не отдавать себя; отдавать себя всем – это распутство!

Но меня привлекало не столько удовольствие от покорения, сколько власть над мужчинами, которую я приобретала. На все мудреные вопросы, которые я себе задавала, и фальшивые объяснения, которые придумывала, существовал единственный ответ: как и у всех женщин, моим истинным страхом была просто боязнь постареть. Меня снедали тревога и беспокойство: вдруг я перестану существовать во взглядах других, ведь я твердо знала, что от этого зависит моя жизнь.

Александр не обращал на меня внимания и очень мало говорил со мной; я искала места, где получу признание. Я так надеялась, что Александр оценит меня не только как предмет постельных утех или парадный аксессуар! Мало-помалу обольщение стало для нас обоих привычкой.

Я была музейной картиной, которой люди приходили полюбоваться, которую разглядывали, но не трогая, не прикасаясь! Я служила чем-то вроде вечной восковой куклы, которую мой гениальный муж выгуливал и демонстрировал, к своей вящей славе победительного Дон Жуана… Вместо «выгуливал» и «демонстрировал», мне бы следовало сказать «выставлял напоказ».

Я была добычей, которую он заполучил и которой теперь кичился. Я была неиссякаемым источником его наслаждения, которым он провоцировал общество. Это меня не смущало, было даже забавно ловить людоедские взгляды мужчин и женщин… Они были моим зеркалом, моим сознанием. Я забывала их очень быстро, в тот самый момент, когда переступала порог, выходя из зала для танцев. Однако они выковывали мое существование, в тот момент я чувствовала, что возрождаюсь. Едва прибыв на бал, я становилась предметом всеобщего внимания и комментариев по поводу моего нового туалета. Это было подобно раздвоению личности: из дома выходила просто Наталья, а в зале появлялась Наталья Николаевна Пушкина.

Пародируя философа Декарта, я могла бы написать: «Я обольщаю, следовательно, я существую!» Я поистине это смаковала; я обожала момент, когда мой воздыхатель терял почву под ногами. Заставить мужчину выйти из душевного равновесия – вот в чем заключалась моя наивысшая радость; я видела, как рушилась его уверенность в себе, словно хрупкий карточный домик. В сущности, моя притягательность питалась желанием другого; разве не в этом сама суть кокетства?

Удовлетворение собственного желания не было моей целью, как у других женщин… Главное заключалось в самой игре, в том, чтобы делать вид, будто вот-вот…

Придворное общество предоставляло мне необъятное поле действий для подобных чувственных экспериментов…

На балах и в салонах женщины осыпали Александра восторгами и комплиментами; ему это приносило нескрываемое удовольствие. Он не только был гением, но и… сам считал себя таковым!

Кстати, разве он не написал:

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Между прочим, некоторые дамы никогда не читали его стихов, но, воздавая ему почести, надеялись и сами быть прославлены на свой манер… этим вечным Казановой.

Объективности ради скажу, что, если некоторые его стихи были чудом чувствительности и музыкальности, другие оставались банальными и не заслуживали восхвалений низких льстецов. С другой стороны, многие мужчины спешили к нему с поздравлениями, чтобы почувствовать собственную принадлежность к его кругу; появиться рядом с Пушкиным означало почти что заслужить медаль или диплом интеллектуала; обреталась возможность сказать: «Ах да! В ту пятницу вечером Александр прочел нам свое последнее творение, это было боже-е-ественно!»

И тем не менее он по-прежнему пребывал в уверенности, что все поэтическое мне чуждо. И был недалек от истины, хотя меня глубоко тронула мучительная жалоба Татьяны. Я хотела высказать это Александру самыми простыми словами, но эти слова показались мне слишком бесцветными по сравнению с тонкими рассуждениями его любовниц или ученых подруг, таких как Анна Керн, Александра Россети или Долли де Фикельмон, с которыми я не могла соперничать.

У каждого из нас была своя страсть, своя патология, у меня – балы, у него – женщины! И оба мы были неизлечимы…

Однажды вечером мне открылось, каким он был великим талантом, талантом в чистом виде: я жила с ним, делила с ним постель, но не знала, кем он был в действительности.

Александр ушел встретиться с друзьями, как делал частенько. Меня охватило непреодолимое любопытство: что он сейчас писал? Он редко заговаривал о своих произведениях, пока они не были закончены.

Как воровка, я прокралась в его рабочий кабинет; на столе лежали исписанные листы, совсем свежие черновики «Евгения Онегина»; случайно мне попалось знаменитое письмо Татьяны; каково же было мое волнение при чтении каждой строки: Александр сумел проникнуть в душу женщины и извлечь оттуда все самое неизъяснимое! Я читала и перечитывала, смотрела на себя в зеркало и была Татьяной! Наши сомнения, надежды, самые сокровенные мечты, все то, что мы, женщины, прячем от мужчин, чтобы они не осквернили наш тайный сад, все извилистые лабиринты, которые мы выстраиваем, чтобы никто не проник в глубину нашего «я», – Александр невозмутимо разворачивал их перед моими глазами, словно девичью ленту.

Я торопливо положила листки на место. Александр пришел тот вечер очень поздно, я его ждала.

– Вы еще не в постели? – удивился он.

– Нет, мне не спится.

– Что-то случилось?

– Нет, нет, всё в порядке.

Александр был сильно под хмельком, размахивал руками, говорил громко и напористо. В тот вечер я смотрела на мужа другими глазами, казалось, два человека сосуществуют в одном теле. Александр всегда был для меня загадкой.

14. Изменник и ревнивец

Я танцевала, кокетничала, разговаривала со всеми, короче, я жила… к большой досаде Александра. Когда он пребывал в дурном расположении духа, госпожа Карамзина, его подруга, говорила, что он похож на «тигровую кошку», имея, конечно же, в виду, что он бывал ревнив, как тигр. И он действительно был «odieusement»[34] ревнив, как написал Жорж Дантес в одном из писем своему приемному отцу барону Геккерну. Александр вел себя со мной как отчаянный и мнительный собственник, хотя сам с легкостью обманывал меня направо и налево.

Моя кузина и близкая подруга Идалия Полетика предоставила мне тому доказательство: в самый канун нашей свадьбы у него случилось очередное приключение. В дальнейшем он продолжил в том же духе, и я это знала. Поддавшись подозрениям, он страшно вращал глазами и допрашивал кучера, дознаваясь, вернулась ли я сразу домой или же останавливалась по дороге, и на сколько? И с кем разговаривала? Когда у него не было желания сопровождать меня на бал, он, ничтоже сумняшеся, заезжал за мной и ждал у выхода, иногда даже в три часа ночи! Он требовал от меня отчета, сколько танцев я протанцевала – с кем? какие именно? Настоящий полицейский допрос! Я должна была представить исчерпывающий список, включающий каждого офицера и дворянина, коего я удостоила такой милости.

Однажды он вернулся из поездки, не предупредив меня, и рано поутру приехал за мной; он спрятался в глубине моей кареты, дабы застать меня врасплох. Очевидно, в голове у него крутились бредовые видения: он воображал меня в объятьях блестящего мужественного военного… который, крепко держа за талию, увлекал меня в пьянящем танце. Его одержимость граничила с болезнью, я боялась его, но мне нравилось его подзуживать.

Помню, я написала ему об одном бале, что все мужчины ухаживали за мной, и даже император пригласил на танец… И нарочно расписала все в мельчайших подробностях!

Александр, в ярости, написал мне в общих чертах следующее: «Ты, кажется, не путем искокетничалась… Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой, легко за собою приучить бегать холостых шаромыжников; стоит разгласить, что-де я большая охотница… Я запрещаю тебе кокетничать с императором!» Хоть таким образом мне удалось пробудить его интерес к себе, как к живому существу, а не как к украшению. Его любовные авантюры множились, я знала почти все о его выходках, но воздерживалась от любой критики, иначе во взрыве неудержимого гнева он мог вспылить, а то и вызвать меня на дуэль! Если бы я ему это высказала, возможно, в момент просветления он и оценил бы мою остроту.

Однажды вечером, когда дети уже спали, мы сидели у камина, потягивая крымское вино, которое нам прислал один из друзей.

– В конечном счете, Александр, – сказала я, – вы, конечно же, никогда меня не ревновали. Вы играли роль, вами владело чувство собственника, я бы даже сказала, коллекционера: вы боялись меня лишиться. Думаю, вам нравится выдумывать, будто у вас есть соперник, – это подпитывает ваше воображение, помогает создавать сюжеты. Вы наблюдаете за кавалергардами и молодыми аристократами, которые ухаживают за мной, присылают любовные записки, а потом устраиваете мне сцены. Вы разыгрываете удивление, хотя прекрасно знаете, что таков обычай, традиция, принятая при дворе, и все ее придерживаются.

– Вы правы, но когда я смотрю, как вы беспрестанно танцуете с Жоржем Дантесом, причем весьма тесно, и когда все видят, как вы таете в его объятьях, громко смеетесь его пошлостям и кавалергардским шуткам, то впадаю в бешенство. Мне доносят, что он преследует вас своими настойчивыми ухаживаниями, на танцах, в театре, на верховых прогулках. Своим фривольным поведением вы сами зародили это чувство.

– Да, но с тем различием, что для меня это всего лишь забава, своего рода «игра в дамки»!

– Вольно же вам шутить, но это не только опасная игра, Наталья, я к тому же стал посмешищем и для двора, и для всего города; вы выставляете себя на всеобщее обозрение, да еще и кичитесь этим.

– Согласна, но мои чары вполне платонические, а вот что касается вас, я и сосчитать не берусь всех ваших любовниц; это стыдно и нездорово. Я терплю это лишь потому, что вы мужчина, а общество создано и управляется мужчинами; вы низводите нас, женщин, до роли дорогой безделушки, вашего обрамления. Но вы не можете упрекать меня сегодня в том, ради чего вы на мне женились!

Вы желаете, чтобы я была вашей красивой куклой, что ж, торжествуйте: я такова и есть… и все мужчины слетаются ко мне в надежде покорить, это расплата за ваше тщеславие!

– Вы слишком часто танцуете с императором, уже пошли разговоры, злые языки не знают устали.

– Как вы можете соперничать с императором? – делано невинным тоном спросила я.

– У вас ложные представления, Наталья, я просто хотел предостеречь вас.

– Отнюдь, отнюдь, – возразила я театральным тоном. – Господин Александр Сергеевич Пушкин видит в своем императоре конкурента. Он боится, что тот отберет у него жену! Но как отказать хоть в чем-то своему императору, – насмешливо продолжила я, – это было бы оскорблением величества!

– Так, так, упражняйтесь в остроумии, но однажды все решат, что вы с ним в связи, это будет скандал, а я стану при дворе посмешищем. Прекратите изображать из себя записную кокетку.

– Посмотрите на себя, мой бедный Александр! Госпожа Карамзина права, сравнивая вас с тигром.

– Это недостаток?

– Нет, но это слабость.

– Вы не понимаете, Наталья, что ревность – доказательство любви. Если бы я ничего не чувствовал, это означало бы, что я готов делить вас с кем-то. Я не могу с безразличием смотреть, как мужчины вьются вокруг вас.

– В действительности, Саша, вы не ревнуете, а всего лишь завидуете моей молодости!

– Вы все так же беспощадны.

– Вовсе нет; вас беспокоит мысль, что я окажусь вашим двойником в женском обличье и что вам придется жить с юной, легкомысленной, беззаботной, даже взбалмошной Натальей Пушкиной – такой, как вы сам; она пройдет сквозь вашу жизнь мимолетным дождем, а вы в ее – наполненной до краев – останетесь только деталью, постоянной, но второстепенной; именно этого вы боитесь больше всего.

Я устала от таких бесед, которые всегда крутились вокруг одного и того же; ему же они давали новые переживания, служа источником вдохновения, как боль или страдание. Вслед за Альфредом Мюссе Александр мог бы воскликнуть: «Ничто не возвеличивает так, как великая боль!» Простите, как великая ревность!

Каждому свою музу, и ревность была необходимым условием его поэтического творчества. Возможно, я раскрыла его секрет? Как бы это ни выглядело со стороны, ревность доставляла Александру несказанную радость, она добавляла остроты в его жизнь, вырывая из обыденности; он переживал незабываемые мгновения, с нетерпением ожидая того рокового мига, когда все рухнет; он уже видел, как появляется наконец этот воображаемый соперник, который высечет искру и высвободит разрушительный огонь его навязчивых страхов. Если он не мог найти противника себе под стать, что ж, он его придумает, а там и до битвы недолго! Внезапно в своих грезах Александр превращался в бесстрашного средневекового рыцаря с копьем наперевес, готового гордо принять бой с любым врагом! И чтобы этот враг оказался достойным него, Александр наделял его всевозможными добродетелями: редкой красотой, могучим умом и так далее. Александр испытывал глубокое удовлетворение, ставя на кон свою жизнь; пробуждалась его душа воина. Его вечно тянуло в самые рискованные ситуации, когда все поставлено на карту и может в любой момент закончиться катастрофой, как в пресловутой дуэли с графом Зубовым! Играть с судьбой было для него истинным наслаждением.

Если искомый враг нигде не обнаруживался, Александр начинал мучить меня; он выслеживал, подстерегая малейшую двусмысленность с моей стороны или же со стороны моих многочисленных кавалеров. Обычной вежливой улыбки бывало достаточно, чтобы пробудить подозрения, которые он принимался раздувать, домыслы довершали остальное. Невинный жест, который он нарочно истолковывал совершенно превратно, служил ему удобным поводом разыграть трагедию, и тут уж смешивались в кучу имена кавалергардов, Жоржа Дантеса, императора! Он пускал в ход самые изощренные стратегии.

Это превратилось у него в наваждение. Он даже ухитрялся ставить мне в вину нечто вообще никогда не существовавшее, приписывая мне внебрачные связи. Он предавался буйным фантазиям: толпы поклонников осыпали меня комплиментами и пели мне дифирамбы. Он бредил наяву. Его соперники множились, и каждый стремился затмить остальных умом, нежностью и очарованием.

Как-то прекрасным осенним днем Александр заявил мне:

– Сегодня мы пойдем в Эрмитаж посмотреть на античные скульптуры.

– Но там ведь всего лишь копии!

– Неважно, это даст вам представление о великолепии и совершенстве эллинской культуры.

– Хорошо, – согласилась я.

Александр пребывал в прекрасном и даже веселом расположении духа, я же, напротив, впала в задиристый тон.

– Раз уж мы решили посетить греков, то я следую за вами, господин Пигмалион!

– Почему вы так говорите?

– Потому что вы теперь мой Пигмалион, вы желаете вылепить меня. Как тот знаменитый скульптор, влюбившийся в статую, которую он же и изваял; каждый день он улучшал ее, делая все прекраснее, и богиня Афродита, его покровительница, прониклась к нему жалостью; она превратила статую в живую женщину – Галатею. Вы с ним похожи, Александр. Вы желаете, чтобы я стала такой, как в ваших мечтах.

– Вы слишком суровы, Наталья.

– Нет, это простая правда. Думаю, Саша, что у вас короткая память. Вы не только хотите изменить меня, но и ведете себя со мной как истинный диктатор. Вспомните, Саша, что вы мне писали: «Прошу, береги себя, особенно поначалу; не танцуй на балу до самого утра. Гуляй понемногу, спать ложись пораньше. Не дозволяй отцу приближаться к детям, он может их напугать… Не читай там, в деревне, дурных книжек из библиотеки твоего отца, не пускай грязь в мысли, женка. Дозволяю тебе кокетничать, сколько душа пожелает. Не езди на бешеных конях…» Это, без сомнения, влияние ваших слишком частых визитов к императору!

Александр, обласкав взглядом Афродиту и Венеру, надолго остановился перед «Тремя Грациями», очарованный совершенством их форм, онемев от восхищения чистотой их изгибов. Их скульптурные изображения были настолько безукоризненными, что казались созданными из плоти. Александр, охотник за женщинами, как завороженный разглядывал три статуи; их непорочность, и целомудренная, и наводящая на определенные мысли, наверняка возбуждала его. Я пошутила, предложив ненадолго оставить его наедине с тремя новыми поклонницами!

А я не могла оторвать глаз от статуи Париса, чье тело парадоксально сочетало женскую грациозность и чисто мужскую мощь; я нарочно задержалась перед опирающимся на свою палицу «Геркулесом Фарнезским» с его непомерно огромными мускулами. Он производил большое впечатление; от него исходила уверенная сила, которая действовала на меня успокаивающе. И в тот момент, когда Александр оторвался от своих трех красавиц и подошел ко мне, стоящей у «Давида» Микеланджело, он умудрился попенять мне за то, что я слишком задержалась у предыдущих статуй. Он был шокирован неприличной позой Давида; по его словам, ему было невыносимо смотреть, как я столь внимательно разглядываю обнаженного мужчину. С извращенным удовольствием я готова была провернуть нож в ране! Я несколько раз обошла вокруг «Давида», приблизившись почти вплотную, словно специалист, любующийся интимными деталями… Потом отступила подальше, чтобы оценить в целом великолепное тело атлета. И наконец, приняв задумчивую позу и приложив палец к губам, сделала вид, что погрузилась в глубокие размышления. Терпение Александра было на пределе. Как в классических трагедиях, я достигла той невидимой критической точки, когда герой или героиня, не в силах более выдержать напряжение, дают волю чувствам. Случилось то, на что я и рассчитывала.

Это походило на прекрасные августовские вечера… воздух насыщенный, небо еще пронзительно синее, но вдруг оно затягивается тучами, они становятся все темнее, поднимается ветер, и внезапно обрушивается стена теплого ливня, застав вас беспомощным посреди полей. Именно так все и происходило всякий раз с Александром; его приступы ревности зарождались в самой глубине души и выплескивались под моим изумленным взглядом. Александр возвысил голос, забегал вокруг статуи; у него опять начался бред… Озадаченные посетители застыли на месте. Александр считал себя крепостью, чье сокровище он должен денно и нощно оборонять; сокровищем была я.

Были ли эти приступы мимолетными? О нет, им овладевали его давние демоны!

Когда он оставался в одиночестве в своей библиотеке, среди «друзей», он начинал понимать, что обладать не означает любить. Тогда он нашел весьма оригинальный и необычный способ подавить меня: засыпать подарками… Каждый день он испытывал безмерную радость, доказывая мне свою любовь: выезжал со мной вместе и всячески побуждал купить в городе все, что только попадалось на глаза: одежду, ленты, парики, выполняя любой мой женский каприз. Участие в создании моего эфирного мира соблазнительных платьев наполняло его счастьем. Таков был его персональный способ превращать меня в свою собственность – через извращенное искусство дарить; этакая покровительственная манера, всегда чрезмерная, поглощающая, почти людоедская: я люблю тебя, а потому я тебя съем!

Салонный Дон Кихот, он нацелил свое копье на писателей, которых я читала и с которыми ежевечерне общалась, укладываясь в постель, на картины, которые я слишком любовно рассматривала, на музыку, которую я слушала слишком увлеченно; наконец, вспомним врезавшуюся в память сцену с греческими статуями, которую он устроил мне в музее. Александр, конечно же, меньше опасался писателей, нежели юных поэтов, которые могли оттеснить его в тень, как, например, обольстительный Михаил Лермонтов, соединивший в себе все черты, способные встревожить Александра: он был и поэтом, и художником, и романистом, и драматургом!

Михаил считал Александра своим учителем; кстати, именно Александр оказал на него особенное влияние в период написания знаменитой поэмы «Бородино», которая воспевала чудовищную бойню, произошедшую в сражении русской и французской армий.

Александр невольно завидовал своему молодому ученику, по меньшей мере не менее одаренному, чем он сам, и написавшему в четырнадцать лет множество талантливых стихов, а между четырнадцатью и семнадцатью – четыре театральные пьесы! Новое поколение уже наступало ему на пятки.

Другой юный росток, также наделенный выдающимся талантом, Иван Тургенев, дважды постучался в дверь нашего дома, но Александр оказался занят!

Отныне Александр представлял себе, как один из них берет меня за руку, нашептывая на ушко безумные мысли, склоняя к безрассудным поступкам или же превращая меня в другую женщину, более не ту, которую пытался вылепить он сам. Правда, Александр опубликовал стихи своего друга Федора Тютчева в своем журнале «Современник» – принимая во внимание внешность собрата, ему нечего было опасаться с его стороны. Воображаемые соперники увековечили его имя, особенно его горячий поклонник Михаил, посвятивший ему стихотворение «Смерть поэта». Я много размышляла над этим стихотворением, ведь в нем Лермонтов не только возлагал на придворных ответственность за смерть поэта, но и прозрачно намекал на социально-политический заговор, направленный против Пушкина. Я почувствовала, что это касается меня лично… о чем догадался или что обнаружил Михаил?

Однажды вечером, когда мы смаковали грузинское вино, знаменитое кахетинское, Александр спросил меня:

– Что вы сейчас читаете?

– «Лилию в долине» Бальзака, мне ее раздобыл господин де Фикельмон благодаря своей дипломатической почте.

– Любопытный у вас круг чтения!

– Почему? Это очень простая история: молодой человек, Феликс де Ванденес, влюбляется в замужнюю женщину, графиню Анриетту де Морсоф.

– Как это банально.

– Нет, это намного тоньше, чем вы полагаете, потому что его любовь будет страстной, но платонической.

– Тогда это и банально, и избито.

– Не так уж банально и избито. Граф жесток и вспыльчив.

– Всё интереснее и интереснее! – сыронизировал Александр. – Опасаюсь я этих французских романистов: сначала они влезают вам в голову и очаровывают, а потом порабощают. Эти романисты куда опаснее вашего прекрасного эфеба Дантеса. Они вас растлевают – придумывают мир, который зовет немедленно покинуть ваш собственный, столь прозаический…

– Да, я завидую Бальзаку и Стендалю, – добавил Александр, – они создают произведения, которыми вы восхищаетесь. Вы готовы безумно полюбить одного из них, и он станет властителем ваших дум. Я знаю, вы влюблены в Эрнани, романтического героя Гюго, но разве я не таков же? – завил Александр и продекламировал на театральный манер:

Je suis une force qui va!

Agent aveugle et sourd de mystères funèbres!

Une âme de malheur faite avec des ténèbres!

Où vais-je? Je ne sais.

Mais je me sens poussé

D’un souffle impétueux, d’un destin insensé[35].

Вы ищете загадочного героя, способного ослепить вас, но я он и есть! Это я тот маг и кудесник, тот Дон Жуан, тот Казанова…

– Одного не могу понять, – ответила я, – разыгрываете вы комедию или же говорите серьезно? Вы прекрасно знаете, что, по устоявшемуся согласию, общество без всякого порицания относится к тому, что мужчина ухаживает и делает комплименты женщине, которая не является его женой. А вот обратного вы не приемлете! Не делайте вид, что не понимаете, о чем я говорю, – вы в этом деле один из самых резвых. Даже когда ухаживания вплотную приближаются к запретной грани, общество с бо`льшим пониманием относится к тому, что женщина выслушивает едва завуалированные намеки, а мужья, как и положено важным барам, уверенным в своем праве собственности, снисходительно смотрят на эти шалости. Александр, скажите мне правду, откуда в вас такое волнение? Вы любимец салонов, все женщины у ваших ног; я не понимаю вашего поведения.

– Ревновать, – сказал Александр, – означает с печалью признавать, что тебе никогда не стать другим человеком!

– Нет, вы лукавите, вам просто нужны бурные переживания, страстные признания в любви, неожиданные повороты событий, которые вырвут вас из обыденности, вы желаете, чтобы ваше существование было лишь постоянным трепетом, вы неустанно ищете великих потрясений души! Вы меньше боитесь лишиться своего достояния, чем того, что кто-то другой затмит ваш образ! Увы, Александр, вам уже не восемнадцать лет. Вы отказываетесь понять: при нашей разнице в возрасте я сегодня испытываю то, что вы испытывали когда-то.

– Будьте счастливы, что вам незнакомо это чувство. Вы-то всегда невозмутимы и величавы, ничто не способно вас взбудоражить или взволновать; если в нашем доме случится землетрясение, вы постучите в дверь соседей, чтобы попросить их успокоиться и не так шуметь.

– Вечно вы шутите!

– Вы же насмехаетесь надо мной и моей ревностью, а ведь ревность – основополагающее чувство человечества!

– Как это?

– Вспомните, Каин убил Авеля, потому что думал, будто Бог предпочитал ему брата; ревность породила все битвы, сражения, войны. Она никого не щадила – ни греческих и римских богов, ни всех русских царей. Я понимаю, почему мадмуазель де Скюдери уделила ей особое внимание в своей «Карте страны Нежности». Это решающий этап, коренным образом меняющий судьбу человека.

– А что такое «Карта страны Нежности»?

– Вспомните, – начал рассказывать Александр, – в XVII веке мадмуазель де Скюдери была известной писательницей и поэтессой. Она открыла модный салон. И она придумала эту географическую карту любви. Она описала там три реки – Уважение, Душевная Склонность, Признательность, – которые ведут нас к любви; и на протяжении долгой дороги можно сгинуть в озере Безразличия или утонуть в Опасных Морях. Но отдельно оговаривается, чего следует избегать: слепой любви, ревности и страсти.

– И с какой целью была создана сия «Карта страны нежности»?

– Она отражала кодекс любви у прециозниц. Изначально они представляли собой интеллектуальную элиту, в основном женщин, которые, объединившись, создавали эти салоны.

– Как у госпожи Хитрово или госпожи Фикельмон?

– Именно. Можно даже сказать, что это было первое восстание женщин. Они желали привнести в общество благородство нравов, изящество манер, чистоту языка. Их назовут прециозницами, но они переусердствуют, и Мольер создаст на них пародию в «Смешных жеманницах».

– Я уже встречала подобных дам в собраниях и уверена, что они должны возбуждать ваш интерес.

– Наталья, я вам рассказываю о редчайшем явлении в обществе, а вы повсюду видите только худое!

– Да, я во всем вижу только худое! – расхохоталась я. – Ох, прошу простить меня, господин профессор, я и позабыла, что вышла замуж за педагога! Но вы впервые были со мной столь предупредительны, Александр. Ревность творит чудеса.

– Не всегда, – сухо возразил он, – вам просто неведома эта пытка. Ревность – ядовитый цветок: он рождается, распускает лепестки и разрушает все на своем пути – во всяком случае, так он расцветает во мне. Для большей ясности представим себе такую сцену: мы являемся на бал; немедленно все мужчины принимаются разглядывать вас самым похотливым образом; словно стая львов, они оценивают свою будущую добычу…

– Признайтесь, что для вас это истинное наслаждение – без малейших усилий вы вызываете зависть других мужчин. Для того вы на мне и женились!

– Вы жестоки и несправедливы, Наталья. Вы и представления не имеете, что такое для меня это чувство. Оно как краб, медленно грызущий мои внутренности, как медленно разливающийся яд, который день за днем делает свое дело. Я вижу повод для ревности во всем, даже в самых безобидных поступках, самых обычных жестах. Я настороже двадцать четыре часа в сутки, я больше не живу, а только постоянно что-то истолковываю. Я придумываю, искажаю, преувеличиваю! Вам, Наталья Николаевна, конечно же, совершенно незнакома эта грызущая боль: я чувствую то же, что и Геркулес, обманувший жену свою Деяниру. В наказание она послала ему тунику, отравленную кровью кентавра Несса. Едва туника коснулась его плеч, он уже не мог снять ее; при попытке сбросить ее он вырывал куски своей кожи. Он умер в жутких мучениях и был перенесен на гору Олимп. Так вот, Наталья Николаевна, это чувство – моя туника Несса.

– Александр, вы бредите; вы страдаете манией обладания, – чтобы немного разрядить атмосферу, попыталась пошутить я. – Доходит до того, что я задаюсь вопросом, не приписываете ли вы мне бурное прошлое, чтобы оправдать свое поведение.

Александру мое замечание пришлось совсем не по вкусу.

– Рано или поздно вы наверняка используете это в одном из своих романов!

– Вы выдумываете невесть что!

– Вовсе нет. Вспомните, в молодости вы проповедовали бунт и свободу. Но ваш персонаж Алеко в «Цыганах» – ваш двойник: он становится ревнив, как тигр, когда его жена Земфира изменяет ему.

– Но ему есть с чего, верно? И потом, там речь шла о совсем другой свободе.

– На самом деле вы не выносите той свободы в интимной жизни, которая существует у цыган, и в этом смысле он похож на вас. Вы позволяете себе любые похождения, но не приемлете, что это право может принадлежать и другому. Александр, я не Земфира. Я не ваша вещь и не ваша собственность. Проснитесь, мы больше не в средневековье!

– Я не это имел в виду. Когда я воображаю, что вы мне не верны, у меня возникает чувство, что я не просто позабыт, но в вашем сознании я более не существую; и тогда я начинаю задаваться вопросами, причем не о собственных достоинствах, а о том, не был ли я тоже плодом вашего воображения!

– Целиком присоединяюсь к вашим рассуждениям, – с улыбкой заметила я, – Александр, ваша ревность настолько вошла в легенды, что один из ваших друзей рассказал мне такую историю.

Однажды, сильно под хмельком, вы явились на званый вечер под руку с очень красивой женщиной, вызвавшей всеобщее восхищение, – с ослепительной, пылкой, скандальной распутницей госпожой Аграфеной Федоровной Закревской, если уж называть всех своими именами. И там чуть не приключилась драма: секретарь французского посольства Теодор де Лагрене, без сомнения также покоренный ее красотой, не сводил с нее глаз. Тогда вы поднялись и, слегка пошатываясь, весьма воинственно направились к нему, дабы выяснить причины столь дерзкого постоянного разглядывания. Вы метали громы и молнии и готовы были вызвать его на дуэль; вмешался ваш друг, и вышеозначенный молодой дипломат рассыпался в извинениях, объяснив, что никак не имел намерения проявить к вам неуважение, так что драмы удалось избежать.

Француз, дабы ясно показать вам полное отсутствие интереса к вашей спутнице, развернул свой стул, усевшись к ней спиной.

Чуть позже, выпив еще, вы снова направились к нему, но на этот раз вы начали его поносить, говоря: «Мсье, что происходит, вы более не интересуетесь моей подругой? Вы снова хотите оскорбить меня, намекая, что она недостаточно красива, раз уж вы больше не желаете на нее смотреть!»

Желая избежать серьезной сцены, ваш друг обнял вас за плечи и увел от греха подальше, так вы были пьяны!

Но знаете, Александр, не один вы имеете право на приступы ревности! Вы, конечно же, помните, хотя хвастать вам тут нечем… об увесистой пощечине, которую я вам отвесила, когда однажды вечером прямо у меня на глазах вы более чем настойчиво ухлестывали за баронессой Крюденер! Чем же это баронесса превосходила меня? Она просто великолепная и холодная мраморная статуя. Никогда не улыбается из опасения, как бы ее красивая маска не пошла трещинами! Видите, Александр, я вполне способна испытывать то же, что и вы.

– Нет, задета была только ваша гордость; вы увидели соперницу, которая привлекала куда больше внимания, чем вы сами. В кои-то веки вы уже не были королевой бала! Воистину вы наговариваете на меня, не всегда я так уж ревниво отношусь к мужчинам в нашем окружении.

– Разумеется, но при условии, что они не представляют для вас непосредственной угрозы, – заметила я. – Например, должна сделать исключение для Николая Гоголя.

– А разве он тоже не соблазнитель?

– Нет, он шутник и революционер.

– Какое описание!

– Однажды, помнится, не без содействия водки, он поэтично вскричал: «Мы, представители русского искусства: или варварски веселимся, или льем слезы». Иногда мне думается, что он дал таким образом определение русской души… Он весьма критично относится к обществу и к правительству. Он из тех, кто вам наиболее близок, возможно, даже слишком близок! Впав в тоску, он устремляется к вам, но мне кажется, что в такие моменты ему скорее изменяет воображение или вдохновение. Разве не вы подсказали ему сюжет «Ревизора», на основе реальной истории? Вам же он обязан «Игроками», которых он еще не выпустил в свет, верно? Вы натолкнули его и на другой сюжет, за который он с жаром ухватился и даже уже сообщил нам будущее название: «Мертвые души».

– Это верно, следует держаться настороже с этим малороссом: не успеешь и оглянуться, как он у вас что-то стибрил, а вы и охнуть не успели, не то что рассердиться, – со смехом заметил Александр. – Но я очень люблю его перо; он сейчас заканчивает редактуру своего «Ревизора», и та картина нашего общества, которую он представляет, отражает совершенно пессимистичный взгляд на человечество.

– Наталья, если бы к вам прислушивались, я ревновал бы ко всем мужчинам, которые к вам приближаются! Но Михаил Глинка, например, вовсе не соперник!

– Да, но потому, что он музыкант и ничем не может ущемить вас в вашей области. К тому же у Михаила еще одна причина не быть вашим соперником.

– Какая именно?

– Он настоящая перелетная птица, не может усидеть на месте – едва вернувшись из Италии, куда уезжал подлечиться, он отправляется в Берлин, потом возвращается к нам в Санкт-Петербург! Я навсегда запомню вечер, когда он сел за ваш рояль; он приготовил вам сюрприз: написал увертюру к вашей поэме «Руслан и Людмила», это было нечто необычайное – дьявольская музыка, захватывающий ритм; Михаил описал нам будущее произведение, его оркестровка обещает быть блистательной и величественной – множество скрипок и духовых инструментов; стоило мне представить себе эту сцену, и я уже начинала грезить.

– У нас с Михаилом много общего: в те времена, когда моя чудесная няня Арина Родионовна возбуждала мое воображение народными сказками и сказаниями, Михаил тоже вдохновлялся народными песнями.

При каждой нашей встрече, на балах или на вечерах, пристальные взгляды Жоржа, его эротичные намеки и шутки на грани пристойности вызывали у Александра такую ярость, что он едва не терял самообладание.

Я же с восторгом выслушивала многочисленные комплименты Жоржа и отвечала на его многозначительные улыбки; короче, я испытывала злорадное удовольствие, подчеркнуто показывая, что его соседство мне в радость…

Я сделала все, что в человеческих силах, чтобы мое поведение выглядело как можно более вызывающим и нервировало Александра.

Но произошло необычайное и драматическое событие, имевшее самые серьезные последствия. В тот день Провидение встало на мою сторону. 4 ноября 1836 года Александр, как и каждый день, ожидал служащего городской почты, недавно созданной императором. Обычно корреспонденции бывало немного, но в то утро прибыло непривычное множество писем; весьма удивленный Александр распечатал первый конверт, чей своеобразный вид напоминал официальные приглашения, рассылаемые царем по случаю придворных балов. Однако Александр обратил внимание на великолепное качество бумаги; раскрыв конверт, он извлек из него листок, оформленный в виде диплома. Я увидела, как муж смертельно побледнел, его охватила ярость; он распечатал второе послание, это было письмо от его подруги, госпожи Хитрово, которая сообщала, что получила такой же «диплом»! Через несколько мгновений к нам ворвался граф Владимир Соллогуб, который принес Александру такой же «диплом», направленный и ему тоже. Все близкие Александра стали жертвами этой рассылки! Кто мог измыслить подобную гнусность? Но за этой продуманной подлостью Александру не удавалось разглядеть истинных намерений автора.

В дипломе ему присваивалось звание «коадъютора[36] Великого Магистра Ордена всех Рогоносцев и историографа Ордена».

Не исключено, что письмо исходило от обманутого мужа, пожелавшего отомстить, – претендентов на эту роль было множество! Или от кого-то из соперников, например журналиста Булгарина, издателя журнала «Северная пчела», который ревновал к таланту Пушкина; или же от одного из придворных, завидовавших привилегированному положению Александра при дворе, которое они считали незаслуженным.

Яковлев, друг Александра, который был директором типографии II отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, подтвердил, что послание имело иностранное происхождение. По его соображениям, учитывая огромные налоги на импортированную бумагу, оно могло исходить только из какого-либо посольства. В своем ослеплении Александр отбросил все иные предположения, кроме одного: идеальным подозреваемым был барон ван Геккерн, посол Нидерландов в России. Движимый своими дьявольскими замыслами, он был достаточно хитер, порочен и враждебен, чтобы написать такие мерзости: барон был злобой в чистом виде. Поскольку у Александра не было формального повода вызвать его на дуэль, он обратил свой гнев на Жоржа Дантеса.

У меня были все основания полагать, что получение этого письма вкупе с моими неблаговидными махинациями произвели тот эффект, на который я и надеялась: возбудили в нем бешенство, подтвердив все его подозрения. В глубине души мне казалось, что это всего лишь скверно обернувшаяся шутка, но нарочито оскорбительный тон указывал, что автор или авторы метили в самую уязвимую и чувствительную точку натуры Александра. Внезапно я почувствовала угрызения совести: неужели я играла с огнем? Мое двусмысленное поведение кокетки и обольстительницы, конечно же, могло вдохновить врагов Александра на отправку этого послания.

Но что привело Александра в полную растерянность, что погрузило его в отчаяние, поразив каленым клеймом и плоть, и рассудок, так это прозрачный намек на мою возможную адюльтерную связь с императором.

Александр устроил мне чудовищную сцену.

– Ты хоть понимаешь? Из-за тебя я стал позорищем России. Из-за твоего кокетства на придворных балах мне присваивают «Диплом рогоносца». К тому же письмо содержит неявные намеки на твои двусмысленные отношения с государем.

Александр был вне себя от ярости и метался по квартире, размахивая полученным посланием.

– Ты обесчестила меня до конца дней, это позор, позор! – кричал он.

Прислуга и гувернантка попрятались в других комнатах. Он орал как одержимый. Я боялась, что он набросится на меня. Я никогда не видела его в таком состоянии и тоже впала в отчаянье.

– Прости меня, Саша, я и представить не могла, что мое поведение может вызвать такие последствия.

Я едва не теряла сознание, захлебывалась слезами, задыхалась и обвиняла себя во всех земных грехах. Я так заходилась, так рыдала, что Александр проникся жалостью и принялся меня утешать; он умолял меня больше не плакать! Инцидент был исчерпан, но оставил в моей душе глубокие шрамы.

Александр все мне простил, а мое расстройство списал на мою великую наивность! Я воспользовалась этим, чтобы перехватить бразды правления.

– Александр, когда я вижу вас в таком состоянии крайнего возбуждения и ярости, вы мне напоминаете Яго из «Отелло»! Нет, я преувеличиваю… но уж точно вы Арнольф из «Школы жен». Вам нужна красивая жена, глупенькая, невинная и порядочная, как обычно говорится. Вы человек семнадцатого века, Саша, а вовсе не девятнадцатого!

– Ладно, если вы желаете сыграть со мной «Школу женщин», я вам скажу от имени вашего белокурого Дантеса: «Вы любите его! Злодейка!»

– А я вам отвечу: «Всей душою».

– «И не скрываетесь ничуть передо мною!»

– «Я правду говорю; что ж недовольны вы?»

– «Как вы осмелились любить его?» Хорошо, ваша взяла, я сдаюсь, – сказал Александр.

– Вы услаждаете мой слух!

– Ладно, хватит, Наталья, не злоупотребляйте моей слабостью.

Я искренне полагала, что эта маленькая разыгранная нами сценка приведет его в лучшее расположение духа и он вновь обретет чувство юмора. Ничего подобного. Но его непредсказуемый характер обеспечил мне еще несколько сюрпризов: странное прошлое, которое он всегда скрывал.

15. Александр, незнакомец

Гремели аплодисменты, заглушая первые такты, робко издаваемые оркестром. Едва она появлялась, как зал впадал в транс, сотрясаемый нервическими волнами. Возбужденная публика нетерпеливо ждала, как каждый вечер, появления своей героини, чтобы устроить ей триумфальный прием; даже императрица вообразить не могла, чтобы ее приветствовали с такой любовью и страстью! Славящаяся своей несравненной красотой и грацией, она затмевала всех танцовщиц, которые осмеливались появиться рядом с ней на сцене. Она сделала ослепительную карьеру. Она собрала все самые хвалебные эпитеты, один восторженнее другого: «русская Терпсихора», «русская звезда», «русская Баядерка».

Авдотья Ильинична Истомина была моей подругой, мы стали неразлучны. Она была одной из самых знаменитых балерин России. Я познакомилась с ней после одного из ее спектаклей. В тот вечер Александр предложил мне сходить на балет примы-балерины Истоминой с его другом поэтом Павлом Катениным; нас с ним объединяла горячая любовь к французскому языку, Расин был его страстью. Он также перевел «Сида» Корнеля, пребывая в уверенности, что героический пафос и романтическая поэтичность пьесы придутся по вкусу русской публике, особенно тем, кто помоложе.

Мы договорились по окончании спектакля поужинать вместе, но Александр не предупредил меня, что он пригласил также Истомину. Нас со всею теплотой встретил метрдотель:

– Господин и госпожа Пушкины, для нас большая честь принять вас вместе с прославленной балериной госпожой Истоминой.

Решительно этот ресторан, где Александр часто бывал, был судьбоносным для нашей супружеской четы: 26 декабря 1836 года, то есть ровно за месяц до своей смерти, Александр пригласил меня туда. В тот день мы едва избежали трагедии. И здесь же Александр встретил Жоржа Дантеса.

Мы расселись за столом, который заблаговременно озаботились заказать, потом метрдотель тихо проговорил Александру на ухо:

– Сударь, вот меню, что до вин, к вам сейчас подойдет сомелье, чтобы обговорить ваш выбор.

В этот момент странным образом к Павлу приблизился молодой человек и что-то ему прошептал; тот с невозмутимым лицом поднялся и в свою очередь что-то сказал на ухо Александру. Они переглянулись. Александр обратился к нам:

– Прошу извинить нас, дамы, но нам нужно переговорить о важном деле, сожалеем, что вынуждены вас покинуть, зато у вас будет возможность познакомиться поближе!

Вот так мы остались наедине.

Каждое появление Истоминой на сцене сопровождалось невообразимым успехом; едва падал занавес, подмостки захлестывала волна цветов: роскошные, броские дорогостоящие букеты соседствовали с другими, более скромными, непритязательными, трогательными, принесенными девочками или робкими старушками. Истомину не любили, ее обожали!

Она без обиняков заявила мне:

– Знаете, Наталья, моя жизнь довольно проста, она делится на три части: несчастливое детство, захватывающая профессиональная жизнь, бурные любовные истории.

– Воистину сжатый и емкий обзор, – с улыбкой заметила я.

– Я не хочу, чтобы мою долю оплакивали в избах… но мой отец был закоренелым алкоголиком; он умер, когда мне было три года. Мать вскоре последовала за ним; хоть я и стала сиротой, судьба мне улыбнулась; в шесть лет благодаря своим дарованиям я была принята в школу при императорском театре; в девять лет мсье Шарль Луи Дидло, знаменитый французский хореограф, предугадал мой ранний талант и доверил мне первую партию в балете «Зефир и Флора»; в семнадцать лет я исполнила главную партию в «Ацисе и Галатее», далее успех следовал за успехом; Дидло давал мне первые роли в своих балетах. Он вывел русскую хореографию на несравненную техническую и художественную высоту, способную соперничать с Францией и Италией. Санкт-Петербург устроил ему королевский прием, там он обрел и славу, и богатство.

Через несколько бокалов шампанского она продолжила рассказ о своей необычайной жизни, в которой смешивались любовные приключения, забавные случаи, неожиданные встречи и кое-какие политические секреты… У нас была общая страсть: Танец; она этого не знала, я хранила свою тайну, не желая признаваться в этом и выглядеть смешной в глазах самой знаменитой балерины Санкт-Петербурга. Мы перебрали все темы, за исключением одной-единственной: той пылкой и бурной связи, которая была у нее с Александром.

– Как вы догадались? – спросила она.

– Это было довольно просто, – ответила я, – мне даже не пришлось прикладывать особых усилий, чтобы отследить неверность Александра по черновикам любовных писем, которые он раскидывает повсюду, достаточно было прочесть несколько строк из его поэмы «Евгений Онегин»:

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она,

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух от уст Эола;

То стан совьет, то разовьет,

И быстрой ножкой ножку бьет.

Это же настоящее признание в любви, дерзкое и бесстыдное заявление перед лицом всего мира! Нужно быть слепым или обескураживающе наивным, чтобы не понять, что избранницей сердца Александра была Авдотья Истомина. Кто мог бы бороться со звездой, с кумиром публики?

– Вы мне льстите, – сказала Истомина, – несмотря на оды, мишуру, неистовые долгие овации публики по вечерам, моя жизнь не была усыпана розами, можете мне поверить. Исполнив роли знаменитых героинь, я сохранила главным образом ощущение, что я Мальчик с Пальчик, описанный Шарлем Перро, с той разницей, что он усеивал свою дорогу камушками, а я – разочарованием и невзгодами…

– Не понимаю.

– Позже я объясню вам.

Я почувствовала и недоумение, и неловкость.

– У меня была беспокойная, бурная жизнь, случались в ней и трагедии, – сказала Истомина. – Пусть я ежевечерне царила на сцене императорского театра, пусть купалась в лучах славы, случившаяся драма разбила это короткое счастье.

Я чувствовала, что Истомина не разыгрывала роль в заключительной сцене: она жила с молодым и очень красивым актером Василием Годуновым. Позже она вышла замуж за другого актера, Павла Экунина.

– Авдотья, вы дразнили судьбу с самого первого вашего любовного романа; говорят, вы разбиваете сердца как истинная куртизанка! Все прощают вам вашу беззаботность, вашу юношескую беспечность, за исключением одного раза, связанного с вашим официальным любовником, графом Василием Шереметевым, принадлежащим к одной из пяти самых богатых и знаменитых семей России.

Истомина постаралась ответить делано шутливым тоном:

– К несчастью, ему пришла в голову дурная мысль затеять расследование и выяснить, что его дорогая Истомина провела вечер с одним из его приятелей, графом Василием Завадовским; не успел никто и глазом моргнуть – дуэль на рассвете, граф Шереметев погибает. Мне тогда было всего восемнадцать лет; история продолжилась весьма оригинальным образом: секунданты бретёров, будущий декабрист Якубович у Шереметева и поэт-музыкант Грибоедов у Завадовского, тоже в свою очередь сошлись на дуэли, чтобы защитить мою честь! Якубович отстрелил мизинец Грибоедову; отныне тому пришлось играть девятью пальцами! Через некоторое время они помирились, вместе напились и расцеловались. Так заканчиваются многие ссоры, это традиция, в этом вся Россия!

Увы, жизнь впоследствии доказала мне обратное.

Александр в дальнейшем написал подряд несколько поэм: «Руслан и Людмила» в 1820 году, потом «Кавказский пленник» в 1821; гениальный хореограф Дидло вдохновился ими и создал один за другим два одноименных балета, в которых неизменно блистала Истомина.

– Авдотья, я не ревную к вашей былой связи с Александром, вернее, больше не ревную, ведь если бы я продолжала это делать, – добавила я, расхохотавшись, – у меня бы вся желчь разлилась!

– Вы настоящий философ, исполненный мудрости.

– Наверняка я на верном пути; полагаю, я поняла, как зародилась ваша идиллия: вначале взаимное восхищение, потом – любовная страсть, и наконец, неодолимое очарование; это была ослепительная встреча двух исключительных людей: гения и звезды балета; вы были созданы, чтобы творить вместе и любить друг друга.

– Вы совершенно правы, к тому же, когда к нам присоединился мсье Дидло, вся пресса и публика назвали нас «Волшебное трио русской хореографии»!

– Если бы я писала роман, – прервала ее я, – я бы начала его так: «Александр придумывал, Шарль Луи воплощал, Авдотья танцевала»!

– Забавно! – сказала она, – вы почти угадали, Наталья, но искра проскочила и между Александром и Шарлем Луи. Когда я встретилась с Александром, вся моя жизнь перевернулась; это не было плотским увлечением, или в малой степени, – сочла она должным уточнить. – У меня было столько любовников, что это являлось далеко не главным! Зато это стало настоящим единением в искусстве, очистительным слиянием двух душ; когда я рассказала Александру о своей жизни, о чередовании ослепительных взлетов и жестокостей судьбы, у него появилась мысль написать роман, где отразились бы все эти перипетии; мало кто был в курсе его замысла; роман должен был называться «Два танцовщика»; он описывал бы мои любовные истории и дуэль, погубившую моего возлюбленного. Александр всегда был влюблен в меня, но неверен и ревнив.

– О, тут я его прекрасно узнаю… верен своей ревности!

Истомина от души рассмеялась.

– Моя мать часто бывала на ваших представлениях; билеты достать было почти невозможно: шайка прекрасно организованных мошенников устремлялась к кассам в момент их открытия, чтобы скупить максимальное количество мест и перепродать их потом за баснословные деньги, чуть ли не в четыре раза дороже! Билеты предлагались у входа в театр, и там шли настоящие петушиные бои. В двадцать третьем году, на мое одиннадцатилетие, мать повела меня посмотреть, как вы танцуете. В тот вечер давали «Кавказского пленника», вас вызывали пятнадцать раз, публика была вне себя.

– Да, это был один из великих моментов в моей карьере; я очень гордилась.

– Авдотья, вы буквально порхали; мне казалось, что вы взлетаете над сценой, словно зависая в воздухе, это было нечто феноменальное. Вы будто не чувствовали силы тяжести. Гибкость вашего тела и плавность движений придавали вам сверхъестественную грациозность.

– Должна поделиться с вами маленьким секретом: это ощущение создавалось исключительно благодаря технике вставания на пуанты, которую ввела в обиход знаменитая итальянская балерина Мария Тальони. Она моя великая соперница и с триумфом гастролирует по всей Европе.

– Я уверена, что в тот вечер тоже в вас влюбилась!

– У нас бы получилась фантастическая жизнь втроем или вчетвером! – прыснула Истомина. – Знаете, Наталья, наша повседневность вовсе не так идиллична, как многие думают; жизнь за кулисами совсем иная; наша карьера очень эфемерна, а конкуренция жестока. В нашей труппе любимицей мсье Дидло является некая Екатерина Телешова. Она тщеславна и на пять лет младше меня; именно благодаря этой технике пуантов она стала виртуозом и собирается отодвинуть меня в тень. Видите, Наталья мир хореографии – это маленькие джунгли: здесь подстерегают малейшую слабость другой, чтобы ее сожрать! Судьба Телешовой необычайна: она вышла замуж за генерала, который в России полубог! Но полагаю, я вам наскучила, Наталья, со своими рассказами… Я напоминаю старого солдата, повествующего о своих воинских доблестях.

– Вовсе нет, – пылко возразила я, – это так увлекательно. К тому же вы чудесная рассказчица. Я и представить себе не могла, что наша встреча станет такой интересной; вы раскрываете передо мной неизвестный фантастический мир.

– Тогда позвольте мне вкратце описать жизнь Телешовой, поскольку, заверяю вас, что подобную историю вполне мог бы изложить Вальтер Скотт в своих романах. Екатерина великолепна и получила звание придворной танцовщицы. Знаменитый генерал Михаил Милорадович, губернатор Санкт-Петербурга, влюбился в нее без памяти. Это стало настоящим событием: простая балерина, пусть и очень талантливая, жила с одним из героев России, прославившимся в войне с Наполеоном; он был увенчан славой и наградами; необычайный человек. Он пытался образумить декабристов; вел с ними переговоры в ту знаменательную дату, четырнадцатого февраля двадцать пятого года, день, когда они потребовали конституции для императорской России… Увы, случилось, что сначала этот безумец Петр Каховский выстрелил ему в спину, а затем князь Евгений Оболенский предательски пронзил его саблей. Горячий патриот, Милорадович оставался неколебимо верен императору, за которого отдал жизнь. Царь написал своему брату: «Всю мою жизнь я буду оплакивать смерть Михаила Милорадовича, – и добавил: Я сохранил пулю, которая его убила». Храбрый, мужественный, неустрашимый – его уважали все, даже его великий враг, князь Иоахим Мюрат, маршал Империи и зять Наполеона. Кстати, как братья по оружию, они обменялись шинелями! Видите, Наталья, мы живем в опасные времена; для нас – Екатерины, вас, меня – не существует счастья в любви!

– Но скажите, Авдотья, пока длился ваш роман, как вам удавалось сочетать свою работу и любовное приключение? – спросила я с любопытством, но и с долей лукавства.

– Наталья, если это может вас утешить, я была прекрасно осведомлена, что все то время Александр с легкостью мне изменял. Со своей стороны я платила ему тем же! Моя жизнь всегда была непростой: драматические моменты сменялись всплесками славы. Как я вам уже говорила, мой любовник Василий Шереметев погиб на дуэли; позже в огромном Каменном театре[37], который насчитывает не меньше трех тысяч мест, я была удостоена звания примы-балерины, или «danseuse-étoile»[38], как сказали бы французские балетмейстеры. Публика неистовствовала, устраивая овации всем троим. Александр, мсье Дидло и я, мы выходили из театра через потайную дверь, чтобы нас не захлестнула и не задушила толпа. Мне повезло, что правда, то правда, – заключила Истомина. – В девятнадцать лет благодаря спектаклю «Зефир и Флора», в котором я дебютировала еще ребенком, ко мне пришла слава; можно пересчитать по пальцам одной руки тех, кто в таком возрасте познал подобный успех, но закулисная жизнь обычных танцовщиц совсем иная.

– Объясните, вы меня заинтриговали, – попросила я.

Истомина решительно разорвала занавес декораций, скрывающий закулисье, и показала мне леденящую картину нравов, царящих за этим занавесом.

– Бо́льшая часть молодых танцовщиц бедны; когда им удается пройти отбор в балетные школы, наиболее одаренных отмечают «профессионалки» и потом рекомендуют их в модные театры; некоторые из них занимаются проституцией, чтобы выжить; эти сводницы, можно их и так назвать, знакомят новеньких с богатыми купцами и аристократами, которые позже берут их на содержание. В антракте или после окончания спектакля эти красавцы являются выбрать себе товар по вкусу… Только знаменитые балерины, вроде меня, имеют возможность заполучить именитых любовников! Можно даже иногда увидеть самого императора, который явился сделать комплименты особо примечательным танцовщицам или, вернее, их ножкам!

– Поверить невозможно в то, что вы рассказываете, – поразилась я.

– И тем не менее, Наталья, такова жестокая действительность. Нас, балерин, часто сравнивают с бабочками из-за наших антраша! А теперь представьте себе, в чем истинное сходство: ведь бабочка живет всего один день, она рождается утром и умирает вечером! Так и мы, наш успех эфемерен.

– И все же у вас необыкновенная жизнь, Авдотья: слава в театре и любовь Александра! Повторяю, я не ревную. Да и как я могла бы? У меня нет никакого права вмешиваться в ваше прошлое.

– Моя жизнь больше сходна с трагедией, чем с балетом, – продолжила Истомина. – Я добилась признания, но годы начинают брать свое; разумеется, я сохранила живость ума, здравомыслие и проницательность, при мне мой пылкий характер, – добавила она, подмигивая и как бы рассчитывая на понимание, – но, увы, однажды мои бедные ножки уже не будут повиноваться мне как сегодня. Перефразируя Лафонтена[39], я могла бы сказать: «Прощайте, арабески, антраша и jetés battus!». Где мои былые ножки? – вздохнула она, потом рассмеялась, сознавая, что произвела должный эффект.

* * *

Она сообщила мне, что мечтает покинуть сцену, потому что у нее больше не было сил танцевать.

– Я чувствовала себя утомленной, – сказала она, – и потому попросила отпуск, чтобы передохнуть и набраться сил; знаете, что ответил мне император, Наталья?

– Нет, – ответила я.

Но, зная царя, который всегда проявлял к нашей чете внимание и великодушие, я ожидала и в этом случае такого же поведения с его стороны.

– Он прислал собственноручное распоряжение в дирекцию театра.

Я уже предвкушала положительное решение суверена.

– Он написал: «Немедленно уволить Истомину!»

– Поверить не могу, – сказала я. – Какая жестокость, какой цинизм!

Истомина грустно глянула на меня и продолжила:

– Наталья, не заблуждайтесь. Это послание императора было вызвано отнюдь не моим прошением об отпуске; вы улавливаете, в чем тут дело?

– Ну разумеется.

– Нет, нет, вы не понимаете, император мстил и сводил счеты, если позволено будет так выразиться: он имел в виду мое общение с декабристами и другими друзьями, многие из которых разделяли их либеральные и гуманистические взгляды; в частности, граф Орлов, имперский генерал, один из моих любовников.

– Решительно, ваши чары действовали не только на сцене, – заметила я, пытаясь пошутить.

– Это настоящая паутина, хотя, разумеется, аристократическая, но они все были в той или иной степени включены в эту звездную туманность декабристского движения. Жизнь полна неожиданностей: мой граф Орлов женился на Екатерине Раевской.

– Ну и что?

– Погодите, вы увидите, это еще не конец… – продолжила Истомина. – Ее сестра Мария вышла за князя Волконского, тоже декабриста, которого сослали в Сибирь; бедный отец Раевский, герой империи, обе дочери которого вышли замуж за декабристов! Теперь понимаете? А самое примечательное, что НАШ «всенародный Саша» был влюблен в обеих!

– Какая невероятная история! – сказала я.

– Наталья, у нас много общего, – заметила Истомина.

Она понизила голос, приблизилась к моему уху и прошептала:

– И много политических секретов тоже!

Я сделала вид, что не услышала.

Шампанское развязало ей язык. Она стала неистощима; как я ни пыталась сменить тему, заговорить о чем-то другом, она неизменно возвращалась к тому единственному, что ее занимало: к декабристам.

Это навязчивое устремление показалось мне странным; точность приводимых ею исторических деталей была поистине удивительной для танцовщицы оперного театра, которая вообще-то должна была интересоваться только хореографией. У меня мелькнула безумная мысль: а была ли она просто фигуранткой в тех событиях, которые потрясли Европу? Внезапно Истомина наклонилась ко мне и сделала поразительное признание:

– Мой дом был местом их встреч!

Значит, я недооценивала ее роль; она была не так уж невиновна, как казалась.

– Однако, – прошептала она, – Александр никогда не участвовал в наших собраниях, я рассказала об этом неуправляемому Вильгельму Кюхельбекеру, тоже поэту и писателю, как и сам Александр, его другу по Царскосельскому лицею. Мир тесен, – добавила она, – Вильгельм преподавал литературу и латынь. Догадайтесь, кто был его учеником?

– Представления не имею, – ответила я.

– Так вот, Михаил Глинка, давний друг Александра, тот самый, кто произвел революцию в русской музыке.

Мои друзья-декабристы сказали мне, что они договорились: «Александра следует держать в стороне от всего этого…» Они категорически не желали каким-либо образом его скомпрометировать: «Поэт должен оставаться в вышине со своими грезами», – говорили они. «Нельзя рисковать жизнью величайшего поэта России!»

Истомина начала привлекать к себе внимание соседей. Это было как эффект домино: один за другим столы замолкали и смотрели на нее, преобразившуюся в трибуна. Она словно обращалась к толпе и вдохновлялась этим, подкрепляя каждую фразу бокалом шампанского. Я чувствовала себя все более неловко, потому что она впадала в возбуждение, уже не глядя на меня.

– Знаете, Наталья, – возглашала она, – они все бывали там: прежде всего мой дорогой Алексей Федорович Орлов, один из самых скрытных декабристов; он познакомился с Александром, когда тому было восемнадцать лет. Алексею было двадцать. В следующий раз они встретились намного позже, уже в двадцатых годах. Алексей был сильно скомпрометирован, и ему грозила ссылка в Сибирь. К счастью, в тот день ангел-хранитель не спускал с него глаз, и имя этому ангелу было… Орлов, его собственный брат, доверенные отношения которого с императором позволили Алексею избежать каторги или, возможно, смерти. От чего зависит жизнь? Они все были там, – кричала все громче Истомина… – Князь Вяземский, верный друг Александра, тоже разделял эти взгляды, но он-то так и не решился рискнуть жизнью. Уж не говоря о Николае Тургеневе, – продолжила она в том же тоне. – Он был очень осторожен, ведь и он принимал деятельное участие в движении декабристов; он покинул Россию в двадцать четвертом году и правильно сделал, потому что после окончания заговора был заочно приговорен к смерти!

Я страстно любила графа Орлова. Ведь это был великий гуманист. Он одним из первых, вместе с полковником Пестелем, известным декабристом, запретил в армии телесные наказания.

– Все говорят со мной о декабристах, и вы в особенности; не читая мне лекцию, можете ли вы вкратце объяснить, что же называют «заговором декабристов»?

– Я постараюсь дать простой и лаконичный ответ, – сказала Истомина. – По странному стечению обстоятельств, Александр Первый умирает девятнадцатого ноября двадцать пятого года, а три недели спустя, четырнадцатого декабря, происходит восстание декабристов; в тот самый день должны были праздновать вступление на престол нового царя – Николая Первого. В обход правил наследования, согласно которым трон должен был занять средний брат почившего Константин, Александр втайне выбрал младшего брата. После множества перипетий Константин отрекся от престола, и Николай действительно его унаследовал. Таковы династические загадки.

– Поразительно, что он отказался от трона! – воскликнула я.

– Да, и он обозначает своего младшего брата Николая как своего преемника. Но народ предпочитает Константина и не признает Николая! Таков первый акт, – говорит Истомина, – в обществе тогда царила глубокая смута; на народ обрушиваются новые налоги, нищета, голод; в армии зреет глухое недовольство несправедливостями; солдат наказывали кнутом, даже за малейшую провинность.

– Солдат били? – изумленно спросила я. – Но ведь они должны защищать родину, они жертвуют жизнью ради нашего благополучия! – добавила я простодушно. – Разве обстоятельства, которые вы описываете, не напоминают начало французской Революции?

– Прекрасный вопрос, – заметила Истомина, – я не историк, но полагаю, что тут есть основополагающая разница; если набросать карикатуру, то можно сказать, что во Франции роль зачинщиков взяла на себя образованная буржуазия и использовала народ как орудие! Аристократии там на дух не было, она поддерживала короля, и только в символическую ночь четвертого августа одна тысяча семьсот восемьдесят девятого года в едином революционном порыве аристократы решили пожертвовать собой и проголосовали за «уничтожение сословных привилегий дворян».

Я внимательно слушала; Истомина только изображала простушку. На самом деле она проявляла незаурядную образованность; я пришла к выводу, что что ей пошли на пользу жаркие страстные споры собиравшихся у нее в доме декабристов. Истомина продолжила шутливым тоном:

– Наш заговор был совершенно иным, поскольку его участники принадлежали ко всем дворянским сословиям: мелкопоместному, среднему и высшему; было даже семь князей.

Заметив мое изумление, она повторила:

– Да, да, Наталья, семь князей: Трубецкой, Волконский, Оболенский, Щепин-Ростовский, Одоевский, Голицын, Барятинский!

В армии они все были высокопоставленными офицерами, а уж полковников, майоров и капитанов, разделявших их пылкую приверженность заговору, было не сосчитать. Да и многие наиболее образованные люди, друзья Александра, такие как Грибоедов и Вяземский, в дальнейшем приняли активное участие, и даже – вот уж сюрприз – журналист Булгарин, личный враг Александра!

– Вы сказали: Булгарин, журналист? Поверить не могу! Он действительно симпатизировал декабристам? Это невероятно.

– Да, в самом начале, потом он их предаст, чтобы упасть в ноги царю и стать его шпионом; и в этом тоже, Наталья, гримасы истории, – задумчиво заметила она. – Движущей силой были мощные тайные общества: «Северное общество», самое умеренное, которым руководил Никита Михайлович Муравьев, а главное – Кондрат Федорович Рылеев, которого называли «душой восстания»; «Южное общество», самое радикальное, под руководством Павла Ивановича Пестеля. Заговор был составлен сотней дворян, офицеров и мыслителей. Два князя были его мозгом: часто бывающий при дворе князь Трубецкой, который должен был возглавить заговор и принять звание «диктатора» на римский манер, но в последний момент он решил не выходить на Сенатскую площадь, место встречи заговорщиков; опасаясь ареста, он сбежал к своей матери… а потом к тестю! Покинутые своим руководителем, восставшие заколебались, ситуация становилась неясной. Зато не дремал Николай Первый: сначала он попытался вступить в переговоры через генерала Милорадовича, но переговоры провалились; он приказал стрелять холостыми, но восставшие не двинулись с места, тогда последовал приказ стрелять картечью. Это была бойня: более семидесяти убитых и беспорядочное бегство. Мятеж закончился, Сенатская площадь опустела, ее окружили войска. У князя Трубецкого провели обыск, нашли полный список всех вожаков. Расследование прошло быстро и плодотворно; царь доставил себе злобное удовольствие, лично допрашивая заговорщиков: одним он коварно грозил страшными пытками, другим обещал поддержку и прощение, если они согласятся сотрудничать и выдадут второстепенных сообщников. Продолжение известно: сто двадцать шесть декабристов были сосланы в Сибирь, а пятеро приговорены к смерти. Всего насчитывалось более двух тысяч мятежников. Среди них были и давние друзья Александра, например Кюхельбекер и Пущин.

– А что подвигло Александра заинтересоваться заговором?

– Думаю, его привлек романтизм французской Революции; Александр был не политиком, а поэтом и идеалистом. Я бы сказала, что для него идея восстания была куда важнее, чем само восстание.

– Как любопытно то, что вы говорите, – расхохоталась я.

– Почему?

– Я скажу вам позже.

Ее рассказ, такой точный и подробный, немало меня озадачил. Возникало ощущение, что она жила в самом сердце событий. Ее близкие отношения с таким количеством декабристов показались мне подозрительными. И действительно, она не раз привлекала к себе внимание, но обнаружить ничего не удалось. Царь задавался вопросом, насколько она замешана, но никаких доказательств не было. Хотя месть – это блюдо, которое подают холодным… Как мне объяснила сама Истомина, на свое прошение об отпуске она получила отказ, а царь немедленно уволил ее из балетной труппы. Но в конечном счете она победила… На кладбище, где ее похоронили, на скромной могиле она велела написать: «Авдотья Ильинична Экунина, отставная артистка»! Проявленная царем жестокость меня удивила; мне показалось странным, что простое прошение балерины об отпуске по причине усталости повлекло за собой внезапное увольнение; это было настоящим смертным приговором. Все то, что она знала о движении декабристов, с одной стороны, и о чудесном освобождении ее любовника графа Орлова, с другой, вызывало у меня недоумение…

Обратились ли к Истоминой с предложением выдать декабристов в обмен на его освобождение? Почему главных действующих лиц заговора арестовали так быстро? Только ли потому, что по стечению обстоятельств нашелся список имен, среди которых были Кондрат Рылеев, Никита Муравьев, Павел Пестель, схваченные глубокой ночью или на рассвете? Можно даже сказать, что едва обнаруженный государственный переворот был мгновенно задушен.

Царь не доверял Истоминой, зная, каким искусным манипулятором она была. Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии провело расследование, и возникли сомнения относительно двойной игры Истоминой. Бенкендорф полагал, что она убедила князя Трубецкого более не участвовать в движении и посоветовала ему не выходить на Сенатскую площадь. Однако впоследствии это не помешало ему получить смертный приговор, хотя затем его помиловали и отправили в Сибирь; его жена Катрин Лаваль, француженка, отправилась за ним на каторгу, ее примеру последовали и другие супруги осужденных.

Истомину было уже не остановить. Ситуация становилась все более напряженной. А она продолжила с возросшим пылом:

– Весь этот тесный мирок пребывал в постоянном сговоре. Они все время встречались у меня, все эти умники прикрывали друг друга под фальшивым предлогом литературных вечеров…

Внезапно, осознав свое состояние, она резко замолкла, села на место и сказала мне вполголоса:

– В тридцать первом году в конце одного из наших многочисленных тайных собраний Вяземский неожиданно окликнул Александра: «Ты читал «Красное и Черное» Стендаля, потрясающее произведение!» Это было зашифрованное послание, означающее, что нужно защитить одного из бывших декабристов! Я сидела тихо – маленькая благопристойная женщина, невольно приоткрывшая таинственный и опасный мир.

– Жаль, что вы были не в том возрасте, чтобы принять участие в тех событиях, – добавила Истомина, – конечно, они были тревожными, но насколько же увлекательными.

Она заговорила более спокойно:

– Возможно, придет день, когда какой-нибудь писатель, не менее одаренный, чем Александр Дюма, опишет эти перипетии! Тут имеются все необходимые составляющие для замечательного романа: государственный переворот, направленный против царя, предательство дворянства, которому полагается хранить верность государю и защищать его; любовные истории, разрушительная страсть, заговорщики, желающие убить императора, сибирская каторга. И наконец, драмы: жены, верные до самой смерти, как Мария Раевская, которая последовала в ссылку за мужем, князем Сергеем Волконским, в сибирскую глушь…

Но, Наталья, вы уверены, что эти давние истории вам не наскучили? Я перебираю ностальгические воспоминания минувших дней, имеющие сентиментальную ценность лишь для меня одной. Мне не хотелось бы утомлять вас.

– Нет, нет, вовсе нет, это так увлекательно, я столько узнала. Раньше я и не подозревала об этих подробностях. Я всегда жила в очень защищенном мирке, и все остальное мне виделось в сильно преуменьшенном виде. Я открываю целые пласты жизни Александра, которые он скрывал от меня из скромности или сдержанности. Если я верно поняла, он играл куда более важную роль в среде декабристов, нежели мне говорил.

– Видите ли, Наталья, уж благоволите простить меня, если я говорю с вами слишком прямо, но мы делили одного мужчину. Я знала его в вулканический период жизни; его связь с декабристами носила намного более тонкий и глубокий характер, чем ее воображают, но это, конечно, мое личное ви́дение.

– Что вы хотите сказать? Кажется, вы скрываете что-то, мне неизвестное.

– Александр, как бы он ни пытался с этим бороться, был существом страдающим, которого раздирали глубокие противоречия.

– Но мы все таковы, Авдотья, что мужчины, что женщины, это не новость. Хотите ли вы намекнуть, что Александр, придерживаясь той же позиции, что и Байрон, то есть считая, что греки должны получить независимость от турок, был обманщиком, а то и трусом, поскольку не погиб героически за греков? Вы по-прежнему думаете, как только что сказали, что идея мятежа была для него привлекательнее, чем сам мятеж?

– Нет, нет, не приписывайте мне того, что я не говорила! Очень трудно привести свои действия в соответствие со своими мыслями! Это требует и большой самоотверженности, и неменьшей беспечности. Разве Гете не сказал: «Думать легко, действовать трудно, а превратить мысль в действие – самая трудная вещь на свете!»

– Вы правы, – сказала я. – Байрон исключение.

– Александр Великий, Цезарь, Наполеон тоже и думали, и действовали, – не без юмора заметила Истомина. – А что до нашего Александра, его Французская революция просто завораживает: классический пример гармонии между мыслью и действием. Сам же Александр не способен перейти к действию, и так оно и лучше, – добавила Истомина, – даже если у него и случаются моменты поползновений, вроде намерения вступить в армию вместе со своим братом Львом.

– Почему?

– Потому что он всегда был прежде всего поэтом, и таким и должен оставаться: лишь витать над вещами, подсказывать мысли; быть неуловимым, вечно воздушным… От Александра ждут прежде всего новых идей, а главное – никаких компрометирующих связей с политикой. Его друзья предпочли оставить его в роли блестящего поэта, зародившего искру мятежа, а не сделать из него неловкого бойца! Он не должен был опускаться, если мне будет позволено так выразиться, ему следовало по-прежнему пребывать над толпой. Его призвание быть вожаком, Мессией, – закончила она со сверкающими глазами.

– Авдотья, не хотелось бы вас обидеть, но у вас странное представление о миссии поэта или писателя. Александр никогда не был эфирным созданием, оторванным от реальности; никогда не был он и романтическим мечтателем; его действие оказывалось более полезным и решительным, когда он воспевал в стихах Восстание, Свободу и Справедливость, чем если бы он непосредственно участвовал в вооруженной борьбе. Это же относится и к философам: их бесплотные идеи привели к зарождению революционного сознания, которое и вылилось в известные нам события.

– Революционеры берутся за оружие; его оружие – перо, и не менее действенное, между прочим; его поэзия проникает в умы и в души, оставляя нестираемый след. Стихи витают… невидимые, неуловимые. Можно ли посадить в тюрьму Свободу? Невыполнимая задача. В крайнем случае меня можно лишить моей внешней Свободы, позволяющей мне передвигаться и действовать, но моя внутренняя Свобода недоступна и неотъемлема.

Увлекшись, Истомина не замечала, что весь зал ресторана, как завороженный, смотрел на нее и слушал.

– Да, это правда, – повторяла она лейтмотивом, словно одержимая, – сейчас уже можно сказать: «они все были там».

Истомина умолкла: она смотрела на мириады крошечных пузырьков, чудесным образом зарождавшихся в глубине ее бокала и лопавшихся на поверхности; точно так же и воспоминания всплывали в ее сознании.

– Я расскажу вам продолжение своей жизни, – и после небольшой паузы добавила: – Да и вашей тоже!

Я была поражена.

– Что вы хотите сказать? Не понимаю.

– Я хочу сказать, – продолжила Истомина таинственным тоном, – что история моей жизни могла перевернуть вашу!

Я смотрела на нее в полной растерянности.

– Вы сказали или слишком много, или недостаточно, просветите меня, умоляю.

– Что ж, – заговорила Истомина, – как вы заметили, я упоминала генерала Михаила Милорадовича, любовника моей подруги, блистательной балерины Екатерины Телешовой.

– Прекрасно помню. Этот любовный роман закончился трагически: как вы сказали, он был убит декабристами.

– Совершенно верно. Следует знать, – сказала Истомина, – что генерал Милорадович был большим другом нашего императора Николая; а император был полностью в курсе всех оппозиционных движений, в особенности «Союза спасения» и «Союза благоденствия», плетущих против него заговоры; царь поручил генералу провести расследование и найти всех виновных, а главное – вожаков, трибунов и внушающих наибольшее беспокойство смутьянов. Были раскинуты силки и сети, в частности, во всех трактирах Санкт-Петербурга. В один прекрасный вечер ловушка сработала, и генералу попалась как крупная рыба, так и мелкая… Вам интересно? – спросила Истомина с наигранно наивным видом.

– Конечно, конечно, – нетерпеливо ответила я, снедаемая любопытством.

– Так вот, – продолжила Истомина, нарочно растягивая фразы и вдаваясь в излишние подробности…

– Ну же, ну? – занервничала я.

– Так вот, – сказала Истомина, медленно подчеркивая каждый слог, – генерал выудил мелкую рыбешку, молодого человека двадцати одного года, которого звали… Александр Сергеевич Пушкин!

– Поверить не могу, – выдохнула я. Я просто онемела.

– Могу даже уточнить, – добавила Истомина. – Это было первого мая двадцатого года. Я прекрасно это помню, потому что девять лет спустя именно первого мая двадцать девятого года Александр сделал вам официальное предложение! Решительно месяц май имел для него историческое значение, потому что родился он двадцать шестого.

– Действительно, как странно, – сказала я.

Истомина добавила:

– На этот раз все было очень серьезно, Александра вызвали на допрос. Он полагал, что это простая формальность, порученная какому-то мелкому полицейскому чину. И ошибся! В последний момент ему сообщили, что с ним будет беседовать генерал Михаил Андреевич Милорадович лично. Одно только упоминание этого имени заставляло сжиматься сердца всех врагов России… Гвардеец ввел Александра в кабинет генерала; Александр, бледный от страха, словно парализованный, не смел сделать и шага; его словно магнитом притянуло к захлопнувшейся за ним двери… Все еще ошеломленный, он расслышал только властный приказ:

– Пройди и сядь!

Он никогда не забудет того, как его приняли; стать этого человека вгоняла в робость, его голова и плечи возвышались над казавшимся крошечным письменным столом, за которым он сидел. Создавалось впечатление, что ему в спешке подобрали мебель карлика. Вид этого гиганта, под которым, казалось, вот-вот развалится хлипкое кресло, мог бы вызвать улыбку; его ноги забавно торчали в стороны, а маленький коврик целиком скрывался под водруженными на него огромными сапогами. Однако тот факт, что этот мощный военный собирается допрашивать хрупкого дрожащего Александра, погружал сцену в драматическую атмосферу. Генерал был великолепен в своем белоснежном мундире; эполеты с золотыми галунами подчеркивали его осанку атлета; бронзовые дубовые листья на вороте придавали ему воинственный вид; и наконец, увешанная наградами грудь красноречиво свидетельствовала, что перед вами человек, не раз бросавший вызов смерти… Его присутствие в подобном виде казалось неуместным в такой обстановке; казалось, он спешно покинул некую официальную церемонию, не сняв парадного облачения, чтобы провести этот импровизированный допрос. Хотя генералу было за пятьдесят, он сохранил представительный вид. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь стекла, освещали его завитую шевелюру… он походил на скульптуру греческого бога войны Ареса!

Александр, конечно, не был с ним знаком, но перед ним был величайший из генералов Российской империи со времен Суворова.

Он обладал всеми достоинствами: мужеством, бесстрашием, стратегическим чутьем и даром импровизации. Любители «исторических курьезов» не преминули заметить и подсчитать, что на протяжении своей долгой военной карьеры непобедимый Суворов набрал тринадцать высших наград, Милорадович двенадцать, а Кутузов, противник Наполеона, всего лишь девять!

Короче, напротив Александра сидел не просто герой, а живая легенда… На столе перед ним лежала толстая красная папка, на которой заглавными буквами было написано: ПУШКИН. Генерал очень аккуратно открыл ее и произнес тоном прокурора на заседании суда:

– Вижу, что уже в Царскосельском лицее, который ты закончил три года назад, получив соответствующий диплом, ты отличался явной недисциплинированностью, – заявил он, доставая из папки листок.

– Но, господин генерал, я…

– Молчи и слушай! Ты был замечен в дерзостях учителям, в сомнительных шутках; ты отличался склонностью к дуэлям; не ты ли был зачинщиком поединка в лесу на пистолетах с одним из твоих однокашников по какому-то совершенно невинному поводу? Рассказывают даже совершенно невероятную историю, от которой я чуть не умер со смеху: говорят, что в возрасте семнадцати лет ты на балу пригрозил дуэлью своему собственному дядюшке, который увел у тебя из-под носа даму, с которой ты желал потанцевать!

– Все верно, господин генерал, – жалко пролепетал Александр.

– Поступали жалобы на твое поведение с некоторыми юными девицами; я нашел письмо отца некой Марии, работавшей в лицее, он обвиняет тебя в преследовании его дочери. И другое письмо, от нового директора лицея, господина Энгельгардта, сменившего на этом посту господина Малиновского, проявлявшего излишнюю снисходительность к твоим многочисленным проступкам; следует отметить, что он был большим другом твоего отца, что, без сомнения, облегчило тебе поступление в лицей… – усмехнулся генерал. – В армии, когда сержант волею Провидения и Святого Духа вдруг становится капитаном, говорят, что его «поддерживали, подталкивали и направляли»!

Александр посмотрел прямо в глаза генералу:

– Господин генерал, меня приняли исключительно благодаря моим умственным способностям.

– Видишь, Пушкин, мы отлично осведомлены. Генерал Бенкендорф, для которого в твоей биографии нет секретов, проделал замечательную работу, – проговорил генерал, делая вид, что взвешивает в руке толстенное досье Александра. – Что я вижу? Еще одна рекламация, на этот раз от госпожи Татьяны Сергицы, секретарши директора, которая жалуется, что ты увиваешься за ее дочерью! Однажды ночью вас застали в самый разгар внештанных занятий!

Генерал, до того крайне суровый и серьезный, захохотал: у него невольно получилась весьма милая игра слов.

– Ну, Пушкин, ты и впрямь изрядный шельмец!

– Но я просто был молодым и легкомысленным, как десятки других в моем возрасте.

– Помолчи, Пушкин, и послушай меня; ты слишком много говоришь. Если ты написал стихи для нашего старого светлейшего Державина, с чем он тебя и поздравил, это еще не повод считать себя Андре Шенье, поэтом Французской революции, или трибуном Камилем Демуленом! Мне говорили, что ты пишешь сказки для детей?

– Совершенно верно, господин генерал, – ответил Александр, счастливый тем, что разговор сменил тему.

Увы, его ждало разочарование.

– Я нашел вот это, чудный романс, чтобы убаюкать малышей и навеять им прекрасные сны…

Александр готовился к худшему. Генерал продекламировал с театральным пафосом:

Хочу воспеть Свободу миру,

На тронах поразить порок.

(…)

Питомцы ветреной Судьбы,

Тираны мира! трепещите!

А вы, мужайтесь и внемлите,

Восстаньте, падшие рабы!

(…)

Владыки! вам венец и трон

Дает Закон – а не природа;

Стоите выше вы народа,

Но вечный выше вас Закон.

(…)

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

(…)

Ты ужас мира, стыд природы,

Упрек ты Богу на земле.

Александр не дрогнул, только опустил голову.

– Скажи, Пушкин, раз уж в своей «Оде на Свободу» ты так кичишься и размахиваешь своей революционной кокардой, может, я теперь должен звать тебя «гражданин Пушкин»? – иронично вопросил генерал. – Если только ты не наш русский Руже де Лиль? В таком случае тебе бы следовало вместе с твоим другом Михаилом Глинкой написать нам «Москвальезу»! Вскоре русские будут учиться революции по твоим стихам. Это плохая шутка, – добавил генерал, – но я не удержался…

– Это всего лишь поэзия, – сказал Александр.

– Вот почему это так опасно, поэзия по сути своей оружие, а ты – хитрый плут, – невозмутимо заметил генерал. – Но куда важнее другое; в прошлом году, то есть в девятнадцатом, мало того, что ты написал свою «Вольность», она же «Ода на Свободу», как и другое произведение того же свойства – «Деревню», но и вступил в секретное общество «Зеленая лампа», насчитывающее всего двадцать одного члена, и все – опасные заговорщики.

– Господин генерал, я…

– Замолчи, Пушкин. Слушай, что я говорю, и прекрати без конца меня перебивать. Это еще не все, ты встречаешься с главарями «Южного общества» и «Северного», все отпетые головорезы! Видишь, Пушкин, мы почти так же хорошо организованы, как вы, – сказал генерал, – теперь я разрешаю тебе говорить. Есть что ответить? Я тебя слушаю.

Генерал был мастером допрашивать; умело используя перекрестные вопросы, он сумел выбить Александра из колеи, и тот в конце концов признал, что написал несколько крамольных стихотворений; некоторые были откровенно антиправительственными, но главное – дерзкими по отношению к императору. Пушкин чувствовал себя оглушенным, он словно получил удар дубинкой.

– Я всё признаю, – сказал Александр, – я не хочу ничего скрывать или недоговаривать, но я вовсе не заговорщик.

– В таком кругу общения твои политические и философские воззрения усилились и стали более радикальными.

– Господин генерал, я надеюсь, что свобода думать и высказывать свои мысли все еще остается при мне, – дерзко ответил Александр.

Все одно пропадать, и он пошел ва-банк.

– Знаете, это не ново, так называемый «Habeas Corpus Act»[40] вышел в одна тысяча шестьсот семьдесят девятом году; он гарантирует каждому человеку индивидуальную свободу. Нельзя запретить мне думать, поскольку это обеспечивает мое существование; «cogito ergo sum» или проще: «я мыслю, следовательно я существую»…

– Не считай меня неучем. Вряд ли ты сможешь произвести на меня впечатление, цитируя французского философа Декарта!

– Господин генерал, я слишком вас уважаю; я только хотел сказать, что моя свобода мыслить неотъемлема, и я не должен ссылаться на какой-нибудь декрет или указ, – нахально продолжил Александр.

Он ожидал, что ответ генерала будет ужасен.

– Разумеется, господин Пушкин, твои идеи весьма интересны, – сказал генерал, искренне забавляясь тем, что этот умный и наглый молодой коротышка смеет ему противостоять.

Во время допроса он сознательно не называл его ни по имени, ни по имени и отчеству – ни Александр, ни Александр Сергеевич; теперь, в качестве морального признания, он перешел на «господин Пушкин».

– Ты по-прежнему меня удивляешь, господин Пушкин, – продолжил генерал, весьма гордый тем, какую забавную риторическую фигуру изобрел. – Мне рассказали забавную историю из тех времен, когда ты был в лицее; ее отметил один из ваших надзирателей, некий Пилецкий; кажется, в разговоре о твоем преподавателе философии ты заявил: «Признаюсь, что я логики, право, не понимаю, да и многие даже лучшие меня оной не знают, потому что логические силлогизмы весьма невнятны».

– После блистательной речи о свободе, которую ты только что произнес, Я ДУМАЮ… – подчеркнул с улыбкой генерал, – уроки логики и моральной философии, полученные тобой в Царскосельском лицее, были, тем не менее, весьма полезны. Не воображай, что твои рассуждения не нашли во мне отклика, – заметил он, – мы, хоть и военные, не чужды риторики и логики. Но сегодняшняя повестка дня такова, что ты не должен критиковать наше правительство и политику, а по отношению к нашему государю должен выказывать уважение и полную покорность.

Внезапно совершенно гражданское лицо по имени Александр Сергеевич обратилось в солдата Пушкина: он щелкнул каблуками, как если бы стоял на параде…

– Хорошо, господин генерал, слушаюсь, господин генерал!

Александр наконец-то осознал, что сейчас не время умничать, потому что на кону его судьба; иные и за меньшее оказывались в тюрьме или кое-где подальше! Генерал Милорадович был очень умен, он понял глубокую и сложную натуру Александра. Он закрыл красную папку так же медленно, как открывал ее. В юморе генералу было не отказать. На его столе три печати ждали момента вынести свой вердикт.

На первой было выгравировано ВИНОВЕН, на второй ОПАСЕН, на третьей НЕВИНОВЕН.

Огромный генерал поднялся, показывая, что беседа близится к концу. Александр только сказал:

– До свидания, господин генерал, спасибо, Ваше сиятельство господин граф.

Граф, генерал Михаил Андреевич Милорадович задумчиво смотрел вслед Александру.

В тот момент, когда Александр Сергеевич Пушкин переступал через порог, генерал отодвинул в сторону все три печати, с силой ударил кулаком по папке и надписал по диагонали единственное слово: РОМАНТИК!

Закончив свой долгий рассказ о допросе Александра, Истомина заключила:

– Видите, Наталья, в тот раз удача улыбнулась Александру. Михаил был очень тонким человеком. Он прекрасно понял, что Александр был всего лишь мятежной душой, но вовсе не революционером – просто пылкий и страстный молодой человек, идеалист. Пусть он бунтовал в своих стихах, взяться за оружие он был решительно неспособен. Разумеется, генерал не предполагал, что столь молодой человек мог оказаться серьезным заговорщиком. И однако тот рисковал пожизненной ссылкой в Сибирь или как минимум двадцатью годами заключения; к счастью, в очередной раз вмешались его друзья и неизменные покровители Жуковский и Карамзин, заступившись за него перед императором. Михаил был тонким психологом, и история доказала его правоту: друзья Александра, участвовавшие в восстании декабристов, оставили его в стороне от всех тайн заговора.

Только спустя много лет Александр узнал, что лишь благодаря личному вмешательству графа Милорадовича, ставшего генерал-губернатором Санкт-Петербурга, он избежал высылки в Сибирь. Его всего лишь отправили в Екатеринослав.

Этот разговор с Истоминой навел меня на определенные мысли; я интуитивно чувствовала, что лирическая поэзия Александра раздувала угли мятежа и предвещала тревожные времена…

Когда я вспоминаю наши долгие разговоры с Истоминой, то вижу, насколько наши судьбы, увы, были схожи: оба наших любимых погибли, став жертвами тех глупых дуэлей, в которых мужчины воображают, будто речь идет об их чести!

Честь, честь, честь – это их вторая натура, она не сходит у них с губ, они все принимают себя за Родриго, сбежавшего из «Сида»!

16. Жизнь вне романтики

Вечером в одиночестве своей спальни я снова размышляла над разговором с Истоминой в ресторане «Дюме»; наши разногласия с Александром носили экзистенциальный характер; наши крайне редкие моменты согласия или гармонии перерастали в ссоры, словесные нападки, ораторские баталии. Наша жизнь превратилась в постоянные судебные прения: каждый из нас по очереди исполнял роль генерального прокурора или защитника, каждый разговор превращался в выступление одной из сторон, но вердикт был неизменен: ВИНОВЕН! Множество раз мы пытались заживить ежедневные порезы; если они затягивались, то все равно скрывали под собой более глубокие раны, по-прежнему кровоточащие, готовые открыться вновь при малейшем раздражении. Мы больше не жили вместе, мы обитали по соседству, сосуществовали… Вот почему я как-то и сказала с едким, но прозорливым юмором, что была лишь квартиранткой в его сердце.

Это было странное чувство: физически Александр был моим мужем, мы вместе ели, иногда вместе спали, вернее, он приходил ко мне в спальню; однако мы оставались совершенно чужими друг другу. Наши разговоры сводились к пустым бытовым мелочам. Мало-помалу все исчезло; даже чувство единения, это загадочное, неуловимое, неопределимое чувство, которое возникает после любви, и оно покинуло нашу чету. Для меня единение означало способность понять слабости Александра и стать ему опорой в самой основе его существа. Но нам это слово стало совершенно чуждо; я наблюдала за другими парами: вон те двое обнимались в уголке, а те у окна смеялись втихомолку, а вот эта парочка подмигнула мне, проходя мимо, – наверняка их волновали одни и те же вещи, они разделяли вкусы друг друга в поэзии, театре, музыке; короче, таковы были невидимые нити счастья.

Должно ли было наше «согласие» простираться вплоть до молчаливого принятия всех неверностей Александра под тем фальшивым предлогом, что свобода была непременным и достаточным условием его литературного творчества? Воцарилась предвоенная атмосфера: вооруженный мир.

Однажды утром, заранее неудовлетворенная решительным объяснением, которого надеялась добиться от Александра, я не набралась мужества выложить все начистоту, а потому написала суровое письмо, которое и положила ему на кровать:

Александр, вы меня не любите и никогда не любили!

Я это сразу же почувствовала еще во время вашего первого визита к моей матери. После первых официальных приветствий, светских разговоров и прочего обмена вежливостями я очень быстро ощутила то физическое влечение, которое я в вас возбуждала; вы пытались скрыть его за светскими манерами. Как прекрасный комедиант, вы разыграли робкого, растерянного воздыхателя – действие первое, сцена третья; вы замечательный актер, это я поняла; только наше трагическое финансовое положение заставило меня молчать и слепо принять уготованную мне участь.

Моя мать также, конечно, не обманывалась на ваш счет, но ей пришлось разыгрывать сложную партию: на кону была судьба нашей семьи. В этой карточной игре я была последним козырем…

Александр, мне было шестнадцать лет, когда я впервые вас увидела. По сути дела, мне достался мужчина, которому было на тринадцать лет больше; но не в этом была главная проблема, ибо я далеко не единственная, кто сочетался браком с мужчиной намного старше себя. Однако человек, которого мне навязали, несмотря на свою известность, уже лишился той доли простодушия и непосредственности, на которую я надеялась.

Вы были мужчиной уже пожившим, даже слишком пожившим! Вы оставили за спиной множество любовных историй и, по слухам, были гигантом в постельных баталиях… Кстати, разве в Санкт-Петербурге вас не прозвали «кузнечиком»? Ваши друзья наградили вас прелестным прозвищем «сверчок». Чему тут радоваться той юной девственнице, коей я была!

Ах, теперь-то я понимаю, что это вы являлись в сумерках петь и ублажать красавиц у их очага! Ваш друг, поэт Батюшков, даже написал: «Не худо бы Сверчка запереть».

Вы далеко не были тем прекрасным принцем, о котором я мечтала; вы не только никогда меня не привлекали, но я уже тогда испытывала отвращение при мысли, что вы ко мне прикоснетесь. Когда в гостиных перешептывались, передавая сплетни и пересуды о ваших несчетных амурных похождениях, я недоумевала, задавая себе множество вопросов.

Может, вы немного маг и волшебник? Или у вас есть приворотное зелье, которое околдовывает женщин, даже тех, кто считает себя образцом добродетели.

Наша встреча в этом полудворянском, полумещанском российском обществе была из самых банальных: я происходила из семьи когда-то богатой, а теперь разорившейся из-за невменяемости отца и непредусмотрительности матери. Вы принадлежали к одному из самых уважаемых и древних дворянских родов, но и вас тоже богатство обошло стороной. Вы тогда приобретали славу величайшего поэта и драматурга всей империи. Вы даже вытеснили из памяти русских образ великого поэта Державина; в огромной России даже самые маленькие дети перед сном слушают ваши сказки и засыпают под ваши строки.

Однако во время ваших визитов в наш дом я чувствовала, с каким нетерпением вы ждали заключения «сделки»: куплю-продажу меня самой! Между прочим, это то единственное, что было у вас общего с моей матерью. Я до сих пор прекрасно помню один из ваших разговоров.

– Здравствуйте, Наталья Ивановна. Как ваше самочувствие?

– Прекрасно, благодарю вас, Александр Сергеевич, – ответила мать.

– Надеюсь, Наталья Ивановна, вас не слишком мучает этот жестокий мороз, в нынешнем году еще холоднее, чем в прошлом!

Александра, которой дерзости всегда было не занимать, позволила себе вставить слово:

– Александр Сергеевич, как удачно, вы поделитесь с нами своим теплом!

Матери не очень понравилось вмешательство Александры, но она не стала делать ей замечание, только бросила разъяренный взгляд. Ваше поведение в тот вечер было вполне очевидным; вы не желали раскрывать истинную причину вашего прихода; вы говорили о всяких пустяках, рассуждали о смене времен года, о красоте пейзажей, о вежливости встретившей вас прислуги; наконец, вы заговорили о натянутых отношениях с вашим издателем… Короче, перебрав и исчерпав все темы, вы решились перейти к тому главному, что вас привело: к назначению даты обручения и свадьбы. Не буду останавливаться на последовавших за этим мерзких «коммерческих переговорах» относительно моего будущего. Когда я вспоминаю наши прошедшие годы, то, если бы понадобилось придумать им название, я бы без колебаний выбрала заглавие одного из романов Оноре де Бальзака – «Утраченные иллюзии». У меня такое чувство, будто я вышла замуж за одного человека, а проснулась рядом с другим. В разговорах с подругами многие из них делились тем же впечатлением: муж, как и вы, приложил неимоверные усилия, чтобы очаровать их и покорить, настойчиво и неутомимо убеждая, что лучшей партии им не найти.

Я так и не закончила письмо, добавив лишь: дабы не впадать в злопамятность, я предпочла бы серьезно с вами поговорить.

Я недолго ждала реакции Александра на мое письмо. Он постучал в мою дверь и, не дожидаясь позволения, очень взвинченный, вошел и сказал:

– Я ни в чем вас не упрекаю, даже в том, что вы меня совершенно не любите, но вы абсолютно не интересуетесь тем, что я пишу.

– Вы преувеличиваете, Александр.

– Напомню вам один случай.

– Какой же?

– Мы собрались в доме госпожи Россети, и я читал одно из моих стихотворений. Помните?

– Нисколько!

– Так вот, рассердившись и устав, вы сказали: «Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!» Вы испытывали болезненную ревность к хозяйке дома; кстати, осознав собственную грубость, вы извинились и предложили мне продолжить. Но несколько мгновений спустя, не выдержав, вы внезапно покинули нас, назначив мне встречу в магазине, дабы купить какие-то ваши финтифлюшки! В другой раз, насмехаясь надо мной, вы заявили: «Господин Пушкин, мне дурно от вас и ваших стихов!» Вы не только не ободряли меня, но даже выказывали мне настоящее презрение.

– Это верно, я ревновала к госпоже Россети; она очень красива, очень умна и образованна; когда она рядом с вами, я чувствую, что более не существую, она словно стирает меня из жизни!

– Я могу понять вашу обиду, но это не объясняет полного вашего равнодушия к моей работе. Вы, конечно же, забываете, что именно благодаря этим стихам, которые вы клеймите, я оплачиваю капризы вашего гардероба: французские платья, шляпы, ленты, прически… всю эту роскошь, которую я стараюсь вам обеспечить.

Я беззастенчиво осадила его:

– Но вам же это нравится, не правда ли? Разве вы не гордитесь тем, что, когда мы появляемся в бальном зале, рядом с вами самая красивая, элегантная и дорогостоящая женщина Санкт-Петербурга? За такую роскошь следует платить, Александр!

– Верно, и я это признаю; понимаю, что у вас не поэтическая натура, но разве вас не увлекают мои романы и рассказы?

– Я приложила усилия, чтобы дочитать «Историю Пугачева», и, полагаю, уже поделилась с вами тем, что думаю. А вот ваши стихи я и впрямь пропускаю мимо ушей.

Мне захотелось позлить Александра, и я заговорила о его «Полтаве».

– Перечитывая вашу «Полтаву», я пришла в такое недоумение от этой невероятной истории любви дряхлого Кочубея и совсем юной Марии, что решила поискать в литературе сходный редчайший случай; мне удалось обнаружить только произведение Джейн Остин, датированное одна тысяча восемьсот одиннадцатым годом, «Разум и чувство», в котором шестнадцатилетняя девушка влюбляется в тридцатипятилетнего мужчину; но это еще как-то допустимо.

Потом я подумала, что вы решили подражать Шекспиру в «Отелло», где юная прекрасная Дездемона покорена старым мавром.

Но когда вы описываете любовную страсть Марии к старику Мазепе, это комично, вернее, трагично! Разве он не бывший боевой товарищ ее папы? Это уже не любовь, Александр, а почти инцест… – со смехом заключила я.

Александру мой юмор пришелся не по вкусу.

– Вы жестоки, Наталья.

– А разве вы не ведете себя как отъявленный бесстыдник и хам, когда бесконечно обманываете меня направо и налево? Однажды вы пожалеете, что так унижали меня; конечно, вы можете поставить мне в укор множество недостатков: необразованная, легкомысленная, расточительная, пустая и все в таком роде… Но я-то верная жена, и не только верная, но высоконравственная и твердая в своих ценностях и убеждениях, даже если они не настолько духовны, как ваши. Или вы полагаете, что стоите выше любой критики?

– Разумеется, нет.

– На самом деле вы противоречите самому себе. Посмотрите на свой путь: когда-то вы были пламенным революционным поэтом, автором строк, способных воодушевить юные сердца; для противников существующего режима, которым власти затыкали рот, вы были символом и надеждой мятежного духа. И посмотрите, что с вами стало, бедный мой Саша, после возвращения в Санкт-Петербург царь призвал вас к себе, и вы склонились перед ним, как король Священной римской империи Генрих Четвертый, который принес покаяние папе Григорию Седьмому во дворце в Каноссе!

Раз уж мы сцепились в настоящем сведении счетов, я решилась подвергнуть сомнению его политические убеждения.

– Мало-помалу вы меняетесь, вы позабыли ваши прежние прекрасные и великодушные идеи, вы стали вхожи к императору; при малейших финансовых затруднениях вы обращаетесь к нему за милостыней.

Вы революционер в прокуренных и провонявших алкоголем трактирах, а в светских гостиных вы угодливый придворный! Какие перемены, Александр! По примеру английского поэта Байрона вы выступаете за независимость греков от турецкого гнета и диктатуры, но при этом отказываете в том же полякам по отношению к нам, русским! Почему? У вас любопытное и очень выборочное представление о свободе. Я наивно полагала, что понятие Независимости является всеобъемлющей ценностью, но, как видно, ошибалась. Как вы часто и справедливо мне говорили, мы, женщины, ничего не смыслим в политике! Вы даже призывали уничтожить всех поляков, вспомните ваши собственные слова: «убейте их!» Конечно, вы были пьяны, что служит вам извинением.

Вы утверждали, что речь идет о внутренних славянских делах, и Запад не должен в них вмешиваться. Даже ваши самые близкие друзья заметили это: вы странным образом переменились; они посмеиваются и подозревают, что постоянные визиты к императору вскружили вам голову. Пушкин-либерал, Пушкин-мятежник превратился в ревностного придворного! – закончила я, смеясь.

– И вы тоже переменились! Сменили свои дорогостоящие французские платья на прокурорскую мантию. Вы великолепны, мадам профессор нравов и морали!

Наши семейные ссоры походили на столкновения римских гладиаторов; наш дом стал ареной, а дети, няня и прислуга – зрителями, пытавшимися сохранять нейтралитет.

Один из нас должен был погибнуть в силу обстоятельств, вернее, в силу их показной театральности. Никакой Цезарь не появится, чтобы воздеть большой палец вверх.

Все уловки годились, чтобы доказать свою правоту, особенно продиктованные злонамеренностью; ах, злонамеренность, какое ты наслаждение!

Прекрасно зная, что ты неправа, с дерзко невинным видом утверждать обратное, прибегая к диалектике, основанной на софизмах. Вот настоящая медовая конфетка, которую можно долго смаковать.

Какое удовольствие видеть, как взбешенный Александр кричит, ругается, почти без сил, чуть ли не на грани апоплексического удара, слушая мою возмутительную ложь; он начинал багроветь, лепетать, задыхаться.

В этом был привкус отмщения; отмщения за всезнание, которым он кичился, за его наставнический тон, за неуместное самодовольство, когда речь заходила о его мастерстве, за вечные отсылки к его жизненному опыту и, наконец, за манеру всегда выпячивать собственную личность:

– Я, мне, Я, я сделал, Я, я написал…

Вот уж воистину раздутое «Я»!

В раздражении Александр не удержался, выпалив:

– Я в твоем возрасте…

Едва произнеся эти слова, он спохватился… Получилось, он сам себя высек, вернее, протянул мне розги! Все было верно: когда мне исполнилось семнадцать, ему стукнуло тридцать; подобные высказывания подчеркивали нашу разницу в возрасте, в то время как он всегда пытался, хоть и безуспешно, ее всячески скрадывать.

Передергивание в рассуждениях стало моим крайним средством, последним доводом, заслоном, за которым я укрывалась. Таково оружие слабых… оружие женщин, как говорят!

Эти порывы, сметающие все укоренившиеся убеждения Александра, приводили меня в восторг! Он впадал в растерянность; его ученая логика, искусство аргументации, порочные силлогизмы становились подобны шпаге, рассекающей пустоту. Ему нечем было ответить, его тирады и выпады иссякали за отсутствием боеприпасов. Извращая наши споры, я как бы меняла нас местами, ставя его в более слабую позицию. Мне было стыдно, и в то же время понравилось искажать, ставить реальность с ног на голову. Я решила более не соблюдать правил приличия и благопристойности, иначе я опять окажусь во власти красноречивых доводов мужа.

Владеющий словом владеет властью; я довольно быстро усвоила эту прописную истину.

Дома началась игра кошки с мышью; Александр постоянно меня подстерегал. Я привыкала к такому положению вещей и не только не боялась его, но даже находила удовольствие в этой постоянной битве риторик, в этой тактике внезапных переходов и сбивания с толка.

Я давала волю воображению, исхитряясь придумывать такие темы разговоров, которые, я была уверена, вызовут неизбежное и бурное столкновение. Я выработала очень простую стратегию:

– Александр, мне бы хотелось заказать к следующему балу то великолепное платье, которое я нашла в журнале «Le Moniteur des Dames»[41], но оно очень дорогое.

– Наталья, ангел мой, будьте хоть немного благоразумны.

Он только что произнес волшебное слово – «благоразумие»; оно и станет Сезамом для нашего спора!

– Благоразумны, благоразумны, вы только и твердите мне о разумности. А вы сами-то «благоразумны» в своей жизни: женщины, игра, питье? И где же он, ваш пресловутый рационализм? – рассмеялась я. – Ах да! понимаю, вы всегда желаете объяснить мне и продемонстрировать перед всеми присутствующими, что я неправа. Я не ваша ученица. Кроме того, вы вечно рисуетесь. И напротив, посмотрите на меня! Я сама скромность, никогда ничего не говорю, если только кто-то из ваших друзей ко мне не обращается. Заметьте, кстати, что все женщины на наших трапезах молчат или говорят очень мало. И знаете почему?

– Нет, но мне очень любопытно узнать.

– Что ж, вот вам моя теория, немного безумная, не буду спорить! Вы, великий мыслитель, без сомнения, найдете ее смешной, но я постараюсь изложить ее с долей юмора: когда мужчины говорят… женщины думают! Они размышляют, грезят, изобретают… короче, выстраивают свой маленький внутренний мир и, замкнувшись в молчании, вырабатывают способность, коей вы владеете лишь в очень малой степени – ИНТУИЦИЮ! Пока слова других мельтешат, растрачиваются и истощаются, идеи женщин зреют и плодоносят; духовная энергия поступает в мир из молчания…

Александр не ответил и снова уткнулся в свою газету. На этот раз ничего не получилось, но в следующий раз я придумаю что-нибудь получше!

Да и почему я всегда должна оказываться неправой? В моих доводах не было обмана… Я только противопоставляла его правде свою. И всякий раз, когда мне удавалось привести его в замешательство, я праздновала внутреннюю победу.

Было неизъяснимым наслаждением ловить его на ложности утверждений и пьянящей отрадой видеть, как идут трещинами и рассыпаются его авторитетные доказательства. Эти беспрестанные схватки «вооружили» меня для жизни, но мне понадобилось дождаться своих сорока пяти лет, то есть 1857 года, чтобы узнать, кем я была в действительности!

Должна сказать, что недавно получила из Франции роман, успех которого только набирает силу, и называется он «Госпожа Бовари» Гюстава Флобера.

Мне показалось, что я узнала себя в этой женщине. Я тоже была печальна и несчастлива в своей супружеской жизни с той лишь разницей, что ее муж Шарль был глупцом, а мой был сверходарен! Обе мы мечтали об иной жизни, обе испытали волшебное очарование своим первым балом, она – в замке Вобьесар, я – когда получила приглашение от императора на бал в Аничковом дворце. Госпожа Бовари встретила Родольфа, а я – Жоржа Дантеса. Она пала, а я… кто знает?

Родольф и Жорж Дантес дали нам возможность: ей – избежать печальной и серой жизни провинциальной мещанки, а мне – мечтать о прекрасном романтическом герое, каким я его себе представляла, то есть вышедшим из-под пера Бальзака или Стендаля.

На стороне Александра были все права: он уходил встречаться с друзьями, пил, тратил деньги без счета, проводил часть ночи со случайными женщинами или с благородными девицами, которых покорил на приемах. А вот мне он запрещал танцевать вальс; кадриль дозволялась, мазурка – с трудом! Я пребывала в золоченой клетке, Александр выгуливал меня, как прекрасную птицу в многоцветном оперении, гордый, перефразируя Лафонтена и нашего Крылова, больше ее «перышками», чем «голоском», а потом водворял обратно в дом.

Конечно, Александр был гением, но гением для других; когда он возвращался на восходе, пьяный, пропахший алкоголем, я бы даже сказала, провонявший, в одежде, пропитанной терпким и стойким запахом табака, с дыханием гиены, и ложился рядом со мной, чтобы воспользоваться правом мужа, то, поверьте, Александр Сергеевич Пушкин не имел ничего общего с обольстительным поэтом, заставлявшим трепетать сердца всех придворных дам…

Ближе к вечеру, когда он просыпался, протрезвев, он уже ничего не помнил. Торопился обнять детей и поиграть с ними, как и положено добропорядочному папе. Чтобы посмешить их, он устраивал целое представление, изображая разных животных со скотного двора: свинью, корову, барана, но лучше всего ему удавалось подражать лошади. Его ржание было таким натуральным, что заехавшая к нам однажды моя мать решила, что мы привели в дом лошадь, ибо, как любезно заметила она:

– От Александра можно ждать чего угодно!

Их отношения всегда были далеки от идеальных, скорее уж как у кошки с собакой: они в любой момент могли сцепиться, вечно оставались настороже, готовые в любой момент пустить стрелу, нанести удар когтями или ответить чувствительной колкостью, короче, сделать все возможное для поддержания теплоты семейного очага.

Бежать, бежать, бежать – вот что стало моим наваждением.

Я пользовалась любым подвернувшимся случаем, лазейкой, возможностью, только чтобы улизнуть из моей жизни, улизнуть от себя самой. Моя замужняя жизнь была загнана в строгие рамки.

Несмотря на это вроде бы приятное, благоустроенное существование, во мне зарождался глухой протест. В голове возникали мысли о том, чтобы разойтись.

Я получила бесспорное доказательство того, что Александр продолжает обманывать меня, несмотря на все свои ребяческие отрицания. Эта комедия длилась уже некоторое время, я не единожды закрывала глаза на бесчисленные его супружеские грешки; однако он клялся, что исправится; на этот раз мое терпение иссякло; я решительно отказывалась быть энной женщиной в его гареме – иными словами, фавориткой Его Величества Александра Сергеевича Пушкина, призванной, если можно так выразиться, удовлетворять его повелительные желания. После долгого размышления я составила план, достойный самого Макиавелли.

Речь шла об огромной шахматной доске, на которой каждой фигуре отводилась своя роль; следовало учитывать мужскую психологию и не всегда предсказуемую мужскую реакцию. Настоящая шахматная партия, финалом которой должен был стать «шах и мат», на персидском «шер-мат», то есть гибель короля!

Для осуществления своего плана я должна была обратиться к покровительству государя, то есть самого Бога! Ничто во всей России не делалось, не создавалось и не думалось без дозволения Всемогущего. Если царь кашлял, болела вся Империя… Царь начинал дышать полной грудью, и Империя оживала! Его милость делала меня практически неуязвимой. Кто в его присутствии посмел бы критиковать меня или ставить под вопрос мою правоту?

* * *

В очередной раз между мной и Александром произошла бурная ссора; в ярости он выскочил из дома, хлопнув дверью:

– Мне необходимо проветриться, – заявил он.

Буквально через несколько минут явился Павел Нащокин, неразлучный его сотоварищ во всех загулах.

– Добрый вечер, Наталья Николаевна.

– Добрый вечер, Павел Воинович.

– Как ваше самочувствие? Как дети?

– Наилучшим образом, благодарю вас, – коротко ответила я. – Вы пришли повидать Александра?

– Да, дома ли он?

– Нет, он вышел, но скоро вернется. Присядьте, прошу вас. Желаете чашечку чая? Самовар еще горячий; попробуйте это чудесное варенье из Сербии, оно называется «Сладко».

Я, как могла, старалась быть радушной. Я не слишком любила Павла Нащокина, но сделала хорошую мину при плохой игре. Он был богатым наследником и вел весьма беспорядочный образ жизни. Его дом был настоящим проходным двором, и ничего удивительного в этом не было, если знать, что он за человек. Здесь не знали ни границ, ни правил – прибежище разнообразной фауны, где целыми днями сталкивались самые своеобразные ее представители: нелегальные эмигранты, профессиональные воры, сбежавшие из ссылки бывшие декабристы, соблазнительные гетеры, мнимые поэты и настоящие мошенники. И в довершение цыганская труппа пела и плясала ночью и днем.

Моя преувеличенная любезность встревожила его; по природе своей веселый и насмешливый, он почувствовал, что холодная натянутая обстановка не располагает к его привычным шуткам. Несмотря на мое приглашение, он остался стоять у дверей, не решаясь зайти в гостиную, – очевидно, догадался, что между мной и Александром только что произошла размолвка. С присущей ему элегантностью он предложил зайти в другой раз.

– Нет, нет, прошу вас, он не задержится надолго.

И я чуть вызывающе добавила:

– Полагаю, целью вашего визита было увлечь Александра на всю ночь в какие-нибудь городские притоны и кабаки!

– Знаете ли, Наталья, Александр не нуждается во мне, чтобы пуститься распутничать…

– Именно так, но он желает вам подражать. И я вынуждена терпеть; и все это время он разрушает нашу семью.

– Поверьте, я глубоко этим опечален.

– Вовсе нет, вам это глубоко безразлично, а извиняетесь вы лишь для приличия.

– Наталья, знайте, что мне часто случается ссужать его деньгами, чтобы он тоже смог удовлетворить свою страсть к игре.

– Увы, но вы вовсе не оказываете ему услугу; вы поддерживаете его порок, от которого он стал зависим. Вы, Павел, богаты, вы можете позволить себе эту роскошь, в отличие от нас. К тому же он всегда проигрывает!

– Это нормально, – сказал Павел.

– Как это «нормально»?

– Ваш Александр играет, чтобы выиграть, именно поэтому он проигрывает, – рассмеялся Павел.

– Вы шутите, не так ли?

– Отнюдь. Александр не настоящий игрок, он любитель. Он играет как жалкий лавочник, чтобы выиграть денег! Он так и не понял, что истинный игрок, у которого игра в крови, делает это во имя очарования Проигрыша.

– «Очарование Проигрыша»… да вы бредите, Павел!

– Нет, Наталья, напротив, я очень серьезен. Играть – это проигрывать, отдаваться игре без остатка, опьяняться. Чего ищет игрок? В этом весь вопрос. Когда ты играешь, ты стремишься к славе, то есть к бессмертию. Кто войдет в историю – тот, кто выиграл огромную сумму, или тот, кто однажды вечером за картами потерял все свое богатство и замок? Жена от отчаяния покинула его, а он выбрал смерть, чтобы не видеть поруганной свою честь. Вот герой! – завершил Павел свою поэтическую тираду. – И я стараюсь поступать так же.

– И что же вы делаете? – робко спросила я.

– В моих жизненных принципах я подражаю нравам и обычаям одного древнего индейского племени.

– Древнего индейского племени? – поразилась я.

– Раз в год это племя совершает мистический жертвенный акт: оно сжигает все богатства, накопленные от продажи своих урожаев! Это подношение богам; таким образом, каждое первое января, словно возрождающийся из пепла Феникс, племя расцветает заново! Так вот, Наталья, я пытаюсь подражать им: я сознательно проматываю свое состояние в игре.

– Но это же безумие, Павел!

– Вовсе нет, Наталья, на мой взгляд игра – это метафора религии, смесь мирского и священного.

– Объяснитесь!

– И одна, и другая подчинены очень строгим литургическим правилам: стол и карты с их символикой являются предметами культа; ресторан или кабак – местом священнодействия: игроки, единственные посвященные, становятся первосвященниками; так определяется мир священнослужения. Публика и любопытствующие, которые только смотрят на игру, относятся к мирскому окружению. И, кстати, они неспособны понять эзотерический язык, на котором игроки изъясняются между собой!

– Впечатляет! – признала я.

– Вы думаете, я шучу?

– Нет, нет, – недоверчиво возразила я.

– Если бы вы присутствовали при карточной партии, Наталья, вы бы увидели, что игроки священнодействуют.

– Не вижу никакой связи, – заметила я.

– Участники соблюдают непреложный протокол: сдающий берет колоду карт, тасует ее различными способами, чтобы она как следует перемешалась, потом кладет на стол; затем разделяет колоду надвое и снова складывает; один из игроков стучит по ней, показывая, что все в порядке. Так он дает разрешение сдающему раздать карты слева направо, по движению часовой стрелки. Последнему сдающий всегда кладет карты себе! В тот момент, когда начинается партия, воцаряется мертвая тишина. Во время игры произносятся и выпеваются загадочные слова какого-то каббалистического языка, звучащие как повторяющаяся молитва.

– Невероятно, – ошеломленно сказала я. – Я совершенно ничего не знала об этом ритуале.

Желая подшутить над Павлом, я с наигранно простодушным видом спросила:

– И вы произносите заклинания?

– Всенепременно, – с самым серьезным видом заявил Павел, – лично я молюсь и призываю Каиссу, богиню игры, я служу ее культу!

Я расхохоталась.

– Решительно, Павел, вы большой оригинал!

– Однако, Наталья, несмотря на этот странный церемониал, мы не лишены чувства юмора: когда игрок забывает сделать ставку, другие хором кричат: «Стол плачет!»

Даже карты, которыми мы играем, имеют мистическое значение: валет – это в действительности рыцарь, охраняющий даму и короля; масть тоже наделена смыслами: трефы символизируют земледелие, землю; бубны – деньги, богатство, буржуазию; червы – чувства, переживания, доброту; и наконец, пики – это оружие, препятствия, жизненный выбор. И даже то, что я перечисляю их именно в этом порядке, тоже неслучайно.

– Все эти сказки и легенды не объясняют вашей склонности, Павел!

– Необъятный вопрос, невозможный ответ… но я постараюсь быть честным. Прежде всего карты – это подмена денег; в них нет ощущения звонкой монеты, а потому я не чувствую особой вины, транжиря их!

Выигрыш не представляет для меня никакого интереса. В крайнем случае я мог бы сказать, что выиграть и проиграть – это две стороны одной медали. Они связаны, нерасторжимы, и в один прекрасный день ПРОИГРЫШ перевешивает ВЫИГРЫШ, это математически неизбежно!

– А если бы случилось наоборот? – сказала я.

– Это стало бы явлением метафизическим, а то и божественным, и я вам это сейчас докажу!

– Каким образом?

– В древнееврейской Гематрии, которая является нумерологической наукой, каждую букву соотносили с цифрой. Так, если вы хотите сложить значения букв в «я проиграл» на древнееврейском, вы получите число 158; а вот для фразы «я выиграл» вы получите 159. Как вы можете видеть, разница между «ВЫИГРЫШ: я выиграл» и «ПРОИГРЫШ: я проиграл» составляет ЕДИНИЦУ.

– И что это должно обозначать?

– Так вот, ПЛЮС ОДИН – это УДАЧА, Наталья; а если точнее, – произнес Павел, пристально на меня глядя, – ОДИН – это БОГ!

– А Александр, который вечно проигрывает?

– Значит, это Неудача, Наталья, – засмеялся Павел.

Он приблизил свое лицо к моему и произнес голосом, которому постарался придать грозные ноты:

– МИНУС ОДИН. Это ДЬЯВОЛ!

– Это не смешно, Павел.

Он продолжил:

– Когда я сижу за игровым столом, у меня всякий раз ощущение, что я ставлю на кон свою судьбу, как с пистолетом, когда не знаешь, будет ли выстрел холостым или там действительно есть пуля.

– Но это ужасно! – сказала я.

– Видеть, как мое богатство тает у меня на глазах и перетекает к моему соседу, как будто повинуясь высшему приказу, пришедшему из иного мира, – это дурманит голову. Открою вам один секрет: я люблю опасность, люблю рисковать, люблю чувствовать себя незащищенным; меня это и пьянит, и угнетает. Мои слова, наверно, звучат ужасно для такой чистой души, как ваша?

– Нет, нет, Павел, прошу вас, продолжайте.

– Когда я проигрываю, то чувствую, что дошел до собственных пределов и сейчас скачусь в неизвестность. Это скольжение головокружительно, такое ощущение, будто смотришь в небытие, на свою собственную смерть… Меня словно затягивает в бездонную пропасть.

– Павел, вы действительно играете, чтобы проиграть? – ужаснувшись, спросила я.

– Мои соседи подходят к игре по-другому. Они придумывают себе развлечение, чтобы забыть страдание, чтобы обеспечить себе малой ценой сильные переживания или же чтобы создать себе положение в обществе. Вам это покажется невообразимым, но чем больше я играю, тем больше очищаюсь; я некоторым образом становлюсь моральнее, вскоре я обрету блаженство и святость, – сказал Павел со смехом. – Жизнь коротка, Наталья, а потому должна быть насыщенной. Я не хочу беречь себя. После меня хоть потоп! Я испытываю глубокую радость, проматывая это богатство, которого не заслужил. Я стыжусь его. И поэтому я должен заставить его исчезнуть как можно скорее. Я считаю, что должен вернуть Провидению то, что оно великодушно подарило.

– Но Александр – дело другое.

– Дайте ему жить, Наталья, карты – его страсть. Он думает, что выигрыши позволят ему получить финансовую независимость и ему не нужно будет клянчить у царя или у кого-то другого.

– Но это же иллюзия, – возразила я.

– Нет, это пари с небесами! Вы тоже ставите на кон свою жизнь всякий раз, когда заигрываете на балу с Жоржем Дантесом или государем, вы рискуете окончательно потерять вашу любовь!

– Я не понимаю вас, Павел. Это я заигрываю или все же мужчины стараются меня покорить?

– Хороший вопрос.

Павел был очень красивым мужчиной. Он также мог похвастаться многочисленными победами на любовном фронте. Если бы я была директрисой театра, я бы поручила ему роль Эрнани из драмы Виктора Гюго. Эта беспечность, это отчаяние красавца-меланхолика делали его очень привлекательным. Он ужасно мне нравился, несмотря или, скорее… потому что он бредил!

Павел продолжил:

– Когда женщина постоянно стремится обольщать, значит, она разочарована своей жизнью или ей чего-то недостает.

– Да, именно так, разве Платон не писал, что счастье – эта та пустота, которую нужно заполнить? – сказала я с ученым видом, пытаясь держаться на уровне собеседника.

– Да, лучше не скажешь, – ответил Павел, глядя мне прямо в глаза.

Он мягко взял меня за руку и страстно ее поцеловал. Я ничего не сделала, что помешать ему.

– Я знаю, что это нехорошо, – сказал Павел, – потому что Александр мой друг, но бесполезно скрывать от вас: я всегда был безумно влюблен в вас.

– А что значит для вас быть влюбленным, Павел?

– Это предаться телом и душой любимому существу.

– И вы были бы готовы пожертвовать собой ради женщины?

– Безусловно.

– Рискнуть собственной жизнью?

– Клянусь вам.

– Мы поговорим об этом позже, – сказала я, посылая ему самую обаятельную свою улыбку. – Поговорим о другом. Скажите, Павел, вы ведь хорошо знаете Александра, он в последнее время очень нервозен. Может, у него что-то не ладится?

– Насколько мне известно, нет; иногда Александр становится непредсказуем и вспыльчив, так что мне случается умерять его пыл; в этой связи могу вам рассказать одну историю, которая у меня с ним когда-то приключилась.

В тот вечер Россия едва не потеряла своего величайшего поэта! Мы по обыкновению сидели в «Белом волке», заведении весьма известном и пользующемся на редкость дурной славой. За одним из игорных столов освободились два места; мы с Александром спросили позволения присесть, остальные не возражали.

Главные игроки наверняка сидели там уже давно, судя по количеству пустых бутылок (их обычно называют «трупами») на скатерти. Здесь, в отличие от других подобных заведений, было принято не убирать со стола пустую посуду, с тем чтобы отдать должное и почтить героических выпивох. Играли тут по-крупному, а игра и выпивка не дружат, так что по ночам частенько случались происшествия, приводившие к дуэлям. Хозяин уже всякого нагляделся и знал, что в любой момент может вспыхнуть ссора.

Однако сегодняшние посетители желали доказать, что весь потребленный алкоголь их не берет, и демонстрировали несокрушимое спокойствие. Для них водка была всего лишь ароматной водицей. Напротив нас сидели четверо игроков: богатый торговец лошадьми – неопрятный тип, чей красный нос и прожилки на щеках выдавали застарелого пьяницу, немец с труднопроизносимым именем, которого Александр умудрился за весь вечер так по этому имени и не назвать, и державшийся напряженно кавалергард, наверняка попавший в это заведение случайно. И, наконец, внушительная личность, расположившаяся напротив Александра, – гигант атлетического сложения с огромными лапищами, в которых карты казались колодой для лилипутов. Сидя, он мог посмотреть глаза в глаза стоящему рядом половому! И такой стальной взгляд серо-голубых глаз вам бы не хотелось встретить в зеркале… Как ни странно, эта глыба мяса и мускулов обладала крайне изящными манерами, аристократической осанкой, низким, глубоким голосом; он говорил очень медленно, четко выговаривая каждый слог, словно учитель, старающийся, чтобы ученики хорошо его поняли.

Александр не представился в уверенности, что все его и так знают – чтобы не выглядеть самодовольным. Другие лишь пробормотали по очереди свои имена:

– Иван…

– Фредерик…

– Дмитрий…

– Федор, – сдержанно обронил колосс.

В то же мгновение рядом с нами появился кабатчик и принялся ублажать гиганта; он суетился вокруг него, раболепно повторяя:

– Да, ваша милость, конечно, ваша милость, как вам будет угодно, ваша милость!

Они начали играть, и вдруг на третьей сдаче Александр глянул на колосса и заявил ему:

– Это был король!

– Нет, это был ТУЗ, – спокойно возразил гигант, кладя огромную руку на уже перевернутые карты.

Они резко перешли на повышенные тона, другие клиенты замолчали и подошли ближе, наблюдая за разыгравшейся сценой.

– Нет, заверяю вас, – настаивал взвинченный Александр.

Хладнокровие, спокойствие и уверенность гиганта Федора ошеломляли. Александр вскочил и взмахом руки смел все со стола: карты, пепельницы, стаканы, бутылки разлетелись и разбились с оглушительным грохотом. Колосс остался невозмутим, не поведя и бровью и не выказывая ни малейшего волнения; с тем же заносчивым видом он посмотрел в глаза Александру и сказал, улыбаясь:

– Господин Ленский, вы действительно желаете сразиться на дуэли? В таком случае для меня будет великой честью стать вашим секундантом; позвольте представиться, граф Зарецкий, к вашим услугам.

Александр подумал, что дерзости тому не занимать: Федор выбрал имена главных персонажей пушкинского романа «Евгений Онегин»; это была чистейшей воды инсинуация.

Федор воздвигся во весь свой гигантский рост и добавил:

– На самом деле вы меня знаете, хоть мы и не знакомы!

Александр был крайне заинтригован, если не ошеломлен, подобным заявлением.

Тут вступил я и обратился к присутствующим:

– Господа, прошу нас извинить на несколько минут.

Я крепко ухватил Александра за руку и зашептал ему на ухо:

– Поди сюда! Иди за мной, я тебе все объясню!

Александр попытался высвободиться, но я держал его железной хваткой и только повторил:

– Говорю же, иди за мной!

На этот раз он повиновался без возражений. Мы прошли через зал, я завел Александра в небольшое смежное помещение и взял его за плечи.

– Ты что, с ума сошел!

– А что такого, ты же не хуже меня видел, что он сплутовал!

– Верно, – подтвердил я, – я тоже заметил.

– Тогда ты и сам понимаешь, что я в своем праве его вызвать, ведь так? Я не позволю оскорблять себя на глазах у всех! Этот Федор мне заплатит, можешь поверить.

– Хоть раз, Александр, послушай меня и не дерись.

– А почему бы мне не драться? Думаешь, я его боюсь? Его двухметровый рост меня не впечатляет; он же не царь, – с улыбкой возразил Александр. – Мне же не впервой, ты знаешь!

– Александр, пожалуйста, послушай меня, ты хоть знаешь, кто таков этот Федор?

– Нет, и мне это совершенно безразлично, будь он хоть сыном папы римского!

– Александр, пойми наконец, он же историческая личность. Должен тебе напомнить, во избежание недоразумений, – добавил я, собрав остатки остроумия, – что у него уже одиннадцать мертвецов на совести… и все на дуэлях!

Александр, услышав эти подробности, побледнел.

Мы с Александром вернулись и уселись за игровой стол, который к тому времени был тщательно протерт и накрыт. Гигант заговорил первым:

– Дорогой мой Александр Сергеевич Пушкин, разумеется, я узнал вас с первого взгляда; здесь, извините уж за слишком очевидную игру слов, вы действительно «белый волк» среди всеобщей серости!

– А вот вы не знаете, кто я. Так вот, мой дорогой Александр, я передернул, я плутую в игре! – дерзко заявил гигант, не сводя глаз с Александра. – Да, плутую, и знаете почему?

Он не дал Пушкину времени ответить и лукаво продолжил:

– Потому что я не желаю доверяться фортуне! – дал он ответ и захохотал – Да, я плутую в карты, но мне очень не по нраву, когда мне это ставят на вид. Мне нравится всегда держать судьбу в своих руках, вот почему я жульничаю. Согласитесь, дорогой Александр, не позволим же мы этим кусочкам бумаги играть с нашим будущим!

Александр растерялся; еще никто никогда не смел бросать ему вызов с такой спокойной уверенностью. Гигант, не оборачиваясь, воскликнул театральным тоном:

– Эй, кабатчик, твой погреб опустел? Или ты не видишь, что мой друг умирает от жажды?

У изумленного Александра, не ожидавшего такой беззастенчивой дерзости, глаза на лоб полезли. Этот гигант нагло смеялся над ним, и Александр никак не мог опомниться. Тот поднялся с места и протянул руку Александру со словами:

– Знаешь, дорогой Саша, я буду звать тебя уменьшительным именем и на «ты», потому что у нас с тобой очень много общего: определенная склонность к подстрекательству и дуэлям, непомерное пристрастие к Бахусу. Мы оба страстные игроки; что до тебя, то твоя репутация ловеласа не нуждается в подтверждении… вспомнить хоть вашу бурную и пламенную связь с моей кузиной Аграфеной Закревской!

Ошеломленный Александр вложил свою ручонку в лапу гиганта, которая, казалось, целиком ее поглотила. Гигант не удержался от смеха. Впервые в жизни человек «поразил» Пушкина в том смысле, какой придавали этому слову в XVII веке, то есть: как ударом молнии. Эта природная спокойная сила заворожила Александра, и думать забывшего про вызов на дуэль.

Гигант прочел его мысли:

– Саша, мы уже вышли из возраста поединков, это подходило нам в молодые годы, когда мы были горячими, страстными и беспечными! Опасная штука – постоянно играть со смертью; теперь пришло время благоразумия и мудрости; как говорят французы, «on n’a que l’âge de ses artères[42]». Отныне, дорогой Саша, прибереги и свои силы, и дуэли для таких произведений, как «Евгений Онегин» и «Выстрел». Если я правильно понял, – засмеялся колосс, – я сразу и Зарецкий, и Сильвио, король стрелков, бьющий без промаха на каждой дуэли. Прости меня, Саша, за подначивание, я это сделал не нарочно и вне всякой связи с нашей распрей за картами! Сравнение мне весьма лестно, и я тебе благодарен; уж не знаю, достоин ли оригинал копии!

Разница между нами в том, что ты никогда никого не убивал на дуэли; считай себя счастливым человеком, в то время как я каждый год возлагаю цветы на одиннадцать могил, ждущих меня на кладбищах! Оставайся поэтом, потому что стоит на твоих руках появиться крови, и ты станешь простым убийцей, даже если согласно кодексу чести будешь прав. Моя репутация следует за мной, в то время как твоя бежит впереди тебя! – смеясь, закончил он.

Александр не ответил. Гигант встал, залпом допил свою водку и сказал:

– Господа, прошу извинить меня, я отлучусь на минуту, чтобы напоить свою лошадь, я слышу, как она бьет копытом от нетерпения; ее тоже мучит жажда!

И он вышел.

Александра озарило: этот человек был живой легендой, о которой он столько слышал и которую только сейчас узнал… и немудрено!

Перед Александром был скандально знаменитый граф Толстой по прозвищу Американец, который послужил прототипом Зарецкого в пушкинской же драме «Евгений Онегин»! Оригинал только что стоял перед ним и подтрунивал в своей обычной манере…

– Его репутация не нуждается в лишнем подтверждении, – сказал я Александру. – Кстати, сам того не ведая, ты не ошибся в выборе образца для своего персонажа, граф – настоящий герой романа! Впервые в жизни с тобой случился столь поразительный казус: одно из действующих лиц, чистый плод твоего воображения, спокойно стоит тут перед тобой и ведет с тобой беседу!

– Признаюсь, – сказал Александр, – я много о нем слышал, в салонах он знаменит, но я никогда с ним не встречался; он достоин своей славы. Я ведь и правда использовал молву о графе, позаимствовав некоторые его черты для персонажа Сильвио в «Выстреле» и еще для Зарецкого в «Евгении Онегине».

– Когда услышишь историю его жизни, сможешь написать новый роман, – заверил я. – Он учился в кадетском корпусе и зарекомендовал себя грозным стрелком и непобедимым дуэлянтом. Федор Толстой шел по жизни с редким бесстрашием, множество раз отличившись личным героизмом. Он решил наняться на корабль, отправлявшийся в кругосветное плаванье, но получил отказ, так как ему был всего двадцать один год. По счастью они с кузеном, числившимся в составе экипажа, были тезками, а тот был вынужден отказаться от плаванья по личным обстоятельствам, так что молодой граф Федор выдал себя за него и отплыл на шлюпе. Воинственный по натуре, он был неисправимым задирой и подстрекателем, постоянно искал ссоры и обожал пускать в ход кулаки. За свою крайнюю недисциплинированность он регулярно получал наказания от капитана корабля, у которого однажды лопнуло терпение: желая положить конец той нездоровой атмосфере, которую Толстой создавал на борту, он высадил его на остров!

Рассказывают… но, как говорят французы, «on ne prête qu’aux riches[43]»… он выбрал в компаньоны обезьяну, которую и привез в Россию! Редкой смелости и мужества, истинный «обмани-смерть», он раз за разом бросал вызов судьбе. Теперь, образумившись, он желанный гость в салонах, где описывает эпизоды из своей жизни, завораживающие слушателей…

Когда сам Александр рассказывал мне об этой встрече с графом Толстым, я про себя заметила: это только гора с горой не сходится, как гласит русская пословица. И впрямь, кто бы мог хоть на мгновение себе представить, когда Александр впервые сел за тот игорный стол, что придет день, когда граф Толстой станет одним из его ближайших друзей, будет рассказывать ему о своей необычайно бурной и насыщенной жизни, наполненной приключениями и самыми невероятными перипетиями, и именно граф Федор Толстой вручит моей матери, Наталье Ивановне Гончаровой, своей близкой приятельнице, письмо Александра с просьбой моей руки! Сравнивая их, я приходила к выводу, что у них много общего.

Эти встречи с Истоминой или с Павлом открыли мне скрытые стороны личности Александра. Но какова в действительности была натура Александра Сергеевича Пушкина?

17. Мир балов

– С днем рождения, моя милочка! – сказала мне тетя.

Я была ее любимицей. Дело происходило 27 августа 1831 года. Я праздновала свой девятнадцатый день рождения; в Аничковом дворце Большой бал открывал сезон. Это был мой первый бал. Я совершенно искапризничалась, тетя выписала мне из Парижа это сногсшибательное платье. Я увидела его на модной гравюре в «Petit Courrier des Dames»[44], созданном в 1822 году. Мы регулярно его получали; женская элита Москвы и Санкт-Петербурга рвала его из рук, как только он выходил. И тетя заказала платье, едва его увидела. Я крутилась перед зеркалом, вздымая складки моего нового наряда, наслаждалась колыханием оборок и проникалась уверенностью, что платье произведет должный эффект. Как шестнадцатилетняя девчонка, в своей увешанной зеркалами комнате я смаковала каждое свое движение, каждый жест, смотрела, как я делаю каждый шаг. Я готовилась психологически.

Мать утверждала, что следует ежегодно обновлять наш гардероб; на балах женщины пристально следили друг за другом; позор той, кто второй раз появилась в прежнем туалете, насмешки и низкие колкости сыпались градом. Этот мирок был жестоким и безжалостным, подпитывался ложными слухами, пусть даже они были чистым измышлением.

В Санкт-Петербурге проходили несравненные балы; сомневаюсь, что в целом мире, в Париже, Лондоне, Берлине и даже Вене можно было увидеть такую пышность, такое великолепие… Мы старались подражать, чуть ли не обезьянничая, европейским дворам, особенно французскому; Николай Первый особенно в этом усердствовал; разве не говорили, что царский двор был в те времена самым пышным в Европе? Женщины обожали там появляться, дабы показать себя, мужчины чванились последними победами, демонстрировали новые приобретения или же мерялись политическими покровителями. Если балы являлись тем местом, куда являлись, чтобы показать себя, то туда же приходили, чтобы разработать новые планы. Одно могу утверждать: балы не были местом нейтральным, куда устремлялись только в поиске развлечений. Они представляли собой особую вселенную, где немедленно распознавали мнимую аристократку, даму полусвета, принарядившуюся провинциалку, вдовушку на содержании, недавнюю фаворитку, растерянную дебютантку, едва расцветшую девицу, неискушенную простушку, слишком броскую авантюристку, пугливую девственницу; короче, любую еще не описанную планету, траектория которой пересекалась с другой: с претенциозным фатом, безденежным дворянином, не первой молодости бароном, лишенным титула князем, ссыльным графом, сексуально озабоченным мещанином, фальшивым донжуаном, отъявленным мошенником, разорившимся герцогом, престарелым красавцем в засаде, возбужденным царем… В сущности, бальные сезоны были лишь возможностью для золотой молодежи посетить рынок! Самые состоятельные молодые люди не желали смешиваться с недавними дворянками и выскочками; они выбирали самых красивых и самых родовитых; менее богатые продавали свой родовой титул и обращали свой взор на уродин, обладающих солидным приданым; едва женившись, они утешались, множа число любовниц.

А за этой выставленной напоказ рафинированной кастой поджидала в тени армада очаровательных и безжалостных юниц… Они были бестрепетны, лишены любой щепетильности, выцеливали мужчин зрелого возраста, которые обеспечат им безбедное существование и роскошный образ жизни; некоторые из них, сознательно бесстыдные, таких мужчин провоцировали, понимая, что дерзкий характер и вызывающий вид, который они на себя напускали, тех возбуждали! Другие, бедные и невинные, предлагали свою добродетель в качестве приданого.

В этих облагороженных джунглях среди соответствующей фауны всегда присутствовали представители одних и тех же семей: Юсуповы, Голицыны, Долгоруковы, Шереметевы. Двадцать-тридцать семей, сплотившиеся вокруг императора, задавали стиль, определяли нормы, выбирали темы обсуждений, устраняя все, что могло бы тем или иным образом поколебать моральное, политическое и общественное спокойствие империи. Строгановы или Демидовы, несмотря на недавно сколоченные огромные состояния, полученные от эксплуатации шахт на Урале или лесов, знали, что никогда не смогут соперничать с родом графа Шереметева или князя Николая Юсупова, другом королевы Франции Марии-Антуанетты. Вызывающе выставленный напоказ подбор драгоценностей госпожи Строгановой делал ее похожей на настоящую рождественскую елку, а броские платья Демидовых – карикатуры на французскую моду – никак не могли затмить врожденную изысканность, природную элегантность, естественную непринужденность семей настоящего дворянства. Когда я наблюдала за дочерями графини Шереметевой или князя Голицына, у меня возникало впечатление, что они начали танцевать уже в колыбели! И наоборот, достаточно было глянуть на напускные манеры и чопорный вид девиц из разбогатевших семей, на натянутое и заученное поведение их воздыхателей, как с легкостью угадывалось, в каком доме они росли. Это микрообщество, где не происходило ничего выдающегося, замкнулось в себе самом. Разве что брат шурина дальней кузины женился на сестре жены бывшего губернатора. Тут все друг друга или знали, или переженились между собой: так, князь Мещерский, когда-то за мной ухаживавший, отверг мою кандидатуру и переключился на Екатерину, дочь Николая Карамзина, друга Александра. Граф Строганов сочетался законным браком с княгиней Анной Трубецкой, дальней родственницей князя Трубецкого, главы декабристов! И тот же граф Трубецкой был свидетелем у моей сестры Екатерины, когда она выходила замуж за Жоржа Дантеса. И наконец, Идалия Полетика, моя подруга и кузина, была незаконнорожденной дочерью графа Строганова, который приходился мне двоюродным дядей. Круг замкнулся!

На балу мужчины старались вести себя безукоризненно; но несмотря на считающийся хорошим тоном либерализм, салонную вежливость и совершенно непринужденный вид, они были яростно ревнивы, невзирая на адюльтерные вольности, которые себе позволяли. Женщины умели ускользать от их незаметного, но неусыпного надзора; они нашли прекрасный способ защиты: собственный веер! Эта мода имела огромный успех при французском дворе, особенно при Людовике Четырнадцатом; в России нам оставалось только ее перенять. Истоком ее был испанский двор, где южные мужчины с особой подозрительностью относились к кодексу чести, особенно когда замечали других представителей мужского пола, кружащих вокруг их жен или любовниц. Для представителей сильного пола этот язык оставался беззвучным, тайным и невидимым, ибо молодые дамы управлялись со своими веерами с такой скоростью и ловкостью, что было решительно невозможно уловить то секретное послание, которое они посылали своему воздыхателю или любовнику. Дамы ловили момент, когда рассеянное внимание мужа переключалось на какой-либо иной предмет. Этот язык получил название: «танец веера». Он стал мощным средством общения женщин; для неофита он был лишь способом обмахнуться; грубейшая ошибка! В нем был заложен строгий код; не желая читать лекцию по переводу с этого языка, крайне сложного, поскольку он насчитывал более сорока знаков, приведем несколько примеров.

Если молодая женщина, обмахиваясь, медленно двигала веером, это означало «я замужем». Если она вращала им правой рукой – «я люблю другого»; если левой, то «за нами следят»; если она проводила веером по щеке до подбородка – «я люблю вас». Если веер был закрыт – «вы мне безразличны»; если первая складка веера была открыта – «с моей стороны только дружба»; если веер был полностью открыт – «вы мой кумир!»

Это множество едва заметных жестов позволяло женщине выразить все нюансы любовной встречи. Но француженки искали совершенства: они стремились выразить свой характер и темперамент. А потому они изобрели вспомогательный язык – язык мушек.

Нет, речь не идет о загадочном языке, на котором изъясняются эти насекомые. В отличие от тайных знаков веера, женщины совершенно открыто наносили на лицо, шею или декольте крошечный кусочек черной ткани, несущий ясное послание: мушка на левой щеке – «я открыта для любых предложений»; под губой – «я умею хранить секрет»; на правой щеке – «я замужем»»; в уголке правого глаза – «совесть меня не мучает»; в уголке левого глаза – «я полна страсти».

И в завершение картины бала: одни респектабельные аристократы суетились, пока другие в сторонке плели интриги с целью добиться от императора титула или каких-либо преимуществ. Придворные, которые заигрывали с декабристами, жались по углам, счастливые уже тем, что не попали в раскинутые сети; они были в ужасе от мысли, что откроется их дружба или близость с кем-либо из заговорщиков, и срочно развернулись на сто восемьдесят градусов. Теперь они провозглашали ультранационалистические идеи и боготворили царя. Таким образом, фауна и флора мирно сосуществовали. Те, кто симпатизировал декабристам, подверглись вечному остракизму, другие, пугливые оппортунисты, зябко укрылись под крылом у царя, внезапно проникнувшись тремя великими принципами российского государства: «Православие, Самодержавие, Народность». Были и третьи, они держались в стороне, пребывали в задумчивости и, без сомнения, сожалели, что разминулись с Историей во время неудавшегося мятежа.

Чего хотели люди от балов? Пробудить ностальгию по ушедшим временам, вернуть молодость или просто показать, что они все еще существуют. Балы, разумеется, были местом общения и встреч, но они еще и составляли основу общественной структуры элиты. Разрываясь между домом, детьми и Александром, я должна была найти стратегию, которая помогла бы окончательно вырваться из этой карусели. Балы открывали мне неожиданные возможности, которые и были искомым решением. Мне нравилось мечтать, что они дадут мне вдохнуть тот воздух свободы, без которого я задыхалась. И действительно, произошло одно событие…

* * *

Я испытывала неодолимую потребность появляться на всех балах, на каких только возможно.

Поначалу речь шла лишь о безобидных выходах в свет. Но постепенно балы заполнили мою жизнь, придав ей новый смысл.

Появиться при дворе, присутствовать на балу – это уже не было чем-то обычным и невинным. Моей целью стало покорять и быть покоренной; двойственное чувство победы и опасности: быть и обольщаемой, и обольстительницей, и добычей, и охотником.

Вначале я была робка, сдержанна, неловка, потом набралась уверенности: я чувствовала себя как рыба в воде, зная, каких тем следует избегать, а какие в моде, какие сплетни лучше оставить без внимания, а какие слухи можно и подхватить. Настоящим искусством было умение выбрать, общение с какими кланами нежелательно, а к каким необходимо держаться поближе. Главным оставалось вести себя так, будто ты и родилась в этой дворянской элите. Когда я скользила по танцполу, то чувствовала себя легкой, гибкой и грациозной, я казалась себе самодостаточной, и в то же время мне хотелось, чтобы мужчины меня желали: я возбуждала в них вожделение, я была их запретным плодом; они провожали меня настойчивыми взглядами; меня это наполняло безотчетным сладострастием.

Я была не единственной, кем владела непреодолимая тяга к балам. Немало молодых женщин вроде меня, которые вели жизнь обеспеченную, а то и роскошную, стремились таким образом выплеснуть свою энергию, отвлечься, забыть про повседневность. Согласно традиции, бал открывали император с императрицей; все взгляды были прикованы к венценосной чете в центре зала. Все с нетерпеливым любопытством ждали, на кого после императрицы падет царственный выбор; едва избранница определялась, вспыхивали пересуды. Я интуитивно чувствовала, что пришел мой черед, и выжидала… Действительно, проводив императрицу, император направился ко мне; по залу пробежал шумок. Император оказывал мне великую честь, выделив меня среди прочих, что и вызвало перешептывания и обсуждения; царь не скрывал интереса ко мне, систематически приглашал меня на вальс и один раз на ужин, причем в отсутствие Александра! Я предусмотрительно не стала ничего сообщать мужу, это превратилось бы в трагедию…

Музыка смолкла. Император проводил меня на место и слегка поклонился. Мною владел сладостный восторг: Александра не было, а я чувствовала себя королевой бала. Танец с императором меня словно околдовал, и каждое новое приглашение открывало двери в мечту. Время замерло. Казалось, мир принадлежит мне, и от этой мысли кружилась голова. Не успевала я присесть, как уже чувствовала за спиной горячее дыхание Александра; он нашептывал мне на ухо упреки и в нетерпении только и дожидался момента, чтобы увезти меня домой.

– Идемте, Наталья, мы возвращаемся, я устал, – повторял он.

Ему не терпелось устроить мне очередную семейную сцену; позеленев от ярости, он пытался выдавить улыбку, но воздерживался от любых замечаний; я уже предвидела продолжение дома… Я прекрасно осознавала, что сама распаляю его, но прикрыла глаза и отдалась прекрасному моменту. В этом бальном круговороте я поглядывала вокруг и ловила на себе внимательные женские взгляды; это пьянило.

При дворе признавали только кадриль, вальс и мазурку.

Кадриль предназначалась в основном для старшего поколения: моя тетушка, Анна Загряжская, и ее друг граф Разумовский обожали этот танец; то была другая эпоха, она напоминала им их пребывание во Франции, когда обоих приглашали в Версаль; тетушка была фрейлиной императрицы. Наш император Николай Первый сохранил этот танец, хоть он был отголоском давно минувших дней. Некоторые танцующие, казалось, застыли во времени, подобно восковым фигурам, каждое их движение было предсказуемо; пары кружились на месте, без всякой грациозности, механически, как фигурки из музыкальной шкатулки.

Другие словно кол проглотили. Они безмерно скучали, но подчинялись требованию супруги, которая непременно желала продемонстрировать свой новый туалет; так полагалось по придворному этикету.

Кадриль состояла из пяти фигур; достаточно сказать, что одна из них называлась «Курочка», а другая «Пастушка», чтобы дать полное представление! В ритме монотонной ритурнели – чего-то среднего между военным маршем и деревенским танцем – мужчины во фраках или мундирах походили на странные птичьи чучела или на те пугала, которые крестьяне выставляют в полях, чтобы отпугнуть прожорливых ворон. А женщины в их величавых платьях с воланами напоминали гигантских стрекоз.

Все с нетерпением ждали зажигательной бешеной мазурки. Жорж в ней блистал, приводя в восторг дам, которые мечтали и грезили оказаться его партнершей.

Он без устали вовлекал меня в сложные фигуры танца, сначала прижимая к себе, обволакивая, потом отталкивая, чтобы снова грубо вернуть, нежно обнимая. Эти чудесные эротичные переходы, оставаясь вполне аристократическими, пьянили меня. Перемежающийся ритм отторжения и внезапного обладания увлекал и заманивал. В многообразных па мазурки для меня не оставалось тайн; Жорж Дантес и я, мы были двумя лианами, которые то сплетались, то расходились, чтобы тем вернее сойтись лицом к лицу, глаза в глаза. Это был в чистом виде танец любви; наши два существа сливались в полном единении; преображенная, я была на «ты» с ангелами. Все наблюдали за этой сценой, онемев; я вела себя дерзко, но никто не осмеливался высказывать критические замечания, потому что это был официально одобренный бальный танец! Александр не обманывался; в одном из своих писем он запрещал мне танцевать вальс и мазурку! Он сам написал: «Если поедешь на бал, ради бога, кроме кадрилей не пляши ничего».

Котильон также дозволялся. И я быстро поняла причину: в этой бурной сарабанде, которой завершались балы, мужчины и женщины телесно не прикасались друг к другу!

* * *

Мне нравилось мучить Александра. Ревность пожирала его. Он желал все знать, я повиновалась и тем самым наказывала его. Вернувшись с приема, на который он не захотел меня сопровождать, я рассказала с мельчайшими подробностями, как мужчины на меня смотрели, как польский дипломат Адам Осипович Ленский, «князь мазурки»… обнимал меня (чтобы поддразнить его, я заявила, что он был так же красив и привлекателен, как его тезка в «Евгении Онегине»), как граф Владимир Александрович Соллогуб желал меня. Немного позже Александр даже вызвал графа на дуэль! Я описывала жар их тел, то, как они нежно прижимали меня к себе, ласковые слова, которые они мне нашептывали, и наконец, едва завуалированные авансы, которые мне делал император!

– Раз уж вы желаете изобразить великого инквизитора Торквемаду, – дерзко заявила я, – полагаю, вы должны быть удовлетворены.

Александр сдержал свой гнев, облачился в тогу оскорбленного мужчины, напустил на себя непринужденный вид и, желая, чтобы последнее слово в разговоре, который мы вели по-французски, осталось за ним, сознательно перешел на русский:

Все, что ликует и блестит

Наводит скуку и томленье.

На протяжении целого месяца Александр не задал мне ни единого вопроса.

Начал проявляться истинный характер Александра: романтик на балах, самодержец дома! Он требовал, чтобы я пересказывала все свои разговоры, даже самые интимные, с Идалией. Он устраивал неожиданные проверки моих расходов и ежедневно расставлял мне маленькие ловушки, чтобы надзирать за моими передвижениями и визитами. Конечно, кокетка и мотовка, я пустилась в сумасбродные разорительные траты, мои модные платья тяжким грузом ложились на наш семейный бюджет.

Когда Идалия Полетика, моя кузина и наперсница, просила сопроводить ее в хозяйственных закупках, или когда Екатерина, моя сестра и сообщница, предлагала прогулку верхом, а главное, когда Жорж Дантес предлагал встретиться с ним в Аничковом дворце, мое сердце подпрыгивало от радости. Любой предлог был хорош, чтобы я могла жить своей жизнью. Моя любовь к балам стала частым поводом для наших ссор; чем яростнее он меня осуждал, чем больше впадал в скверное расположение духа, чем больше бранил, тем чаще я со зловредным удовольствием придумывала случаи показаться и покрасоваться в свете… Я обожала завлекать ухаживающих за мной мужчин. Наверное, мое поведение выглядело безнравственным, но для меня было жизненно важным обретать толику свободы, посещая многочисленные приемы, различные концерты и театральные представления.

На рассвете я покидала бал с княгиней Голицыной, прозванной «княгиней ночи», потому что она принимала гостей в очень поздний час. Она стала моей подругой и возила меня в своей великолепной карете с черно-золотым гербом и упряжкой из шести лошадей одной масти. Когда мы выходили из дворца, где давали бал, ливрейные лакеи, завидев великолепный экипаж, кидались оказать достойный прием его владелице. Если на земле была грязь или пыль, они без колебаний срывали с себя и бросали нам под ноги свои накидки, лишь бы мы не знали ни малейших неудобств. И я тоже чувствовала себя немного княгиней! Я обожала эти неописуемые моменты. На балах я оживала. Это было начало реванша, я мстила матери, я мстила Александру.

В иные вечера после долгих уговоров, а то и мольбы он соглашался сопровождать меня на балы, которые ненавидел. Он не выносил их неизменную искусственную атмосферу. Его отвращению было много причин: прежде всего, Александра смущал собственный физический облик, и, несмотря на все старания, он совершенно не блистал в танцах, так что, когда он танцевал со мной, нас сопровождали насмешливые и двусмысленные взгляды; я почти на голову была выше него, словно привела с собой младшего братишку! Роста во мне было метр семьдесят семь, на каблуках ближе к метру восьмидесяти пяти, а в Александре – метр шестьдесят семь. За исключением императора, который вполне мне соответствовал… мало кто осмеливался пригласить меня на танец из опасения выглядеть смешным. Александр чувствовал, что будто становится меньше рядом с блистательными и импозантными кавалергардами, внушительные мундиры которых еще более подчеркивали их статность.

Для Александра его положение было мучительным, он разрывался между противоположными чувствами: с одной стороны, как потомок старинного дворянского рода, он был вправе требовать привилегий своего сословия, а с другой, он испытывал лишь презрение к этим жалким аристократам, паразитирующим на родительском состоянии, к ленивым наследникам, неспособным содержать себя, в то время как он сам, Александр, жил своим пером; он был горд тем, что мог заявить: «У меня доход постоянный – с тридцати шести букв русской азбуки».

Часто он исчезал в разгар приема и уединялся; я находила его в уголке зала, мрачно и угрюмо оглядывающего собрание; дуясь, как ребенок, он капризничал, потому что ему отказали в какой-то его прихоти.

Если для меня мир балов был обиталищем счастья, то для Александра он был местом мучений; главным недостатком представлялось отсутствие общения: шаблонный язык, банальные темы, общепринятое поведение; все серьезное навевало скуку, в ходу было лишь поверхностное, торжествовала легковесность; Александр чувствовал себя чужим в светской и дутой атмосфере этого мирка, который выбрал Видимость всеобщим знаменателем. Его утомляли и игра словами, и высказывания, претендующие на историчность.

Танец был моим мятежом, способом утвердить мое «я», реваншем за то унижение, которое я чувствовала при каждой его измене. Закон талиона[45], но, в сущности, лишь мягкое наказание, неловкий отпор молодой женщины. Что я могла поделать? Наше общество было обществом мужчин. Царил тиранический, неумолимый закон мужского господства.

Как и всех молодых женщин моего возраста, меня завораживали грезы, неизвестность, смутные мечты; меня притягивал некий «другой», и в этом было желание порвать с самой собой. Все более частые выходы в свет, ускоренный ритм жизни – отчасти в этом и заключался мой романтизм. Однако я прекрасно сознавала, что эта тщетная попытка бегства была следствием моей неспособности подняться до уровня Александра. Он пытался меня ободрить, но я чувствовала, что в нем просто говорит жалость. Каждый человек – это своя вселенная, отличная от всех иных; по ритму шагов, по тому, как мужчина меня держит, как прижимает к себе, как обнимает, он раскрывает свой характер; за него бессознательно говорит тело. В этой бесконечно разыгрываемой гамме я считывала напряженность взглядов, оценивала их настойчивые касания. Это «искусство эфемерности» наводило на размышления: когда я танцевала, я становилась другой. Я испытывала чувство опьянения и независимости; я принадлежала только себе самой. В объятиях мужчины я ощущала себя невесомой, воздушной; время останавливалось. Я пребывала там, куда Александру не было доступа и где он не мог меня контролировать.

Нет, танец не был той лазейкой, которая позволяла мне жить иной жизнью. Точно так же не служил он ни поводом уклониться от моих обязанностей матери, ни увиливанием от требований и ежедневной мерзости моей супружеской жизни. Конечно, я могла быть околдована феерическим миром балов: золото Аничкова дворца, великолепие мрамора, пышность обстановки, экстравагантные украшения – огромные, вызывающие, показные бриллианты нуворишей затмевали блеск подвесок на люстрах из богемского хрусталя. Кринолины платьев превращали бальный зал в огромный многоцветный букет роскошных цветов. Какая жалость, что Александр, человек столь гениальный, тонкий, проницательный и умный, не желал понять, чем был для меня танец: смыслом самого моего существования. Он же упорно продолжал считать, что это лишь времяпрепровождение, прихоть, каприз кокетки. Он не хотел признать, что Танец был для моей жизни тем же, чем для него – Поэзия.

18. Явление Жоржа Дантеса

Enfin Georges d’Anthès vint,

Et le premier dans mon cœur

Alluma une douce lueur![46]

Так я могла бы описать свою первую встречу с Жоржем Дантесом.

Солнце осветило мою жизнь. Не было бы преувеличением сказать, что он явился как Мессия! Подобно тому, в кого верят, но без абсолютной уверенности, как в безрассудную надежду. И вдруг он непредсказуемо возникает из глубин, вот он уже перед вами, улыбается, осыпает вас банальностями, но вы слушаете, потому что в вашей жизни подул ветер свободы. Ветер несет привкус греха, и благодаря ему меня охватывает чудесный, изумительный, невыразимый восторг нарушения запретов.

В Санкт-Петербурге жизнь текла спокойно и мрачно; ни одно особенное событие не нарушало ход времени. И вот однажды обе мои сестры, Екатерина и Александра, внезапно влетели, не постучав, ко мне в комнату; обе были очень возбуждены.

– Слыхала новость, Наталья? – хором заговорили они.

– Нет, а что случилось?

В ту секунду, когда Александра уже собралась заговорить, Екатерина резко ее перебила.

– В Санкт-Петербурге такое событие, в свете только об этом и говорят: прибыл один французский аристократ, красивый, как греческий бог! Кажется, к нему благоволит царь, и он уже принят офицером на службу, кавалергардом в императорский полк.

– Наверное, он какая-то важная персона, присланная из Франции? – предположила я.

– Это невозможно! – заявила Александра.

– А почему? – не поняла я.

– Потому что ему около двадцати пяти лет, – вмешалась Екатерина.

– Как ты это узнала? – спросила я.

– А у меня есть свои источники секретных сведений, – с заговорщицким видом обронила Александра.

– Мы тебя слушаем, это очень интересно, – поторопила ее я.

– Он молодой французский барон, очень богатый, который по политическим соображениям вынужден был уехать из Франции.

– Откуда ты это взяла? – снисходительно поинтересовалась я.

– У меня свои шпионы, – таинственным тоном сообщила Александра, гордая тем, что привлекла все наше внимание к своей скромной персоне.

– Ладно, ладно, рассказывай подробности.

– С одним условием!

– Каким?

– Наталья, ты мне обещала, что пригласишь меня на следующий императорский бал и по этому случаю подаришь мое первое бальное платье.

– Ладно, только говори.

– Ну что ж, мне это по секрету рассказала моя подруга, мадам Манила Керулвей, она французская воспитательница, очень известная, когда-то была фрейлиной в Королевском Доме в Сен-Дени, во Франции.

– А имя этого француза ты знаешь?

– Да, его зовут барон Жорж Дантес. Кажется, он впервые будет на императорском балу, и его официально представят ко двору.

– Наталья, ты же возьмешь меня с собой? – взмолилась Екатерина.

– Согласна, не надо завидовать, я возьму вас обеих, и вообще… – рассмеялась я, – Бог троицу любит!

– И одолжишь нам по одному из твоих великолепных платьев? – забеспокоилась Екатерина.

– Сможете сами выбрать. Думаю, Александр не откажется нас сопровождать. Я умоляла его поехать; вы же знаете, он ненавидит балы. Однако он забыл, что император практически обязал нас присутствовать.

– Почему? – спросила Екатерина.

– Когда императору предъявили подстрекательские писания Александра, он обязал его почти постоянно присутствовать при дворе, – пояснила я. – Какая странная судьба у моего гениального мужа!

– Ты насмешничаешь, – заметила Екатерина.

– Нет, нет, напротив, я очень серьезна; похоже, русские цари объединились и преследуют Александра Сергеевича Пушкина с раннего детства.

Озадаченные сестры ждали продолжения.

– Вы просто не знаете, как и многие другие, что Александр Первый, брат Николая Первого, чуть не убил моего мужа, когда тому было четыре года… А двадцать один год спустя отправил его в ссылку!

Пораженные, они слушали меня, разинув рот.

– Дело было так: когда Александру было четыре года, он гулял со своей чудесной няней Ариной Родионовной, как вдруг прямо на него галопом вылетела взмыленная лошадь; Арина Родионовна с необычайной быстротой дернула мальчика назад и спасла его от верной смерти, а на лошади скакал Александр Первый! Так что отношения между будущим знаменитым поэтом Пушкиным и русскими царями с самого начала складывались очень скверно, – закончила я, расхохотавшись.

С этими словами я покинула сестер, ошеломленных моим рассказом.

Любые события были редкостью, так что этот приезд освежающе подействовал на наше общество; сестры пробудили во мне любопытство, и мне не терпелось увидеть этого французского дворянина…

19. Первая встреча с Жоржем Дантесом

Когда я зашла в зал Аничкова дворца, бал уже начался больше часа назад. Танцевавшие рассеялись по залу, собравшись небольшими группами или разбившись на пары. В самой глубине, у окна, царило большое оживление: как в улье, сбившийся в кружок десяток богато одетых молодых женщин смеялись, бурно жестикулируя. Они склонялись над чем-то или над кем-то в центре кружка, который они образовали. Моей сдержанности хватило ненадолго, любопытство пересилило, и я медленно, с якобы рассеянным видом двинулась в том направлении; мною двигало непреодолимое желание узнать причину столь оживленного собрания. В центре кружка, спиной ко мне, светловолосая кудрявая мужская шевелюра возвышалась над мощными плечами, спадая на высокий ворот кавалергардского мундира. Внезапно он выпрямился во всю свою стать и обернулся; наши взгляды не столкнулись, а встретились. И произошло нечто необъяснимое и непредсказуемое! Когда я приблизилась, прелестное собрание расступилось, принимая меня, и моя подруга Идалия заговорила:

– Господин барон Жорж Дантес, позвольте представить вам Наталью Николаевну Гончарову, супругу нашего знаменитого поэта Александра Пушкина.

Барон Жорж Дантес, в лучших традициях французского целования ручек, нагнулся, смиренно преклонив колено и голову. Он весьма деликатно взял мою руку, изобразив подобие поцелуя в знак почтения. Сотни раз я привычно принимала этот жест при дворе, но он исполнил его с таким блеском и изысканностью, что я почти смутилась при виде столь аристократичного совершенства. По моему телу пробежала легкая дрожь, когда меня коснулось его горячее дыхание. Его взволновал исходящий от меня аромат духов с многозначительным названием «Букет королевского сада», ранее имевших большой успех в Париже. Он узнал их, это было творение Пьера-Франсуа Герлена, друга его отца.

Приведя меня в общество Жоржа, жизнь подготовила мне неожиданный сюрприз. До тех пор я полагала, что вполне довольна своим существованием: я не была ни весела, ни печальна, я следовала ходу жизни или же наоборот… Я не осмеливалась спросить себя, была ли я действительно удовлетворена? Я была средне счастливой женщиной: достаточно счастливой и безусловно слишком счастливой, чтобы не иметь ни желания, ни права что-либо менять, но недостаточно, чтобы меня не посещали смутные грезы о полном счастье.

Согласно формуле, которую я сама придумала, я была «женщиной в ожидании»; это выражение применимо к женщинам Санкт-Петербурга, а может, и ко всем женщинам вообще! В ожидании чего? Я и сама не смогла бы сказать.

Как бы то ни было, в отличие от многих других, я не позволяла себе банальных, прозаических свиданий, не имевших будущего. Моя судьба представлялась мне широким полем возможностей, где не было проложено единственного пути. В любое мгновение могло возникнуть нечто или некто и полностью все перевернуть. Это не было вульгарной тягой к приключениям, как у некоторых моих приятельниц, которым кружили голову тайные встречи.

Я сознательно избегала устремленного на меня взгляда Жоржа. Напустила на себя вид дамы, которая словно с нетерпением ждет кого-то, при этом не упуская ничего из жужжащих вокруг разговоров. Это возбудило его любопытство.

Внезапно он приблизился решительным шагом и почтительно пригласил меня. Я притворилась, что смущена, но на самом деле чувствовала себя на седьмом небе! Мы прикоснулись друг к другу, сначала на расстоянии, чопорно, с окаменелыми телами и сведенными пальцами. Жорж, торжественный и натянутый, и я, напряженная и зажатая; наши движения никак не могли попасть в такт музыке; наши шаги, словно чужие, искали, куда ступить; они то отставали от нот, то опережали их, но все время промахивались! Я не осмеливалась кружиться из страха хоть на мгновение потерять его. Мое волнение невозможно было скрыть. Я старалась двигаться легко, однако время от времени поглядывала на свои ноги, как прилежная ученица на первом уроке.

Наконец, шампанское произвело свой эффект; ко мне возвращалась уверенность, я расслабилась, забыла о своем теле, стала воздушной; Жорж уверенно вел меня, предлагая неожиданные па, переходы, неизвестные фигуры танца, все более сложные… Я предчувствовала его движения и предвосхищала их. Во время одного из них я рискнула прикрыть глаза; бесстрашно отпустила руку Жоржа и с удивлением и восторгом ощутила ее мгновением позже, словно она удержала меня на краю бездны.

Жорж понравился мне с первой же секунды. Он произвел на меня огромное впечатление: я была покорена, от него исходила необъяснимая власть, он мог делать со мной что пожелает. Завершение каждого танца казалось болезненным разрывом: мы отделялись друг от друга… Я говорила с ним, он меня слушал, ему были интересны мои слова. Впервые мужчина с вниманием относился к тому, что я хотела сказать! Как бы наивно и по-детски это ни звучало, но в моем сознании произошло нечто вроде революции: оказывается, я способна покорять и своими речами, а не только формами! В отличие от других моих партнеров по танцам с их двусмысленными комплиментами или эротическими намеками, Жорж вел себя почти как идеальный джентльмен… Укрывшись от чужих глаз, в укромном уголке он попытался сорвать поцелуй, но я решительно его оттолкнула, хоть и с сожалением…

В тот вечер я устояла; но в душе я уже обманула мужа!

При каждом новом танце Жорж прижимал меня к себе все крепче, нежно обнимая за талию. Словно загипнотизированная, я желала двигаться только вместе с ним; вокруг нас образовался огромный мыльный пузырь; до нас не доносилось ни звука, мы будто остались одни во всем мире…

Жорж желал сделать из меня Королеву бала, раз за разом вынуждая меня плавно и долго изгибаться, что подчеркивало мои достоинства. Воланы моего платья, раскинувшись широким ореолом, разлетались по всему танцевальному залу. Другие пары, оробев, вынуждены были жаться по сторонам, освобождая нам место. На моем лице сияла улыбка. Жорж чувствовал выразительную округлость моей груди, словно нашептывающей ему: «Осмельтесь!»

Он расхрабрился, я его поощряла; остававшееся поначалу лишь легким касанием, его настойчивое давление на изгиб моей груди становилось все требовательнее, я же не возражала и отвечала как могла.

Внезапно Жорж отстранился из опасения, как бы окружающие не заметили его маневров. Он различил легкий блеск в моих глазах.

Музыка только что закончилась; кавалеры с сожалением провожали партнерш на места. Но мы ничего не заметили и продолжали в одиночестве беседовать в самом центре зала! Внезапно мы обнаружили, что остались одни на опустевших подмостках, – странное чувство, как у актеров поневоле, вытолкнутых на сцену и вынужденных играть пьесу, текста которой они не знают.

Проявлялся характер Жоржа: его мощь, нежность, его стремление управлять; а еще его терпеливость, обходительность, внимание к другому человеку.

Сколько радости я получаю от того, что могу доверить этому дневнику свои мысли, бесстыдно изливающиеся на его страницы, подобно магме, вырывающейся из недр Земли… Я сожалею о тех поцелуях и ласках, которые он так и не получил от меня в тот вечер; но мой долг говорил мне: НЕТ!

Возвращаясь в карете вместе с Александром, я старалась скрыть свое волнение. Я сказала Жоржу «до свидания», по женской слабости не произнеся «прощайте».

Отныне на каждом балу я знала, что встречу его вновь; я не могла себе представить ни одного приема без него; бездумно и неосторожно я множила эти встречи; я спешила бросить вызов судьбе. Как сейчас помню, в 1835 году мне случалось назначать ему по две встречи в день, в Аничковом дворце: в полдень и в восемь вечера! Мы нанизывали одну оплошность на другую, а меня еще и подстегивал дух подстрекательства… Мне хотелось доказать Александру, что я способна достойно ответить на его бесчисленные супружеские измены! Красивая кобылка вставала на дыбы, бунтовала и готова была брыкаться! Я была молода и безрассудна, я и понимала, и отказывалась понимать, какое зрелище мы являли всему двору. Ибо большинству наблюдателей могло казаться, что мы уже любовники! Все были в этом убеждены, кроме Александра, который питал ко мне слепое безграничное доверие! Обманчива ли видимость? Чувствовала ли я укоры совести за свое вероломное поведение?

* * *

Я Татьяна! Я тоже вышла замуж за человека, которого ценю и уважаю, но не люблю! Я люблю Жоржа, только о нем я мечтаю; с ним я хотела бы убежать и скрыться от этого мира и этого общества. Нам обоим было по двадцать два года – одинаковый возраст безумств и беспечности. Беззаботные, бездумные, безответственные… нам казалось, что будущее нам принадлежит. Можно ли нас за это корить? Кто мог бы устоять против уносившего нас урагана любви и страсти? Стоило только дать себе волю. Моя идиллия с Жоржем Дантесом продолжалась, мы были действительно влюблены друг в друга.

С Александром мы олицетворяли два разных мира: он был старше меня; наша чувствительность, точки притяжения наших интересов не гармонировали друг с другом. Однако реальность заявляла свои права: я была замужем и с детьми, Жорж был свободен и холост; ничто не предполагало подобной встречи. И действительно, я была из старой дворянской, но обедневшей семьи, в то время как Жорж, недавно усыновленный бароном, чудесным образом унаследовал благородный титул и огромное состояние; он превратился в барона ван Геккерна. Он не знал ни слова по-русски и отказывался учить этот язык. Нас сблизил и связал в едином порыве язык Мольера.

Приехав в Санкт-Петербург, Жорж Дантес, красивый мужчина, имел полную возможность погрузиться во французскую атмосферу. Родом он был из Эльзаса, области, отделяющей Францию от Пруссии; певучие интонации этой провинции напоминали лепечущий прусский говор нашей императрицы Александры Федоровны; она произносила В как Ф, Д как Т и З как С; результат был обворожителен, все обожали эту очаровательную мелодичность. Кое-кто говорил: «Императрица не разговаривает, а лопочет»! Ее познания в русском языке были весьма скудны, но она так мало им пользовалась…

Жоржа приводила в восторг литературная образованность молодых русских женщин, прекрасно говорящих по-французски; они практически не допускали ошибок; однако, хотя мы свободно изъяснялись, у нас сохранялся легкий акцент. Жорж обожал наше грассирующее «R», по его словам, оно придавало нам несравненное очарование. Он был безоглядно влюблен в Россию, но больше всего – в женскую ее часть! И если сравнение между двумя разновидностями женщин, француженками и русскими, было лестным для нас, оно тем не менее оставалось несправедливым и предвзятым. По словам Жоржа, французские женщины легкомысленны, остроумны и непостоянны, тогда как у русских развита интуиция, они отличаются тонкостью и верностью. На самом деле женщины, конечно же, одинаковы в обеих странах, но во Франции нравы, безусловно, более либеральны, а сам режим более толерантен.

Жорж ценил свободомыслие и фрондерский дух французских вольтерьянок. Он, конечно же, забывал, что наше общество всегда было куда более закрытым и надзор над ним был куда строже; оно оставалось менее терпимым, но более лицемерным.

К моему большому удивлению, император Николай Первый без опаски стал открыто появляться на балах со своей любовницей Варварой Аркадьевной Нелидовой. Ее тетя Екатерина Нелидова, сама в свое время любовница царя Павла, отца Николая, наставила племянницу на путь истинный, если мне будет позволено столь фривольное и смелое сравнение… Ну и семейство! Разве брат Александра Первого не прогуливался с графиней Нарышкиной, чей муж имел в любовниках собственного кучера?

Что же до наших отношений, мы с Жоржем Дантесом прошли через все стадии: волнение, чувство, страсть. Вопреки видимости, наше положение было сходным: он был свободен; укрывшись в бескрайней России, в поисках родственной души, он бежал от своего прошлого. Я же, чужая самой себе, бежала от своего настоящего. Моя встреча с Жоржем Дантесом была классической и банальной любовью с первого взгляда. Невзирая на свой статус, я хотела в одно и тоже время хранить верность супругу и познать великое чувство. Воспитанная на романтической литературе и вскормленная ею, я нетерпеливо ждала, когда же мне случится телом и душой испытать то безумное, неуправляемое упоение, которое не считается ни с какими законами и условностями; под влиянием непреодолимой страсти моя жизнь теряла равновесие. А я сознательно вносила в нее еще больший беспорядок: возвращалась домой поздно, а то и на рассвете. Я изучила и хорошо поняла, что из себя представлял Жорж Дантес как личность. Я убеждала себя, что он человек хоть и забавный, но легкомысленный и поверхностный; в компании он отличался остроумием; до тех пор я считала его неспособным поддерживать серьезную беседу. Привлекательной внешности, всегда готовый развлечь публику, он нравился дамам. Он был из тех молодых аристократов, праздных и богатых, которые полагают, что острое словцо и мазурка обеспечат им будущий успех в обществе.

Он танцевал как бог и умел как никто превознести в танце достоинства своей партнерши. В его объятьях я чувствовала себя звездой балета Мариинского театра.

Поначалу это была всего лишь озорная игра обольщения, допустимая при дворе; мы обменивались взглядами, заговорщицкими улыбками, записочками; но все менялось: от флирта к интрижке, которая переросла в настоящую страсть. Я больше не могла бороться с потребностью постоянно его видеть. На каждом балу, концерте или спектакле, едва приехав, я выискивала среди публики его высокую фигуру и светлую кудрявую шевелюру.

Он хвастался перед своими товарищами-кавалергардами, что сумел меня покорить, но произошло нечто прямо обратное. Я оказалась той мухой, которая запутала паука в его же собственной паутине… Мне достаточно было разыграть перед ним великую любовь, чтобы он пал, как, впрочем, и другие… Я отчаянно нуждалась в нем, чтобы осуществить свой план!

Всякий раз, когда он вставал, чтобы пригласить меня, взгляды всех присутствующих устремлялись на нас. Едва мы делали первые шаги, как десятки пар глаз ловили каждый наш жест, подстерегали реакции, выискивая мельчайший намек, который можно было бы многозначительно истолковать. Проходя мимо столов, опоясывающих зал, я забавлялась тем, что быстрым взглядом окидывала напряженные, ждущие лица подслушивающих женщин, пытающихся поймать обрывки нашего разговора. В случае нужды они могли бы их и выдумать, чтобы превратить в аппетитные сплетни и потом всем вместе ими наслаждаться.

Жорж заметил их маневры; он нарочно заговорил очень громко, но на самую банальную тему, что их совершенно не заинтересовало; ему удалось обмануть их бдительность! Они были весьма раздосадованы. После чего мы немедленно вернулись к нашей конфиденциальной беседе, становившейся все более интимной.

Время начало сжиматься, как «шагреневая кожа» Бальзака, вскоре Александр может потребовать, чтобы мы немедленно вернулись домой: он был подвержен таким внезапным и всегда непредсказуемым перепадам настроения. Минуты неумолимо текли. Я опасалась появления кареты, которую Александр должен был вызвать; как Золушка, растерянная, испуганная и дрожащая, которая с тоской ждет двенадцатого удара в полночь, я вцепилась в своего Принца… Я пыталась заклинать судьбу. Карета, повозка, тыква… все мешалось в моем сознании. Под огнями рампы мы принимали должные позы…

И этот проклятый некстати умолкнувший оркестр! Каждый час словно растягивался, длился до бесконечности, а наша пара замерла, подобно двум статуям! К счастью, послышались первые ноты, и оркестр заиграл снова.

Звучит вальс; вначале неловкие, наши движения вскоре обретают гармоничность, сливаются воедино; темп убыстряется, мы кружимся, вращаемся, я больше его не вижу, он не видит меня; каждый смотрит в противоположном направлении, мы словно растворяемся в собственной вселенной. Наши тела теперь одно целое; втянутые в бездонную спираль, обретя невесомость, мы только секундами замечаем блеск глаз другого. До Жоржа долетает лишь пьянящий аромат моих духов; ритм все нарастает и нарастает; бесплотные, мы теперь два растворившихся друг в друге существа, мы тонем и распадаемся в высшем экстазе… Музыка внезапно обрывается, мы, пошатываясь, возвращаемся к своим стульям, все еще опьяненные грезой.

Пространство освобождается, танцевавшие дамы расходятся по местам, кавалеры следуют за ними; у меня ощущение, будто бальный зал непомерно, чудовищно разрастается, а мы, напротив, до бесконечности уменьшаемся… Жорж в третий раз приглашает меня на танец, я принимаю приглашение с неизъяснимой радостью. Александр вернулся на свое место и бросает на него убийственные взгляды. В ярости он дает мне понять, что возращение домой не будет мирным. Госпожа Карамзина сидит за тем же столом, что и мы с Александром, она вдова его друга и покровителя Николая Карамзина; она говорит, что Александр в очередной раз «выглядит, как тигровая кошка!». Жорж делает первые па мазурки, весьма ценимой в то время, поскольку она вносила разнообразие, сильно отличаясь от других, более классических танцев.

– Прошу меня простить, Наталья, но, как мне кажется, я не понравился вашему супругу.

Я не ответила.

– Вы не думаете, что это просто ревность?

– Разумеется, но он полностью мне доверяет.

– Мужчины вьются вокруг вас как пчелы, не скрывающие желания вкусить меда!

– Очень забавно! – сказала я, разразившись громким нарочитым смехом.

Это привлекло внимание Александра, у которого вид сделался и разъяренный, и отчаявшийся.

– Но я верная жена! – заметила я.

– Если я правильно понял, верность для вас означает не преступать границ супружеских обязательств.

– Да, или, вернее, нет!

– Как это – нет? – спросил Жорж.

– Я всерьез об этом не задумывалась; полагаю, я верна из чувства долга, из нежности и по привычке.

– И от усталости, – иронично добавил Жорж.

– Я этого не говорила.

– Наталья, я лишь хотел вас поддразнить; я знаю множество мужчин или, скорее, женщин, которые никогда телом не изменяли своим супругам, но легко обманывают их со своим любимым писателем!

– Объяснитесь, Жорж, я вас не понимаю.

– Видите ли, когда какой-либо романист вторгается в ваше сознание, дабы очаровать, покорить и обольстить, супруг при этом перестает существовать! Пока вы спокойно читаете у себя в спальне, соседствующей с его собственной, он, сам того не зная, уже стал рогоносцем!

– О! Жорж! – воскликнула я.

Я всего второй раз слышала это выражение и совсем недавно узнала, что оно означает. Я и представить себе не могла, что это забавно звучащее словечко сыграет дьявольскую роль.

– Хорошо, допустим, я преувеличил, но он уже обманут!

После того, как он тесно прижимал меня к себе, нашептывая на ухо комплименты, Жорж осмелился поинтересоваться, не ревнует ли Александр! Признаюсь, его вызывающее поведение пришлось мне по нраву.

– Как и все русские мужчины, – ответила я. – Жены являются их земельной собственностью, подобно крепостным, привязанным к этой земле.

– Вы весьма жестоки, Наталья.

– Нет, я реалистка, я бы сказала, что он встает в эту позу, создает свой образ; в сущности, он не ревнует, потому что, чтобы ревновать… – заметила я, дерзко глядя Жоржу в глаза, – …следует быть влюбленным!

Жорж выдержал мой взгляд и только спросил:

– Вы полагаете, что это не его случай?

– Нет, он всего лишь подозрителен.

Жорж пробормотал:

– Хотел бы я быть писателем. Осторожней, Наталья!

Я одарила его легкой улыбкой:

– Почему?

– Потому что они, как и поэты, единственные, кто может соперничать с вашим мужем.

– Александр не боится никого, он самый великий!

– Разумеется, но подрастающая молодежь не может его не беспокоить!

– Что вы хотите сказать?

– Ну, юные таланты дерзко стучатся в дверь. А они к тому же маги и волшебники, их романтическое воображение способно покорить любую женщину: они постоянно увлекают вас в путешествие… кстати, как и ваш супруг!

– Изумительно, потрясающе, – сказала я, – особенно со стороны человека, который не может сказать ни словечка по-русски и соответственно никогда не прочел ни единой строчки ни моего мужа, ни любого другого русского писателя! Вам бы следовало стать литературным критиком! Блестящее будущее было бы обеспечено!

Смутившись, Жорж смог только выдавить из себя:

– Нет, нет, я вполне серьезен: я постоянно слышу такие дифирамбы в адрес господина Пушкина! Говорят, что его безграничное воображение порождает создания, каких никогда не встретишь в обычной жизни!

– Вы смеетесь надо мной или и впрямь серьезны?

– Нет, нет, я говорю совершенно искренне.

– По сути, я связала свою судьбу с гением литературы и поэзии; но должна признаться, что Александр Пушкин, хотя и сводит с ума женщин Санкт-Петербурга, никогда не был предметом моих мечтаний, – сухо заметила я. – Свое искусство обольщения он приберегает для других.

Жорж почувствовал себя неловко, поняв, что затронул старую распрю…

– Вы жестоки в своих замечаниях, однако вы признаете за ним неоспоримую власть!

– Вот тут вы ошибаетесь! Александр – продавец иллюзий. Кстати, как и прочие русские мужчины!

– Поэтому он и поэт… Чего ждут от поэта? Дать нам возможность предаться мечтаниям!

– Да, это верно. С писателем дело совсем другое: он наталкивает вас на раздумья. Заставляет задаваться вопросами о себе самом; по подобию Сократа с его пресловутой майевтикой[47], мы вынуждены осознать, что являемся носителями как наших вопросов, так и ответом на них!

– Но Сократ не писатель, он же философ, верно?

– Кто-то, уж не упомню его имени, сказал: «Литература – это случайность истории, философия – это событие мысли».

– Гениально, – сказал Жорж, – признаю свое поражение!

Беседа становилась все увлекательнее. Жорж угадал, что не давало мне покоя в моей жизни с Александром. Я сделалась серьезной и внимательной; личность Жоржа и его речи меня заинтересовали, а потому я осмелилась признаться:

– Когда брачный союз начинает трещать по швам и рассыпаться, не обязательно быть романистом, чтобы найти объяснение. Однако писатель обладает способностью пролить свет на аналогичные обстоятельства и сопоставимые характеры. Надеюсь, вы не беспутный и порочный граф де Вальмон из «Опасных связей»?

– А вы дьявольская и испорченная маркиза де Мертей! – со смехом подхватил Жорж. – Романтическая стратегия всегда самая безошибочная, когда нужно обольстить читательниц.

– Объяснитесь! Что это за романтическая стратегия?

– Нужно всего лишь излить душу, раскрыться, впустить в свой тайный сад… Дабы доказать вам, какое он чистое, искреннее и подлинное существо, писатель или поэт без колебаний бесстыдно обнажает самые тайные стороны своей натуры. Дабы покорить вас, он открывает вам свое сердце, больше того, отдает его вам на откуп! «Ударь себя в сердце, таится там гений!» – восклицает Альфред де Мюссе. Но самый даровитый, на мой взгляд, – это Виктор Гюго!

– Почему? – спросила я, внезапно пораженная образованностью Жоржа.

Мое первое суждение было наивно, я его недооценила.

– Так вот, – продолжил Жорж, – некоторые литературные критики, без сомнения, ревнующие к его таланту, упрекали его в том, что в своих стихах он говорит исключительно о себе самом, а то и выставляет напоказ свои страдания и горести! Задетый и рассерженный Виктор Гюго воскликнул: «Ах! безумец, ты думаешь, что я не ты; разве ты не чувствуешь, что, говоря о себе, я говорю о тебе!»

Писатель желает оставить нестираемый отпечаток в вашем сознании. Знаете, Наталья, если позволите мне такой смелый образ, литератора притягивает не столько ваша женская природа, сколько желание разбудить вашу духовную и чувственную девственность! Он желает вас чистой: он одержим все тем же старым мифом о Пигмалионе. Короче, он желает владеть вами… не притрагиваясь!

– Жорж, вы очень умны, – проговорила я, разразившись громким смехом, чтобы лишний раз позлить Александра.

Тот послал мне гневный взгляд.

Я заранее знала, что ждет меня в карете по дороге домой: традиционная семейная сцена, предмет которой мне был хорошо знаком; я также догадывалась, что это будет иной вариант сказки Перро!

Подозрительность в поведении Александра не укрылась от Жоржа; он предложил мне устроиться за столиком в стороне, я охотно согласилась. Едва усевшись, я весьма вызывающе обратилась к Жоржу, мне хотелось испытать его:

– Все мужчины готовы раздавать обещания, чтобы вызвать в нас интерес и ввести в искушение; но на самом деле наше желание, увы, – это всегда желание другого!

– Откуда в вас столько пессимизма и безнадежности!

– О нет, я всего лишь рассуждаю здраво; вот причина, почему я ищу прибежища в чтении. Вам, конечно же знакомы слова мадам де Лафайет: «Книга – это друг и наперсник». Это не писатель является по отношению ко мне вампиром, – добавила я, – все куда проще и логичней: я испытываю неодолимую склонность отождествлять себя с героинями или героями тех книг, что я читаю, в зависимости от обстоятельств.

– В таком случае, Наталья, вы ведете увлекательнейшую жизнь, полную непредвиденного! Вы могли бы сказать, как Наполеон на своем закате: «Что за Роман моя жизнь!»

– Весьма подходящая цитата.

Внезапно Жорж Дантес внимательно посмотрел на меня и резко сказал:

– На самом деле вы очень несчастливы!

Сам того не ведая, Жорж подтвердил наблюдение Долли Фикельмон, подруги Александра, написавшей обо мне: «На ее лице меланхолическое и тихое выражение, похожее на предчувствие несчастья… страдальческое выражение ее лба заставляет меня трепетать за ее будущность».

– Почему вы так говорите? Это не слишком оригинально, все мужчины, пытаясь покорить женщину, прибегают к этой непременной уловке: заговаривают о «несчастливой женской судьбе»! Это самая что ни на есть банальность, потому что в нашем обществе из всех женщин, независимо от их положения – от горничной, придворной дамы и до самой императрицы, – не найдется ни одной, вполне удовлетворенной своим браком. У нас всех одна и та же участь, наше будущее пишут и рисуют мужчины.

– Не кажется ли вам, Наталья, что вы немного драматизируете?

– Нет, единственная разница в их общественном положении; если вы затронете эту тему в разговоре с женщиной, то можете быть уверены, что попадете в самую чувствительную точку. Ваши доводы несостоятельны, все мы скрываем в тайном уголке души долю сожалений о мечте… Проникнув в эту брешь, мужчина не может не затронуть чувства женщины и тем самым вызывает к себе интерес… он предстает тонким наблюдателем, глубоким знатоком женской души!

– Это не мой случай, – возразил Жорж, – но на любом балу, где я бываю, не обязательно слыть «глубоким знатоком женской души», чтобы заметить, что рядом с вашим мужем вы не очень походите на цветущую женщину, сияющую от счастья!

– Это частично верно, но все мои подруги притворяются и разыгрывают комедию Счастья; у них всегда есть в запасе заготовленная улыбка. Это помогает им избегать неприятных вопросов, которые они могли бы задать себе относительно их истинной природы. Что ж, вы догадались, я принцесса Клевская!

– Кто такая принцесса Клевская?

– Это удивительно, вы француз, причем вроде бы образованный, – улыбнулась я, – и вы не читали один из величайших шедевров семнадцатого века! Возможно, вы думаете, что я живу придуманной, заимствованной жизнью, но вы неправы. Нет ничего случайного в вашем появлении, я бы даже сказала, во вторжении! Мною действительно владеет удивительное чувство, что я воплощение принцессы Клевской, описанной мадам де Лафайет; наше положение сходно вплоть до мельчайших деталей!

– Вы меня заинтриговали! Не могли бы вы дать несколько разъяснений?

– Конечно, – сказала я. – Во-первых, место нашей встречи: придворный бал; именно при таких обстоятельствах главный герой, герцог Немурский, знакомится с принцессой Клевской, которая замужем, как и я… Этот герцог Немурский очень красив, он соблазнитель, который использует свои неодолимые чары при дворе, чтобы играть роль донжуана и добиваться благосклонности дам.

– Наталья, вы делаете из меня дьявольское создание!

– О нет, нет, я просто рассказываю вам сюжет! На первом же балу, где она появляется, герцог очарован принцессой, одной из первых красавиц двора, и безумно в нее влюбляется.

Я пристально посмотрела на Жоржа и сказала:

– А вот это ваш случай, верно?

Он попытался принять изящную позу, но покраснел и смутился. Мои неожиданные слова выбили его из колеи.

– Я совсем забыла вам сказать, и нижайше прошу за это прощения, – лицемерно добавила я с обольстительной улыбкой, – что принцесса тоже не остается равнодушной к герцогу Немурскому!

Повисла долгая пауза; несколько секунд мы смотрели друг на друга, не говоря ни слова; я мужественно решилась прервать это молчание и продолжила рассказ:

– Принцесса Клевская, хоть и увлеченная, желает сохранить верность супругу, принцу Клевскому, которого никогда не обманывала, и, несмотря на неодолимое влечение, которое испытывает к герцогу, отказывается так легко ему уступить.

– Ваша история становится действительно завораживающей, Реальность превосходит Вымысел!

– Нет, нечто прямо обратное, – рассмеялась я, – это Вымысел превосходит Реальность!

Жорж от всего сердца расхохотался. Казалось, моя шутка сняла его глухое напряжение.

– Но что особенно любопытно, – продолжила я, – сходство обстоятельств и персонажей на этом не заканчивается!

– Я должен тревожиться или восторгаться?

– Это вам решать. Итак, – добавила я, – после их встречи, то есть классических обстоятельств бала и обмена пламенными взглядами…

Я испытывала утонченное наслаждение от этого бесконечного и нудного перечисления; я подстерегала его реакцию!

– Они в отчаянии расстались под инквизиторским взглядом мужа. Но что меня искренне привлекает, так это тема, которая навязчиво пронизывает весь сюжет: внутренняя борьба, которая происходит в принцессе между Желанным и Запретным, вы понимаете?

– В полной мере, – сказал Жорж.

– Еще одна деталь, – со смехом сказала я, – решительно, я теряю память! Между принцессой и ее супругом большая разница в возрасте!

И наконец, чтобы окончательно озадачить Жоржа, я добавила:

– Когда принцесса и герцог танцуют, их тела касаются друг друга, и в этот момент они чувствуют физическое влечение, почти магнетическое.

Это было неправдой, потому что в романе герцог Немурский всего лишь тайно за ней наблюдает. Но в любом случае Жорж не читал книгу и, по всей видимости, вряд ли когда-либо прочтет!

Он весьма элегантно сопроводил меня на место, поклонился и учтиво приветствовал Александра, который вернул ему приветствие… гримасой! Жорж, терпеливый и упорный, переждал несколько вальсов и мазурок: он хотел, чтобы о нем забыли. Почти в самом конце бала он воспользовался отсутствием осаждаемого поклонницами Александра, который куда-то отошел, чтобы снова пригласить меня.

– Вы любите танцевать, Наталья?

– Да, обожаю. Если бы я была более талантлива, а главное, более настойчива, то хотела бы стать одной из балерин Мариинского театра.

– Не хочу вам льстить, но в любом случае вы упустили свое призвание, – сказал Жорж, подмигнув мне.

– С тех пор, как вы в Петербурге, что произвело на вас наибольшее впечатление или поразило?

– Вы и вправду желаете это знать?

– Да, разумеется.

– Вы удивитесь!

– Музей, церковь, поведение людей, наши нравы, наши привычки?

– Нет, – сказал Жорж, – взгляды женщин.

– Что вы хотите сказать?

– Если бы я был художником, я бы постарался выразить эту внутреннюю красоту. Было бы банальностью сказать, что взгляд суть прибежище души; только он не подвластен времени, он не стареет. Когда я встречаю взгляд женщины в возрасте, то позволяю себе не отводить глаз, вплоть до неприличия, и не замечаю никаких перемен; он знак ее бессмертия и выходит за рамки ее существования. У женщины, которая претерпела все тяготы существования, эта единственная искра жизни еще видна и доступна восприятию. Она подобна звезде в небе; она кажется нам реальной; на самом же деле она погасла уже давно; но я еще вижу исходящий от нее свет, идущий из ее детства… Если я разобью зеркало, передо мной вновь предстанет та юная девушка с бездонными синими глазами, которая покоряла сердца, та до срока зрелая женщина, чей взгляд спокойно пронзал вас насквозь, читая в вашей душе, как в открытой книге…

– То, что вы говорите, очень поэтично и, безусловно, является плодом долгого опыта, – поддразнивая, заметила я.

Едва я успела произнести эти слова, как меня охватила смутная грусть. Я была женщиной, которая больше не знала, чего она хочет. Кстати, однажды Александр, устав от моих вечных вопросов, резко бросил мне:

– Чего вы хотите от жизни?

Это был главный вопрос, по сути своей философский, на который я не могла ответить; предвидеть свою судьбу, высказывать свои желания – это было выше моих сил. В тот день я глупо затихла. У меня было все, а я хотела чего-то другого, как капризный ребенок, который, едва получив новую игрушку, тут же теряет к ней интерес ради другой.

В карете на обратном пути, несмотря на присутствие Александра, мешающего погрузиться в мечты, мне достаточно было глянуть в окно, чтобы испытать мягкую эйфорию. В игре света и тени на неровно мелькающей листве я ясно различала лицо и мощную фигуру Жоржа, он сопровождал меня! Какой восторг! Простым усилием желания я оживляла в своем сознании незабываемые моменты: картины бала и нашей встречи.

Какое изумительное ощущение: эта сцена бала продлилась не более трех часов, но я воссоздавала ее, как мне было угодно; согласно своей воле, воображению и фантазии я ее продлевала, растягивая до бесконечности, или же, наоборот, я изымала из нее бесцветные моменты; я могла бесконечно разыгрывать ее в свое удовольствие. Это было чудесно, в моей душе сосуществовали два времени: реальное, внешнее, то, что отражалась на моих часиках, непреклонное, позволявшее Александру вынудить меня немедленно уехать с бала, и другое, внутреннее, принадлежащее лишь мне одной, невидимое, неразрушимое, неотъемлемое! Попытаться отобрать его было бы все равно что вырвать мне сердце. Александр утомлял меня, и я еще не осмеливалась задавать себе вопрос относительно Жоржа.

В тот вечер я никак не могла заснуть, у меня в памяти еще оставался аромат запретного плода. На следующее утро, проснувшись, я повела себя с Александром довольно резко, отвечала ему отрывисто, не могла выносить его советы, внушения и указания. Его голос раздражал меня, даже его запах казался невыносимым! Он мешал мне прислушиваться к той мелодии счастья, которая начала звучать у меня в голове…

20. Двусмысленная верховая прогулка

Я отпустила всех слуг. Моя сестра Екатерина пожелала во что бы то ни стало к нам присоединиться. Я отвела ее в сторонку и объяснила, что у Жоржа очень серьезная проблема, о которой он хотел со мной поговорить с глазу на глаз, и попросила ее под строжайшим секретом никому ничего не рассказывать. Екатерина была и разочарована, и в то же время польщена таким знаком доверия.

После того, как она безрезультатно пыталась очаровать Александра, Екатерина переключилась на Жоржа. И для того, чтобы оставаться как можно ближе к новому избраннику своего сердца, она вдруг воспылала чрезвычайной сестринской любовью. Она настаивала, что будет сопровождать меня повсюду: на балы, концерты и верховые прогулки. Идеальная компаньонка. Намного позже я осознала, какая тайная страсть зародилась в ее душе; если бы я поняла это раньше, то немедленно прекратила бы эту игру в обольщение с Жоржем и оставила бы его сестре!

Александр на некоторое время уехал в свое родовое имение, в Михайловское. Я с удовольствием приняла приглашение Жоржа на верховую прогулку.

Наши лошади были уже готовы, мы сели в седла, и Жорж подал знак трогаться. Я была прекрасной наездницей, Жорж сильно мне уступал. Это первое верховое свидание проходило со всевозможной деликатностью; не было ничего компрометирующего в том, что мы скакали рядом. Однако я чувствовала некоторую неловкость, как будто пара устремленных на нас глаз неотступно за нами следила.

Я уже ощущала вину перед мужем: мне не казалось, что я его обманываю, мой грех заключался лишь в том, что эти моменты счастья я разделила не с ним; я исключала его из своей жизни и вновь простодушно желала, чтобы он присоединился к моей радости, – нечто вроде утопического союза троих! Это чувство вины объяснялось не столько моим физическим присутствием рядом с Жоржем, сколько теми мыслями, которые мало-помалу овладевали мной и глубоко волновали.

Появление Жоржа в моем существовании стало откровением, потрясением. Эта встреча разбила мой уже надтреснутый мирок; я с трудом старалась сдерживать терзающий меня внутренний огонь.

На повороте лесной тропы моя лошадь, испугавшись, шатнулась в сторону, и на какое-то мгновение наши тела соприкоснулись; без единого слова наши взгляды со смущением встретились, но было слишком поздно, неведомое притяжение уже зародилось.

Первая капля дождя вырвала меня из мечтаний, вторая вернула в реальность. Я уже не знала, должна ли я в экстазе отдаться бреду моего воображения или же физическому и телесному присутствию моего кавалера. То я позволяла себе мечтать, что оседлала некоего Пегаса, чтобы безоглядно унестись в безрассудные грезы, то вновь возвращалась на землю: мерный глухой стук копыт, сладковатый запах животного, постоянное и пьянящее трение шкуры о мои бедра, листва, хлещущая по лицу, и прямо передо мной, опережая всего на голову, мощная застывшая фигура Жоржа, который, явившись из другого мира, казался нечувствительным и чуждым всему, что его окружало. Подобно валькирии, я наблюдала за гибелью своего героя, чтобы унести его в свою Валгаллу!

В ветвях зашелестел теплый ливень, наша одежда промокла, горизонт вдали темнел и приближался с тревожной быстротой. Лес, ранее воплощавший в себе защиту и место признаний, превратился в огромную тюрьму, где мелькание высоких прямых тополей стало напоминать прутья чудовищной решетки. Красноватые молнии разрывали туманный свод небес; с ужасом угадывалось место, куда сейчас обрушится гром. Мокрые лошади вставали на дыбы при каждой вспышке, они стали неуправляемыми, неукротимыми и уносили нас, как если бы теперь, когда они более не имели хозяев, их стремительно втягивали в себя глубины леса. Жеребцы скакали в одинаковом ритме; по мере того, как они набирали скорость, их головы, казалось, вытягивались, чтобы легче пронзать становившийся все более плотным воздух, чтобы полнее участвовать в этом медленном и величественном проникновении; глухие к окрикам и приказам всадников, не чувствуя шпор, вонзающихся в их бока, они не подчинялись удилам, режущим им губы.

Они оборачивались на нас, бросая сверкающие безумием взгляды, потом снова и снова убыстряли ритм, пьянея и от бешеного ветра, бьющего им в ноздри, и от запаха теплого влажного лесного перегноя.

С выкатившимися, налитыми кровью огромными глазами они испускали радостное громоподобное ржание, нарушающее страшную тишину леса. Хлопья белой пены срывались с их задыхающихся пастей, образуя длинную серебристую цепочку; от их шкур, мокрых от пота и дождя, шел едкий въедливый запах; они взлетали на возвышенности и спускались по склонам в одном и том же дьявольском ритме; возникшая из ниоткуда река заставила их замереть на месте. Они с наслаждением зашли в воду и стали пить, пока не утолили жажду, оставив нас растерянными и измученными.

Мы покинули лошадей и попытались укрыться от низвергавшегося на деревья потопа. К счастью, мы нашли домик лесорубов, в это время года необитаемый.

Жорж чиркнул спичкой, и от самодельных свечей, которые он нашел, полился странный свет, создавший в комнате атмосферу нереальности. Пламя светильников колебалось, и вместе с ним колебались тени наших фигур, то сближаясь, то застывая. Только сплетались огненные языки в очаге.

Скопившаяся на полу дровяная пыль поднималась в воздух при малейшем нашем движении. Мы были двумя бестелесными существами, перемещающимися в облаке, подсвеченном горящей печью. Стоило двинуться с места – и световой ореол превращал нас в вымышленные существа.

Сидя рядышком с Жоржем прямо на полу, на огромной медвежьей шкуре, я вспоминала нашу безумную дикую скачку. Зачарованная, словно загипнотизированная, я не могла оторваться от пламени, которое потрескивало и жадно лизало два полена. Я наблюдала за этим вакхическим танцем, следовавшим ритму музыки наших вальсов и мазурок в Аничковом дворце. Странные поленья, похожие на два резных тела; ветви и отростки играли роль рук, ладоней, пальцев, а раскидистые корни образовали пылающую шевелюру. Они горели, но не сгорали.

Внезапно очаг печи разросся до гигантских размеров, превратившись в огромные театральные декорации, в которых разыгрывали спектакль три актера – земля, огонь и ветер. Мы с Жоржем лишь придвинулись ближе, но не касались друг друга.

То опьянение свободой, которое я почувствовала во время скачки, улетучилось, стоило нам зайти в убежище; загадочная сила втолкнула нас в это замкнутое пространство; ловушка захлопнулась. Я чувствовала себя неловко; оба мы старались не смотреть друг на друга. В какой-то момент Жорж решил было выйти; снаружи силы природы словно сорвались с цепи: дождь, ветер и град разгулялись вовсю и взяли дом в кольцо. Деваться было решительно некуда, наступала ночь, и мы были вынуждены провести ее в этом случайном приюте. Романтическая прогулка оборачивалась двусмысленностью отношений. Мы устроились по разные стороны печи. Жорж казался чем-то озабоченным; он заполнял долгие паузы банальными замечаниями и тривиальными рассуждениями о жизни вообще. Я задавалась вопросом, что за недавняя драма, что за потрясение побудило его предложить мне эту прогулку. Женская интуиция заставляла думать, что это приглашение не было безобидным. Не то чтобы я подозревала какую-то хитрость с его стороны, но после того вечера на балу, когда мы танцевали, и несмотря на бесконечную деликатность, с какой он пригласил меня на эту прогулку, я уже чувствовала, что между нами соткалась некая связь. Мы нашли оставленную кем-то бутылку водки; алкоголь и тепло побороли нашу робость. Мы с юмором посмотрели на сложившуюся парадоксальную ситуацию: невольно оказаться в положении греховной парочки, когда ничто к этому не предрасполагало. Я вспоминала о моих юных годах, печальных и мрачных, прошедших под властью бесчувственной и авторитарной матери; он поведал о своих, бурных и мятежных, протекавших в неспокойной обстановке его страны. Я описала свои чувства благонравной и послушной девушки в удушающей атмосфере родительского дома, откуда мне всегда хотелось сбежать; всю жизнь бегство было моей навязчивой идеей: сначала детство, потом моя мать и, наконец, Александр. Жорж и гордился, и смущался своими юношескими любовными победами, и в свою очередь сделал болезненное признание: в его мужской жизни случились большие перемены. Он тоже был вынужден порвать с армией, с семьей, с политическим режимом во Франции, он был отвержен и оказался в оппозиции Карлу Х. Я стала более словоохотлива, вспоминая о своем браке, о его начале, о рождении каждого ребенка, об успехе в обществе и престиже мужа. Как два подростка, мы обменялись долгим поцелуем. Неизведанное желание овладело мной. Я готова была отдаться Жоржу, не столько из физического влечения, сколько из любопытства…

Жорж придвинулся ко мне и сказал:

– Вы подумали над моим приглашением, вернее, предложением?

Я ответила в том же тоне:

– Если говорить прямо, вы просите меня стать вашей любовницей. Я об этом много думала и должна признаться, что часто задавалась одним вопросом: должна ли я предаться пожирающей меня страсти? Я осознаю, что желаю вас и что мы с вами дошли до высшей точки нашей любви! – сказала я со смехом.

– Ах, Наталья, мы с вами пребываем в полной гармонии; наконец-то вы меня поняли.

– Я уверена, сейчас вы мне скажете, что наши сознания, наши души и наши тела готовы слиться воедино…

– Когда? – спросил Жорж. – Не заставляйте меня томиться!

– Вы создали мой чистый и идеальный образ, и полагаю, вы бы стали презирать меня, если бы я так легко вам уступила! В ваших глазах я потеряла бы то уважение, которое вы питаете ко мне сегодня.

– Вы жестоки, Наталья!

– Иногда я вспоминаю слова Татьяны из «Евгения Онегина»:

Я знаю: в вашем сердце есть

И гордость, и прямая честь.

Я вас люблю (к чему лукавить?),

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна.

Жорж, вы скажете, что это в духе Корнеля; вы навязываете мне болезненную и неразрешимую альтернативу: выбор между законным мужем, которого я не люблю, и любовником, которого я обожаю…

– Нет, – сказал Жорж, которому еще хватило сил пошутить, – это в духе Расина!

– Я еще подумаю, но меня тревожит мысль, не стану ли я просто одной из ваших побед при дворе.

Внезапно по непонятной и непостижимой причине Жоржа охватила паника, неодолимое желание бежать, словно он стал жертвой чьих-то происков; ловушка захлопывалась. Это уже была не игра. На него ложилась ответственность, а главное, замаячили политические и общественные последствия его любовной авантюры.

С лихорадочной торопливостью он предложил отыскать наших лошадей и вернуться. Он привел множество причин отправиться немедленно. Еще совсем недавно он представал страстным возлюбленным; теперь же он превратился в жалкого воина, поспешно отступающего с поля боя!

21. Царь похищает Александра

– Имперская полиция, откройте! – услышал я по другую сторону двери.

В испуге я поспешил открыть и увидел огромного мужика в мундире, который едва вмещался в дверной проем; не говоря ни слова, он грубым движением протянул мне запечатанное воском письмо; я торопливо его распечатал: меня немедленно призывали в Москву к императору. Я побелел, в голове все смешалось, ноги задрожали. Я спешно оделся, собрал в багаж какую-то одежду, стараясь сохранять спокойствие и не желая показывать свое волнение.

Приготовления заняли всего несколько минут, я последовал за внушительных размеров офицером, как и за двумя другими, не менее внушительными, которые его сопровождали.

Карета ждала нас; мы все уселись. За четыре дня дороги ни один из моих охранителей не сказал мне ни слова; они, конечно же, получили приказ и были немы как рыбы.

Эта ночь с третьего на четвертое ноября 1826 года наложила глубокий отпечаток на жизнь Александра: царь в величайшей тайне выкрал его! Настоящее похищение, если уж называть вещи своими именами. Это станет началом тесных отношений между Александром и императором. Но вот чего широкая публика не знает: если первая их беседа стала известна всему Санкт-Петербургу, то последующие никогда не упоминались. Лишь намного позднее Александр доверил мне их содержание.

Казалось, все было прекрасно организовано: когда мы останавливались на постоялом дворе, нам тут же подавали трапезничать, военные по одну сторону стола, я по другую; едва отдохнув и поспав, мы тут же отправлялись дальше, так и не обменявшись ни единым словом!

Всю дорогу меня мучило множество вопросов: куда меня везут? Я не смог добиться никакого ответа от офицера, который казался главным. Донесли ли на меня из-за публикаций, об опасности которых я позабыл? В чем меня обвиняют на этот раз? Я задавался вопросом о причинах этого похищения. Девятью месяцами раньше заговор декабристов против царя потряс Россию, но я не имел отношения к тем событиям. Я постарался припомнить все оплошности, которые мог совершить: забытые бумаги? Донос о неосторожных словах? Бунтарские произведения? Я перебирал в голове все, что писал в последнее время. Но я либо сам все подвергал цензуре, либо шифровал, либо сжигал!

Император Александр Первый уже отправлял меня в изгнание, чего еще мне было бояться от нового царя Николая Первого? Каковы были намеренья императора? Желал ли он сделать из меня воображаемого врага, дабы возвыситься и соперничать со славой поэта, которая уже распространилась во всей России? Подобная оппозиция придавала ему веса. Я больше ничего не понимал; в начале июня по совету друзей я отправил послание императору, поклявшись честью, что я никогда и ни в какой степени не принимал участия ни в каком заговоре. Я никогда не принадлежал никакому тайному обществу: ни Южному, ни Северному или Славянскому союзу, пусть даже я симпатизировал некоторым их идеям.

Вот, кстати, это письмо: «Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь никаким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них. Чиновник 10-го класса Александр Пушкин. 11 мая 1826».

После моего изгнания много всякого приключилось, в том числе коронация нашего царя Николая Первого, имевшая место 22 августа 1826 года.

Мой ангел, позволим себе пошутить… достаточно мне было отлучиться на некоторое время, чтобы без всякого моего соизволения у нас сменился император!

Как вам известно, я был сослан, потому что полиция, постоянно вскрывавшая мою корреспонденцию, якобы обнаружила некий текст, свидетельствующий о моей склонности к атеизму. Упрек этот был совершенно несправедлив, ибо речь там шла о проблемах, связанных с существованием Бога, нашей судьбой и истоками мира; вопросы и сомнения вполне банальные, которыми задаются все люди и все философы Земли, начиная с пещерного века!

В таком случае следовало бы отправить в тюрьму Паскаля и Декарта, в Бастилию – Монтескьё и уничтожить Дидро: он-то утверждал и неприкрыто отстаивал свой атеизм. Император Александр Первый уже отправлял меня в ссылку тридцатого июля 1824 года, и тогда поездка продлилась десять дней, пока я не прибыл в свое родовое имение, Михайловское, девятого августа. Второй император, его брат Николай Первый, приказал похитить меня в ночь на третье или четвертое сентября 1826 года, чтобы привезти меня в Москву. На этот раз путь был более быстрым, и я прибыл восьмого сентября утром.

Через несколько веков после моей смерти КТО осмелится заявить, КТО осмелится утверждать, что, не считая, разумеется, его супруги Александры Федоровны, я не был единственной любовью царя Николая Первого!!!

Сами посудите: едва он заключил свой брак, едва оправился от всех треволнений (хвалебные оды, поздравления, подарки…), едва успел срочно вызвать своих министров, чтобы подписать кое-какие дипломатические депеши, утвердить несколько указов, наложить свое императорское одобрение на несколько приглашений в Сибирь… как, по прошествии ровно двенадцати дней, а именно в ночь на третье сентября 1826 года, он, забыв про остальные дела, подобно романтическому кавалеру, влюбленному в свою красавицу, приказывает похитить меня!

Мне не дали времени ни продышаться, ни прийти в себя, мне не позволили ни умыться, ни даже переодеться; только в последнюю минуту мне сообщили, что меня срочно призвал к себе сам император; прошло совсем немного времени, и мне поспешили вручить письмо генерала Бенкендорфа, который только что был назначен главой тайной полиции. В письме указывались условия, при соблюдении которых мне отныне предстояло писать!

Едва я вылез из кареты, как меня охватила неведомая тревога. Неужели меня привезли, чтобы отправить в пожизненную ссылку в Сибирь? Должен ли я буду присоединиться к ста двадцати шести декабристам?

Парадоксально, но какой удачей было то, что император Александр Первый отправил меня в изгнание в мое собственное родовое имение в Михайловском, недалеко от Пскова! Иначе, как вам известно, из-за выступления декабристов четырнадцатого декабря меня бы схватили и отправили в Сибирь, как остальных подозреваемых, если только не казнили бы вместе с другими пятью заговорщиками, чтобы преподать народу наглядный урок. Однако на мне лежала тень серьезных подозрений: у меня в доме бывали многие декабристы, они принадлежали к числу моих друзей, там же были найдены произведения в прозе и стихи, прославляющие свободу, в частности ода «Вольность». Я никоим образом не участвовал в попытке государственного переворота: обстоятельства сложились так, что мое отсутствие в Санкт-Петербурге сделало это невозможным. Меня постарались обвинить в призывах к ниспровержению существующего строя, в критическом отношении к действиям правительства, что питало дух заговорщиков и подтолкнуло их перейти к действию. К счастью, против меня не нашлось ни одной прямой улики, но мне могли поставить в вину, что мое духовное влияние сыграло огромную роль.

Однако я часто спрашивал себя, почему мои лучшие друзья – поэт Рылеев, Бестужев-Рюмин, Муравьев-Апостол, Пестель, – которые участвовали в заговоре и играли в нем весьма активную роль, раз уж их приговорили к смертной казни, почему они всегда отказывали мне в праве участвовать в своих собраниях и никогда не делились подробностями заговора?

Я, конечно же, стремился найти объяснение их поведению. Предполагаемое желание меня таким образом оберечь не является достаточной причиной, чтобы отстранить меня от обсуждений и подготовки переворота. Думали ли они, что во мне сочетаются два антагонистических духа? Что я нечто вроде интеллектуального бастарда: наполовину аристократ, наполовину мятежник? Они наверняка опасались, что я окажусь кем-то вроде Матамора[48], готового переметнуться на другую сторону при первой же опасности. Неужели они не доверяли мне? Считали ли они меня просто поэтом, витающим в своих грезах о мятеже, неспособным действовать и брать на себя ответственность за свои поступки?

За время этого долгого странствия меня мучили многие противоречия: с одной стороны, я хотел хранить верность революционным фибрам моего сердца, французским идеалам Свободы, Равенства и Братства. Французская революция произвела на меня неизгладимое впечатление: я питал безграничное восторженное уважение к философам эпохи Просвещения, великим вдохновителям этой революции. Но, с другой стороны, я был противником насилия и смуты времен Террора во Франции; то, что рассказывали эмигранты, нашедшие убежище в России, наполняло меня ужасом. Революция питалась этим необузданным варварством; под благородным предлогом рубили сотни голов и превращали улицы Парижа в реки крови.

Император, потребовавший моего возвращения в ночи, был готов принять меня…

22. Царь принимает Александра

Я ждал в приемной, дверь в гостиную забыли прикрыть.

Я видел и ясно слышал императора, который готовился принять меня. Он разговаривал сам с собой. Императору нравилось рассматривать себя во всех зеркалах… Эти зеркала посылали в бесконечность отражение его роскошного офицерского мундира, усыпанного наградами. Он прохаживался туда-сюда, постоянно поправляя какую-то деталь своего сверкающего облачения, то подравнивая одну из медалей, то прилаживая и без того идеально сидящий эполет, то одергивая в последний раз китель, чтобы скрыть непослушный дородный животик; наконец, он смахнул огромной ручищей воображаемую ниточку!

– Как странно, – говорил он, – я, царь всея Руси, испытываю необъяснимое волнение и великое любопытство при мысли принять этого недомерка-поэта; он подобен мошке, запутавшейся в гриве льва!

Полное впечатление, что император готовился не к политической встрече, а к галантной. Он хотел мне понравиться; он был совсем не таким, как Константин, его несостоявшийся царек-братец, вечно колеблющийся, безликий, переменчивый, как флюгер, в полной зависимости от обстоятельств. Он желал мне продемонстрировать, что будет современным императором – «просвещенным деспотом», любящим поэзию и литературу – в отличие от Александра, своего пугливого брата, который из-за любой «подозрительной строфы» посылал своих поэтов в изгнание.

Успокоить меня, ободрить – вот в чем была его цель; как я понял впоследствии, он хотел, чтобы я стал его другом и наперсником.

– Мой бедный брат Константин, – позже признался мне царь, – всегда ощущал свою вину в убийстве нашего отца Павла Первого; он прекрасно знал заговорщиков и ничего не предпринял. Повседневная жизнь цареубийцы нелегка, – с ледяным юмором сказал Николай Первый. – Что до нашего старшего, Александра, он тешил себя иллюзией, что сокрушил величайшего и гениального стратега, Наполеона, в то время как истинным триумфатором был генерал Зима, этот вечный и непобедимый союзник России, а такое тоже трудно осознавать!

Первая беседа стала для меня символической, потому что весь двор обсуждал это событие. Царь дал мне понять, что не собирается рядиться в одежды своего брата Александра. К счастью, по его собственному утверждению, он не хотел также следовать тираническому духу своего отца Павла Первого. Николай Первый вылепил себя сам, без чьего-либо влияния, он хотел утвердить свою независимость, свою «широту взглядов», свое величие, как римские цезари. Я напомнил себе, что его брат выслал меня за сотни верст от Москвы только потому, что имперские химики обнаружили в моей почтовой бумаге ничтожные следы атеизма! И в то же время, удостоив меня аудиенцией, царь давал мне понять, что не забыл ничего, мною написанного.

Камергеры внезапно распахнули обе створки дверей гостиной; император появился во всем своем величии. Я почувствовал себя крошечным по сравнению с двумя гигантскими метрами, пренебрежительно взирающими на меня с высоты.

– Так вот он, этот опасный смутьян, вдохновитель мятежа, бунтующий дух, учитель свободы, герой равенства, певец братства… – произнес император зычным голосом, от которого дрожали стекла.

Ошеломленный, я не ожидал такого приема.

– Государь, я бесконечно благодарен вам за эту аудиенцию и в то же время смущен тем спорным, хоть и лестным, но излишне негативным представлением, которое сложилось обо мне у Вашего Величества!

Император, как истинный ботаник, не спеша рассмотрел и изучил этот редкий экземпляр в его коллекции, безусловно, представленный при дворе в единственном экземпляре. Он испытывал при этом беспредельное удовольствие.

– Чего я только о тебе не наслушался; поэт, тайный революционер, необузданный любовник, погрязший в долгах игрок, отчаянный пьяница, великодушный друг, эрудит, забияка, идеалист, атеист, националист, пламенный защитник свобод, герой крепостных. Скажи же, на самом деле кто ты, Пушкин? Ты меня заинтриговал: что скрывается за этими масками? Кому мне верить? Ты удивительный персонаж с тысячью лиц!

– Государь, позвольте ответить Вашему Величеству следующим образом: «Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом».

– Недруги завидуют твоим литературным успехам; другие преследуют тебя из утробной ненависти, особенно бесчисленные женщины, которым ты внушил грезы, обещая невозможное – рай, невообразимую жизнь, – а потом всех их бросил! И наконец, генерал Бенкендорф, глава моей полиции: этому-то ты что сделал? Жену увел? Мне ежедневно докладывают о каждом твоем шаге, ничто не ускользает от его глаз.

Это хорек с орлиным взором, мифологическое существо, которое служит мне не за страх, а за совесть и подчиняется беспрекословно, – сказал царь, которого позабавило найденное им сравнение. – Он напоминает ревнивого мужа, ни днем, ни ночью не спускающего глаз с жены! Мне говорят, ты этакая странная птица, которая очень часто меняет гнездо и, подобно кукушке, пользуется опустевшими гнездами!

Весьма гордый своей шуткой, император пригладил усы и засмеялся. Весь красный от смущения, я выдавил улыбку.

– Не следует сердиться на Бенкендорфа, он весьма ограниченный, но очень верный и послушный пес. Он кусает, когда я приказываю, а когда все кончено, покорно возвращается в свою конуру… Тебе, должно быть, кажется странным, что я доверил ему следить за тем, что ты пишешь? Но именно потому, что он простодушен, глуп и необразован. Он убирает все, чего не понимает, и тем самым экономит мне много времени, даже если это очень несправедливо; неспособный уловить тонкости проблемы, он по-солдафонски глуп, но мне совершенно необходим. Он, как ты говоришь, моя «железная гвардия». Но мне приходится к нему приноравливаться, ибо он служит мне и охраняет мою империю; помешанный на тайной разведке, он желает знать все: рождение, брак, похороны, соитие… Ничто не должно от него ускользнуть; он желает все проверять, все контролировать, и даже там, где нет ни малейшего сомнения или подозрения, он может их выдумать, нафантазировать заговоры, чтобы оправдать свое существование. Знаменитый министр полиции Наполеона Жозеф Фуше бледно выглядит по сравнению с ним. И даже по сравнению с нашей ищейкой Фогелем[49]! С ним, по крайней мере, я не получаю докладов в виде претенциозных философских трактатов с разбором воззрений моих противников! У Бенкендорфа белое – это белое, а черное – это черное; никаких фиоритур, никаких непонятных тонкостей, нюансов и деликатностей – это не его стиль.

Мне было что ответить императору, но я подумал, что разумнее молчать и слушать. Если он поспешно меня вызвал, вынудив покинуть дом глубокой ночью, то уж точно не для салонных разговоров! В его словах скрывалось ясное послание, и в моих интересах было как можно быстрее разгадать его смысл и запомнить ради собственной безопасности.

– Видишь ли, Пушкин, я питаю к поэтам недоверие большее, чем к писателям.

– Почему, Ваше Величество? – осмелился спросить я.

– Писатели – болтуны. Они утомляют нас своими речами. Кстати, и сами речи эти совершенно невнятны; они жонглируют туманными идеями; к счастью, они не покидают земной тверди!

А вот ты, Пушкин, кружишь голову народу, пудришь ему мозги безрассудными мечтами, тебе даже удается убедить его, что следует верить в чудеса. Ты настолько дерзок, что осмеливаешься ставить под сомнение существование Бога! Видишь, Пушкин, я очень терпим, я даже оставляю тебе свободу сомневаться; ты не можешь сказать, что я безжалостный автократ!

Но я уверен, что, когда придет твой последний час, ты, как и все, обратишься к Создателю и попросишь его не слишком терзать тебя в аду, – сказал император с тем же воодушевлением.

– Возможно, государь, – проявил я слабость.

– Итак, ты, агностик, который заигрывает с атеизмом, должен как-то определиться, – подвел итог император. – В любом случае ты ничего не теряешь, должен напомнить тебе, пусть и приблизительно, слова французского философа Паскаля: «Если ты атеист и Бог не существует, ты ничего не потерял, но если он существует, то ты все выиграл!»

Я уважительно глянул на императора.

– Твои стихи – это непредсказуемые бомбы, никогда неизвестно, когда и где они взорвутся. Я не знаю, будет ли это при моем правлении или при ком-то из моих преемников. Я реалист и мыслю здраво, этот момент придет, но, я надеюсь, как можно позже. Ты удивишься, но знаешь, сколько царей и цариц были убиты, начиная со Средних веков?

– Не ведаю, Ваше Величество.

– Интересно, является ли это русской традицией или модой? Я насчитал между восемью и двенадцатью, от Святослава до Павла Первого, не говоря уж о трагической судьбе Ивана Четвертого! Чего только не найдешь в нашей истории: отцы, которые казнили своих сыновей из страха, что те свергнут их с престола, как Петр Великий поступил со своим сыном Алексеем; братоубийцы, как Святополк Окаянный; жены, которые избавлялись от своих супругов, как Екатерина, которая устранила Петра Третьего при помощи своего любовника.

Я не собираюсь излагать тебе «Историю государства Российского», твой друг Карамзин с блеском взял это на себя; но вот несколько довольно кровавых примеров.

Святослав погиб во главе своих войск, враги сделали из его черепа чашу для вина, инкрустированную золотом. Князь Долгорукий был отравлен на празднестве; он жил в дальних землях и желал «простереть руку» до Киева, отсюда и его прозвище Долгорукий. Его сын, отличавшийся непомерной жестокостью, был убит толпой, разграбившей его дворец. Дед, Иван Третий, избавился от своего внука Димитрия, наследника трона, чтобы посадить на него своего сына Василия, родившегося во втором браке. А этот бедный маленький Иван Шестой, которого заперли в темноте в возрасте четырех лет и выпускали только ночью; он всю жизнь воображал, что дня вообще не существует, и был убит своими тюремщиками.

Знаменитый Борис Годунов, историю которого ты описал, умер при до сих пор невыясненных обстоятельствах. Видишь, Пушкин, как легко колеблются троны; достаточного одного беглого монаха, утверждающего, что он воскресший царевич, чтобы народ России ему поверил. К счастью, у этого народа имеется редкое и неизменное качество: наивность!

Власть хрупка и опасна: в каждое мгновение жизни я думаю о смерти; есть некая фатальность в том, как внезапно может ускориться ход истории, – произнес царь очень серьезно. – Но я что-то разговорился…

Я прекрасно понял, что четырнадцатое декабря двадцать пятого года было предупреждением, к счастью, я вовремя на него отреагировал. Это не было ни революцией, ни бунтом, ни мятежом; я бы сказал, случилось общественное недомогание, что намного серьезнее…

Я был поражен и восхищен трезвостью его рассуждений, а главное, откровенностью. Как император, царь всея Руси, мог позволить себе так открыться?

Этот холодный, объективный, политический разбор событий не уставал меня удивлять. Почему он призвал меня в свидетели, как если бы я был одним из особых советников его правительства? – спрашивал себя я. В чем заключалась стратегия царя? Чего он добивался? В этих поразительных откровениях наверняка скрывалась ловушка. Я держался настороже.

– Ваше Величество, я не революционер, я всего лишь человек, любящий свободу и справедливость.

– Возможно, это еще хуже, – сказал царь, – ты воплощаешь постоянный мятеж, непрерывное кипение, ты упорно все подвергаешь сомнению!

– Нет, государь, тот Пушкин умер! (увы, добавил я про себя). Могу ли я представить вам нового Пушкина? – с долей театральности добавил я.

Передо мной был выбор: похоронить себя в сибирской ссылке, где я буду отрезан и от близких, и от цивилизации, а главное, лишен возможности писать и жить своим искусством, или же бороться, участвовать в реформах, в преобразованиях, так необходимых России. По сути, я чувствовал себя трусом!

– Так вот, государь, имею честь официально заявить, что я отрекаюсь.

– А вот я нет! – громоподобно захохотал Николай Первый. – Эту шутку со мной уже сыграл мой брат Константин! Но он-то слюнтяй, он боится власти; в любом случае, в нем не было никакого предрасположения стать царем; едва женившись в шестнадцать лет, он развелся в девятнадцать, а потом обзавелся французской любовницей; в конце концов он женился на польской графине. Ты же понимаешь, Пушкин, Польша – исконный враг русской земли! И в увенчание всего, если мне будет позволена сия игра словами, он перешел в католицизм. Он был наместником Царства Польского, и это, должно быть, вскружило ему голову. Он совершенно «ополячился»! Что и стало для него предлогом отказаться от трона, избавившись от него в мою пользу.

Внезапно к моему полному недоумению царь воскликнул:

– В отличие от моего брата Александра, который был глупцом, я не отправляю тебя в изгнание, напротив, я желаю держать тебя в тепле и холе при себе, причем в непосредственной близости от себя; сам увидишь, это куда удобнее и менее рискованно!

И потом, на что тебе жаловаться? Народ тебя любит, женщины боготворят и двор превозносит! Мое благоволение даже вызовет ревность и соперничество. Я сам завидую той зависти, которую ты вызываешь!

– Если я верно понял, Ваше Величество, отныне я пребываю в золотой клетке, прутьями которой являются ваши цензоры.

– Пушкин, Пушкин, вечно ты играешь напыщенными словами, – насмешливо проговорил царь. – Но скажи мне, я знаю, что ты хотел бы присоединиться к заговорщикам, которых отныне называют «декабристами». Что могло бы тебя привлечь в этой авантюре?

– Должен признать, Ваше Величество, что, будь я в Санкт-Петербурге, я бы принял участие.

– Черт возьми! – бросил царь, – мужества тебе не занимать, если ты осмеливаешься сделать мне подобное признание. Ты знаешь, чего это может тебе стоить? Пожизненной ссылки в Сибирь, где ты присоединишься к остальным ста двадцати шести приговоренным.

– Я знаю, Ваше Величество, но моя честь, моя верность и мои идеалы велят мне в этом признаться. Если бы я, испугавшись тюрьмы или казни, стал перед вами отпираться, то более не смог бы глядеться по утрам в зеркало.

– Я ценю твою честность и стойкость, – сказал царь. Но ты так и не ответил на мой вопрос: что тебя приворожило? Тебя ведь эта история не затрагивала!

– Я всегда обладал независимым и самостоятельным умом, государь. Уже в Царскосельском лицее я не боялся делиться своими убеждениями со своими товарищами, выходцами из старинных и крайне консервативных семей. В действительности они и консерваторами-то не были; этими аристократами не двигала ни одна идея, если не считать сохранение их статуса привилегированного и паразитирующего сословия в империи.

– Что ты хочешь сказать? – спросил император, внезапно заинтригованный.

– Жить за счет своих земель, эксплуатировать своих крепостных – вот единственное, на что они способны; они ничего не производят для империи.

– Полно, гениальный Пушкин, да ты опасный человек!

– Ваше Величество, желаете ли вы знать, что я воистину думаю, или же ждете, что я буду лепетать, как все придворные, то, что вам нравится слышать? И что, я уверен, вас не обманывает, – лукаво добавил я. – По-моему, государь, вы должны бы стать «просвещенным деспотом» по примеру Фридриха Второго Прусского.

– Да, я знаю, – сказал император, – моя бабушка Екатерина Вторая питала к нему большое уважение; у нас с ней есть кое-что общее, – улыбнулся царь. – У Фридриха был любимый писатель, Вольтер, а у меня это Пушкин! О Фридрихе рассказывают множество всяческих анекдотов, но один мне нравится больше прочих: когда его упрекали в том, что он, король Пруссии, не пользуется немецким языком, он отвечал: «По-немецки я говорю только со своими лошадьми!», – расхохотался царь. – Так он выражал свою любовь к французскому языку.

– Государь, со мной то же самое. Еще учась в лицее, я был покорен языком великих классиков: Корнеля, Мольера, Расина, а также благородными идеями Монтескье, Вольтера, Руссо и Дидро, пусть даже я ничего не понимаю и не желаю понимать в политике.

– Не изображай ложную скромность, Пушкин, ты же все-таки проводишь различие между империей и республикой? – с иронией спросил царь.

– Разумеется, – ответил я, глядя императору в глаза, – безусловно, государь! – повторил я. – Как и эти мыслители, я не желаю смены режима.

– В добрый час, – возрадовался император, – хоть одна хорошая новость за сегодняшний день!

– Ваше Величество, позвольте сказать: ни один из французских философов не желал смерти короля. Только кровавые подстрекатели вроде Робеспьера, Дантона, Демулена и Сен-Жюста возбуждали и подзуживали народ одобрить это цареубийство. Говоря искренне и без всякого подхалимажа, я думаю, что России нужна сильная централизованная власть, вот почему ей нужен царь сегодня и… завтра!

– Я сам не сумел бы лучше сказать! – восхищенно откликнулся царь.

– Невозможно вообразить Россию без императора, который объединяет и сплачивает даже самые удаленные земли империи; это он придает законченную форму общности всех наших разрозненных народов, наших бесчисленных этносов и религиозных течений. И в то же время именно православие есть истинный цемент нашей империи. Даже если наиболее продвинутые и мятежные умы хотели бы следовать примеру Запада, особенно Франции, это было бы поражением; мы вернулись бы в Средневековье, когда каждая провинция, защищая собственные интересы, вела бы безграничные войны. Только император может дать России душу; он ее объединительный принцип.

– Великолепно, великолепно, Пушкин! Продолжай.

– Ни одна из составляющих Россию областей не чувствует себя приниженной или возвышенной по отношению к другой, ни у одной не складывается ощущения, что ее забыли. Даже если этот образ устарел, вы Отец русской нации, русской семьи, Pater Familias, как говорится. В семье все дети разные, у каждого свой характер, и они даже могут иногда противостоять друг другу, но в конечном счете они примиряются, объединяясь вокруг отца и матери, то есть императора и императрицы.

Я остановился, и царь сказал:

– Гениально, гениально, Пушкин! Продолжай!

И я продолжил:

– Увы, существуют войны, наши восточные границы под угрозой, что могут сделать маленькие государства, чтобы защитить себя? Центральная армия, состоящая из солдат, набранных по всей империи, – вот что является тем условием sine qua non[50], чтобы каждый чувствовал себя вашим подданным, чтобы символизировать и представлять ценности нашей родины под единым флагом! Римляне и Наполеон потерпели поражение в своей попытке собрать воедино композицию из разобщенных народов, и только Вашему Величеству это удалось.

– Великолепен, ты великолепен, Пушкин! Отныне мне больше нет необходимости писать свои речи, – со смехом сказал Николай Первый. – Я немедленно отошлю по домам министров Нессельроде и Уварова; они мне теперь без всякой надобности. Ты сэкономишь мне значительные суммы! Твой экскурс был блистательным, Пушкин; благодаря тебе мне хочется оставаться царем всея Руси, – развеселился император.

– Не обольщайтесь, государь, после того, как я превознес вас, я осмелюсь спуститься на землю и вернуться к реальности.

– Что за мыслишки вертятся у тебя в голове, Пушкин?

– Ничего особенного, государь, но по чистой случайности я на этой неделе пролистывал «Рассуждение о добровольном рабстве» Ла Боэси. Вы знаете, это друг…

– Монтеня, – прервал меня царь. – Знаю, знаю. Да, да, всем известно, что ты страстный поклонник французской культуры и, как тонкий ее знаток, даже заслужил прозвище Француз в Царскосельском лицее.

– Государь, я уверен, что вы, как и я, читали Ла Боэси! – льстиво предположил я.

– Увы, да, ибо после истории с декабристами я знакомлюсь со всеми бунтарскими писателями, которые могли бы питать мятеж в России. Ла Боэси – часть моей тайной библиотеки. Так что же необычайного ты обнаружил в этой книге? – с деланым удивлением спросил царь.

– Так вот, – робко ответил я, понизив голос и опустив глаза, – Ла Боэси задается вопросом, как один человек… Могу ли я высказать крайне дерзкую мысль?

– Слушаю тебя, Пушкин.

– Вы уверены, государь, что вас это не заденет?

– Нет, нет, я тебя слушаю, – рассеянно ответил он.

Я ошеломленно смотрел, как император отошел и начал искать какую-то книгу в своей библиотеке; он вернулся, потрясая «Рассуждением о добровольном рабстве».

– А вот и враг, Пушкин!

Царь подчеркнул свои слова, резко взмахнув томиком.

– Это крамольное произведение, – сказал император, – Ла Боэси – величайший революционер с шестнадцатого века и до наших дней. Тебе это известно?

Царь протянул мне книгу и велел:

– Читай, что ты видишь?

Я подчинился и, как послушный ребенок, который учится читать по слогам, запинаясь, проговорил: РАС – СУЖ-ДЕ-НИ-Я-О-ДО-БРО-ВОЛЬ-НОМ-РАБ-СТВЕ!

– Ты не все прочел!

– Как это?

– Прочти до конца, пожалуйста!

– О добровольном рабстве… Le Contr’un[51].

– «Le Contr’un… Le Contr’un…», яснее некуда! Это означает против монарха, против короля, против царя, против меня, – распалился император.

– Вам не кажется, что вы его переоцениваете, государь?

– Вовсе нет! Послушай это, Пушкин:

«Как возможно, что столько людей, столько деревень, столько городов, столько народов нередко терпят над собой одного тирана, который не имеет никакой другой власти, кроме той, что они ему дают; который способен им вредить лишь постольку, поскольку они согласны выносить это…»

А я думаю, что этот очаровательный молодой человек развратник и хитрый притворщик!

– Но, государь…

– Что «государь»? Что «государь»? – не дал мне договорить царь. – Я уверен, что ты не знаешь, в каком возрасте этот маленький учитель жизни сотворил свою книгу.

– Нет, не знаю, государь, но это произведение очень зрелое. Разумеется, ему было около тридцати, как я думаю.

– Нет, мой дорогой Пушкин, ему было шестнадцать лет, слышишь? Шестнадцать; возраст, когда начинают выходить в свет и ухаживать за девицами! – повысил голос царь, по-прежнему размахивая томиком Ла Боэси. – Он обрушивается на основы монархии, стремится раздуть политические претензии людей к королю.

– Я так не думаю, государь, он просто защищает принцип свободы.

Царь сделал вид, что не услышал; совершенно успокоившись, он открыл книгу на том месте, где лежала закладка, и снова зачитал:

– «Как объяснить, что люди терпят тиранию? Тиранию одного-единственного из них, сильного только их слабостью? Они грабят, убивают, а достаточно было бы просто его больше не поддерживать, чтобы увидеть, как он рухнет сам собой».

– Ты слышишь, Пушкин, это же прямой призыв к анархии, к бунту, к революции, к преступлению, – закричал царь.

Он продолжил:

– «Великая беда быть подданным тирана, но еще большая – зависеть от многих хозяев».

С такими особами нет ничего удивительного, что появляются фанатики Равальяки, убивающие доброго короля Генриха Четвертого, лицемерные Кромвели, отрубающие голову кроткому Карлу Первому, и одержимые Робеспьеры, отправляющие на гильотину наивного Людовика Шестнадцатого! Это предвестие мировых потрясений; речь идет не более и не менее как о том, чтобы поставить под сомнение само существование монархии и абсолютное верховенство моей власти, причем самым жестоким образом. Твой Ла Боэси в восторге от античных республик! Ты представляешь себе, Пушкин, от АНТИЧНЫХ РЕСПУБЛИК, – отчеканил царь.

– Дьявольское и подрывное стремление нарушить мировой божественный порядок, который я представляю на Земле! – подчеркнул он с чувством превосходства.

Да, Пушкин, ты, может, в этом и сомневаешься, но такова реальность, я точно таков, что и короли Франции, я носитель божественного права. Но они РОДИЛИСЬ королями, в то время как я СТАЛ императором! Ничто не было мне дано просто так, каждый шаг, каждое решение было завоеванием; каждый день, – продолжал царь, – несмотря на свои два метра роста, я должен был в одиночку воздвигать свою статую. Никто меня не ждал! Видишь ли, Пушкин, разница между русскими и французами в том, что мы народ метафизический, в то время как французы всего лишь мрачные рационалисты; они лишились чувства священности, они стали мирскими. Они ничего не уважают. А доказательство – то, что они отправили на гильотину своего короля, представителя Бога на Земле, который этого короля и избрал! Они стали республиканским плебсом, который кичится «демократическими ценностями», как они говорят!

Помимо собственной личности, я воплощаю отчизну. Больше скажу: я воплощаю идею вечной Руси, я превыше истории. Ты понимаешь, Пушкин?

– Да, государь, я понимаю, понимаю. Осмелюсь сказать, Ваше Величество, вы таковы в силу необходимости!

– А знаешь, ты забавен, Пушкин. В тебе есть смелость, почти нахальство.

– Государь, не забывайте, что я не ваш шут. Я могу позволить себе эту дерзость; согласен, быть царем нелегко, – сказал я, попытавшись сменить тему.

Решительно, царь действовал обходным путем, следовало держать ухо востро и, как принято говорить, «разыгрывать простачка, чтобы все выведать»!

– То, что я думаю, Ваше Величество, вовсе не лесть, а логическое рассуждение: наша страна, без сомнения, самая обширная в мире и намного больше всей Европы; она вышла бы из-под контроля без царя-объединителя. Кстати, друзья обвиняют меня в том, что я националист и славянофил. Если уж говорить о европейском духе, то не будем забывать о русской душе!

– Какое замечательное изъявление чувств, какой лиризм, ты мог бы стать великолепным трибуном и… хорошим поэтом, – сказал император, подмигнув, – но я продолжаю задаваться вопросом, искренен ли ты или перебрал с водкой?

– Ваше Величество, буду кристально честен; вы меня спросили: кто я? Я мог бы вам ответить, как Монтень в своих «Опытах»: «Содержание моей книги – я сам». Так и мои персонажи отражают мою собственную неоднозначность.

– Объяснись!

– Государь, это очень просто. Как и у большинства писателей, наше перо переносит на девственную страницу самые яркие черты собственного «я». Те, кто утверждают, что их герои и героини – плоды чистого вымысла, лжецы!

– Только Пушкин способен так переиначить вполне невинный вопрос!

– Ни одно литературное творение не произрастает из ничего… ex nihilo nihil[52]! Скрываясь за спиной литератора, мои актеры и актрисы нетерпеливо дожидаются момента выйти на сцену и дать волю своему темпераменту; во всяком случае, что касается меня, то немного моей крови течет в их венах!

– Забавно, – сказал царь.

– Все мои романические вымыслы дремлют в моем сознании. Мне достаточно просто подарить им к жизнь. Я беременен моими персонажами!

– Красивая мысль, – заметил царь.

– Не моя, государь, она принадлежит Бальзаку. Но я тоже произвожу на свет свои творения.

Император, очевидно, желая показать мне, что все понял, не удержался и сказал:

– А когда у тебя случается неудача, что ты говоришь? Я «опоросился» или у меня случился выкидыш?

Я лицемерно захохотал, показывая, что оценил метафору… простите, его вульгарное и неуместное сравнение!

– Таким образом, я в одно и то же время и Ленский, поэт, и Онегин, один страстно влюбленный и с обостренным чувством чести, а другой – записной соблазнитель, надменный и вызывающий; я также Алеко в «Цыганах», ревнивый собственник.

– Я заметил, – сказал царь.

– Как это, государь?

– Я не люблю читать, ты, конечно же, в курсе, но эта твоя история меня заинтересовала, и, должен признать, я и впрямь распознал твой характер, который ты так хорошо описал! Почему ты выбрал имя Алеко? – спросил царь. – Это весьма экзотично.

– Очень просто, государь, потому что я бываю в одном цыганском трактире, а тамошнего гитариста зовут Алеко.

– Если я правильно понял, – сказал царь, – твой главный персонаж – некто вроде романтического героя, бегущего от цивилизации, подобно тебе самому, Пушкин, бегущему от нашего ветреного общества! – с иронией заметил царь. – Тебя тоже привлекает их вольная жизнь.

– Разумеется, государь, – ответил я, немного растерявшись от того, что царь, оказывается, действительно прочел мое произведение.

– Даже твой медведь, символ свободы, и тот не на цепи. И это, конечно же, не случайно! – пошутил царь. – Но есть там одно место, которое мне особенно понравилось.

– Какое именно, государь?

– В какой-то момент, уж не помню точно, отец героини, Земфиры, говорит Алеко:

Мы дики; нет у нас законов,

(…) Ты не рожден для дикой доли,

Ты для себя лишь хочешь воли;

Я спросил себя, что именно имел в виду император. Разъяснения не заставили себя ждать.

– Скажи мне, Пушкин, раз уж твой Алеко так на тебя похож… я думаю, ты, как и он, не выносишь неверности своей возлюбленной Земфиры! Разумеется, я никоим образом не позволил бы себе намекнуть на поведение твоей восхитительной Натальи, которую ты явно ревнуешь! – поддразнил меня царь. – Ладно, поговорим о другом. Над чем ты работаешь сейчас?

– У меня много планов в голове, государь, я хотел бы передать чувства закоренелого игрока, коим являюсь сам, в сюжете, который назову «Пиковая дама»; затем, поскольку во мне есть серьезная склонность лезть в ссору и бросать вызов тем, кто меня оскорбляет, я намереваюсь написать один рассказ или роман.

– И каково будет название? – спросил царь.

– Государь, могу вас заверить: это чистый вымысел, поскольку я знаю, что вы запретили дуэли во всей империи; я еще окончательно не выбрал заглавие: возможно, «Выстрел».

– Черт возьми! С таким заглавием все, по крайней мере, ясно и не вызывает двусмысленных толкований.

– Если только я не выберу «Месть Сильвио».

– Кто такой этот Сильвио?

– Чемпион по стрельбе, который упражняется каждый день, как и я сам, впрочем: я уже изрешетил пулями стены своего жилища; однако мой герой не стреляется на дуэлях.

– А ты, Пушкин?

– Сказать по правде, государь, это меня возбуждает.

– Не знаю почему, но меня это заставляет вспомнить о твоем друге Грибоедове.

Я был поражен: царь ознакомился с произведениями Грибоедова, которому в январе 1826 года пришлось провести несколько очень скверных минут, когда он был арестован по подозрению в участии в заговоре 14 декабря. К счастью, он был оправдан; два года спустя царь, непредсказуемый, как всегда, поздравил его и осыпал милостями после того, как Грибоедову удалось подписать Туркманчайский договор, положивший конец войне между Персией и Россией, которая при этом отхватила свою львиную долю.

– Государь, вы читаете моего друга Грибоедова?

– Да, я вроде начинаю овладевать алфавитом кириллицы, – с иронией заметил царь. – Пушкин, ты отлично знаешь, что все твои недостатки, которыми ты бахвалишься, всего лишь деревья, скрывающие лес твоих любовных побед! Не изображай невинную овечку, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Да, да, государь, я понял; не буду скрывать, есть у меня мысль написать новый вариант мифа о Дон Жуане.

– В добрый час, – сказал царь. – Именно этого я от тебя и ждал; будущее произведение не потребует от тебя чрезмерных усилий; ты сможешь черпать из собственной жизни! – добавил царь, смеясь.

– Я противоречив, как любой человек, – выдавил улыбку я.

Я ждал одобрительного кивка императора в надежде, что он ответит на этот призыв; так оно и случилось…

– Я с восхищением и уважением отношусь к тому, что ты пишешь; я окажу тебе покровительство, если кто-нибудь попытается навредить тебе или унизить.

– Я вам до крайности признателен, государь.

– Но если случится, что я хоть раз прочту, как ты высказываешь критические замечания о моем правлении или о том, как я веду государственные дела, ты в тот же час отправишься в Сибирь; имя Пушкина навсегда канет в забытье в анналах русской литературы!

Последние слова император внезапно произнес с необычайной серьезностью; речь его стала более быстрой, голубые глаза засверкали, лоб прорезали две морщины. Император больше не смотрел на меня, казалось, он обращался к воображаемым недругам; возможно, в его голове всплыли воспоминания о 14 декабря.

– Видишь, Пушкин, мы все антиномичны[53].

Царь глянул на меня, проверяя, какое впечатление произвело на меня использование столь ученого слова, которое он наверняка выучил накануне. Дабы не обмануть его ожидания, я придал лицу самое сосредоточенное выражение и ответил:

– Несомненно, государь.

– И самый прекрасный пример, – снова заговорил император, – это мой брат Александр, упокой, Господи, его душу, – добавил он, механически перекрестившись. – Безусловно, под влиянием Запада, он всю первую половину своего царствования бравировал своими либеральными взглядами: он провел важные реформы, это верно; потом в одночасье пришел в разум и впоследствии, что НОРМАЛЬНО, утвердился как великий царь-автократ!

Тут, внезапно поменяв тему, император воскликнул:

– Если подумать, ты еще тот субчик, Пушкин!

– Почему, государь?

– Прежде всего, в своей возмутительной и подстрекательной «Оде на Свободу» ты осмеливаешься прославлять Французскую революцию, затем в «Деревне» ты выступаешь за свободу крепостных, которые, по твоему мнению, должны освободиться от ига дворянства:

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца.

Ты считаешь себя лирическим поэтом, который старается писать пламенные стихи!

– О нет, нет, государь.

Я почувствовал, что царь недоволен, а потому постарался разрядить атмосферу.

– Вижу, вы читаете все мои произведения, Ваше Величество.

– А куда деваться, Пушкин, иначе на что нужна цензура, – бросил он, расхохотавшись. Возможно, он испытал внутреннее удовлетворение от удавшейся остроты. – Осторожнее, Пушкин, ты играешься с огнем; один такой, по меньшей мере настолько же умный, уже обжег себе крылышки. Вспомни о своем современнике Радищеве, авторе «Путешествия из Петербурга в Москву», исключительно оскорбительного по отношению к моей бабушке Екатерине Второй; она отблагодарила его, отправив в путешествие в один конец: на десять лет в тюрьму.

Но вернемся к нашим баранам, как говорят французы. Без сомнения, ты являешься вдохновителем декабристов, – резко сказал император, – ты был другом многим из тех, кого я отправил в Сибирь! – добавил он.

– Ваше Величество, вы переоцениваете роль скромного поэта! – возразил я.

– Возможно, ты не был их мозгом или организатором, но любопытно отметить, что практически у всех заговорщиков были обнаружены самые ядовитые твои писания.

Я все сильнее ощущал, что загнан в угол и мне грозит опасность; внезапно меня охватила внутренняя уверенность, толкнувшая ответить на инсинуации императора, пока они не переросли в обвинения; я опасался, что ситуация может вдруг обернуться против меня.

– Ваше Величество, у многих из них обнаружили также традиционную семейную библию, но при этом они не были ни богомольцами, ни святошами!

– Хорошо сказано, Пушкин, очко в твою пользу, – воскликнул, развеселившись, император. – Я не хочу делать из тебя Deus ex machina[54], который стоит за каждой попыткой заговора или мятежа, но нет сомнений, что красноречивое прославление свободы в твоих стихах оказало большое влияние на заговорщиков. Кроме того, сам факт распространения в доступном виде идей французских философов, коих ты так великолепно пересказываешь, сыграл определяющую роль в том плане перестройки общества, который задумали бунтовщики.

– Но, государь, – возмутился я, – я ваш верноподданный, я истинный монархист, я не революционер. Я всегда полагал, что Россия сосуществует в гармонии со своими царями. Я никогда не замышлял и не представлял себе никакой пропаганды республики!

– А я никогда этого не утверждал, – сказал император.

– Не утверждали, я знаю, но вскоре, если подобный слух распространится, я предстану русским Робеспьером или Дантоном!

– Самонадеянно, – заметил император, поглаживая ус в знак глубокого раздумья… – Твои мысли как пчелы, они жалят, улетают и умирают… но им достает времени, чтобы оставить отравленные жала, которые окажут свое воздействие, чтобы превратиться в мятеж и, почему бы нет, в революцию!

– Да вы настоящий поэт, государь, в вас есть нечто шекспировское! – осмелился заметить я.

– Не смейся надо мной, Пушкин, возможно, то, что я говорю, витиевато и напыщенно, но это правда! Как у тебя получается падать всегда на четыре лапы, подобно кошке? Ты выставляешь себя нонконформистом, ты заигрываешь с атеизмом, ты претендуешь на роль поборника народа, защитника нищебродов, ты, потомок одной из самых старинных и благородных русских семей… Но когда все твои друзья, князь Вяземский в первую голову, философ Карамзин, твой издатель и опасный человек Дельвиг, не буду перечислять остальных, во все горло призывают дать Польше независимость, ты, в одиночестве противостоя всей российской интеллигенции, требуешь, чтобы Польша подчинилась России! Ты удивительное существо, Пушкин! По крайней мере, ты не боишься противоречий!

– Государь, «я бы предпочел быть человеком парадоксов, чем человеком предрассудков», как написал Жан-Жак Руссо.

– Опять твой проклятый Руссо! – бросил царь. – Решительно, он властитель твоих дум.

– Нет, нет, государь, это было просто для красного словца.

Я добавил:

– В отличие от ваших покорных придворных, рабов или лакеев, которые готовы сегодня сжечь то, чем восторгались вчера, в зависимости от хода ваших мыслей… я отвечаю за себя: я не боюсь утверждать то, во что верю, потому что я поэт, а не политик!

– И ты не опасаешься, что тебя сочтут отступником? Покровительство, которое я тебе оказываю, выплаты, которые я тебе назначаю, – все это вызовет сплетни при дворе.

– Я знаю, что всегда буду навлекать на себя и критику, и зависть.

– Возможно, мое покровительство окажется дурной услугой, – с иронией заметил император. – Иногда я слишком снисходителен, это могут счесть слабостью.

– Слишком снисходительны, Ваше Величество?! За мной днем и ночью следит генерал Бенкендорф, шеф вашей полиции. Думаю, он ревнует, как вы и предполагали, и действительно в меня влюбился!

– В чувстве юмора тебе не откажешь, Пушкин!

– Ваше Величество, меня не только обложили со всех сторон, но и все мои писания проходят цензуру.

– Все проходят цензуру? Что сие означает?

– Генерал Бенкендорф настолько одержим идеей сделать из меня идеального висельника, профессионального террориста, что убеждает собственных шпионов в том, что я крамольник… Один из его агентов, некий Локателли, писал: «Все чрезвычайно удивлены, что знаменитый Пушкин, который всегда был известен своим образом мыслей, не привлечен к делу заговорщиков!»

– Бенкендорф необразованный невежа, он профан, как я тебе уже говорил; единственный доступный ему способ просвещения – это читать книги, которые он подвергает цензуре! – заявил император.

Затем он надолго впал в задумчивость, посмотрел на меня и вдруг произнес:

– Пушкин, с этой минуты я торжественно отменяю и окончательно запрещаю любую касающуюся тебя цензуру!

Пораженный, весь красный от смущения, я не знал, что ответить. Хотел рассыпаться в тысяче благодарностей, но едва я попытался набрать в грудь воздуха, как монарх спокойно и величественно добавил:

– Отныне твоим единственным цензором буду я.

В ошеломлении я сумел лишь пролепетать:

– Хорошо, государь.

– Странное дело, – промолвил император, вглядываясь в меня, – ведь твои друзья-декабристы так тебя и не приняли. Они не относились к тебе всерьез; для них ты оставался всего лишь поэтом, мечтателем.

– В сущности, государь, и я пришел к такому заключению!

– Без сомнения, их смущал твой образ жизни: ловелас, пьяница, игрок… В их глазах ты имел мало общего с той материей, из которой создают истинных революционеров, способных перейти к действию! Мои слова, возможно, унизительны для тебя, Пушкин, но… весьма успокоительны для меня! – заключил император, разразившись смехом. – А еще им не нравилось, что ты в душе националист… Нет, нет, это уничижительное слово! Ты истинный славянофил. Этот национализм у тебя, как и у меня, течет в крови. Несмотря на все, что противопоставляет нас друг другу, это то, что в нас есть самого священного. Я вижу, что у тебя высокое и благородное представление о России.

Твоя жесткая позиция относительно Польши, которая воинственно вымогает свою независимость, доставила мне удовольствие, но ты доводишь ее до крайности, когда предлагаешь уничтожить их всех!

Однако твоя поэма на годовщину Бородинского сражения пришлась мне очень по нраву:

Ваш бурный шум и хриплый крик

Смутили ль русского владыку?

Скажите, кто главой поник?

Кому венец: мечу иль крику?

Сильна ли Русь? Война, и мор,

И бунт, и внешних бурь напор

Ее, беснуясь, потрясали —

Смотрите ж: все стоит она!

А вкруг ее волненья пали —

И Польши участь решена…

Какой пыл! Какой порыв! Какая воинственная поэтичность! Такое ощущение, что ты на поле боя; ты дал мне пережить те трепетные минуты, которые прославляют победу нашего оружия; перечитав твою поэму, я сказал себе, что эти стихи не могут быть оппортунистическими, написанными просто по случаю знаменательного события; такая страсть к оружию безусловно идет из детства.

– Вы верно угадали, государь, так и есть, еще с первых лет в Царскосельском лицее я испытывал подобные чувства, эту любовь к мундирам, маршам, парадам, военной музыке, хореографии построения солдат, блистающим шпагам; эта атмосфера давала пищу моему воображению. Гравюры Алексея Зубова, запечатлевшие героические эпопеи наших солдат, бросающих вызов смерти и покрывших себя славой, защищая отчизну, произвели на меня неизгладимое впечатление.

– Уймись, уймись, Пушкин, мы пока не на войне!

– Прошу прощения, государь.

– Ты всегда будешь для меня загадкой: то ты восхваляешь положение крепостных в России, утверждая, что оно просто идиллическое по сравнению с французами, то в своих поэмах пламенно призываешь дать им свободу! Тебе следует выбрать, в каком ты лагере. Лавируя без конца, ты исчерпаешь себя, мой бедный Пушкин! Сейчас ты требуешь, чтобы Польша оставалась в Российской империи как ее неотделимая часть, а в иных случаях ты вместе со своим другом Байроном встаешь на сторону революции в Греции, стремящейся освободиться от ига Турции! Порабощение для Польши, свобода для Греции! Тебе не кажется, что ты антиномичен? – с удовольствием повторил царь умное слово. – Чего ты ищешь? Хочешь тоже умереть героем? Хочешь, чтобы на твоей могиле написали: «Здесь покоится знаменитый русский поэт Александр Сергеевич Пушкин, погибший за свободу греков»? Ежели желаешь погибнуть героем, как твой властитель дум Байрон, то погибни за свою отчизну, за Россию! Но раз уж ты позволил себе роскошь подвергать сомнению мой способ правления, раз уж ты рядишься в тогу безжалостного моралиста Катона, то позволь мне усомниться в твоей храбрости! Почему ты не записался в ряды защитников наших границ? Когда я вглядываюсь в твою жизнь, то спрашиваю себя: а не оппортунист ли Пушкин?

– Ваше Величество, вы, конечно, этого не знаете, но мы с моим братом Львом решили вступить в армию.

– Отлично, – сказал царь, – меньшего я от тебя и не ждал.

– Я готов сражаться с турками, которые порабощают и закабаляют греческий народ. Между тем не являются ли турки нашим вечным противником? Государь, вы когда-нибудь задумывались, сколько раз мы с ними воевали?

– Нет, представления не имею. Наверно, раза два-три?

– Почти десять раз, государь!

– Правда? – со смехом откликнулся император.

Я начал перечислять: 1568–1570, 1676–1681, 1686–1700…

– Достаточно, – сказал царь. – Я тебе верю!

Он вызвал своего камердинера.

– Принеси нам выпить того изумительного крымского вина, которое я попробовал вчера. Ты сейчас продегустируешь исключительное вино. Скоро мы составим конкуренцию французам с их бургундским и бордо. Это вино с виноградников графа Михаила Воронцова. Ты с ним знаком, Александр?

Я покраснел и что-то залепетал; царь сделал вид, что ничего не заметил, на самом же деле ему было прекрасно известно, что во время моего пребывания в Одессе у меня случился страстный роман с Елизаветой Воронцовой, супругой графа-винодела!

– Как тебе это вино? – спросил царь. – Какой аромат! Стоит его вдохнуть, и уже начинает кружиться голова…

– Именно так, государь, – пробормотал я.

– Если прибегнуть к терминам энологов, я бы сказал, что оно теплое, полновесное и мясистое…

Царь неторопливо добавил с лукавым блеском в глазах, что оно также пьянящее, игристое, объемное, чувственное, но главное, у него есть тело!

– Должен признать, государь, что у вас не только необычайно утонченный словарь касательно вина, но вы также решили меня подразнить, – добавил я.

– Нет, с чего бы? – делано возмутился он. – Просто это вино только что «подразнило» мое нёбо!

– Если позволите заметить, вы неподражаемы, государь.

– Полагаю, что, когда ты был в Одессе, у тебя было время вкусить его и насладиться.

Царь решил поиграть со мной; он был кошкой, которая забавляется с мышкой, прежде чем ее съесть.

Как истинный знаток, он чуть качнул широкий бокал, заставив жидкость всколыхнуться; вдохнул аромат, но вместо того, чтобы проглотить все разом, как вульгарный любитель выпить, сделал один большой глоток, смакуя и медленно помешивая во рту; продегустировав, он выразил свое удовлетворение, звонко прищелкнув языком, финал сцены!

– Шутки в сторону, что ты имеешь против него, этого бедного графа Михаила Воронцова? Он часто писал моему брату Александру по твоему поводу и даже просил удалить тебя из города: твое поведение с его женой стало ему невыносимо, жаловался он.

– Государь, я всего лишь отплатил ему той же монетой…

– Объяснись! – велел царь.

– Конечно, я украл у него жену, но сам граф Воронцов украл победу у графа Павла Александровича Строганова!

– Что ты хочешь сказать?

– Без сомнения, государь, он скрыл от вас сей исторический факт.

– Слушаю тебя, Пушкин, ты меня заинтриговал!

– Во время сражения при Краоне граф Строганов потерял сына и передал командование своему заместителю Воронцову. Тот же незаконно и постыдно приписал победу себе.

– И действительно, никто не поставил меня в известность об этом факте; я не извиняю тебя, но понимаю, – сказал царь.

Через некоторое время после нашего разговора с императором граф Строганов получил медаль за сражение при Краоне. Справедливость восторжествовала.

– Я понимаю, – снова заговорил царь и, чтобы довершить мои мученья, добавил:

– Невозможно забыть такое вино, доставившее нам столь великое удовольствие, внушившее привязанность, а то и страсть…

Я склонил голову, сконфуженный, как ребенок, которого застали, когда он сунул палец в банку с вареньем. Царь решил, что довольно меня терзать; метафорический урок был суровым и жестоким, я его запомню!

– Принеси нам что-нибудь перекусить, – бросил царь камердинеру, – маленький фуршет, если уж уподобляться французам!

После нескольких бокалов между царем и мной установилась поистине непринужденная атмосфера; его способность поглощать алкоголь производила сильное впечатление; хотя у меня самого имелся немалый опыт по этой части, в сравнении с царем я выглядел новичком! Он встал и произнес тост за вечную Россию, я же в свой черед поднял бокал за императорскую семью. Тосты множились: за императрицу, за царевича Александра, за русское могущество! За русскую литературу! За будущие победы над врагами Империи! Мы приходили во все большее возбуждение, стараясь превзойти друг друга. Вдруг император поднялся и торжественно сказал мне:

– Пушкин, я хочу отпраздновать и отметить этот исторический момент, выпив за здоровье человека, который опишет мою жизнь:

Ты будешь моим биографом… я буду твоим покровителем.

Ты будешь моим Расином… я буду твоим Людовиком Четырнадцатым.

Твое имя будет знаменито, и ты обессмертишь мое,

Ты посвятишь себя моей славе и моим воинским свершениям…

– Прекрасный план, государь! – сказал я.

– А пока ты подготовишься, написав историю Петра Великого. Но не забудь упомянуть меня, Пушкин. Ты ведь знаешь, что я продолжатель дела моего прославленного предшественника.

– Это несомненно, я об этом уже подумывал.

– Разумеется, мой предок был знаменитым царем, оставившим неизгладимый след в истории России. Но вспомни все же… он собственными руками убил своего сына Алексея!

Я был очень смущен и старался вывернуться каким-нибудь словесным ухищрением. Я не стал говорить об этом ужасном преступлении. На самом деле я с большой прохладцей относился к идее создать жизнеописание нашего царя, которое стало бы его панегириком; он это понял…

– Любопытно, – заметил он, – мне кажется, ты не слишком воодушевился моим предложением.

На самом деле у меня не было никакого желания написать хоть строчку о нашем монархе, которого я боялся и не уважал. Я не видел ни единой причины петь дифирамбы этому императору, который бредил войнами и завоеваниями и был совершенно лишен малейших проблесков гуманизма. Войны представлялись ему всего лишь средством занять достойное место в истории России: ничто их не оправдывало, кроме удобного случая составить себе имя и обвешаться наградами, которые он сам же и велел учредить по такому поводу!

– Боюсь, ты пренебрегаешь всем, чем мне обязан! – заявил император. – Я вытащил тебя из твоей дыры. Оказал тебе честь, пригласил ко двору, простил твои треклятые писания, твои капризы, освободил тебя от цензуры… и, скажи-ка, чем ты хочешь мне отплатить? Разве твое пренебрежение не есть неблагодарность?

– Нет, нет, Ваше Величество, я ваш верный слуга.

Император посмотрел на меня и серьезно сказал:

– Я задумываюсь над вопросом, какие слова придут на ум моим биографам. Римский диктатор вроде Цезаря, преступник, как Калигула, или мудрый император, философ и стоик, подобный Марку Аврелию? Как выбрать между добродетелью и славой? По здравом размышлении я полагаю, что предпочел бы славу, потому что она торжествует над смертью! Добродетель – это слишком трудно и слишком долго. В конечном счете я всего лишь человек, и век мой недолог! – со смехом заключил царь.

И император продолжил игру в вопросы и ответы:

– Созидатель, как мой предок Петр Великий? Что подумают мои современники, мои близкие, моя семья? Я хочу непременно оставить след в истории России. Мое кратковременное пребывание на этой земле должно быть замечательным и замеченным… Видишь ли, Пушкин, я верующий, – сказал он, торопливо крестясь, – это означает, что Бог избрал меня; у каждого из нас есть своя миссия, и у тебя, и у меня, и у других… Именно ее я и стремлюсь исполнить, – сказал царь, задумчиво глядя в потолок…

Александр был пьян от радости, пересказывая мне спустя много лет в мельчайших подробностях свою беседу с императором, но конец этой встречи заставил его задуматься о переменчивом характере суверена. Это было необычайное, уникальное событие в жизни: личная беседа, без свидетелей с царем всея Руси. Он, скромный поэт, отправленный в изгнание братом нынешнего императора, вдруг оказался в эпицентре внимания: это было возрождение. Отныне он был спасен. Слепая и глупая цензура чиновников более не могла терзать его по своему усмотрению и произволу.

В Москве и при дворе известие об этом разговоре с императором разнеслось с быстротой молнии. В жизни Александра наступил просвет. Приглашения посыпались дождем, все желали видеть его у себя, женщины соперничали за его благосклонность, на улице его осаждали прохожие, студенты пили за его здоровье, няни убаюкивали малышей его сказками; те засыпали, и им снились дивные сны… Это было возвращение героя!

Мы заснули очень поздно; Александр опять витал в облаках, закончив рассказ о второй беседе с нашим монархом. Мне же не терпелось узнать продолжение…

23. Император и поэт

История Пугачева

На следующее утро, едва он успел проглотить непритязательный завтрак, я уже была в его комнате, сгорая от нетерпения узнать, что было дальше…

– Видите ли, Наталья, – сказал мне Александр, – нашему императору необходимо отточить свои идеи в беседе с человеком надежным и искренним, который не станет прислужником его мыслей. С собеседником, который со всею честностью может ему противостоять, с истинным противником, которого нельзя заподозрить в подхалимаже. Разумеется, император – человек властный и привык главенствовать, но он устал от того, что никто не осмеливается ему противоречить, что нет никого, с кем он мог бы вести настоящий диалог.

Для него я всего лишь блистательный ум, существо несносное, раздражающее, часто неуправляемое; этакий семейный дух-проказник, младший брат, которого ему всегда хотелось бы иметь. Между прочем, на балу, который герцог Девонширский давал у Баташевых, я узнал, что император сказал графу Дмитрию Блудову: «Это умнейший человек России».

– Он действительно так сказал?

– Да, думаю, ему понравился наш разговор; он вызвал меня во второй раз и доверительно сообщил, что желал бы видеть наши дальнейшие беседы менее протокольными; он хотел бы настоящего обмена мнениями между двумя людьми.

– Какая фантастическая похвала из уст царя! Значит, он горд вашим поэтическим и литературным гением; он без сомнения желает видеть вас своим близким другом; я задаюсь вопросом, не хотел бы он получить и частично присвоить ту славу, в ореоле которой вы пребываете…

– В какой-то момент и я так подумал, но вы слишком подозрительны, Наталья. А вы знаете, что у царя прекрасное чувство юмора? Он с удовольствием смакует колкие замечания, которые мне случается отпустить в адрес какого-нибудь слишком угодливого придворного или надутого аристократа; царь наслаждается этими колкостями, потому что сам себе этого позволить не может, положение обязывает! Благодаря мне император действует как бы чужими руками; я его марионетка, его шут, вроде чревовещательного голоса императора.

Я неожиданно влюбился в царицу, – доверительно сообщил мне Александр, – со своей стороны, она не осталась равнодушна к моим галантным комплиментам и к моему подвижному, как ртуть, характеру; она даже терпит мои дерзости. Так, однажды я услышал, как две клуши критикуют мою последнюю повесть; таких клуш вообще-то было немало, они довольствовались тем, что комментировали комментарии… Их культурный яд сводился, как в игре в мяч, к перекидыванию между собой названий произведений, ни одной строчки которых они никогда не прочли. Одна из них, с которой у меня приключился мимолетный и очень скверно окончившийся романчик, постоянно нападала на мои писания; я наклонился к ней и с очаровательной улыбкой тихо проговорил: «Мадам, критика – дело легкое, а вот искусство – сложное!» Затем я удалился, не обернувшись.

В другой раз одна старая графиня, снедаемая нездоровым любопытством, сказала мне:

– Господин Пушкин, говорят, что ваш дед был африканцем.

– Совершенно верно, мадам.

– Как это необычно!

– Почему? – спросил я.

Она лукаво добавила:

– А кем же тогда был его отец?

– Обезьяной, мадам! – ответил я.

Все присутствующие покатились со смеху; пристыженная и разъяренная графиня поспешно ретировалась. Когда императрице рассказали об этих инцидентах, она пришла в восторг.

Александр пожаловался:

– Царь вынудил меня оставаться в Санкт-Петербурге, где шеф его полиции генерал Бенкендорф мог в свое удовольствие за мной шпионить. На протяжении всего дня царь был в курсе, нахожусь ли я дома или же в архивах; вечером он обязывал меня присутствовать на придворных балах; и наконец, почт-директор Булгаков вскрывал мою переписку и наслаждался чувственными письмами, которые я вам адресовал; это похотливое существо лакомилось моей пламенной эротической прозой… Он распечатывал мою корреспонденцию, дабы знать, что я думаю и с кем тесно общаюсь. Булгаков утолял свою страсть к подглядыванию. Это постоянное внимание доказывало, что царь очень пристально за мной следит; я часто удивлялся двусмысленности установившихся между нами отношений.

– Вы думаете, он ведет двойную игру?

– Мне это неизвестно. Однако, дабы показать, насколько я ему интересен, царь был способен декламировать наизусть своим изумленным близким мои стихи; он держал меня на поводке, предоставляя время от времени немного свободы, даже если чуть позже он резко за этот поводок дергал, дабы призвать меня к порядку. Он проявлял по отношению ко мне семейное, покровительственное чувство. Император желал, чтобы я стал для него тем, кем знаменитый поэт Державин был для Екатерины Второй – певцом его царствования. Осознавая, что он не может с ней сравниться, в особенности в том, что касалось культурного расцвета, ни соперничать со своим предком Петром Великим, он прилагал все усилия, чтобы вылепить свой образ завоевателя, иллюстрируя его воинскими победами: Русско-турецкая война предоставила ему эту счастливую возможность. Итак, император навязывал мне парадоксальные отношения, которые я мог бы описать известным выражением: «я тебя люблю, я тебя тоже нет».

Я расхохоталась.

– Забавная формулировка, конечно же, но в точности соответствовавшая его чувствам по отношению ко мне. Разумеется, он опасался не самого Пушкина, но того, что я символизировал; он мне льстил; для императора я был его любимым противником. Можно ли задушить или убить мысль? Идеи крылаты…

Александр закусил удила:

– Чего может бояться император всероссийский со стороны скромного поэта, неуверенного, безденежного, за которым шпионят двадцать четыре часа в сутки? Чем царь может кичиться? Волей чистейшего случая он унаследовал корону, которая вовсе не была ему предназначена!

– Вы слишком строги, Александр.

– Нет, он считает себя великим стратегом, но не провел ни одной баталии, не совершил никакого воинского подвига; он ни разу не появился на поле чести, побеждали его генералы.

– Но и вы не воевали!

– Это правда, но я не император. Единственное, что он совершил, – 14 декабря приказал сотням своих солдат истребить горстку несчастных дворян, которые все еще читали и перечитывали учебник «правильного маленького революционера».

Александр все больше распалялся:

– Он узурпировал славу своих офицеров, таких как генералы Иван Федорович Паскевич или Михаил Андреевич Милорадович. Я-то был прежде всего поэтом, идеалистом, который не интересовался политикой в первоначальном значении этого слова; политика по сути своей концепт, без сомнения, такой же, какой я сотворил себе из любви, как вы когда-то мне заметили, Наталья. Почему он обвинял меня в том, что я был вдохновителем декабристов? Из-за нескольких пылких поэм, нескольких пламенных стихов, которые повлекли за собой прояснение умов интеллигенции и аристократов?

Александр продолжал более спокойно:

– По собственному капризу он навязал мне свою волю. Он обожал противостоять мне, но прежде всего думал о грядущем: он, император России, сумел надеть намордник неукротимому революционному поэту, представлявшему собой чудовищную опасность его трону. Он по собственной прихоти путал меня с Пугачевым! И тем не менее я не оставлял его равнодушным.

– Александр, вы не думаете, что переоцениваете себя, воображая этот исторический разговор? Наш царь – не Нерон, а вы не раб-философ Эпиктет!

– Конечно, я честолюбив, но я не Нарцисс! Следует знать, что наша последняя беседа закончилась триумфом: передо мной распахнулись все двери Санкт-Петербурга. Он вызвал меня исключительно для того, чтобы я представил ему свое последнее произведение. Внимательно меня выслушал, потому что я опять пожаловался на цензуру:

– Я устал от этой цензуры, которая давит на меня со всех сторон, угнетает и запрещает публиковать мои произведения!

– Ты вовремя, – сказал император, – что ты предложишь мне сегодня?

– Вот уже несколько месяцев, как я начал писать «Историю Пугачева», государь.

Император возмущенно на меня глянул.

– Нет никакой истории Пугачева, – сухо бросил он.

Я был ошеломлен и боялся худшего. Я побывал в тех областях, где протекало восстание Пугачева, чтобы воссоздать историческую обстановку. Я отыскал свидетелей или их потомков, которые передали мне истинные воспоминания о тех событиях. Я посвятил этому сотни часов, писал, перечеркивал, убирал, переписывал, вымарывал. Замечание царя сразило меня наповал; мраморный пол разверзся под моими ногами. Увидев мое изумленное лицо и выпученные глаза, император насмешливо повторил, выделяя каждый слог:

– Нет-никакой-истории-Пугачева; ты назовешь свою книгу «История Пугачевского бунта». Ты понял, Пушкин?

– Безусловно, государь.

Тем не менее я осмелился предложить:

– А если сказать «мятеж Пугачева»?

– Нет, я же сказал: бунт, и этого вполне достаточно.

– Хорошо, государь, – сказал я, окончательно убитый.

Замечание императора не было безобидным.

– К тому же, Пушкин, я тебя настоятельно прошу… писать «история» с маленькой буквы, потому что «История» с большой буквы может относиться исключительно к Императору Всероссийскому! Однако я не желаю пользоваться своим статусом, чтобы подвергать тебя цензуре и запрещать публикацию твоего произведения.

– Я благодарен вам, государь.

– Тогда речь шла всего лишь о весьма неясном мятеже. Всякие болтуны, крикуны и горлопаны с раздутым самомнением навязали другим это примитивное представление, чтобы обосновать свои речи и свои приказы; ты понимаешь, Пушкин?

– Да, государь, прекрасно понимаю, государь.

– Ты сам заметишь, что в твоем «мятеже», как, впрочем, и в других, принимали участие те, кого он совершенно не касался, и они присоединились в последний момент исключительно из оппортунизма.

– Может быть, они осознали собственное положение? – робко предположил я.

– О нет, нет, это были всего лишь любопытствующие! Как на улице, когда происходит несчастный случай, зеваки подходят поближе, чтобы посмотреть, что произошло! Пушкин, прими во внимание, что я отклонил также «Историю Пугачевской революции»! Иначе это было бы потрясением для нашего государства, одним словом: новый порядок! В любом случае, – сказал царь, – НИЧЕГО не изменится.

– Что вы хотите сказать, государь?

– Уж не тебе, одному из самых образованных людей нашей империи, тонкому знатоку, я должен объяснять этимологию слова «революция»[55]!

Царь лукаво пояснил:

– В настенных часах – царь обожал упрощенные метафоры – когда стрелки проходят свой круг на циферблате, разве они не возвращаются в то же место, то есть совершают РЕ-ЭВОЛЮЦИЮ?

– Разумеется, государь, но вечное возвращение не означает возвращения к одному и тому же!

– Забавно, – сказал царь. – Пушкин, посмотри на Францию, в одна тысяча семьсот восемьдесят девятом году они совершают Революцию; в одна тысяча семьсот девяносто третьем они убивают своего короля, а также десятки тысяч ни в чем не повинных людей, которых они мучают и гильотинируют. Когда народ убивает своего монарха, он теряет свою душу и становится неизвестно кем, серостью; рушатся все ценности. Видишь, Пушкин, вот в чем разница между нами, русскими, и другими нациями. Во Франции, например, они убили Генриха Третьего, потом Генриха Четвертого, я уже не припомню их нумерацию, – улыбнулся он, – короче, не стоит называться Генрихом во Франции!

– Государь, если позволите, вы противоречите… самому себе!

– Как это?

– Мне вспоминается наша беседа, когда вы заметили, что заговор в России всегда был привычкой, а то и модой… Вы мне перечислили впечатляющее число убитых царей!

– Но есть один нюанс: все эти убийства были совершены одиночками и безумцами, а во Франции весь народ ненавидел Людовика Шестнадцатого и поднялся против него; это означает, что они все были заражены революцией. Ты следишь за моей мыслью, Пушкин?

– Да, да, государь, – инстинктивно ответил я.

– Скажи мне, – с простодушным видом спросил царь, – кто сегодня правит Францией?

Император не дал мне времени ответить.

– После их знаменитой революции они выбрали трех королей: Людовика Восемнадцатого, Карла Десятого, Луи Филиппа; они даже позволили себе роскошь в подражание нам избрать по плебисциту царя, о! прошу прощения… императора. Ты видишь результат, Пушкин.

– Да, да, государь.

Растерявшись, я не знал, что ответить.

– Французы решили схитрить со своей революцией и своим Робеспьером, которым ты так восхищаешься.

– Нет, государь, не Робеспьером, а Дантоном!

– Дантон или Робеспьер, одно и то же. Они пожелали одним взмахом волшебной палочки устранить и своего короля, и своего Бога; главным образом твой Робеспьер, который решил заменить его помпезным именем «Верховное Существо»; «толкуй нам про какое-то «Верховное Существо», – произнес царь, подражая народному говору кучера. – Он воображал, что придумал нового Бога, Бога мирского, – расхохотался он. – А теперь выслушай небольшую историю о том, что произошло восьмого июня тысяча семьсот девяносто четвертого года. Чтобы восславить пресловутое «Верховное Существо», Робеспьер велел воздвигнуть монументальную статую; он велел ее прикрыть, чтобы в нужный момент добиться эффекта неожиданности; и вот он поджигает покрывало, в которое ее обернули; перед всеми предстает огромная бесформенная масса, почерневшая от дыма: комический эффект обеспечен!

– Скажи мне, Пушкин, чего на самом деле хотел твой Пугачев? Занять мое место? Даже не его, – улыбнулся царь, – а место Екатерины! Это напоминает мне басню Лафонтена «Лягушки, просящие себе царя»; они были недовольны своим правящим монархом и попросили Юпитера послать им другого, тот послал им журавля, а журавль

Ловил, губил

и в удовольствие глотал лягушек.

Такова мораль баснописца, но также и мораль Истории, Пушкин!

Я понял, в чем заключалась воля царя: представить восстание чем-то незначительным и банальным, свести его к стихийному и непродуманному народному бунту. Тонкий ценитель французского языка, император выбрал слово «émeute» – «бунт» отнюдь не случайно; оно означало, что еще в тот момент, когда эта вспышка недовольства только зародилась в чьем-то сознании, она уже самым жалким образом провалилась и так никогда и не стала настоящей революцией.

– Я сообщу тебе свое мнение, – сказал царь, беря в руки мою рукопись…

* * *

Великий день наступил. Меня снова вызвали к императору. В тревоге и напряжении я ждал в приемной, пока мажордом императора соизволит явиться и сообщить мне о времени, когда царь удостоит меня возможной аудиенции. Суверен был озабочен придворным церемониалом; именно поэтому он тщательно следовал этикету «короля-солнце», к которому относился с безграничным восхищением; пусть он восторгался своим предком Петром Великим, Людовика Четырнадцатого он почитал и сделал его абсолютным примером для подражания. Внезапно двери распахнулись, меня принял император собственной персоной! Одной рукой он приобнял меня за плечи, заставив почти исчезнуть, и с покровительственным видом, что тревожило, сказал мне, словно сообщая нечто глубоко личное:

– Я прочел твою книгу, это очень интересно и вызывает беспокойство…

Император желал преподать мне урок владения языком, объясняя некоторые тонкости и нюансы; заодно он выражал свою императорскую волю.

– Государь, во время нашей последней беседы вы потребовали, чтобы я поменял заглавие моего произведения. Могу ли я узнать причину? – спросил я наивным тоном.

– Это очень просто, Пушкин, я тебе уже говорил, ты сознательно выбрал название «История Пугачева», чтобы превратить это в памятное событие, вписанное в историю России. И это я отвергаю! – сказал царь.

Восстание декабристов все еще было живо в его сознании; заглавие книги вызывало в нем кровавые воспоминания, которые он хотел бы навсегда выбросить из головы.

– Ты, конечно же, желал воскресить и обессмертить эти события, – снова подчеркнул царь. – С какой целью? Мне это неизвестно! Ты с таким же успехом мог бы выбрать другой исторический факт, у нашей вековечной России их великое множество. Поскольку после этого провалившегося мятежа я стал недоверчив, то очень внимательно отношусь ко всему, что публикуется в нашей стране. Я отклонил твое название, – сказал царь, – потому что ты словно ставил в один ряд Кутузова, победителя Наполеона, и твоего главаря банды! Ведь именно так его и должно называть. Ты прославляешь человека, который хотел убить императрицу и захватить власть; надеюсь, ты это понимаешь, Пушкин?

– Естественно, естественно, государь, я это понимаю, – механически ответил я.

– Я уже привел тебе причины этого изменения: это была резкая, почти непроизвольная реакция, мимолетный приступ гнева, я бы сказал, – иронично уточнил царь, – преходящий каприз, вроде семейной сцены.

Приблизившись ко мне, он вытянулся во весь свой рост (ему нравилось принижать меня, чтобы самому возвеличиваться) и сказал:

– Я хотел показать тебе, что твое поведение было дурным, вульгарным, в латинском смысле этого термина. Нельзя противоречить своему императору по таким вздорным причинам, как свобода или право голоса! Это не повод для бунта, восстания и уж тем более для революции. Кстати, – добавил царь, – ты знаешь, почему наш народ не бунтует?

– Нет, государь, – покорно сказал я, отныне готовый ко всему.

– Потому что понятие бунта относится не к области истории, а к области науки, – профессорским тоном категорично заявил царь.

– Я не очень хорошо вас понял, Ваше Величество.

– Если выражаться еще точнее, я бы сказал, что этот концепт выражается математическим уравнением.

Заинтригованный, я ждал продолжения лекции…

– Все очень просто, – снова заговорил император, – это вопрос границ, пределов, точки равновесия, если прибегнуть к экономическому языку; возможны три случая.

Первый случай: представим себе народ в полной нищете, измученный, в агонии, живущий буквально на последние крохи и ниже критического порога; у него никогда не хватит сил для бунта.

Второй случай: посмотрим теперь на другой народ, который действительно голодает, как десятки тысяч женщин, которые ринулись из Парижа в Версаль; они были на исходе сил, но в них еще оставалась энергия для последнего животного рывка и бунта. Они хотели навязать свою последнюю волю Пекарю, Пекарше и Маленькому Пекаренку[56]!

И наконец, третий случай: посмотри на наш русский народ; конечно, он беден, конечно, он в нищете, но у него есть жизненно необходимый минимум; поэтому он никогда не взбунтуется, так как живет существенно выше критического порога.

Ты следишь за моей мыслью, Пушкин?

– Да, да, Ваше Величество, – сказал я, не желая противоречить императору. На самом деле я ничего не понял в этом туманном разъяснении.

– Помимо этого, наш народ очень верующий и думает, что, если он живет в подобных условиях, значит, этого хочет Бог; у него такое чувство, что он участвует в расплате за первородный грех; он на пути к искуплению, – усмехнулся царь. – Вот почему народ святой, – закончил царь и перекрестился. Потом снова отчеканил: – ОН-НЕ-ВЗБУНТУЕТСЯ! Ты понял, Пушкин?

– Да, сказал я, – это великолепный экскурс, государь.

– А для тех, кто не понял, – сказал царь, – я сформулирую более образно. Как ты знаешь, я не только математик, но и физик.

– Это всем известно, государь!

– Хорошо, – сказал очень довольный император, – так вот, слушай меня хорошенько: народ – это лед; вода – это бунт, а водяной пар – это революция! Таковы три состояния материи: твердое, жидкое, газообразное. Из одного переходят в другое. Ты следишь за моей мыслью, Пушкин?

– Безусловно, безусловно, государь.

– А если говорить более серьезно, пойми, Пушкин, что искусство политики для царя, желающего защитить свою власть, заключается в поддержании этого тонкого равновесия между тремя состояниями; при малейшей ошибке начинается кипение… Стоит тебе достичь и перейти пресловутый критический порог, как ты поколеблешь это хрупкое состояние, а в результате пожнешь Французскую революцию!

Замысловатые доводы царя меня совсем не убедили, но сам он меня позабавил.

– Пушкин, – сказал император, – ты меня удивляешь, ты, которого я считал таким тонким, ты, которого я не устаю превозносить как одного из умнейших людей России, как можешь ты верить в нелепости, которые я только что наговорил! – воскликнул он с громоподобным смехом.

– Прошу меня простить, государь, но, слушая вас, я подумал, что ваше блистательное рассуждение не безынтересно; оно выражает глубокую эволюцию вашего представления о власти.

– Это частично верно, Пушкин, но тут дело куда более деликатное: в нашей империи крепостные ненавидят дворянство, да и я тоже испытываю к ним недоверие…

– Могу ли я спросить о причинах, государь?

– Аристократы должны составлять основу, становой хребет России; у них есть и защита, и привилегии, а что они делают? Князь Трубецкой, не к добру будет помянут, позволяет себе замыслить и возглавить заговор, цель которого – государственный переворот. И потом, вспомни, из ста тридцати одного осужденного декабриста большинство были дворянами, а это уже предел всему!

– Это естественно, государь, вы отняли у них власть.

Император всерьез занервничал.

– Власть, власть, у них это слово вечно с уст не сходит, таково их главное наваждение. Но что они стали бы делать с этой властью? – вопросил император, мало-помалу теряя самообладание и возбуждаясь от собственных слов.

Он прохаживался взад-вперед по огромному кабинету, размахивая руками, и, казалось, обращался к невидимой аудитории, постоянно указывая и тыча пальцем в воображаемого виновника среди этой публики… На протяжении его вдохновенной речи я держался невозмутимо: зная императора, я ждал окончания грозы. Император, успокоившись, снова заговорил, словно речь шла обо мне:

– А вот ты, что бы ты стал делать с Влас-тью? – спросил он, пристально на меня глядя и выделяя каждый слог. – Что бы ты с нею сделал? – повторил он, как эхо.

– Но, – взволнованно сказал я, – мне ничего не нужно, государь!

– Вот как! – произнес император. – Что касается тебя, я в курсе, но другие?

Я не смог сдержать улыбки, подумав о знаменитой реплике из «Скупого», когда Гарпагон велит своему лакею Лафлешу:

– Покажи руки.

– Вот, глядите, руки.

– Теперь другие покажи.

– Другие?

– Так скажи мне, а если представить, что твой Пугачев эту власть получил? И потом…

Император ответил на вопрос, который сам же и задал:

– Так вот, – сказал царь, – он бы поступил, как все короли, цари, революционеры, Робеспьеры, Дантоны: он бы просто постарался ее удержать! Как я, как все! Он бы заменил эту власть своей! Ты думаешь, что его власть была бы более справедливой, более беспристрастной, чем моя? Ты воображаешь, что народ стал бы счастливее с ним, чем со мной?

– Я не знаю, государь, но, возможно, это была попытка улучшить положение крестьян, может быть, отменить крепостное право, – робко заметил я.

– Это верно, – сказал царь, – когда я был молод, я был идеалистом и энтузиастом, я хотел подражать моему брату Александру Первому. Он был прав, следует отдать землю тем, кто ее обрабатывает, чтобы они не зависели от своих хозяев.

– Я полагаю, что вы вскоре осуществите его планы, государь, – льстиво добавил я. – Вы меня упрекали в том, что я воображаю освобождение крепостных.

– Верно.

– Ваше Величество, вы будете, безусловно, удивлены, узнав, что, когда я сочинял «Деревню», я описал и предвосхитил ваши действия:

Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный

И Рабство, падшее по манию царя…

– Значит, ты в меня веришь?

– Безоговорочно, Ваше Величество.

– Видишь ли, Пушкин, я хотел оставить свой след в истории. Конечно, я не мог соперничать с моим знаменитым предком Петром Великим, однако осуществление реформ стало бы великим знаком моего царствования.

Император возвел глаза к небу.

– Господь мне свидетель, – сказал он, перекрестившись.

Потом он продолжил:

– Дворянство воспротивилось, я почувствовал, как против меня куется единодушная фронда, и тогда я самым жалким образом дал сигнал к отступлению, если говорить языком военных. Мне хватало проблем с турками, не говоря обо всех прочих.

– Вы опасаетесь дворян, государь? Но мы вам верны и всегда на вашей стороне.

– На какой стороне? – улыбнулся он. – Ты – возможно, а вот с другими я всегда настороже; кстати, посмотри, как они меня отблагодарили: князь Трубецкой во главе двух тысяч солдат хотел захватить трон с помощью твоих друзей Рылеева и Кюхельбекера.

– Собственно говоря, они не столько друзья, сколько знакомые, с которыми я разделяю некоторые идеи…

– Некоторые идеи! Революционные идеи, либеральные идеи твоих проклятых французских философов… Их действия и влияние привели французов к тому, что они отрубили голову своему королю и своей королеве! Ничто подобное никогда не произойдет в нашей святой Руси.

– Почему, государь? – осмелился спросить я.

– Но я тебе это уже говорил, Пушкин: на Западе, во Франции, со своей идеей Разума, они задушили религию. Во время французской Революции сотни, а то и тысячи священников были убиты!

– Но, – возразил я, – они были пособниками дворянства, они эксплуатировали крестьян.

– Высшее духовенство – возможно, как и те из моих дворян, кто злоупотребляет крепостничеством; но низшее духовенство, оно было бедным, жило вместе с народом и благодаря народу, оно-то в чем было виновато?

У меня в запасе было множество аргументов, но мне не хотелось снова гневить императора. В этой связи я сделал одно заключение: когда человек по большей части неправ и неспособен отстоять свою точку зрения, он постоянно впадает в гнев!

– Нас мучит жажда! – внезапно вскричал император.

Едва он произнес эти слова, как появился дворецкий в сопровождении двух лакеев, несущих великолепный хрустальный сервиз: графин с крымским вином, его любимым, и два изумительных резных бокала, на которые я посмотрел с восхищением.

– Подарок короля Франции, с хрустального завода в Сен-Луи, одна тысяча пятьсот восемьдесят шестой год, – с ложной скромностью произнес царь.

Император сам разлил вино и поднял тост за вечную Россию.

– Не помню, на чем я остановился, – сказал император. – Видишь ли, Пушкин, зовешь ли ты его Пугачевым или я Трубецким, у них всех одна и та же навязчивая мысль: Власть. Это их игрушка, их погремушка, они ссорятся из-за нее, вырывают друг у друга из рук и, конечно же, способны убивать и изничтожать, чтобы заполучить ее и удержать.

Меня изумила трезвость политических взглядов императора; я ушам своим не верил. Кто мог бы себе представить, что он, кого с самого нежного возраста качали в военной колыбели, способен проявлять подобную прозорливость?

– Дам тебе один совет, Пушкин, выслушай меня и запомни хорошенько то, что я сейчас скажу. Мятежники и революционеры не творят историю; они ее часть, и только. Они всего лишь актеры второго плана; они воображают себя героями, но являются таковыми лишь на время представления, шанс участвовать в котором предоставляет им История… Народ, как и положено публике, им аплодирует, устраивает овации; но после финальной сцены каждый спокойно возвращается домой, вот почему в России революции никогда не будет, заверяю тебя; ты меня слышишь: НИКОГДА!

Посмотри на своих маленьких декабристов! Кто они? И не народ, и не дворянство! Где они? В Сибири или мертвы! Моя полиция крайне хорошо организована и прекрасно работает под предводительством моего верного Бенкендорфа. Открою тебе один секрет: кто такие твои декабристы? Крепостные? Нет! Люди из народа? Нет! И не голодающие бедняки! Они потомки дворян или разбогатевших купцов, которые питались и опьянялись Вольтером, Руссо, для кого гильотина была лишь пасхальной картинкой… Ты действительно думаешь, что несколько фантазеров, вообразивших себя Робеспьером или Дантоном, были готовы чудесным образом претворить в крестьянский пот ту благородную кровь, которая веками текла в их жилах?

Французскую революцию они пережили через третьи руки, как и ты сам, кстати, прилежно сидя на скамьях Царскосельского лицея, основанного моим братом Александром Первым. Между прочим, и это весьма забавно, мой дорогой однокашник, – сказал император, не обратив внимания на мои расширившиеся глаза, – мы ведь вполне могли оказаться настоящими друзьями в одном и том же лицее… И правда, ты родился в девяносто девятом, а я в девяносто шестом. Я должен был поступить в тот же Царскосельский лицей, но в последний момент произошли перемены, – сказал царь, – мой брат император содрогнулся при одной мысли о том, что я буду общаться с другими детьми.

Представь, в одном и том же классе сидим мы с тобой бок о бок, ты паясничаешь, а я, конечно же, всегда очень серьезен. Я бы делал за тебя домашние задания по физике, химии и математике, а ты бы исправлял мои задания по французскому, латыни и греческому.

Возвращаясь к твоим бывшим однокашникам, я думаю, что Французская революция пробудила в них грезы: Свобода, Равенство, Братство. Но о какой Свободе они говорят? Если о свободе крепостных, которых ты сделал героями в своей «Истории Пугачевского бунта», так те не знали бы, что с нею делать! И доказательством является то, что в конце твоей собственной истории они поворачиваются против Пугачева и хотят вернуться к прежнему порядку! Посмотри на своего бедного Пугачева, он умел обаять, убедить, покорить, он пьянел от собственных слов, народ впивал их, и само время остановило его на всем скаку!

– Ваше Величество, я не говорю вам о народе, я не так наивен, как вы полагаете; но, если позволите, меня удивила и, признаюсь, поразила одна вещь.

– Какая именно, Пушкин?

– Так вот, я о декабристах!

– Ты мне уже все уши прожужжал тем инцидентом, который едва не закончился очень скверно!

– Ваше Величество, позвольте упомянуть о нем в последний раз; но не следует сосредотачиваться только на самом заговоре.

– Хорошенькая шутка! – усмехнулся император.

– Ваше Величество, меня поразило, что почти все люди, которые замыслили его, были выходцами из дворянства, а не из народа или буржуазии, как во Франции.

– И какой вывод ты из этого делаешь?

– Что они обладали большим мужеством!

– А дерзости тебе не занимать, Пушкин.

– Нет, Ваше Величество, сам факт их принадлежности к дворянству, то есть к сословию, которое вы защищаете и на которое опираетесь, является показательным; пускаясь в такую авантюру, они осознавали, что теряют все: свои привилегии, свои титулы, свои состояния, они рисковали жизнью, и в конечном счете некоторые ее действительно потеряли. Это означает, что их поступок был бескорыстен, чист, благороден… если мне будет позволено так выразиться! Они совершили его для народа, а не для себя, и именно это навело меня на размышления. Они не такие, как ваши услужливые придворные, низко кланяющиеся при вашем приближении и готовые на любые низости и любые сделки с совестью, чтобы жить. И благородное дворянство хочет спасти вас, это оно обладает истинным представлением о государственности и отчизне!

Император не ответил.

24. Урок истории от императора

Александр поведал мне о третьей беседе с царем. Тот в ярости вызвал его к себе и резко сказал:

– Мне доложили, что двадцать пятого июня одна тысяча восемьсот тридцать четвертого года под предлогом, что тебе желательно целиком посвятить себя сочинительству, ты решил подать в отставку, но, последовав благоразумным советам Василия Андреевича Жуковского, нашего наставника, отказался от своего намерения.

– Да, государь.

Между тем, генерал Бенкендорф был вне себя от счастья, получив возможность обострить ситуацию и поспешив уведомить императора о решении Александра.

На самом деле вот уже несколько месяцев, как между Александром и императором возникли серьезные разногласия: в середине января тридцать четвертого года император потребовал, чтобы Александр изменил некоторые строки в «Медном Всаднике»; завуалированное сравнение с царем Петром Великим было не слишком лестным для Николая Первого. Александр отказался, а поскольку было задето его достоинство, заодно и воздержался от публикации своей поэмы.

– Да, Ваше Величество, – пролепетал крайне смущенный Александр, – это верно, я осознал свою ошибку; прошу великодушно меня простить, государь.

– Мудрое решение, – сказал император, – ибо после всех милостей и снисхождений, коими я тебя удостоил, это было бы неблагодарностью.

– Да, государь, именно по этой причине j’aimais mieux avoir l’air inconséquent qu’ingrat[57].

– Знаешь, – сказал царь, – я никого никогда не удерживаю, но, как я уже сказал генералу Бенкендорфу и повторю тебе, в таком случае все между нами будет кончено!

Эти слова ошеломили Александра. Они прозвучали как обращение к любовнице от лица возлюбленного, который отвергает саму мысль, что она бросит его ради другого, – стоит только вместо «если ты подашь в отставку» сказать «если ты уйдешь»; эмоциональность связи императора и Александра становилась более чем очевидной; она приобретала весьма двусмысленный характер.

– Я много думал о нашем последнем разговоре, – сказал император, – твое сравнение «Истории Пугачевского бунта» с декабристами довольно дерзкое, ты не находишь, Пушкин?

– Ваше Величество, поскольку вы мне оказываете великую честь… позволяя… высказать… ничуть не стесняя моей свободы мыслей… то я хотел бы вернуться… к совершенно уникальному аспекту… осмелюсь сказать… к чисто человеческой особенности заговора декабристов… которая, возможно, не была достаточно подчеркнута вашими советниками…

– Пушкин, забудь свои реверансы и словесные выкрутасы придворного, рассыпающегося в благодарностях. Ступай прямо к цели, я тебя слушаю!

– Могу ли я действительно высказать Вашему Величеству то, что вам крайне неприятно и что, однако, едва не пошатнуло империю?

– Империю никогда ничто не может пошатнуть, сам ты шатун-попрыгун!

– Прекрасная рифма, – заметил Александр, – я бы даже сказал: богатая рифма… шатун-попрыгун! Вы желаете составить мне конкуренцию, Ваше Величество?

– А почему бы нет?

Император принялся импровизировать, декламируя:

– Этот эскиз —

Мой каприз.

Я Император,

Сей земли автократор.

Коль захочу —

Любого в бараний рог скручу.

Так почему б мне тишком

Не позабавиться стишком?

Рифмовать —

Это не бунтовать.

Ежели стих не в склад и не в лад,

Ты уж прости мне, куплетчик-собрат,

И сохраняй искательный тон,

О, именитый благородный Катон![58]

– Браво, браво, это великолепно! – вскричал Александр, бурно аплодируя… и совершенно забыв о том, что стоит перед царем всея Руси!

Хотя царь прочел «Историю Пугачевского бунта» по диагонали, он вымарал из нее отдельные пассажи. Получив обратно свою рукопись, Александр обнаружил в ней множество вычеркнутых или замазанных слов, а также большое количество замечаний на полях. Встревоженный Александр нетерпеливо ждал, когда же сможет услышать критические замечания императора; начало не предвещало ничего хорошего…

– Неужели ты вообразил, что наши крепостные восстанут во имя великих республиканских и революционных принципов Франции? Вздор, – воскликнул император. – Ты говоришь о Свободе, но они не знают, что это такое; и даже если им эту Свободу дадут, что они станут с нею делать? Свободу… на ужин не съешь! – произнес царь простонародным говором. – А возвращаясь домой после изнурительного, непосильного трудового дня, они хотят, чтобы шумел самовар, горела печка, булькала кастрюля, лилась водка и, наконец… наступил отдых воина.

Мой дорогой Пушкин, ты ничего не понял, и я обязан прочесть тебе маленькую лекцию о реальной жизни в России, которую ты, похоже совершенно не знаешь, – наставительно произнес император. – Может, ты полагаешь, что я наивен и слеп или что я ничего не знаю, потому что живу в огромном дворце?

– Нет, нет, Ваше Величество.

– В России девяносто процентов земель и богатств принадлежат дворянству; буржуазное, промышленное и торговое меньшинство, а также городские рабочие содействуют процветанию России. Девяносто процентов наших мужиков – ты меня слышишь? – живут в бедности и нищете, за исключением нескольких десятков разбогатевших крестьян. Вот тебе вся картина! Но, по крайней мере, наши крепостные не умирают с голода, не то что во Франции!

– Но, Ваше Величество, вы несправедливы, не все дворяне – паразиты! Некоторые занимаются промышленным производством хлопка, сахара, строят бумажные фабрики, другие вкладывают капиталы в шахты.

– До сегодняшнего дня, скажи мне, пожалуйста, что еще они сделали для отечества? Разве что заказывали свои парадные портреты, на которых художник выставлял их героями в какой-нибудь стычке! Что предпринимали они сами? Они заставляли трудиться своих крепостных, эксплуатировали их, издевались и мучили; а худшие из них – это мелкие сельские дворяне, порочные паразиты. Прикрываясь помпезными замашками, они позволяют себе любые низости. По собственному капризу они отправляют крепостных мужчин в армию, а сами тем временем пользуют и насилуют их жен и дочерей; мужей же унижают и бьют унтер-офицеры и офицеры! Вот они, твои герои-декабристы!

Александр онемел, у него было ощущение, что он слушает своих друзей, трибунов Рылеева или Кюхельбекера, когда те перебирали с водкой. Император перевел дыхание и добавил:

– Мало того, что они самые богатые в империи, так они еще позволяют себе устраивать революцию. Что за сословная наглость! Это они наживаются на нации, а вовсе не я! Это они спекулируют, обогащаются, занимаются махинациями, часто в сговоре с чиновниками, с которыми и делятся награбленным барышом. По большей части они бездеятельны и ничего не производят для государства, как, впрочем, и ты сам, Пушкин!

– Но я, Ваше Величество, работаю, я пишу, печатаю, издаю!

– Верно, верно, я слишком суров и несправедлив к тебе!

– Но твои немногие благородные дворяне, они и есть те, кто составлял большинство пресловутых декабристов, – с навязчивым упорством продолжил царь. – Они льстят народу, хотя сами являются плодом двух противостоящих родов, которые ненавидят и боятся друг друга на протяжении веков! Одни нуждаются в других: те, чтобы выжить, эти, чтобы жить. Они прикованы друг к другу и существуют исключительно благодаря друг другу; но в тот день, когда народ поймет, что дворянство ему без надобности, что дворяне всего лишь плющ, который паразитирует и живет за счет его тела, он отсечет их одним махом, и плющ захиреет сам собой, пусть и медленно, но собственной смертью… Однако до сегодняшнего дня дворянство всегда было хитрее, оно тешит народ миражом: обещанием, что в один прекрасный день освободит всех от крепостничества. Оно утверждает, что занимается народным просвещением, что за дурная шутка! Однажды дворянство будет истреблено, ты увидишь, что так и будет, Пушкин!

– Но, государь, большинство дворян предано вам душой и телом.

– Это просто оппортунисты; некоторые, возможно, и искренны, но большинство неудовлетворены и, чтобы мне понравиться, изобрели некий псевдо-национализм.

– Ваше Величество, у вас весьма пессимистичный взгляд на человеческую природу. Вы не допускаете, что человек может превозмочь себя?

– Пушкин, ты питаешь иллюзии, неужели ты веришь, что великие принципы эпохи Просвещения во Франции – Свобода, Равенство, Братство – подвигнут русский народ подняться и поведут его за собой? Твои наманикюренные зажиточные дворянчики, по большей части выходцы из привилегированного Царскосельского лицея, – что у них общего с деревенскими крепостными, городскими рабочими или даже с буржуазией? Как говорится в басне, это Лебедь, Щука и Рак. Ты говоришь об идее Равенства? Но какое Равенство ты имеешь в виду?

– Но, государь, разве все мы не равны, согласно французской Декларации прав человека? Я сам, потомок черного раба, сегодня имею великую честь беседовать с царем всея Руси, разве это не разновидность равенства?

– Равенство, какое равенство? Все решено еще при рождении: твой круг, твоя внешность, твои достоинства и недостатки, твой ум – все разворачивается как лента долгого пути; все ограничено, фиксировано, определено. Посмотри на меня, даже если бы я не стал императором, я бы так или иначе нашел занятие себе по плечу! – сказал император, довольный своей игрой слов. – Ты не можешь свернуть ни направо, ни налево. Если попытаешься увернуться от своей судьбы, твои собратья по общественному положению поспешат вернуть тебя в свои ряды или устранить. Ты понимаешь, Пушкин? Оставь свои утопии, ты обманываешь лишь себя самого, не попадайся на удочку их болтовни!

– Но, согласно той же Декларации, известно ли вам, что мы все братья?

– О каком Братстве ты говоришь? Неужели ты действительно полагаешь, что возможно какое-либо братство с нашими убогими крепостными, с трудом перебивающимися со дня на день, не зная, сумеют ли они прокормить свои семьи до конца недели? Ты искренне воображаешь, что они сумеют действительно побрататься с этими мелкими представителями привилегированного сословия? Скажи, какие братские ценности они разделяют? Твой так называемый общественный договор Руссо прогнил в своей основе! Они всего лишь демагоги, краснобаи, они потакают вкусам народа, строя для него воздушные замки. И кстати… – начал император с хитрым видом, поглаживая ус…

Александр уже знал, чего следует ожидать, он догадался, что император собирается высказать то, что казалось ему удачной шуткой:

– …Ты сам и есть «исключение, подтверждающее правило», как говаривал мой преподаватель латыни Фридрих фон Аделунг: «exceptio probat regulam in casibus non exceptis»[59]. Только крепостные чисты, – продолжил царь, – им больше нечего терять, а твои жалкие аристократы рискуют своими титулами, положением, знатностью и, главное, моим расположением! И ты думаешь, что твоим салонным маркизам удастся их убедить?

Царь задавал вопросы и сам же на них отвечал.

– Тело крестьянина и голова мыслителя – это, возможно, приведет к восстанию, но ни в коем случае не к революции! Твои декабристы были мягкотелыми мечтателями, а раз уж им так хотелось помечтать, то я позволил им совершить путешествие в Сибирь, – цинично добавил император.

Вот чего желает мой народ: сильного правительства. И Уваров, мой министр просвещения, отлично это понял; его дело – народ просвещать, дело Бенкендорфа, как шефа полиции, – держать этот народ в узде, а я, как император, правлю и опекаю; я и есть Порядок. Народ хочет настоящего отца, и я его Отец! Он желает именно отца с розгами! А ты когда-нибудь видел, чтобы послушные дети взбунтовались или восстали против отца? Нет, такого не может быть!

– Такого не может быть, – машинально повторил Александр, которого захлестнула эта словесная волна.

Император продолжил:

– Декабристы были дурно воспитаны; я наказал их, как поступают с дерзкими детьми, я поставил их в угол: туда, в Сибирь, и поживее, – усмехнулся он. – Могу повторить за моим предшественником Нероном: «Пусть меня ненавидят, лишь бы боялись!»

От этой речи кровь в жилах Александра оледенела, отныне он знал, чего можно ждать от царя; придется удвоить осторожность, послание было однозначным и более чем ясным. Именно в этот момент он понял, что его истории, рассказы, а главное, театральные пьесы были неизмеримо далеки от реальной жизни.

Император залпом выпил бокал вина и сказал:

– Я император, а значит, в отличие от прочих дворян, вся эта земля принадлежит мне, и мне не принадлежит ничего! Ибо я и ЕСТЬ эта ЗЕМЛЯ, – произнес царь, заметно разгорячившись, – ты понимаешь, Пушкин?

– Да, государь.

– Я с ней един! Я не трачу свое время, как другие аристократы, на торговлю или накопление богатств, поскольку мне принадлежит ВСЕ, ВСЕ. Тогда к чему мне остальное? Ты понимаешь, Пушкин?

– Да, да, государь, – дрожа, отвечал Александр.

– Нет, я думаю, ты не понимаешь или делаешь вид, что не понимаешь… Если бы я был как они, эти лавочники, которые копят деньги и наживают состояния, я бы походил на маленького мальчика, забавляющегося тем, что покупает и перепродает собственные игрушки! А я в Москве и в Санкт-Петербурге строю Большой театр и Михайловский, где играют французские пьесы, я возвожу церкви, я прокладываю Обводный канал…

Царь дал себе волю, его голос звучал все громче:

– Я создаю музеи, я расширяю Эрмитаж для народа, чтобы он мог просвещаться, проникаясь новыми коллекциями, я благоустраиваю Васильевский остров, я воздвиг Стрелку, я мощу дороги и навожу мосты, чтобы люди могли богатеть, передвигаться и побыстрее добраться до меня и убить! – добавил царь в приступе черного юмора. – Короче, я БОГ на ЗЕМЛЕ! Теперь понимаешь, Пушкин?

– Да, да, государь, понимаю, – пролепетал Александр еле слышно.

– Ладно, я немного перегнул палку, шутка отдает манией величия, потому что я всего лишь Его представитель на земле! Взяв на себя заботу о делах человеческих и об общественном порядке, я только осуществляю Его земную власть. ОН, там наверху, взял на себя духовную власть над душами. Видишь, Пушкин, у каждого свое ремесло, мы распределили нашу работу! Знаю, знаю, я позволил увлечься поэтическим порывом, но это подымает мне дух!

Закончив свою лекцию, император обратился к Александру:

– Скажи-ка, Пушкин, вчера в театре, где ты был со своей Красавицей, мне показалось, что ты весьма задумчив. Без сомнений ты размышлял обо мне, когда смотрел «Цинну» Корнеля? Какие интересные совпадения с моей жизнью! Разве нет? Ты не находишь?

Невозмутимый Александр все прекрасно понял, но не желал проявлять ни малейшего волнения.

– Почему, государь? – наивно спросил Александр.

– Как, разве ты не видишь, что наше положение почти одинаково? В пьесе говорится о заговоре, замысленном Цинной, которого император Август приблизил к себе, хотя убил его отца. Два друга Цинны, Максим и Эмилия, готовят покушение; император Август, к своему величайшему изумлению, обнаруживает, что именно двое его самых близких протеже составили заговор с целью убить его. Как поступить? Покарать или простить? Кстати, ты прекрасно знаешь, Пушкин, что любой выбор есть пародия; делаешь вид, что колеблешься, создаешь видимость душевных терзаний, но на самом деле ты давно уже принял решение; Август склонится к милосердию, что является самым трудным выходом. Это ложная дилемма, потому что настоящим его наваждением всегда была слава… Он очень умен и думает только о том, каким предстанет в памяти будущих поколений: он желает вписать свое имя в Историю, чтобы века спустя о нем говорили: «Ужасный заговор угрожал жизни императора Августа, и, несмотря на то, что суровое наказание напрашивалось само собой, император великодушно простил заговорщиков».

Император произносил речь, словно по-прежнему обращался к воображаемым зрителям; внезапно он повернулся к Александру и бросил на него пронзительный взгляд, будто желая прочесть его сокровенные мысли.

– Но я, – сказал царь, – я не Август, а ты, Пушкин, которого я осыпаю милостями, защищаю и поддерживаю финансово, надеюсь, ты не Цинна!

Александр побелел как полотно; оцепенев, он не осмеливался шевельнуться. В его голове смешались собственные дерзкие стихи, особенно поэма «Вольность», которую нашли у друзей-декабристов, а также открытое письмо почт-директору Булгакову, переданное генералу Бенкендорфу; в этом письме он высказывал скептическое отношение к религии, граничащее с атеизмом.

– Видишь ли, Пушкин, должен смиренно признаться, что я неспособен уподобиться императору Августу, я простой император, весьма уязвимый, несмотря на свои два метра роста, – он заговорщицки подмигнул Александру. – Я не умею ни прощать, ни проявлять милосердие, – заключил царь.

– А почему, государь? – осмелился спросить Александр.

– Потому что, как и в пьесе «Цинна», когда гидре отрубают голову, вместо нее вырастает тысяча новых! Во мне нет ни мужества Августа, ни его величия души; Август – вымышленный персонаж, но в моем положении что бы он сделал? Я желаю защититься надежной броней, я не герой, так что прилежно и слепо последовал совету моего министра Бенкендорфа: проявить крайнюю осторожность… При этом я довольствовался тем, что приговорил к смерти всего пятерых из них ради показательного примера, а от остальных избавился, услав их в Сибирь, ведь нужно показать себя человечным! – объяснил царь по-прежнему цинично.

Да уж, у царя не было ничего общего с Августом. Это истинная правда, подумал Александр; Август колебался, раздумывал, прощал заговорщикам; Николай Первый в тех же обстоятельствах карал, накладывал санкции и выносил немилосердные приговоры; он, так стремящийся сравняться со своим знаменитым предком Петром Великим, навсегда останется Николаем Малым!

Император подошел к Александру, понизил голос и тихо проговорил, как если бы речь шла о государственной тайне:

– Должен признаться: я просто-напросто боюсь трагически погибнуть, как это часто случалось в нашей семье! Да, ты правильно расслышал: я сослал их в Сибирь, потому что не хотел закончить, как двенадцать моих прославленных предков, зарезанных, задушенных или отравленных. У меня аллергия на смерть, – со смехом признался царь. – Мне кажется, что жизнь прекрасна и стоит того, чтобы ее прожить! И я надеюсь насладиться ею еще немного… Выпьем, Пушкин, и провозгласим тост: «За жизнь!»

– «За жизнь», – механически повторил Александр.

– Меня упрекают в том, что я холоден и бесчувственен, но ты ведь можешь засвидетельствовать обратное, Пушкин? Видишь ли, я обречен на вечное непонимание.

– О нет, нет, государь, – с улыбкой запротестовал Пушкин, – просто иногда вы непредсказуемы!

– «Непредсказуем», «непредсказуем», – задумчиво повторил царь. – Гениальное определение, спасибо, Пушкин. Оно станет моим сезамом, моей волшебной палочкой; отныне, когда мои министры спросят моего мнения, я отвечу: «Не знаю, все зависит от обстоятельств, это непредсказуемо!» Видишь ли, Пушкин, я тогда от всего устал, но мой блистательный Уваров тоже нашел волшебную формулировку: «Православие, Самодержавие и Народность!» Таким образом, я могу отдыхать…

Император наполнил два бокала. Чокнулся с бокалом Александра и, выпив до дна, сказал:

– За вечную Россию! Кстати, знаешь, почему, произнеся тост, чокаются?

– Нет, государь.

Царь обожал изображать из себя ученого:

– Изначально в Библии евреи праздновали шабат, совершая жертвенные возлияния; так, царь Соломон, принимая свою возлюбленную – красавицу царицу Савскую – по вечерам в пятницу, имел обыкновение сталкивать свой золотой кубок с ее, произнося традиционное «ЛЕХАИМ», что означает «ЗА ЖИЗНЬ».

Позже греки и римляне переняли этот обычай, прославляя своих богов и мертвых. Их бокалы были наполнены до краев, жидкость из одного выплескивалась в другой; таким образом гостю доказывали, что его не отравят!

Что до происхождения слова «тост», эта великая загадка была разгадана Жаном Дени, французским эрудитом.

Англичанам мало было владычествовать на морях, они еще и присваивают происхождение слова «тост» под ложным предлогом, что он означает также «обжаренный» в их языке.

На самом деле, как обнаружил наш ученый, оно происходит от старого русского слова шестнадцатого века: «ДОСТАКАН»; «СТАКАН» означает одновременно и «сосуд для питья» и… «слово, чтобы выпить». Наверно поэтому, – засмеялся царь, – я впиваю твои слова! Эта вокабула попутешествовала в пространстве и во времени: монголы, покорившие Россию, унесли его с собой и распространили дальше! На своих собраниях знать соревновалась, кто сможет больше выпить… При монгольском дворе хан предлагал одному из подданых стакан вина или кумыса; тот обязан был принять его. Затем пил принц, доказывая таким образом чистоту своих намерений… И наконец, у казаков тот, на кого указывали, должен был встать и выпить. Как видишь, слово «ДОСТАКАН» является слиянием слова «СТАКАН» и пресловутого «ДОСТ», то есть «тост»!

– Спасибо за этот блистательный и поучительный урок, государь. Я понятия не имел об этих подробностях, очень увлекательно.

– Позволив себе это отступление, я совершенно забыл, о чем шла речь… А, да, припоминаю… Как видишь, Пушкин, я научился отстраняться от всего, у меня больше нет иллюзий: аристократы меня предали, а народ, которым манипулировали декабристы, только и мечтает убрать меня. Даже моя особа более не священна. Ты хоть понимаешь, Пушкин!

– Да, да, государь, – сказал Александр как ребенок, которого отчитывают за сделанную глупость, и он повторяет: «я больше не буду»… до следующего раза! – Почему вы так думаете, государь?

– Просто потому, что мои осведомители слышали, как пьяные солдаты в трактире распевают песенки, особенно одну, которая называется «Вдоль Фонтанки-реки» и предсказывает, что я буду убит ножом.

Александр стал очень бледен, он уже слышал, как пели или мурлыкали эту песенку, но сделал вид, что удивлен… На самом деле ее написали Бестужев и Рылеев, его друзья! Александр взял себя в руки, неотступно думая о них.

Бокалы вина следовали друг за другом и оказывали свое действие…

– Мой бедный Пушкин, – вздохнул император. – Ты и впрямь воображаешь, что твой добрый народ свят, невинен и живым в рай попадет? Неужели ты искренне веришь, что он со своим ангельским ликом воплощает духовную чистоту? Ну разумеется, нет, твой добрый народ такой же, как все люди. Он завистлив, жесток и дик; он жаждет убивать, как охотничьи собаки, которым стоит только учуять кровь, как они пьянеют на всю жизнь и больше не могут без этого обойтись… Твой славный народ только и мечтает отыграться, без всякой жалости или сочувствия; он такой же, как дворяне. Как ты, как я.

– Можно подумать, государь, что вы не верите в природную доброту человека. По-вашему, человеческое существо изначально обречено, с самого рождения!

– Тогда послушай, что поет народ в городских трущобах, а потом скажи мне, услышишь ли ты в этом сочувствие или сострадание, – насмешливо заметил царь:

А что силой отнято,

Силой выручим мы то,

И в приволье,

На раздолье

Стариною заживем.

Это стихотворение Кондрата Федоровича Рылеева, одного из пяти бандитов, которых я велел казнить; надеюсь, он не принадлежал к числу твоих друзей, – сказал царь.

– Нет, нет, государь, – пролепетал Александр, заикаясь.

– Теперь ты осознаешь, как декабристы сумели опоить народ и заставить его грезить. Они пообещали, что народ «стариною заживет». Но какой стариною? Может, в раю, с Адамом и Евой? Потом народ проявил непослушание, вкусил запретного плода, и Бог наказал его, – сказал император, разразившись громким хохотом, – народ захотел приобщиться к власти, как бедняки, которые мечтают попробовать икру; для него это и был запретный плод!

А я, Пушкин, я родился, уже обладая властью… С самого рождения она течет в моих жилах. Бесполезно желать захватить ее… У меня лишь одна забота: сохранить эту власть! А вот народ желает провести над ней эксперимент. Власть, Пушкин, она как дикий жеребенок, его нужно уметь улестить, приручить, укротить, его нельзя раздражать… Иначе он взбунтуется, закусит удила, упрется и в конце концов взбрыкнет и сбежит навсегда!

– Государь, на меня произвел большое впечатление ваш урок по истории России, а поскольку вы дозволили мне свободно говорить о событиях четырнадцатого декабря…

Император раздраженно воскликнул:

– Опять! Ты меня утомляешь, Пушкин.

– Умоляю, государь…

– Ладно, ладно, слушаю тебя, но это в последний раз. О чем ты теперь решил потолковать?

– Я только хотел обратить внимание Вашего Величества на благородное поведение декабристов…

– «Благородное»? Ну это ты загнул… – со смехом подчеркнул царь.

Александр отчетливо представлял, что хотел сказать, и не позволил себя сбить:

– Некоторые из них богаты, и даже очень богаты. Вы должны признать, государь, их безусловное великодушие. Вы ставите им в вину предательство и вас, и своего сословия! Но они, напротив, хотели помочь вам и посодействовать в ваших усилиях по проведению реформ. Вы же сами только что со мной об этом говорили. К тому же они не отрекаются от своего сословия, потому что именно дворянство как привилегированная часть общества должно хранить верность своей миссии улучшить судьбу самых обездоленных.

Государь, существует основополагающее различие между русским дворянством и французским, которое желало сохранить все свои привилегии, за исключением той пресловутой ночи четвертого августа одна тысяча семьсот восемьдесят девятого года, когда в великом порыве к равенству они решили от этих привилегий отказаться.

– Ошибка, Пушкин, ты ничего не понял; на самом деле они искали в точности того же самого, что и я: славы, славы и еще раз славы! Мы все персонажи Корнеля, – сказал царь, довольный удачно вставленной репликой. – Ты забываешь, и наверняка сознательно, что русские дворяне были заражены французскими философами!

– Но, государь, нельзя упускать из вида, что в мировой истории только в России наиболее зажиточное сословие желает стать вдохновителем и инициатором глубоких общественных перемен, потрясения установленного порядка; оно не довольствуется отказом от своих привилегий…

– Именно это меня и беспокоит: что мы окажемся единственными в мире! – иронично откликнулся царь. – Видишь ли, Пушкин, после восстания декабристов я утратил всякое доверие к аристократам.

– Однако они же ваши овечки, – возразил Александр, решив юмором немного разрядить атмосферу.

На что царь ответил ему в том же тоне:

– Может, и так, но вы странная паства! – бросил император, очень гордый своим остроумием.

– Государь, я вам уже говорил: мы ваши верноподданные.

– Ты-то возможно, но посмотри, кто были заправилы: князь Волконский, граф Орлов, князь Оболенский. Я тут подумал: на самом деле мы, конечно, победили Наполеона, вынудив его уйти, но, уходя, он оставил нам либеральные идеи революции… Как греки, которые отступили, оставив на песчаном пляже Троянского коня! Наполеон, этот сын революции, отыгрался! Деспот, но деспот просвещенный, – добавил царь с восхищением.

Вдруг он резко сменил тему и спросил Александра:

– Кстати, Пушкин, скажи мне, почему ты один из редких славянофилов, в то время как все твои друзья, особенно Чаадаев, ярые защитники Запада? Бенкендорф, мой любимый шпион, – с улыбкой продолжил царь, – дал мне прочитать его знаменитые «Философические письма», которые тайно ходят по салонам. Автор весьма жестко о нас отзывается: он утверждает, что русская цивилизация не существует и никогда не существовала! Он совершенно сумасшедший. Он даже написал: «…у России нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего». Придет день, когда его запрут в клинике для душевнобольных…

– Государь, это верно, мы с ним сильно расходимся во взглядах; вот я романтик, – сказал Александр. – Я утверждаю, что Россия обладает собственными ценностями. Между тем, должен повиниться, я попал под сильное влияние ценностей, признаваемых в Европе, особенно во Франции. Мы, русские, словно корабль, слишком давно пришвартованный к западным мостам, боимся выйти в открытое море…

– Хорошо сказано, – улыбнулся император, – я буду руководствоваться твоей метафорой, выбирая новым девизом России старый девиз Парижа, еще с четырнадцатого века.

– Какой, государь?

– Fluctuat nec mergitur[60].

Александр добавил:

– Все очень просто, государь: начиная с семнадцатого века, мы безоговорочно восхищаемся Западом; мы стремимся копировать его во всех отношениях, и свое подражательство мы довели до карикатуры на его искусство жить. Мы разрываемся между Востоком и Западом; как на корабле, мы резко закладываем руль, и судно ложится то на правый борт, то на левый. Проблема в том, что нам, русским, всегда не хватало мужества принимать себя такими, какие мы есть, и сделать выбор; нам всегда казалось, что нужно следовать ориентирам Запада, нашего северного магнитного полюса.

Мы воображали, что нашли компромисс: нечто вроде синтеза двух полярностей; мы сделали из этого предмет нашей гордости, но, увы, разочарование не заставило себя ждать… Запад не был ни nec plus ultra[61], ни абсолютным эталоном. Всё это иллюзия, мы всегда будем бастардами западной цивилизации! О! прошу меня простить, государь!

– Продолжай, продолжай, это интересно, – сказал царь.

– Ваше Величество, мы должны пойти намного дальше, – продолжил Александр.

– Что ты имеешь в виду, Пушкин?

– Так вот: мы должны без ложного стыда утвердить наши собственные ценности!

– Браво, отлично сказано, Пушкин! – с воодушевлением воскликнул царь, наполняя бокалы.

– У нас есть своя миссия, государь, мы должны освободиться, утвердить нашу самобытность, иначе наше раболепство станет не только вредным, но и опасным, как если бы мы внезапно пренебрегли многими веками русской цивилизации.

– Браво, браво, Пушкин. Ты прав! Мой предок Петр Великий увлекся западной культурой, которую считал вершиной всего. Что до Екатерины Второй, она была очарована французскими философами; один утерял славянскую душу, другая отказалась от славянского мышления. А ты, поэт, сумеешь ли дать мне определение славянской души, не утомив перечислением кучи штампов, очевидностей и всяческих трюизмов?

– Я не хочу прятаться за какими-либо уловками; мне не удастся в точности определить, что она такое, но с уверенностью могу утверждать, что она вовсе не уваровская триада «Православие, Самодержавие, Народность»! Не впадая в долгие раздумья, могу лишь сказать: говоря о славянской душе, я предчувствую на горизонте бесконечность!

– Очень красиво! – заметил царь.

– Государь, ваш прославленный предок Петр Великий объездил всю Европу и привез оттуда лишь «самое содержательное», по выражению Рабле. Теперь вы, Ваше Величество, его достойный наследник, должны осуществить слияние Запада и Востока; такова предназначенная вам историческая миссия, именно вы, государь, подобно Гелиосу, должны ухватить бразды и повести солнечную колесницу России.

– Ты заговорил весьма поэтично, Пушкин! Я только надеюсь, что не закончу как его сын Фаэтон, который эту колесницу перевернул и устроил апокалипсис неба и земли!

– Ваше Величество слишком снисходительны, я хотел лишь выразить то, что глубоко чувствую… Но настоящая проблема не в том, – осмелился добавить Александр.

– Слушаю тебя, Пушкин, я весь обратился в слух…

– Что мы будем делать с вечными ценностями человечества, которым французы дали бессмертие: Свободой, Равенством и Братством. Как мы применим эти ценности и как позволим им расцвести на просторах России?

– Ты утомляешь меня, Пушкин, и раздражаешь, постоянно повторяя одни и те же идеи! Клянусь, это же пситтацизм[62]! – сказал император, поглаживая усы. – Я тебе уже ответил и все разъяснил, – устало добавил он.

– Защищенное, привилегированное сословие, у которого есть все, как вы сами подчеркнули, сословие, которое воспроизводит само себя на протяжении веков, и вдруг, словно внезапно что-то осознав, решает пересмотреть общественный порядок – это нечто небывалое в истории! В этом величайшая самобытность русского народа, народа непредсказуемого!

Едва Александр произнес это слово, как пожалел, что не прикусил язык.

– Признаю, что тебе не занимать ни чувства юмора, ни нахальства, – подхватил царь, – неужели ты забыл, о чем мы говорили: девяносто пять процентов заговорщиков были дворянами, а их вожаки тоже были не абы кто… Одни князья крови, дорогой мой Пушкин! А главное, самый знаменитый из них, князь Сергей Трубецкой. Он-то и должен был возглавить бунтовщиков. Но в последний момент не явился и подвел их! Хватило ли у него ума или не хватило смелости? И это ты называешь «непредсказуемостью русского народа»? Несмотря на твои утопические и безумные воззрения, ты мне нравишься, Пушкин, ты настоящий романтик! Вообще-то ты уже раз десять заслужил смертного приговора, или же я должен бы отправить тебя в Сибирь за все, что ты мне наговорил, но ты как глоток свежего воздуха в душной жизни императора!

– Спасибо, спасибо, Ваше Величество, за то, что вы меня терпите!

– Твои мысли касательно народа опасны. Не играй с огнем, Пушкин, – неожиданно вспылил император. – Где ты увидел какую-то революцию во имя твоих великих принципов свободы и справедливости? Все это пустые выдумки, разве что речь идет об античной Греции! Твои декабристы замыслили дворцовый переворот, который я задавил в зародыше.

Вместо того, чтобы присягнуть в верности мне, Николаю Павловичу, царю всея Руси, они предпочли моего брата, великого князя Константина, этого слюнтяя! Пойми наконец, все сводится к делам семейным… Видишь, Пушкин, как это далеко от твоих идеалов.

– Ваше Величество, французы совершили народную революцию, хотя руководила ею и организовала мыслящая буржуазия: Монтескьё, Вольтер и Дидро; я сознательно не упоминаю Руссо, ибо он был чистейшим идеалистом.

– Будь по-твоему. Как я себе представляю, народная революция – это совсем не то что у нас; во Франции, когда сто, тысяча, десять тысяч, а может, сто тысяч оголодавших женщин, огромная толпа идет из Парижа, направляясь в расположенный в пяти лье Версаль, размахивая пиками и топорами, – вот это революция, – не без восхищения в голосе сказал император. – И не надо ее сравнивать с жалкими махинациями твоих заговорщиков, всяких Раевских, Волконских и Трубецких. Эти напудренные рисовой пудрой князьки, которые развлекались и красовались на моих балах! Они готовили революцию в кукольном театре! Они были наказаны, и не потому, что осмелились оспорить мою власть, а потому, что преступили черту! Как говорил мой кузен Людовик Шестнадцатый, «quand on a l’honneur et la grâce d’appartenir à la noblesse, on ne déroge pas!»[63]

– Людовик Шестнадцатый ваш кузен? – изумился Пушкин.

– Ну, почти! А еще твои аристократы действуют мне на нервы, у них нет ни малейшего чувства лиризма истории.

Разумеется, нет смыла уточнять, что всякий раз, вступая в разговор, император не забывал сделать добрый глоток вина.

– Ваше Величество, без всякой лести, я полагаю, что это вы единственный романтический герой! Никоим образом не желая задеть вас и принося нижайшие извинения за этот неуместный и дерзкий образ, должен заметить, что вы вполне могли бы стать во главе заговорщиков. Это потрясающе! В вас больше героики, чем в Петре Великом на его бронзовом коне!

– В дерзости и нахальстве тебе не откажешь, Пушкин.

– Ваше Величество, это была лишь скромная шутка.

Благодаря крымскому вину Александр расправил крылья…

– Идем, мой маленький Пушкин, я покажу тебе свой тайный сад; когда я говорю «мой маленький Пушкин», то из чисто дружеских чувств, – поспешил добавить император, – я вовсе не отношусь к тебе, как к ребенку.

– Я весьма заинтригован, государь.

– Ступай за мной! – велел император.

Он достал крошечный ключ из жилетного кармана и открыл дверь, которая вела в комнату, примыкающую к кабинету. Они зашли в просторное, ярко освещенное помещение, в центре которого простирался огромный стол; на нем были расставлены в отдалении друг от друга четыре таблички, на которых значились четыре даты: 1825, 1826, 1827 и 1829.

На столе располагались сотни оловянных солдатиков, пушек, лежащих фигурок, изображавших раненых и убитых… Это было тщательное воспроизведение сражений и побед над декабристами, персами, турками и египтянами.

Изображались даже рвы, возвышенности, дороги и деревья; для большего правдоподобия император также разместил большое водное пространство, изображающее море, и свои корабли, побеждающие египетский флот; вдали даже виднелся Босфорский маяк. В это мгновение Александр глянул на императора: перед ним был высоченный ребенок с восторженными глазами, получивший королевский подарок на Рождество!

– Видишь ли, Пушкин, уже в совсем юном возрасте меня привлекало все, связанное с армией; у меня была великолепная коллекция оловянных солдатиков; как и тебя, меня завораживали военные марши и парады; это были моменты мощного восторга, чтобы не сказать ликования! Армия – это покой, отдых, а главное, мораль…

– Мораль, государь?

– Да, и не просто мораль, а высшая МОРАЛЬ! Потому что Мораль – это ПОРЯДОК! С самого рождения я живу в окружении порядка, я дышу порядком, я люблю порядок! У каждой вещи свое место, на каждом месте своя вещь! Я терпеть не могу фантазии и барокко, и это, вне всякого сомнения, причина, по которой я женился на пруссачке, Александре Федоровне. Она идеально соответствует моему характеру. И идеально мне подходит. С нею все приобретает ясность и отчетливость, ничего размытого, романтического, как ты это называешь. И знаешь почему?

– Нет, государь, слушаю вас внимательно.

– Потому что в романтизме есть «роман», некая неожиданная история. А с Александрой Федоровной я совершенно спокоен, никаких импровизаций, – сказал царь, поглаживая усы… – Она предвидит и предвосхищает все. Мы занимаемся любовью каждую субботу и воскресенье с двадцати часов тридцати минут до двадцать одного часа тридцати минут, за исключением случаев форс-мажора. До своей болезни она была отлажена, как нотный лист. Понимаешь, Пушкин, в чем преимущество пруссачки: она не тратит времени на мечты днем или бредовые грезы ночью. Мечта – вот наш враг, Пушкин. Кстати, должен тебе заметить, – добавил царь, неожиданно заговорив тихо и четко…

Александр понял, что сейчас тот отпустит еще одну дурную шутку; это уже стало чем-то вроде ритуала…

– …что французские слова «révolte», то есть «мятеж», и «révolution», революция, имеют один и тот же корень: «RÊVE» – мечта!

– Государь, позволю себе заметить, что это великолепная ассоциация!

– Знаю, знаю, есть за мной такой грешок. Но раз уж мы заговорили о грезе, есть у меня одна, неотступно меня преследующая, скорее ее можно назвать кошмаром.

– Кошмаром, государь?

– Да: Россия окружена, осаждена, они все хотят завладеть ею – французы, поляки, турки; враг подстерегает нас, он у наших ворот. Россию надо защитить; вот почему, – сказал царь, – когда я был мальчишкой, я без устали строил крепости! К счастью, армия на страже. Военные – это оплот и заслон нашей империи, я бы даже сказал, нашей цивилизации. Заметь, кстати, что я убрал из правительства всех штатских, так надежнее!

– Мы обратили на это внимание, государь.

– По этому поводу могу рассказать тебе неплохую историю; знаешь, как меня называют в городе?

– Нет, государь, – лицемерно ответил Александр, широко распахнув глаза.

– Здесь меня прозвали Палкиным, «полицейским России», «душителем революций»; за границей, главным образом в Европе, – «жандармом Европы»! Какими только прозвищами меня не наделяли, – вдруг погрустнев, печально сказал царь, – как только не величали: и угнетатель, и убийца, и диктатор, и просвещенный деспот… Можешь себе представить, какие ярлыки мне приклеивают, в то время как я совершенно не способен противостоять малейшим пожеланиям императрицы Александры Федоровны, стоит ей заговорить о простом приобретении нового платья или нового украшения?

Поскольку атмосфера воцарилась сердечная, Александр рискнул заметить:

– Что ж, это весьма лестно для вас, государь, поскольку с каждым новым эпитетом вы подымаетесь на ступень выше.

– Очень смешно, – сказал царь, – ты иронизируешь, Пушкин, но в конечном счете меня это не слишком беспокоит… Я даже готов считать эти эпитеты комплиментами. Как уже было сказано, я обожаю порядок. Для меня самая прекрасная цитата, которую я когда-либо в жизни слышал, – это слова французского генерала Себастьяни, когда он отчитывался перед правительством о событиях в Польше – или же, если быть точнее, когда я подавил восстание в Польше. По этому поводу он произнес крайне лаконичную фразу.

– Что он сказал, государь?

– «L’ordre règne à Varsovie![64]» Блистательная формулировка, которой я завидую…

– Почему, государь? – спросил Александр с делано невинным видом.

– Я хотел бы сам произнести эти исторические слова. Только вслушайся, Пушкин: «l’or-dre-rè-gne-à-Var-so-vie» – по слогам продекламировал император, выделяя каждое слово, словно актер, репетирующий роль. – Сухое, ясное и точное сообщение, без всяких фиоритур; напоминает взмах палочки иллюзиониста: война остановилась, отныне царит мир. После подобной фразы остается только добавить: «да будет так!» и перекреститься, – очень серьезно закончил царь.

– Знаешь, что мне пришло в голову, Пушкин?

– Нет, государь.

– «В Варшаве царит порядок» – это похоже на название одной из твоих поэм или на первую строку стихотворения!

– Государь, – сказал Александр, – думаю, вы смеетесь надо мной. Как столь жуткая и болезненная фраза может быть связана с одним из моих творений? Вы же прекрасно знаете, Ваше Величество, что я пацифист и гуманист…

– И не террорист, – засмеял царь, – я в курсе. И тем не менее, – царь еще раз чокнулся своим бокалом с Александром, – и тем не менее… – повторил царь, заранее наслаждаясь ораторским эффектом…

Чего было ожидать Александру? Он почувствовал, что император готовится нанести сабельный удар, и так и случилось.

– Я знаю одного поэта… у которого есть со мной нечто общее, причем очень важное… и, больше того, он разделяет со мной одну и ту же страсть…

Александр приготовился к худшему.

Император достал из кармана аккуратно сложенный листок, очень медленно развернул его, не торопясь и продолжая томить Александра, нагнетая напряжение, и, наконец громко прочел:

Мне бой знаком – люблю я звук мечей;

От первых лет поклонник бранной славы,

Люблю войны кровавые забавы,

И смерти мысль мила душе моей.

Во цвете лет свободы верный воин,

Перед собой кто смерти не видал,

Тот полного веселья не вкушал

И милых жен лобзаний не достоин.

Император смолк, и в комнате повисла мертвая тишина. Александр пристыженно и жалко опустил голову.

– Я не вижу ничего унизительного в том, что в молодости ты мог написать эти поэтические строки. И вовсе тебя не укоряю, я только хотел показать тебе, Пушкин, что в жизни мы можем стремиться хранить верность своим идеалам и друзьям, но иногда приходит день, когда мы вынуждены меняться, развиваться, отказываться от своих взглядов, а то и предавать!

– Увы, государь, я согласен.

– Мне тоже пришлось отречься от мечтаний юности! Один очень известный русский поэт написал:

Но грустно думать, что напрасно

Была нам молодость дана,

Что изменяли ей всечасно,

Что обманула нас она…

Полагаю, ты узнал эти строки? Но ты плачешь, Пушкин?

– Нет, нет, государь, просто соринка в глаз…

– Ты хотел сказать «искра», – пошутил царь, стараясь его рассмешить.

– Я смущен, государь.

– Плачь, плачь, мой маленький Пушкин, если тебе это во благо, – расчувствовался царь, похлопывая его плечу. – Если ты плачешь, значит, ты настоящий мужчина! Отбрось сожаления. Я бы тоже мог повторить вслед за Альфредом Мюссе: ««Il n’est pire misère qu’un souvenir heureux dans les jours de douleurs»[65].

Александр, подавленный и опустошенный, обхватив голову руками, попытался подняться; по-прежнему в слезах, он смотрел на своего императора и в конце концов сумел продекламировать:

О юность легкая моя!

Благодарю за наслажденья,

За грусть, за милые мученья,

За шум, за бури, за пиры,

За все, за все твои дары;

Благодарю тебя. Тобою,

Среди тревог и в тишине,

Я насладился… и вполне;

Довольно! С ясною душою

Пускаюсь ныне в новый путь

От жизни прошлой отдохнуть.

Как раз в этот момент вошел дворецкий с новой порцией напитков; ошеломленный открывшейся сценой, он хотел зааплодировать, но бутылки и бокалы рухнули на мрамор с невообразимым грохотом; царь и Александр глянули друг на друга и разразились хохотом.

25. Игра в правду

Двадцать шестого числа каждого месяца Александр имел обыкновение принимать в доме своих друзей и знакомых.

Он именовал эту традицию «задвадцатьшестолье» в честь своего дня рождения.

Он нарочно приглашал влиятельных особ, придерживающихся противоположных мнений, столкновение которых вызывало серьезные стычки.

Александр буквально наслаждался этими моментами, называя их «божественными». Не без помощи горячительных напитков ссоры нередко принимали скверный оборот. Я ускользала, как только появлялись первые участники.

Вот изложение одной из таких вечеринок, которую Александр окрестил «исторической».

В дверь постучали, зашел очень скромно одетый человек.

– А, вот и наш русский Лафонтен! – сказал я, впуская в дом Ивана Крылова. – Как всегда, с опозданием!

– «Rien ne sert de courir, il faut partir à point!»[66] – лукаво ответил Крылов.

– А вот и наш русский Вийон! – воскликнул Василий Жуковский, поднимая тост за мое здоровье. И я немедленно ответил:

– Hé Dieu! Si j’eusse étudié

Au temps de ma jeunesse folle,

Et à bonnes mœurs sacrifiées,

J’eusse maison et couche molle;

Mais quoi? Je fuyais l’école[67].

И гости принялись обмениваться цитатами, соперничая друг с другом в знании французской культуры. После нескольких бокалов атмосфера стала теплой, и шумная компания была готова…

– Дорогие друзья, Наталья говорит, что у меня редкий дар притягивать незаурядных людей… и ваше присутствие здесь показывает, что она права! Я собрал вас, чтобы поделиться своим последним рискованным предприятием: я вам его прочту, но перед тем, дабы облегчить столь тяжелое испытание, отдадим должное этой чудесной водке и, как сказал Рабле, «Buvez, afin d’éviter que la soif advienne!»[68]

– Скажи нам, Александр, – попросил Чаадаев, – в чем там сюжет?

– Ну же, Александр, не томи! – поторопил Грибоедов.

– Это фантастическая история России, какой никогда не бывало в мире и никогда более не будет.

Все гости затаили дыхание и буквально впивали мои слова.

– Я вкратце опишу вам обстоятельства: у знаменитого царя Ивана Грозного было восемь детей. После его смерти трон унаследовал третий сын под именем Федора Иоанновича. Он был недалек умом, а то и просто слабоумен, и стал марионеткой в руках своего шурина Бориса Годунова, который захватил власть и правил от имени царя; когда Федор Иоаннович скончался, Борис Годунов завладел скипетром и взошел на трон. У последней жены Ивана Грозного, Марии Федоровны, был сын Дмитрий; Борис Годунов опасался, что этот ребенок в один прекрасный день сможет стать претендентом на корону, а потому отправил всю семью в изгнание. Но по несчастливой случайности… Дмитрий был найден мертвым с перерезанным горлом; он, играя, упал на ножик!

Я продолжил:

– По всей Руси пошли настойчивые слухи: Борис Годунов подослал убийц в Углич, чтобы сгубить царевича. Несколько лет спустя в Польше объявился человек, утверждавший, что он царевич Дмитрий… воскресший из мертвых! На самом же деле он был простым беглым монахом по имени Гришка Отрепьев. Вы следите за моей мыслью? – спросил я и воспользовался моментом, чтобы чокнуться с друзьями. – Годунов провел несколько очень непопулярных реформ в отношении крестьян. Он проявил себя как жестокий деспот; кроме того, на Россию обрушился голод. Народ возложил ответственность на царя. Различные бунты и восстания приблизили кончину Годунова; полагали, что он был отравлен. Измученный, всеми покинутый, он умер. Отравление или самоубийство? Лжедмитрий убил Марию, жену Бориса, и ее сына Федора. Народ, ненавидевший Годунова, приветствовал Дмитрия Самозванца, который процарствовал один год. Вот такая история.

Друзья, увлеченные рассказом, слушали меня в благоговейной тишине. Они походили на детей, которым няня рассказывает на сон грядущий былину.

– Представьте себе… ночь… тоскливо и пронзительно тикает маятник стенных часов… Стрелки словно застыли… В величественном мраморном зале Кремля гулко раздаются двенадцать полуночных ударов… В огне свечей ясно видны лица беседующих князей Воротынского и Шуйского.

И я начал чтение своей пьесы:

Князь Воротынский:

Наряжены мы вместе город ведать,

Но, кажется, нам не за кем смотреть:

Москва пуста; вослед за патриархом

К монастырю пошел и весь народ.

Как думаешь, чем кончится тревога?

Я изменял голос, стараясь подладиться под каждого персонажа… И чувствовал напряженное внимание гостей. Тишину можно было резать ножом! Неожиданно я остановился, чтобы глотнуть воды. Михаил Погодин, все еще под впечатлением, воскликнул:

– А дальше? Что дальше?..

Все расхохотались. Я продолжил рассказ. Внезапно вскочив с кресла, я обратился к друзьям, бросив им задыхающимся голосом:

– Что ж вы молчите? кричите: Да здравствует царь Дмитрий Иванович!

Все переглянулись, смущенные и удивленные; все как один поднялись и хором прокричали:

Да здравствует царь Дмитрий Иванович!

И бурно мне зааплодировали: они только сейчас поняли, что это была последняя строка «Бориса Годунова»… заключительная реплика пьесы!

Я торжественно встал с бокалом в руке и, обратившись к своему большому другу, сказал:

– Николай Михайлович Карамзин, я хочу поднять тост, чтобы с восхищением и признательностью посвятить тебе это произведение, навеянное твоим гением; в твоей замечательной монументальной «Истории государства Российского» я выбрал редчайший эпизод, породить который могла только наша страна! Спасибо еще раз, мой бесценный друг.

В тот вечер я пригласил множество самых близких мне людей, среди них писатель Грибоедов, мой неразлучный Михаил Глинка, польский поэт Адам Мицкевич, но еще и знаменитый журналист Фаддей Булгарин, редактор-издатель влиятельной газеты «Северная пчела». В те времена он был грозным литературным критиком: сам факт, что он вас опубликовал, означал нечто вроде признания.

– Итак, Фаддей, говорят, что у твоей уважаемой газеты нелады с доходностью? Ты опасаешься появления моего нового журнала «Современник»? Не бойся ничего, твоя «Северная пчела» продолжит жужжать… и жалить. Успокойся, я вряд ли стану тебе серьезным конкурентом!

– Что за нелепые вопросы, у меня прекрасный тираж; это просто грязные слухи и ничего больше!

– А я поверил, потому что поговаривают, будто ты подрабатываешь на стороне, чтобы закрыть дыры в бюджете!

– Это еще что за история?

– Один хорошо информированный источник сообщил мне, что ты шпионишь для генерала Бенкендорфа, чтобы свести концы с концами.

– Вовсе нет, это опять сплетни недоброжелателей.

– Ты странный тип, Булгарин. То ты принимаешь меня, публикуя целую главу из «Евгения Онегина», то изничтожаешь мои творения. Ты даже пошел на такую подлость, как публикация совершенно оскорбительной статьи, намекающей на мое африканское происхождение; вообще-то я должен был вызвать тебя на дуэль!

– Почему же ты этого не сделал, коль так щепетильно относишься к своей чести?

– Я хочу избежать неприятностей с твоим Хозяином! Но когда ты смеешь писать:

Рассказывают анекдот, что какой-то поэт в Испанской Америке, также подражатель Байрона, происходя от мулата или, не помню, от мулатки, стал доказывать, что один из предков его был негритянский принц. В ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого негра, которого каждый из них хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что он купил негра за бутылку рома! Думали ли тогда, что потомком этого негра признает себя стихотворец! Vanitas vanitatum[69].

Ты вполне заслужил, чтобы я немедленно послал тебе вызов и своего секунданта, но с возрастом я остепенился. Однако я тебе отвечу, что простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории ее, ни славы ее. Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцев.

– Как ты смеешь!

– Не тебе указывать мне, что я смею, а чего не смею; к тому же ты настоящий хамелеон или, скорее, флюгер, который вертится, куда ветер дует!

– Что ты хочешь сказать?

– Вначале твоя газета была открыта идеям французских философов, но потом ты переметнулся в другой лагерь и стал раболепно служить правительству, ведь за это лучше платят, конечно же! А ты в курсе, что название твоей газеты переменилось?

– Что ты хочешь сказать?

– Теперь ее называют «Голос Императора»! – закончил я со смехом.

– Не вижу в этом ничего забавного, Пушкин; на самом деле ты просто завидуешь моему литературному успеху.

– И правда, должен признать, что твой «Иван Выжигин» имел успех; но это неудивительно, ведь это роман для всеядных, который подпитывается самыми вульгарными сюжетами и увязает в банальностях; твои персонажи – бестолковые куклы, развлекающие пустое придворное общество. Это произведение слащавое и безвкусное, байки для взрослых; ты стремишься потакать самым низкопробным народным вкусам, предлагая демагогическое чтиво! Однако сам ты прекрасно знаешь, что хорошая литература творится лишь с хорошими чувствами, – сказал я со смехом.

– Мой бедный Александр, что за жалкие речи, в тебе говорит зависть; я продал тысячи экземпляров, меня перевели на французский, английский, испанский. А ты сочиняешь, но ничего не продаешь! Если бы не милостыня, которой одаривает тебя император, ты бы стоял с протянутой рукой на улицах Москвы или Санкт-Петербурга!

– Возможно, я потомок мулата или мулатки, как ты написал, но я не поляк, который сражался на стороне Наполеона, потом вероломно бросил его и предал, затем перебрался в Россию, вращался в либеральных кругах и, снова став ренегатом, просочился к декабристам, чтобы, наконец, внезапно стать сторонником царя, реакционером, доносчиком на жаловании у генерала Бенкендорфа!

– Я позволил себе развиваться, вот и всё; только дураки не меняют своих взглядов.

– В таком случае, Булгарин, ты истинный гений! А на самом деле ты фальсификатор или плагиатор.

– С чего ты взял?

– Могу доказать. Ты приписываешь себе рождение газеты «Северная пчела», в то время как первому эта мысль пришла в голову нашему царю. Что до названия, ты позаимствовал его у господина Сумарокова, который в одна тысяча семьсот пятьдесят девятом году создал журнал, который назвал «Трудолюбивая пчела». Видишь, я шпион не хуже тебя! Берегись конкуренции!

Между нами возникла почти метафизическая ненависть; все последующее подтвердило, что не без причины. Мои отношения с Булгариным отнюдь не улучшились со временем.

Я прекрасно помню этот день, 7 ноября 1825 года, когда я праздновал с друзьями завершение «Бориса Годунова». Пять лет спустя я получил наконец свой «сигнальный экземпляр». Я претерпел три отказа. Первые два показались мне обычным ходом вещей: цензура стала моей второй натурой. А вот третий меня потряс, ибо я принял к сведению все требования императора. Эта череда отказов не была случайной. Я заподозрил что-то неладное… Все тщательно разведав, я понял, где собака зарыта! Булгарин действительно был официальным шпиком генерала. После первой читки «Бориса Годунова» он, очевидно проникшись завистью, поспешил донести на меня Бенкендорфу, придумав следующий резон: я не предупредил власти о публичном представлении моей драмы. Со своей стороны, Бенкендорф не замедлил поставить в известность императора… Тот, испытывавший священный ужас перед книгами, illico presto[70] избавился от проблемы, препоручив ее Бенкендорфу, а тот, действуя подобным же образом, спихнул ее на Булгарина, идеального критика.

Булгарин не только разнес в пух и прах мое произведение, но еще и посоветовал превратить его в приключенческий роман в духе Вальтера Скотта… в следующий раз непременно последую его советам!

Сам же Булгарин безнаказанно занялся плагиатом, позаимствовав несколько глав для своего романа «Лжедмитрий, или Самозванец», который был опубликован 17 февраля 1830 года. Выбранное им название как нельзя лучше подходило самому автору!

И только 9 апреля 1830 года, то есть через семь недель после разрешения на публикацию, выданного Булгарину, я получил свое. Он сговорился с Бенкендорфом задержать выход моего произведения. Заключили ли они секретный договор? Принес ли критик генералу отчет о моем круге общения? Обещал ли Бенкендорф в награду окончательно скомпрометировать меня в глазах императора?

Я отошел подальше от Булгарина, дабы не усугублять инцидент, иначе наша стычка испортила бы этот прекрасный вечер.

Когда я воскрешаю его в памяти, то с удивлением вынужден признать, что наши чувства претерпели резкие изменения; Наталья, вы были безусловно правы: я обладаю свойством портить отношения с людьми. В свое время мы с Булгариным испытывали искреннюю симпатию друг к другу. Разве не он написал про меня: «Он скрытен в суждениях, любезен в обществе и дитя по душе». С моим товарищем Кюхельбекером я перешел от дружбы к бесчувственности; с Булгариным от признания достоинств друг друга к ненависти; с бароном ван Геккерном от уважения к желанию убить.

Я направлялся к своим гостям, когда услышал, как кто-то с силой барабанит в дверь. Чей-то голос кричал:

– Саша, Саша, это я, Денис, открывай!

Я с распростертыми объятьями принял друга; моим гостям он тоже был знаком… на просторах всей России его имя вызывало почтение и восторг: речь шла о блистательном генерале Денисе Васильевиче Давыдове (хотя он заслуживал чина генералиссимуса), который прославился доблестью в войнах со своими излюбленными противниками: Францией, Персией, Турцией и Польшей.

На всех полях сражений ходили легенды о его деяниях. Его боевых подвигов было не счесть, он постоянно бросал вызов смерти.

Сейчас он был в отпуску, и я его пригласил; появление Дениса вызвало восторг гостей; никто из моих друзей не знал, что этим вечером им предстоит встреча с русским героем, который красовался на первых страницах газет и служил постоянным предметом разговоров в модных салонах.

Его броский гусарский мундир производил сильное впечатление: на Денисе был парадный доломан, приталенная военная куртка, подчеркивающая его мощный торс; небрежно наброшенная на плечи расшитая серебром венгерка придавала ему величественный вид; и наконец, два внушительных эполета с золотыми галунами венчали его статную фигуру.

Но самым впечатляющим была его грудь, увешанная наградами, символизирующими его победы: ордена Святого Георгия и Святого Владимира, крест Святой Анны и лента «За заслуги»; кроме того, он был награжден золотой саблей за храбрость.

Он также получил Прейсиш-Эйлауский крест после кровавого столкновения между двумя империями, русской и французской, настоящей мясорубки в снежной ледяной буре. В этом сражении не было ни победителя, ни побежденного, лишь десять тысяч убитых или раненых, большая часть которых погибла, не получив помощи.

Завершая облачение, на боку генерала Давыдова вольно свисала традиционная гусарская сабля… за которой, однако, числилась бесчисленная череда смертей! И, наконец, ташка – нечто вроде кожаной сумки на ремнях, прикрепленной к портупее, – представляла собой особенность гусарской формы, в ней они носили конфиденциальные документы.

Взлохмаченная шевелюра, густые бачки, закрывающие виски и щеки, большие черные глаза, от которых ничто не ускользало, а также загадочная ямочка над волевым подбородком дополняли портрет персонажа. Круглолицый Денис очень гордился своими гусарскими усами, торчащими с самым боевым видом!

Денис Васильевич Давыдов был невысокого, а то и, прямо сказать, маленького роста. В прошлом это доставило ему некоторые неудобства: его со скрипом приняли в элитный полк, состоящий из гигантов-кавалергардов. Со своим огненным темпераментом Денис не желал быть на вторых ролях – это была не та военная карьера, к которой он стремился; при любом удобном случае он требовал, чтобы его послали на передовую, на самые опасные задания. Он доводил отвагу до безрассудства.

У моих гостей возникло ощущение, что к нам с Олимпа спустился полубог, к нам… простым смертным! Короче, прибыл настоящий романтический герой во плоти.

– Выпей с нами, Денис! – воскликнул я.

Генерал Давыдов коротко поприветствовал присутствующих. Каково было его удивление, когда он заметил Булгарина; это неожиданное присутствие, причина которого была совершенно непонятна, вызвало у него живейший интерес. Я подумал, что как журналист, всегда готовый ухватиться за новость или светское событие, Булгарин будет польщен такой встречей, а заодно это послужит хорошим поводом нам с ним примириться. Увы, вечер уже принимал дурной оборот, в воздухе чувствовалось приближение драмы.

Давыдов пренебрег стаканом, который я ему протягивал; он завладел одной из нетерпеливо поджидающих многочисленных бутылок водки и поднес ко рту горлышко. Текли секунды, и водка тоже! Изумленные гости, затаив дыхание, наблюдали за сценой.

Когда в бутылке осталась лишь половина или когда она потеряла всего половину – все зависит от пессимизма или оптимизма пьющего, – он поставил ее на место; машинальным, но осознанно театральным жестом утер тыльной стороной ладони рот, сосредоточился и издал фантастический, прямо-таки невероятный рыгающий звук, который вызвал смешки у некоторых гостей, но не у Булгарина.

Денис Давыдов, довольный произведенным эффектом, обвел всех взглядом и сказал:

– Вам понравилось? Соответствует вашему представлению о генерале-казаке, солдафоне, рубаке и грубияне?

Все, из исключением Булгарина, расхохотались.

– Ты прямо из похода, Денис? – спросил я.

– Да, да, мне дали отпуск, чтобы набраться сил.

Обаяние Дениса действовало безотказно; он сейчас очаровывал публику точно так же, как, благодаря незаурядной силе своей личности, покорял солдат, унтеров и офицеров. Булгарин маялся в своем углу. Он уже свел близкое знакомство с взрывной смесью: водка, вино и пунш… И теперь пытался рассмешить соседей, отпуская ироничные и колкие замечания по поводу медалей генерала Давыдова.

– До твоего прихода, – сказал я, – мы затеяли «игру в правду». Знакомо?

– Нет, как это?

– Сейчас объясню; когда мои друзья уже достаточно под хмельком, я им предлагаю эту удивительную «игру в правду»: задаю вопрос одному из них, потом он указывает на следующего и так далее… Я оставляю за собой право спрашивать участника о его личной жизни и сокровенных мыслях. Цель – добиться максимальной искренности. Каждый выбирает самые забористые и порочные вопросы. Любые увертки культурного плана – литературные, философские и исторические – запрещены.

– Страшная и опасная игра, – сказал Давыдов.

– И правда, алкоголь может сильно разгорячить участников; иногда дело заканчивается серьезными стычками! Мои гости приоткрывают завесу и над своей совестью, и над потаенными мыслями, представая такими, каковы они есть. В эти моменты крайнего возбуждения и полной открытости они больше не притворяются, они просто настоящие; они срывают и отбрасывают те маски, которые носят в обществе; они перестают что-то из себя изображать, зато выражают радость жизни громоподобным смехом, в то время как другие едва выдерживают зрелище этого духовного обнажения. Это тяжелое испытание, у некоторых нервы не выдерживают, и они теряют сознание, не в силах более выносить столь безжалостную и выматывающую душу игру в вопросы-ответы.

Предвосхищая мой вопрос, Денис Давыдов сказал:

– Я готов к испытанию, – и опрокинул в себя стакан пунша.

В полной тишине осмелился зазвучать чей-то голос:

– Генерал, говорят, что вы солдат и поэт, нет ли в этом противоречия? Вы так любите войну?

– Я уже выпустил несколько сборников стихов; мне и впрямь трудно выбрать между карьерой военного и литератора, но единственное, что я могу утверждать, – это:

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарской,

С вами век мне золотой!

Я взял генерала Давыдова за плечо и со стаканом в руке воскликнул:

– Я хочу поднять тост за моего друга Дениса, который открыл мне жестокий, возбуждающий и в то же время поэтический мир войны и приобщил к нему.

Присутствующие зааплодировали двум сотоварищам. Тот же саркастический голос заговорил снова:

– Похоже, господин генерал, у вас весьма кровавое представление о поэзии!

Взгляд Давыдова устремился вглубь комнаты и остановились на Булгарине…

– Разумеется, господин Фаддей Булгарин, мы все знаем, что вы принимали участие во многих сражениях, кстати, я наверняка с вами сталкивался, вот только память меня подводит… Никак не вспомню, на чьей стороне вы были!

Булгарин покраснел и опустил голову.

– Не вас ли прозвали «русским Груши»? – делано простодушным тоном поинтересовался Давыдов.

– Нет, а с какой стати?

– Во время сражения при Ватерлоо Наполеон напрасно ждал генерала Груши, который прибыл с большим опозданием. Это стало главной причиной поражения французов! Так вот, господин Булгарин, поскольку вы столь любезно спросили о моих военных впечатлениях, поговорим также о ваших.

Напряжение возросло до предела, слышно было как муха пролетит…

– В одна тысяча восемьсот шестом году вы выступали вместе с Наполеоном против нас, русских; в одна тысяча восемьсот десятом вы переметнулись и сражались вместе с поляками; в одна тысяча восемьсот двенадцатом вы снова повернулись против русских и присоединились… к вашему Наполеону! В тысяча восемьсот тринадцатом или четырнадцатом, точно не припомню, вас схватили пруссаки, и по счастливому стечению обстоятельств вас включили в обмен пленными. Сегодня вы наконец вернулись и живете в России! Браво, вы настоящий Вращающийся Дервиш… Когда вы прекращаете вращаться, то направляетесь в ближайшую армию! Может, вы и наемник, но уж точно предатель!

Униженный, но отнюдь не сдавшийся и не упавший духом Булгарин упрямо продолжил:

– Но как вы заработали эти замечательные и почетные награды?

Невозмутимый Давыдов, взявший себя в руки, со всею скромностью ответил:

– О! это длинная история.

Булгарин все больше и больше пьянел, чувствовалось, что он нарывается на ссору и ищет вопрос, который мог бы обескуражить Давыдова. Не стало ли это истинной Игрой в Правду, испытанием на полную откровенность? Я постарался перевести разговор на какую-нибудь безобидную тему, но Булгарин упорствовал.

– Каждая из ваших сверкающих медалей символизирует смерти, убийства, резню, это ужасно!

– Друг мой, – не без юмора ответил генерал, – знайте, что когда кто-то убивает одного-единственного человека, общество считает его убийцей, но если он убивает сотню, его превозносят до небес, это герой! Каковым я и являюсь, – заключил Давыдов.

Присутствующие развеселились; Давыдову удалось перетянуть весельчаков на свою сторону.

– К тому же меня поздравляют и награждают!

Тем не менее Давыдов был очень взвинчен и не желал предоставлять Булгарину возможность укрепить свои позиции; он собрался снова взять слово, но Булгарин оказался проворнее и заговорил первым:

– Вы кичитесь тем, что вы прославленный убийца, но это же просто возмутительно – нечто прямо противоположное Декларации прав человека и гражданина.

– Какое мне дело до прав человека и гражданина! – раздраженно отозвался Давыдов. – Вы знаете, что для меня важно?

– Нет, – сказал Булгарин.

– Так вот, это права русского человека, – проговорил генерал, подчеркнув слово «русского».

Вместе с гостями я с живейшим интересом следил за этой резкой перепалкой. По правде говоря, их стычка не вызывала у меня недовольства, напротив, как говаривала моя бабушка, я «наслаждался и облизывался, как кот на сметану»!

Пытаясь разрядить обстановку, я наполнил стакан Давыдова и, приобняв его за шею, сказал:

– Вот тот, кого французы прозвали Черным Капитаном. Выпьем за его здоровье!

Все бокалы поднялись, кроме одного…

Я продолжил:

– За гениального генерала, изобретателя стратегии «партизан», которые, подобно пчелам, «жалят и исчезают», приводя врага в смятение! Преследуя отступающие наполеоновские войска, он ускорил их отход. Но, что менее известно, – заметил я, – наш генерал – замечательный поэт, кстати, разве не он создал «гусарскую поэзию»?

– Я не поэт, я партизан, казак… – скромно ответствовал Давыдов цитатой из собственного стиха.

И в подтверждение своих слов он, не спуская глаз с Булгарина, начал читать вызывающим тоном:

– Россия, бранная царица,

Воспомни древние права!

Померкни, солнце Австерлица!

Пылай, великая Москва!

Настали времена другие,

Исчезни, краткий наш позор!

Благослови Москву, Россия!

Война по гроб – наш договор!

Одной рукой обняв Давыдова, я в свою очередь прочел:

Наездник смирного Пегаса,

Носил я старого Парнаса

Из моды вышедший мундир:

Но и по этой службе трудной,

И тут, о мой наездник чудный,

Ты мой отец и командир.

– Вот мой достойный преемник! И это не я, это Пушкин в чистом виде! – заявил генерал, и мы крепко обнялись.

Все гости подняли бокалы и дружно прокричали:

– Ура, ура! Да здравствует Александр Пушкин! Да здравствует Денис Давыдов!

– Послушайте, что сочинил наш «русский Байрон», – продолжил Давыдов, – у него те же предпочтения, что и у меня:

…бранные станицы,

Тревоги смелых казаков,

Курганы, тихие гробницы,

И шум, и ржанье табунов.

Я ему ответил:

– Toi, le noble descendant de Gengis Khan,

Qui fait régner dans les camps,

Rigueur, ardeur, fougue et abnégation,

Le goût de la conquête et la dévotion[71].

Полагая, что он еще не вполне поставил на место Булгарина, Давыдов прервал мою поэтическую декламацию, бросив своему оппоненту:

– Я читал описания сражений, в которых вы не только не принимали участия, но при которых даже не присутствовали… Однако ваши комментарии замечательно точны! Булгарин, вы наш новый Шатобриан!

Получив этот язвительный комплимент, Булгарин насторожился, ожидая худшего.

– Отчего же?

– Да так, – пожал плечами Давыдов.

Булгарин так никогда и не понял этого намека на Шатобриана.

На самом деле Шатобриана обвиняли в том, что он описывал сказочные экзотические пейзажи Амазонии, ни разу там не побывав. Он вдохновлялся только рассказами путешественников того времени.

– Вынужден признать, – заговорил Давыдов, – что шпагой вы владеете куда хуже, нежели пером! Вы спутали перо литератора с пером газетного писаки, рыщущего в поисках материала для сенсации! Статус писателя подразумевает и требует куда большего таланта, чем тот, которым довольствуется критик; разве не говорят, что критик – это несостоявшийся или беспомощный писатель?

Услышав эти слова, очень бледный Булгарин вскочил, намереваясь уйти, но железная рука Давыдова опустилась на его плечо; Булгарин осел на стуле.

– Это ведь «игра в правду», вы выслушаете меня до конца, – властно сказал Давыдов. – Булгарин, чтобы воевать, необходимо обладать как минимум двумя качествами: любовью к родине и чувством чести, а в вас нет ни того, ни другого!

– Я воевал не из меркантильных соображений, а просто из любви к приключениям; война была для меня тем местом, где можно наблюдать за крайним проявлением страстей.

– Ну конечно! понимаю, – сказал Давыдов, – господин Фаддей Булгарин считает себя военным журналистом. Война для него такая же тема для статьи, как любая другая; а почему бы не «модная форма в армии»? Без сомнения, он отправляется сражаться в поисках источника вдохновения. Господин Булгарин – эстет войны, он разглядывает ее издалека! Или же это просто способ борьбы со скукой?

– Генерал, вы заблуждаетесь на мой счет.

Я вмешался, пытаясь сгладить размолвку:

– Мой дорогой Булгарин, вы упустили из вида главное: наш друг Давыдов – гедонист; для него война – праздник!

– Праздник! Быть того не может! – изумился Булгарин.

– Именно так, – отозвался Давыдов, – на войне я испытываю жгучее ликование, поразительные чувства и ощущения.

– Как в любви, – подхватил я… – Любовь – это тоже праздник и война!

Присутствующие от души рассмеялись. Давыдов продолжил:

– Для меня это возможность пылать, выплеснуть столь долго копившуюся энергию.

– Странный способ тратить свою энергию, – насмешливо заметил Булгарин.

– Проблема в том, – возразил Давыдов, – что люди ее сохраняют, но не возвращают ни Природе, ни Богу!

– Что вы хотите сказать?

– Это очень просто: со дня нашего рождения мы получаем драгоценный подарок; на протяжении всего нашего существования мы откладываем его в сторону, мы его экономим – я говорю, разумеется, о нашей духовной энергии. Конечно, – добавил Давыдов, – поле боя – это место страданий и трагедий; но, сталкиваясь со смертью, я узнаю, каковы мои собственные пределы. Я получаю уникальную возможность быть увенчанным славой героя дня… чего был бы лишен, останься я простым человеком, который встает поутру, трудится днем, а вечером спокойно возвращается домой. Война – это искусство, причем не лишенное изысканности, осмелюсь сказать. Посмотрите на гений Наполеона во время Аустерлицкого сражения между тремя императорами – Франции, Австрии и России – это же истинный шедевр. Конечно, загвоздка в том, что с каждой из сторон погибли десятки тысяч человек, – цинично признал Давыдов. – Друзья мои, – продолжил он, – я знаю, что мои слова должны вас шокировать, но я говорю вам истинную правду; кстати, я не первый и не последний, кто прославляет войну.

Давыдов снова ухватил бутылку водки, жадно ее приобнял… и продекламировал:

– Не дал славы боле высокой Приамову сыну

Гектору Зевс: прорвался сквозь ахейскую стену

он первым.

Голосом громким кричал он, чтоб всем было слышно

троянцам:

«Конники Трои, за мною, вперед! Прорывайтесь

сквозь стену,

Бурно горящим огнем корабли забросайте ахейцев!»

Так он кричал, ободряя. Ушами они услыхали,

Разом всею толпою к стене устремились и стали

К выступам бруствера вверх подниматься,

уставивши копья.

Вот что писал Гомер в «Илиаде» двадцать семь веков назад; вы-хоть-пред-став-ля-е-те! – проговорил Давыдов, выделяя каждый слог, – двадцать семь веков, – повторил он. – Разве это не великолепно? Какая поэтичность! Кто в этом благородном собрании осмелится сказать, что так погибнуть за родину – не самая прекрасная участь человека на Земле?

Обращаясь к Булгарину, он снова заговорил:

– Мой дражайший Булгарин…

Этот якобы дружеский переход от «моего дорогого» к «дражайшему» должен был встревожить и насторожить Булгарина… Давыдов произнес эти слова как ребенок, который наслаждается, пробуя и облизывая конфету. Я невольно вспомнил слова Вольтера о том, что иногда «mon ami signifie mon esclave; mon cher ami veut dire, vous m’êtes plus qu’indifférent» – «мой друг» означало «мой раб», «мой дорогой друг» – «ты безразличен для меня»[72]; а теперь представьте себе, что Давыдов продвигается еще дальше: «мой дражайший друг»! Если только в этот момент он не вспомнил выражение «шерами»[73] – так умирающие от холода и голода французские солдаты обращались к русским крестьянам, умоляя дать им поесть во время отчаянного отступления 1812 года.

– …сражение не есть просто борьба двух армий, которое заканчивается убитыми и ранеными. То, что я пытаюсь вам разъяснить, намного более деликатно, чем вы думаете: война – это атмосфера, это собрание мужчин, осознающих, что завтра их жены станут вдовами; вечером у костра их объединяет мужественная дружба, безоговорочная преданность и любовь к своей стране; им предстоит отдать свои жизни за абстрактную идею, которая превосходит и их понимание, и пределы рационального познания: это называется Отчизна.

Друзья мои, существует принципиальная разница между Александром Пушкиным и мною; вы слышали музыку стихов Александра.

Она не навязывает себя, она наводит на размышления.

Она не описывает, она символизирует.

Она не давит, она лишь слегка касается.

Она воздушна…

А вот моя – прометеева! – воскликнул Давыдов, вскакивая на стол и размахивая бутылкой водки. – Пародируя философа Дидро, я бы сказал, что война похожа на поэзию: «она требует чего-то огромного, варварского и дикого!»

Утвердившись в высоте над нами, Давыдов продолжал вещать как трибун, крепко держа в левой руке бутылку водки, с которой решительно не мог расстаться; правой же рукой он поочередно указывал на присутствующих.

– Если вы сами войны не пережили, вам не понять, что она такое. Это окружающая вас среда, атмосфера; хотите вы этого или нет, прославляете вы ее или ненавидите, это декорация, вернее, это полотно, подобно знаменитой картине Гро с изображением битвы под Эйлау; ее пейзаж трагичен и величественен, ее музыка захватывает: трубные фанфары; парадоксальным образом она философична и духовна! Войной управляют с должной методичностью; все не так, как в старое доброе время, когда дикие орды, состоящие из косматых оборванных варваров, рвали друг друга в куски… Какая вульгарность! Нет, сегодня я веду войну самым цивилизованным образом; она разворачивается согласно четкому предписанию, священному ритуалу – какая сцена, какое возвышенное зрелище!

Давыдов залпом опрокинул в себя драгоценную жидкость и сказал:

– Полюбуйтесь на эти шитые золотом и серебром мундиры, гордо шествующие вперед с саблями наголо, забывая об опасности, которые через несколько минут будут сметены и превратятся в пушечное мясо.

Тон генерала стал доверительным:

– Отдельная маленькая история: наши мундиры произвели такое впечатление на Наполеона, что он позаимствовал их для собственных офицеров! В тысяча восемьсот четырнадцатом году они покорили красавиц-парижанок; одна из молодых аристократок, мадам де Куаньи, написала, увидев русских, марширующих по авеню Парижа: «Cela ressemble tant à une fête, que c’est dommage que cela soit une conquête!»[74]

Эти столь скромные мундиры состоят из ослепительных красных кителей и белых панталон; фуражки с серебряными галунами увенчаны весьма привлекательным белым плюмажем. Такая форма представляет собой великолепные, якобы невидимые живые мишени во время войны! О Боже, как же красива Война!

Давыдов допил из сосуда… и продолжил:

– Полюбуйтесь на ряды пехотинцев, выстроившихся, как на парад: настоящий балет, их ряды падают, убитые друг за другом, словно валятся простые оловянные солдатики. Разве это не чудесно? Господи, как это прекрасно, Булгарин! Если бы вы были там и увидели все своими глазами! Эти скрещивающиеся сверкающие шпаги, высекающие искры, эти штыки, которые вонзаются, вгрызаются и с легкостью проникают в нежную и теплую плоть врага; сабли, которые сносят головы и отсекают конечности, грохочущие пушки, посылающие и изрыгающие смерть.

Когда солдаты начищают ружья, когда неотступный барабан отбивает похоронный марш.

Когда бряцание ружей отвечает жестоким мстительным звуком на яростные крики молодых солдат, которыми те придают себе мужества.

Когда трубы призывают будущих героев к жертве.

Когда поле битвы содрогается от криков «ура», наводящих ужас на врага, – это симфония, в которой каждое оружие играет свою партию.

Когда солдаты душат друг друга, выпускают кишки, перерезают горло в грохоте битвы.

Когда ржание падающих лошадей смешивается с хрипами, прощаниями или молитвами умирающих;

Когда алая кровь хлещет струей из разверстых ран.

Когда раненые плачут, рыдают и стонут, пытаясь скрыть свой ужас и страх, терзающий их внутренности, тогда можно почувствовать запах агонии, смрад распадающихся тел, зловонные испарения непонятного происхождения, едкую затхлость пороха, тяжелый дух человеческого пота, смешавшегося с потом лошадиным, и, наконец… сладковатый аромат смерти.

Булгарин, онемев от изумления, не осмеливался шевельнуться, растерянные гости остолбенели.

– Это пьянит, Булгарин! – воскликнул Давыдов. – Как мне не хватало вашего присутствия в эти великие моменты!

Давыдову захотелось нанести последний, завершающий удар, он перевел дыхание, влил в себя половину другой бутылки водки, которая по неосторожности оказалась рядом на столе, встал перед Булгариным и сказал:

– Это рукопашная бесстрашных и бесшабашных бойцов, которые в последнем порыве, в высшем вызове молодости крутят над головами шапками под ритм военных труб!

Конечно, наши солдаты не упускают случая урвать свой кусок, но и вражеские поступают точно так же; знаю, знаю, это не извиняет; в этом отношении я отдаю очень строгие приказы: грабежи и мародерство запрещены, виновных наказывают очень сурово; увы, мой дорогой Булгарин, не бывает ни чистых войн, ни справедливых. Все перемешивается, сливается и проникает друг в друга. Вот та апокалиптическая и дантовская картина, которую я хотел хоть отчасти дать вам увидеть.

– И вас это никоим образом не беспокоит? – делано удивился Булгарин.

Давыдов и глазом не моргнул. Он даже головы не повернул в ту сторону, откуда раздался вопрос.

– Абсолютно нет. Я был и остаюсь невозмутим при любых обстоятельствах; слова «жалость» или «милосердие» стали мне незнакомы; я не строю никаких иллюзий относительно человечности; я прекрасно знаю, что замечательный, славный человек, отец многочисленного семейства или же романтический юноша могут обратиться в гнусных и жутких убийц или в чудовищных палачей. Я стал совершенно бесчувственным, возможно, вы меня сочтете монстром? Что ж, не стану спорить, я исполняю свой долг, свою миссию, смерть – мое ремесло!

Раз уж это «игра в правду», признаюсь, что иногда я задаю себе странные вопросы: почему люди сражаются? Они, конечно же, сами этого не знают… Это мы, офицеры, им предлагаем ответ, вбиваем в головы мантры, которые они послушно повторяют! А я, воюю ли я за свои идеалы или по капризу жаждущего славы и противостояния монарха, который кичится победами и подвигами своих генералов? Каюсь, я даже разделял вольнолюбивые идеи декабристов! – осмелился сказать Давыдов. – Я долгое время верил, что война придает смысл моей жизни. Теперь я в этом сомневаюсь, несмотря на всю мою любовь к России.

– В таком случае это не я, а вы эстет войны.

Давыдов, тоже изрядно пьяный, ответил:

– Я мясник, слышите? Я мясник, – заорал Давыдов. – В этом разница между мной и моим другом Александром; он художник, денди смерти! Какой восторг, когда он смакует вишни, выплевывая косточки, в то время как этот славный Зубов, исходя по́том от страха, нервный и неловкий, силится зарядить свой пистолет… и пытается в него прицелиться!

Давыдов по непонятной причине занервничал и продолжил поносить Булгарина.

– Господин Фаддей Венедиктович Булгарин, – сказал Давыдов, с лукавым удовольствием растягивая и выделяя каждый слог его отчества.

Он походил на быка, который примеривается, роет и бьет копытом пыльную землю, прежде чем броситься на матадора.

– Если я убиваю, если я уничтожаю врага, – вызывающе продолжил Давыдов, – то тем самым я защищаю нашу родину, Россию, Святую Русь.

Он взбешенно продолжил:

– Это чтобы спасти вас, спасти вас, понимаете, Булгарин? – нараспев проговорил он. – Чтобы в одно прекрасное утро вы не проснулись персом, французом или турком! Доступно ли это вашему убогому уму интеллигента, который желает устроить революцию в своем «литературном кафе» в пять часов пополудни? Да, господин Булгарин, сегодняшняя война – это не «война в кружевах»[75].

Я вмешался, обращаясь к обоим спорщикам:

– Обе ваши позиции странны, поскольку вы даже не упомянули феноменальный парадокс войны!

– Каком? – хором спросили Давыдов и Булгарин.

– Так вот, самое любопытное, что «войну ведут», чтобы «жить в мире»! Разве римляне не говорили: «Si vis pacem, para bellum»[76]? Какая любопытная странность: если война ставит себе целью достижение мира, то почему бы не установить этот мир прямо сейчас!

– Видите ли, – продолжил Давыдов, – я пытаюсь вам объяснить, но, очевидно, втуне… что война, которую мы ведем, – это нечто иное, отличное от той школярской и детской картинки, какой вы ее себе представляете. Она в меньшей степени грабеж и бандитизм, чем столкновение двух философий, двух концепций жизни и мира; каждый считает себя правым, каждый призывает своих богов, моля о поддержке! Булгарин, забудьте свои шаблоны вроде «война – это плохо», «бывают войны справедливые и несправедливые», «мы ведем войну за независимость, свободу, религию» – все это всего лишь, извините, лабуда, как говаривали в семнадцатом веке. А что такое война, я вам сейчас скажу, – заявил Давыдов, заглотив еще один стакан водки…

Все гости были захвачены этой проспиртованной речью Давыдова, они тянули шеи, чтобы не пропустить ни слова.

– Она надобна исключительно для того, чтобы создать единство, сплотить народ вокруг царя; когда наша армия сражается, она знает, что защищает ценности, символом которых является царь. А потому мы все, независимо от своих корней, от этнической принадлежности, от общественного положения, от религии, идем сражаться плечом к плечу, объединенные одним идеалом; возможно, мы умрем, но, по крайней мере, – саркастично добавил Давыдов, – мы умрем на равных основаниях, а это и есть равенство! Вот наследие Французской революции!

Война совсем не то, что вы думаете, то есть не слепой разгул фанатизма. Война, армия – это концепции и структуры, которые способствуют полной интеграции людей. Мало-помалу, от поколения к поколению все растворяется в этом человеческом горниле, постепенно превращаясь в единое тесто, где более не существует географических, культурных или исторических шероховатостей; и это я называю нацией, русской родиной. Наша война благородна, она подчиняется правилам, я даже осмелюсь сказать, что она этична и духовна!

Без сомнения, я вас шокирую, заявляя, что наша война этична, но это правда! Понятия прощения, милосердия, великодушия и даже сочувствия всегда присущи любым нашим действиям.

Вспомните нашего благородного и милостивого царя Николая Первого, который приговорил к смерти всего пятерых заговорщиков и сослал на каторгу всего сто двадцать шесть декабристов!

Булгарин отчаянно покраснел, он буквально кипел, казалось, его вот-вот хватит апоплексический удар; он не осмеливался прервать генерала, который, подобно актеру на сцене, декламировал свой монолог.

Давыдов продолжил:

– По примеру античных греков, мы все гоплиты[77]!

Присутствующие удивленно слушали – никто не знал этого ученого слова, все ожидали пояснений.

– Вам, конечно, неизвестно, кто такой «гоплит», – откашливаясь, сказал Давыдов, довольный произведенным эффектом. – А значит, вы все беотийцы, то есть профаны[78], – добавил он, смеясь собственной шутке. – Так вот, в Греции в давние времена все были гоплитами, то есть «воинами-гражданами»; таковыми являемся и мы: одновременно и носителями силы народа, и защитниками родины. Вы хотите быть по-настоящему русским, Булгарин? Тогда вы должны сражаться за русскую родину. Вы должны принять все, что есть в России: ее героев, ее трусов и ее предателей, ее прошлое, историю, одним словом, ее цивилизацию. В таком случае вы должны сказать, – улыбнулся Давыдов, – «мои предки – русы… мой первый князь – Рюрик!». В сущности, ваша Польша больше не существует! – холодно заключил Давыдов.

– Что вам сделала моя бедная Польша? Где ей место в ваших прекрасных речах? – грубо прервал его Булгарин.

Я в свою очередь выпил залпом большой стакан пунша и, порядком охмелев, присоединился к травле Булгарина, заявив:

– Я могу вам сказать, что нам сделала ваша отпетая Польша: прежде всего, я осуждаю царя Александра, да, да, – отчеканил я, – я осуждаю царя Александра, ответственного за восстановление Польши: «…‌восстановление Польши будет падением России», – писал Карамзин. И далее: «…униженная Швеция и уничтоженная Польша – вот великие права Екатерины на благодарность русского народа».

Я добавил:

– «Наши исконные враги будут окончательно истреблены. Delenda est Varsovia!»[79]

– Но это же чудовищно – то, что вы говорите. Как вы можете произносить столь ужасные слова?

– Хорошо, я расскажу вам одну историю, дабы доказать, что МЫ, русский народ, добры, незлобивы и великодушны: когда поляки подумали, что их убьют, они бросились к ногам фельдмаршала Кутузова, моля о жалости; тот благородно ответил: «Встаньте, помните, что вы русские». Разве это не восхитительно? В конечном счете это «спор славян между собою».

Голос из глубины комнаты воскликнул:

– Это верно, Саша. Для нас польское восстание – дело семейное. И нечего европейцам в него вмешиваться. Это славянская история. Будем стирать наше грязное белье сами!

Друзья попытались успокоить меня и вразумить, но напрасно; они быстро поняли, что мне понравилась эта роль стихотворца, воинственного и вызывающего: один против всех! С усмешкой на губах я продолжил; в состоянии опьянения не меньшего, чем у моего друга Давыдова, я хотел соперничать с ним и… во хмелю начал читать:

– Что восхитительней, живей

Войны, сражений и пожаров,

Кровавых и пустых полей,

Бивака, рыцарских ударов?

Жуковский постарался унять меня, но я не желал никого слушать!

Опасаясь, что Булгарин вмешается, я сел на своего любимого конька, заговорив об извечной ненависти между поляками и русскими.

– Это правда, генерал Давыдов прав, Польша не существует, это миф, плод воображения! Мы были спокойным и мирным народом. Однако, начиная с семнадцатого века, вы вместе с вашим союзником Литвой беспрестанно подстрекали нас и не давали покоя; и вот результат два века спустя… сказано последнее слово в споре!

– Булгарин, – бросил я, – не стоит дразнить русского медведя, он, конечно, в спячке, но умеет в нужный момент нанести удар когтями. Вы славянин?

– Не знаю, – робко пробормотал Булгарин.

«Профессор софистики» Давыдов измыслил забавное рассуждение:

– Что ж, я докажу тебе, мой «дражайший друг» Булгарин, что ты русский!

Все присутствующие затаили дыхание, и первым сам Булгарин.

– Русские – славяне.

Поляки – славяне.

Значит, поляки – русские!

Давыдов откровенно смухлевал, ибо нарочно подменил знак равенства в силлогизме. Но ему нравилось дразнить Булгарина!

– Итак, вы принадлежите к русской империи и являетесь русским! ЧТД, «что и требовалось доказать»! – весело воскликнул я.

Я хотел чокнуться с Булгариным, но он отказался. Слегка пошатываясь, я направился к нему; Булгарин боязливо отодвинулся вместе со стулом.

– Не бойся, господин Фаддей Булгарин, я и волоска не трону на твоей прекрасной головушке… Кстати, волосков там осталось не так уж много, – добавил я, вызвав смех гостей. – Господин Булгарин, раз уж мы заговорили о Древней Греции, – продолжил я несколько косноязычно, – я не желал бы ни обидеть вас, ни прослыть педантом или ментором, но должен напомнить вам, что многочисленные греческие авторы, например Гомер в «Илиаде», Эсхил в «Персах», Еврипид в «Гераклидах» и, наконец, Софокл в «Антигоне», прославляют войну, отводя ей главное место в своих рассуждениях, а это означает, что она составляет становой хребет их цивилизации, вам так не кажется?

Как актер, подающий реплику в сторону, я mezzo voce[80] обратился к гостям:

– Я расскажу вам одну историю, которая вас позабавит: в Спарте жил когда-то знаменитый поэт по имени Тиртей, ныне почти позабытый. Он обучал детей с малых лет военным песням, дабы они вошли во вкус!

Вы себе представляете, чем война была для греков? Она не только считалась первейшей доблестью, но и единственным способом защиты от многочисленных врагов, которые относились к ним со злобой и завистью. Шутки в сторону, я действительно думаю, что эти поэты выявили красоту трагедии…

В нашей войне, Булгарин, нет ни Добра, ни Зла. Идеалы наших врагов безусловно достойны не меньшего уважения, чем наши собственные. Война людей – это война богов: Зевс, Гефест, Афина, Арес тоже желают в ней участвовать. Но в конечном счете вакхические силы торжествуют над аполлоновскими.

Война – это просто одна судьба, которая берет верх над другой: Греция победила Рим, Рим победил Грецию и так далее до скончания времен!

После этих моих слов, которые казались ему историческими, Давыдов безуспешно попытался добраться до последнего стакана водки. Алкоголь подействовал. Словоохотливый Давыдов, истинный трибун, по-прежнему возвышаясь на столе, казался себе Камилем Демуленом в садах Пале-Рояля. Голоса смолкали, раздавалось лишь чуть слышное перешептывание, никаких хрустальных звуков… Его стихи то баюкали нас, то, убежденные и воспламененные его революционным глаголом, мы готовы были вскочить, схватить оружие и присоединиться к нему и его удалым солдатам!

Давыдов погрузился в мягкое опьянение и забылся в объятьях Морфея.

26. Смерть матери Александра

29 марта 1836 года небо обрушилось на Александра, он потерял мать. Вернувшись с кладбища в Михайловском, где ее похоронили, он выглядел крайне удрученным; я попыталась его утешить. Его отношения с матерью подчас оборачивались бурей, ибо оба они были личностями страстными. Она, без сомнения, желала перекроить его по своей мерке, а его независимый дух никогда не соглашался плясать под ее дудку и вообще не признавал никакого принуждения, ограничивающего его свободу. Преодолевая нестерпимую боль, Александр нашел в себе силы поведать мне о последних минутах, которые они провели вместе…

– Кто там, это ты, Саша?

– Да, матушка.

– Подойди, мой мальчик, я хочу с тобой поговорить. Мы одни?

– Да, матушка.

– Как странно, Саша, – проговорил мягкий голос моей матери, – с тех пор, как я впала в столь плачевное физическое состояние, мы видимся так часто, как никогда. Болезнь и страдание нас сблизили; моя близкая смерть, возможно, нам примирит! Неумолимый Танатос нетерпелив…

Даже в самые трагические моменты мать не могла обойтись без самой банальной патетики!

– Вы преувеличиваете, матушка, даже при таких обстоятельствах вы изъясняетесь столь выспренно, а значит, выздоровление не заставит себя ждать!

– Увы, нет, мой сын, очень мило с твоей стороны пытаться меня утешить, но я знаю, что мои дни сочтены. Я чувствую, как жизнь покидает меня; прежде чем уйти, я хотела бы покаяться перед тобой.

– Матушка, вам не в чем себя упрекать, вы воспитали меня в соответствии с вашим характером, тут ничего не изменишь.

– Нет, нет, я сожалею, что была так сурова с тобой, а главное, несправедлива; без сомнения, тебе всегда должно было казаться, что я любила твоего брата Льва больше, чем тебя.

– Да, я это понял очень рано, еще совсем ребенком; Льву повезло в том, что он был куда белее меня! Разумеется, с ним было намного приятнее показываться в обществе, а я, маленький, тщедушный, неловкий, неуклюжий, со своими курчавыми волосами, выступающими губами и оливковой кожей никак не походил на Аполлона, так что ваши предпочтения вполне оправданы.

– Ты жесток со мной, Саша.

– Нет, матушка, это голая правда, даже если она вас ранит; хорошо, что по прошествии нескольких десятков лет мы об этом заговорили. Конечно, я прощу, но не знаю, сумею ли забыть те унижения, через которые вы заставили меня пройти, и стыд, который вызывали в вас мои негритянские черты. Вы словно согрешили с иностранцем и желали скрыть грех супружеской неверности!

– Ты все драматизируешь, Саша.

– Вот почему мои творения так успешны, матушка!

– И всегда на кончике языка наготове насмешка, ты неисправим, Саша!

– О нет, матушка, это всего лишь юмор… черный! Я не смог удержаться от язвительности. Вы вели себя со мной как мачеха: вы не только всю жизнь меня презирали, вы меня игнорировали. Всю свою нежность вы отдавали Льву; это ему вы желали успеха и признания. Видите, феи склонились над колыбелью Льва, а меня приютили ведьмы… потом, внезапно и по непонятной причине, они переметнулись на другую сторону! Лев всегда был милым посредственным мальчиком, живущим за мой счет; а я узнал славу, справедливое воздаяние за мой труд и талант.

– Это неправда, я люблю тебя, Саша.

– Сейчас, в момент смерти, вы желаете помириться, как любой человек, чувствующий свою вину, всю жизнь сеявший беды и отчаяние, а в последний момент зовущий священника, чтобы он отпустил ему грехи и преступления.

– Ты бесчеловечен со мной, Саша; мы расстанемся навсегда, а ты даже не пожалеешь свою бедную маму.

– Впервые с ваших губ сорвалось это восхитительное сочетание звуков… мама! Может, я плохо расслышал? Вы, матушка, хоть раз в жизни испытали ко мне материнскую нежность? Вы куда чаще думали о том, как бы купить последние парижские платья, чем о вашем младшем сыне! Ваша склонность к балам и к выходам в свет заставляла вас забыть о моем существовании; покидая дом, вы всегда приберегали поцелуй для Льва, вы закрывали дверь, не глянув на меня и даже не сказав самое ничтожное «спокойной ночи»!

А я сворачивался под периной в своей кроватке и орошал подушку горькими слезами. Каждый вечер, каждую ночь я погружался в это одиночество, покинутый всеми, даже отцом. Я всерьез задумывался о самоубийстве; к счастью, моя добрая, ласковая и полная материнских чувств няня Арина Родионовна меня спасла; она не только была моей отдушиной, но и рассказывала мне необычайные истории, народные сказки, пришедшие из глубин России. Она поддерживала ту устную традицию былин, которые передавались от поколения к поколению; убаюкивая меня, она пела старинные песни, которые укачивали миллионы русских детей. Ее рассказы, конечно же, питали мой разум, а позже позволили расцвести воображению. Вот Арина Родионовна была мне настоящей матерью; а ведь я не был ей сыном, я был никем, просто отпрыском ее работодателя.

Но почему вы плачете, матушка? Вот в это я никогда бы не поверил. Немного запоздало, вам не кажется?

– Почему ты так беспощаден ко мне, Саша?

– Не стоит жаловаться, вы всего на несколько секунд почувствовали ту муку, которую я испытывал все свои юные годы, ту боль, которая меня не отпускала, то страдание, с которым я жил. Вы никогда ничего не замечали; вы корили меня за угрюмый нрав, но это было отчаяние; вы ругали меня за мечтательность, но так проявлялась моя нелюбовь к жизни.

– Мы недостаточно говорили с тобой, Саша.

– Именно так, матушка. На этот раз вы сказали правду! Чувствительные дети всегда корят себя за то, что мало разговаривали со своими родителями. В молодости кажется, что это необязательно; нам нечего сказать родителям. Они кажутся недоступными, принадлежащими к другому миру; за столом ты не осмеливаешься заговорить, парализованный их мастерским владением языком; большую часть времени ты слушаешь: ты слышишь все слова и знаешь каждое из них, но они так красиво, так гармонично сцепляются между собой, что ты пленяешься этой музыкой и неспособен ее воспроизвести! Ты довольствуешься детскими размышлениями. Где твое место? Или ты решаешь быть «благонравненьким», или выбираешь мятеж.

Я выковал свою личность вопреки вам, а не вместе с вами! У меня было чувство, что мои идеи, мои мысли могут быть однажды использованы в суровой беседе как оружие, направленное против меня же. Ты не склонен высказываться, если устал от вечных нравоучений или попреков в неправильном поведении; а еще вечный страх, что тебя осудят. Я корю себя за то, что не доверял вам свои страхи, сомнения и надежды. Но вы были не расположены уделять мне внимание, вы оставались вечно спешащей матерью. Едва появившись дома, вы уже торопились уйти, как настоящий сквознячок!

– Твое суждение и несправедливо, и сурово.

– Нет, я просто подвожу итог вашей неудачи как матери.

– Ты решительно безжалостен ко мне, Саша.

– Я уже закончил, мне только хотелось, чтобы вы осознали то, чего никогда не замечали; теперь я переворачиваю страницу.

– И я тоже, конечно же! Это правда, мы недостаточно разговаривали.

– А как мы могли это сделать? Вы говорили на чуждом мне языке: всегда враждебные слова, постоянные подозрения. Вы обращались ко мне лишь для того, что выбранить или поссориться. Со своими слугами вы были куда добрее и милостивее. Меня же вы низвели до положения недочеловека, в общем, негра в семье… Я, конечно же, слишком быстро спустился по генеалогическому древу Пушкиных!

– Тебе безусловно доставляет радость самобичевание, Саша!

– Верно, я немного заговариваюсь, но это приносит мне облегчение.

– Ты, мой дорогой сын, герой нашей семьи; ты, кого общество, двор и Россия обожают, как ты хочешь, чтобы я тебя не любила?

– Вы становитесь лиричны, матушка. Вам следовало бы играть в театре! Я так и вижу вас Хименой Корнеля, декламирующей: «Ступай, Саша, я тебя вовсе не ненавижу!»

– Сколько юмора!

– Это даже не юмор; это моя отчасти безнадежная попытка описать те чувства, которые нас связывали; и когда я говорю о «чувствах», то, как мне кажется, сильно преувеличиваю; я окончательно похоронил наши отношения. Теперь я выстроил свою жизнь: я женился на молодой, милой и красивой женщине, даже, возможно, слишком красивой; она почти каждый год дарит мне ребенка; она чудесно танцует, очень кокетлива, иногда чрезмерно. Она необразованна, не интересуется ничем интеллектуальным, не умеет ни вести дом, ни управляться со слугами, которые вертят ею как хотят, злоупотребляя ее бесконечной наивностью; но нельзя требовать от женщины всего сразу! Я шучу, конечно, это сказано просто ради красного словца. Она не слишком влюблена в меня, но это и к лучшему.

– Но ты хоть счастлив, Саша?

– С самого раннего детства мне это слово незнакомо. Вспоминая все, что я пережил и перенес, итог я вывожу самый неутешительный. Всю жизнь мне приходилось постоянно убегать: император Александр Первый услал меня в Екатеринослав, затем царь Николай Первый вернул меня и стал моим цензором, его шеф полиции генерал Бенкендорф неусыпно следит за мной и меня контролирует, мой лучший враг Булгарин завидует мне и занимается плагиатом моих произведений. Нельзя сказать, что я в действительности познал то, что вы называете Счастьем! Вы, безусловно, были в курсе всех моих неурядиц, но ни разу не объявились; ни единого письма от вас, выражающего естественное сочувствие матери к сыну, который подвергался худшим напастям; сверх того, вы, отец и Лев засыпали меня бесконечными просьбами о деньгах!

– Это верно, Саша, но мы думали, что у тебя не было никаких денежных затруднений.

– И ошибались: я в вечном поиске денег, чтобы обеспечить достойное существование своей семье. Наталья невероятно расточительна; я на нее не сержусь, она так красива… Лев, если вы не в курсе, постоянно одолевает меня просьбами.

– Мне и впрямь очень жаль, Саша, я была очень несправедлива к тебе.

– Понадобилось дожить до этого поворотного момента, чтобы я смог так открыться перед вами. Моя жизнь как лабиринт, стоит мне отыскать дверь, ведущую к выходу, как я пугаюсь того, что меня ждет за нею… Даже самые безобидные поступки наводят меня на подозрения. Например: когда император Николай Первый принял меня и пожаловал прощение за все мои выходки, а я пожаловался на постоянную цензуру; он сказал мне: «Отныне у тебя будет единственный цензор, и это буду Я!» Мне показалось, что я наконец-то смогу писать и сочинять свободно.

Именно Наталья с тонкостью заметила мне, что эта протекция в действительности была императорской ловушкой. Находясь в непосредственной близости от императора, обязанный предъявлять ему все свои писания, прежде чем их публиковать, я оказался полностью в его власти. Подобно Бруту, сказавшему о Цезаре, что «его чары стали моим наказанием», я должен был понять это раньше! Надо мной вечно висел дамоклов меч, и имя ему было Николай Первый. Действуя в том же духе, мой самый верный друг Василий Жуковский часто призывает меня помедлить, вычеркнуть лишнее, убрать ненужное из опасения вызвать недовольство императора.

– Саша, надеюсь, ты понимаешь, что Жуковский тебя защищает: его положение наставника сына императора и его личного советника очень часто позволяло разрешить твои серьезные проблемы. Могу даже сказать, что именно благодаря ему император не отправил тебя в ссылку, когда ты подал прошение об отставке. Нежность к тебе Жуковского не знает пределов, он истинный старший брат, который множество раз помогал тебе выйти из тяжелого положения или критических ситуаций. Я почувствовала, мне кажется, я угадала меж вами особую общность; без обид, но он тоже был отверженным, ребенком аристократа от турецкой служанки, о которой поговаривали, что она бывшая рабыня. Конечно, это вас сблизило, потому что твои корни тоже нездешние. Вы оба «полукровки»! Эта схожая несхожесть с другими должна была вас сдружить, вы разделяете одно и то же «бастардство»! О, прости, я просто хотела пошутить! – спохватилась мать со смехом.

– Да, я знаю, матушка. Но любопытно отметить, что все вольные умы вроде меня всегда терпели мучения, преследования и невзгоды, независимо от страны и века: Сократ, Вийон, Шенье. Я отнюдь не пытаюсь стать на одну доску с этими гениями, но должен признать, что для человечества это некая константа… Не бывает счастливого гения. В сущности, я не могу понять, почему вам это все рассказываю?

– Видишь ли, Саша, ты пытаешься наверстать упущенное время; между нами пролегло долгое молчание; нужно всегда разговаривать с родителями, иначе потом будешь вечно жалеть, – наставительно произнесла мать, – тот же упрек я адресую и себе. Я могла бы воспользоваться жизненным опытом собственных родителей, но была слишком горда или слишком глупа. Мне хотелось бы задать своей матери тысячу вопросов об ее детстве: об ее радостях, развлечениях, о людях, у которых она бывала. Единственное, о чем она мне рассказала, – это о своем позднем замужестве: ей было уже двадцать восемь, отцу двадцать девять, он считался почти что старым холостяком. Но вот что самое удивительное: на ее век пришлось пять государей. Можешь себе представить? Две императрицы и три императора! Она пережила потрясающие исторические моменты, и я очень корю себя за то, что не расспросила мать об ее жизни.

– Но я, матушка, говорю не об истории; это поразительно, как искусно вы всегда меняете тему разговора. Я-то имел в виду бесценные моменты близости матери и сына. Вы меня покинули, предпочтя свою светскую жизнь. Вы всегда путали воспитание со строгостью, нежность с суровостью. Материнское чувство, если не считать Льва, вам незнакомо. Вам было довольно того, что вы ценили брата и хвалили его перед другими. С нашей сестрой Ольгой дело обстояло несколько иначе: вы занимались ею, чтобы приодеть, придать ей вид девицы на выданье. Вы обзавелись детьми, потому что так было принято, без всякого желания, чем и объясняется эгоизм вашего поведения. Я ни разу не почувствовал сердечного порыва; когда я приближался к вам, вы отстранялись и отталкивали меня с великой холодностью, если не с презрением.

– Я понимаю, что ты в праве держать на меня зло. Однако не все было плохим в том воспитании, которое я тебе дала; пусть ты упрекаешь меня за излишнюю властность, однако ты получил исключительное образование в Царскосельском лицее, где учились сливки русской элиты.

– Верно, но это не может ни заменить, ни возместить любовь матери к сыну.

– Я поняла, Саша, сколько можно твердить одно и то же.

– Мне казалось, вы так и не поняли.

– Ты доволен, Саша, ты свел счеты? Раз в тебе скопилось столько недовольства мной, значит, ты был очень несчастлив; теперь я осознаю, как ты должен был страдать. Я почти завидую твоей бабушке Марии Алексеевне, чьим любимцем ты был. Помню, как ты прятался в ее огромной корзине для шитья, словно котенок. Но, конечно, несмотря на всю свою ласку, она так и не смогла заменить моей материнской любви.

– Как раз наоборот, потому что вашей любви просто не существовало.

– Саша, если позволишь пошутить, знай, что бабушка… это идеальная мать; вот почему французы называют ее «grand-mère» – большая мать… Твоя была само совершенство, потому что не повторила с внуком тех ошибок, что совершила со мной! Понимаешь, я в некотором смысле была лишь эскизом! А вот чего ты, возможно, не знаешь: именно из-за моей лени и легкомыслия она сделала тебе королевский подарок!

– Какой?

– Твою няню Арину Родионовну.

– Как это?

– У меня не было времени и…

Я насмешливо ее перебил:

– Как всегда, могу себе представить; наверняка у вас была неотложная и важная встреча с вашей портнихой!

– Ладно, ладно, все это в прошлом… Я и правда попросила ее найти тебе няню; она наняла Арину Родионовну, и ты посвятил той чудесное стихотворение, которое так и назвал – «Няне»; оно проникнуто такими чувствами, такой нежностью; я почти взревновала, когда ты ее называл: «Голубка дряхлая моя!» Мне ты такого никогда не писал.

– А вы это заслужили, матушка?

– Ты прав, вынуждена признать; она была замечательной женщиной. Ей было сорок четыре года, когда ты родился; она была очаровательной, хрупкой и очень умной, хотя всю жизнь оставалась простой прислугой. Как ты сам сказал, она знала на память народные сказки и старинные песни, которые, конечно же, и вдохновили тебя на написание твоих собственных творений. Бабушка тоже ее очень любила. Когда имение, где она была служанкой, продали, бабушка выкупила ее у хозяина, в отличие от других крепостных, а потом приобрела ей собственную избу!

– Я всего этого не знал, какой невероятный рассказ, я мог бы сочинить целую историю!

– Ты сам не представляешь, насколько прав, слушай дальше… Больше всего меня взволновало, что ты сделал из нее одну из героинь своего «Евгения Онегина», няню:

Но я плоды моих мечтаний

И гармонических затей

Читаю только старой няне,

Подруге юности моей…

и прославил ее в «Борисе Годунове». Ты увековечил ее память для потомков, и ее щедрая душа была этого достойна. Ты ее в некотором смысле облагородил.

– Это самое малое, что я мог сделать, чтобы выразить свою благодарность, признательность и любовь.

– Саша, этот разговор меня глубоко трогает. Я много раз ездила в город за покупками вместе с Натальей Кирилловной, двоюродной тетушкой твоей супруги, которая Наталью так отчаянно балует. Меня всегда поражала ее расточительность и, по правде говоря, та умопомрачительная цена платьев, которые она дарит своей двоюродной племяннице.

Что до выбора няни, он стал эпическим действом. В прихожей квартиры терпеливо дожидался своей очереди десяток молодых, очень прилично одетых женщин. Нетрудно было догадаться, что многие из них потратились на гардероб, чтобы выглядеть более презентабельно. В небольшой соседней комнате твоя бабушка Мария Алексеевна, застыв в кресле, безжалостно раздевала взглядом каждую соискательницу; она желала знать самые интимные детали ее жизни; агент императорского политического сыска показался бы ангелом по сравнению с ней; она подвергала каждую строжайшему допросу; в конце собеседования, если только можно так назвать подобный прием, она обожала задавать два своих любимых вопроса, которые совершенно сбивали девушек с толка, как самых опытных, так и самых уверенных в себе…

– Скажите, сударыня, какой ваш самый большой недостаток?

– Я слишком стараюсь быть безукоризненной, я ко всему отношусь чрезмерно внимательно и пока не закончу работу, продолжаю стараться… – говорили они.

– Нет, нет, – сухо прерывала их твоя бабушка, – я спрашиваю о настоящем недостатке, а не о ваших достоинствах, которые вы таким образом подчеркиваете…

Обычно соискательницы краснели и начинали заикаться, подыскивая ответ; и наконец, бабушка приберегала последний вопрос, самое большое лакомство, как ребенок, который прячет любимую конфету, чтобы насладиться ею в одиночку, укрывшись от вожделеющих взглядов…

– Скажите, сударыня, – спрашивала она, глядя им в глаза с самым вызывающим видом…

Она готовила свой театральный эффект, понизив голос, выделяя каждое слово, делая паузы, тщательно выговаривая каждый слог…

– Ска-жи-те-су-да-ры-ня, какой вопрос или вопросы вы хотели бы мне задать?

Это заставало всех врасплох, они могли выдавить только самые банальные и вежливые отговорки. Арина Родионовна скрыла, что была крепостной, она чувствовала свое превосходство и поэтому явилась на отбор; она оказалась последней и отвечала очень спокойно и уверенно на все расспросы. Выслушав последнее предложение бабушки, этот вопрос-гильотину, она взглянула на нее с неколебимой силой и легкой усмешкой в уголке губ, после чего сказала:

– Сударыня, не соизволите ли сказать мне: кто ходит на четырех ногах утром, на двух днем и на трех вечером?

– Браво! – воскликнула Мария Алексеевна.

Потом, обратившись к другим соискательницам, бабушка холодно, на грани вежливости заявила:

– Сударыни, я благодарю вас за то, что пришли…

Арина Родионовна задала твоей бабушке знаменитую загадку, которую чудовищный Сфинкс загадывал со своей скалы путешественникам, имевшим несчастье заблудиться. А поскольку ни один из них не знал ответа, он их пожирал. Единственный юный Эдип осмелился противостоять ему и решил загадку. Ответ был «человек»: четыре ноги утром, когда он младенец; две – в полдень, когда он взрослый; три вечером, считая палку, когда он старик. С досады сфинкс бросился в пропасть и погиб.

Так Арина Родионовна появилась в нашей семье.

Знаешь, Саша, меня пугает не смерть, а мысль о том, что я больше не могу строить планов; я не смогу больше произносить слово «завтра». Я бы с радостью осталась подольше, эта земля начала мне нравиться… Я знаю, что не проявляла к тебе достаточно интереса, и убеждена, что не завершила свою миссию. В чем она заключалась? Растить тебя, кормить, одевать, выучить – это я сделала. А чувства – это уже нечто иное, это роскошь! Из поколения в поколение друг другу словно передается невидимый свидетель; не знаю почему, но все так делают, будь то из религиозных соображений или инстинктивно во имя выживания человечества. Прокатился разок на карусели, а потом прощай! Это метафизическая проблема, такая же неразрешимая, как существование Бога!

У нас сейчас одна тысяча восемьсот тридцать шестой год, что станет с Россией через век или два? Будет ли она по-прежнему империей? Какое место займут в ней женщины? Я прекрасно знаю, что в этот торжественный момент я задаю себе бессмысленные и глупые вопросы; как добрая христианка, я должна бы беспокоиться о мире для моей души, а главное – о ее спасении… но это сильнее меня!

– Это весьма похвально с вашей стороны, матушка; у вас всегда был деятельный ум, интересующийся всем на свете; в этом я похож на вас…

– Что ж, сам видишь, Саша…

Надежда Осиповна часто так начинала свою речь, используя этот оборот, чтобы я внимательнее слушал.

– У нас есть по крайней мере хоть одно общее, – сказала она с грустной улыбкой. – Прежде чем уйти, мне бы хотелось сказать тебе нечто окончательное, доверить некий секрет; раскрыть рецепт жизни; мне бы хотелось произнести исторические слова, фразу, которую ты запомнишь навсегда. И однажды, позже, ты скажешь друзьям: «О да! помню, мать на смертном одре сказала мне: «……………», и я не могу это забыть».

Без сомнения, в этом прощании мать хотела сосредоточить всю ту материнскую любовь, которую так и не смогла мне дать!

– Это ужасно – понимать, что мы уже никогда не сумеем поговорить и уж тем более поспорить! Ты не сможешь больше высказывать мне свои упреки, так что пользуйся, пока я еще здесь!

– Матушка, на этот раз вы сама говорите циничные и жестокие вещи!

– Нет, я просто хотела преподать тебе урок. Ты мой сын, а не мой священник, я не должна тебе исповедаться, скорее уж я жду прощения; в любом случае мои советы и наставления для тебя бесполезны, ты продолжишь строить свою жизнь согласно собственному опыту.

Что я могу пожелать тебе, Саша? Тебя знают, любят и прославляют еще при жизни, это нечто необычайное; я надеюсь, что потомки тебя увековечат и время сохранит твои стихи; тебе еще нет и тридцати семи, ты молод, перед тобой вся жизнь. Посмотри на Державина, нашего короля поэтов, он писал и в свои семьдесят три, до самой смерти; твой друг Жуковский на шестнадцать лет старше тебя, и Карамзин, угасший лет десять назад, – все трое писали и публиковали до весьма преклонного возраста. Музы склонились над твоей колыбелью, будущее принадлежит тебе, Саша; ты будешь бессмертен, мой сын, – пылко проговорила мать.

– Спасибо, спасибо, матушка, верно, это была бы прекрасная мечта; каждый из нас стремится оставить различимый след своего пребывания на земле, пусть и совсем ничтожный; если человек не слишком честолюбив, то довольствуется тем, что делает детей!

– Радуйся, Саша, ты преуспел и там, и там, – сказала она с улыбкой. – Давай-ка я сменю тему: в середине января я узнала, что тебе наконец-то удалось получить разрешение на создание твоего собственного журнала «Современник»; это прекрасно, я, кстати, раздобыла один экземпляр, он великолепен, но тебе не кажется, что ты обращаешься исключительно к интеллигенции; многие статьи очень серьезны, а некоторые скучны, говоря по правде!

– Верно, это журнал для элит.

– Хорошо сказано, Саша!

– Мне кажется, что наше общество погрязло в вульгарности. На нас возложена миссия не только культурная, но и этическая; я сказал «этическая», а не «моральная»! Я окружил себя такими светилами, как Жуковский, Вяземский и Соллогуб, не говоря о прочих; к тому же мы пригласили и новое дарование: Николая Гоголя, ему двадцать семь лет. Каждая эпоха нуждается в мужественных литераторах, подобных нам, чтобы принять вызов. Не следует бояться отринуть привычки и встряхнуть традиции.

Посмотрите на Виктора Гюго, шесть лет назад в «Комеди Франсез» он не побоялся представить свою новую пьесу «Эрнани», вызвавшую потасовку в зале. Как вы знаете, матушка, сами зрители реально дрались, защищая новую идею: Виктор Гюго только что создал «романтическую драму»; он сметал и разносил основы французской классической трагедии, которая царила на сцене на протяжении как минимум двух веков! Знакомые французы рассказывали: это было нечто невиданное, все сторонники Виктора Гюго явились одетые в красные жилеты в качестве вызова, и первым из них был его неразлучный друг Теофиль Готье; к тому же они все отпустили волосы. В начале пьесы в зале стоял жуткий шум, который завершился овацией, Виктор Гюго добился триумфа!

Видите, не надо бояться новшеств… Эти друзья тоже составляли нечто вроде интеллектуальной аристократии, желавшей потрясти условные каноны.

– Если я верно поняла, теперь у меня «романтический» сын!

– Да, но в духе Байрона и Гюго, а не Мюссе и Виньи; в любую эпоху интеллектуалы-идеалисты, опережающие свое время, становятся мишенью; другой пример, тоже во Франции, в шестнадцатом веке: семь поэтов объединяются вокруг Ронсара, ставшего их вожаком, и дю Белле; они сплотились, чтобы создать Плеяду; какова была их цель? Революционизировать французскую поэзию! Видите, матушка, я веду себя весьма классическим образом!

– Красивая игра слов, – весело отозвалась мать. – Но будь осторожен с политическими публикациями, иначе ты рискуешь вернуться в Одессу!

– Я очень осмотрителен, матушка.

– Надеюсь, ты прервал все сношения со своими бывшими друзьями декабристами, иначе случится катастрофа, Саша, тебя ждет Сибирь.

– Дружба – не та ценность, которой можно пренебречь, я беру на себя ответственность.

– Конечно, ты человек смелый и верный, это хорошо, но не будь безрассудным, это может стоить жизни и тебе, и твоему семейству!

– Я последую вашим советам, матушка. Кстати, когда император призвал меня после моего возвращения из Михайловского, я осмелился сказать ему, что всегда буду верен своим друзьям. Он спросил: «А если бы ты был тогда в Санкт-Петербурге, ты бы принял участие в заговоре?»

– И что ты ответил?

– «Разумеется, Ваше Величество».

– О Господи, ты с ума сошел, Саша, он же мог приговорить тебя к каторге или к смерти.

– Император оценил мою смелость, и мы заговорили на другие темы.

– Ты по своему обыкновению бравируешь, Саша, но я как мать тебя снова умоляю: поступай взвешенно, не делай глупостей, у тебя жена и дети, ты должен думать о них, ты уже не тот мотылек, какого я знала когда-то, во всяком случае, я на это надеюсь. В конце концов, берегись завистников. Я уверена, что создание твоего журнала породит и интриганов, и могущественных соперников!

– Совершенно справедливо, матушка, вы угадали. По-прежнему остается этот зловредный Булгарин, который постоянно разносит в пух и прах мои произведения в своей газете… Как вы себя чувствуете, матушка?

– Слабость, но ничего. Я хотела попросить тебя привести священника Ивана Ивановича, чтобы он меня исповедовал.

– Если вы того желаете, матушка.

– Скажи, Саша, ты ведь веришь в Бога?

– Мне хочется процитировать слова Вольтера о божественном творении: «Я не могу представить, как часовой механизм вселенной существует без часовщика». И, между прочим, он не без юмора добавил: «Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать».

– Саша, должна признать, что тебя сильно заразили идеи этих философов.

– Я не сказал, что я атеист или неверующий; в этот момент истины я не хочу лицемерить; я сомневаюсь или, точнее, я деист, подобно моему другу-философу. Видите, матушка, я развиваюсь, – засмеялся Александр. – Я думаю, что в начале мироздания что-то было, но искренне признаюсь, что мне ничего не известно; поскольку мы посмеиваемся над серьезными проблемами, позволю себе вспомнить Сократа…

– Почему?

– Он сказал: «Единственное, в чем я уверен, так это в том, что я не уверен ни в чем».

– Это забавно, ты надеешься увильнуть от ответа, но все-таки: ты верующий или нет?

– Я не собираюсь увиливать, но, если быть честным, я предпочитаю заключить Бога в скобки; мне кажется, что верить в существование Бога означает признать бессилие человека; этой слабостью он подтверждает невозможность принять себя во всей своей полноте. Возможно, при приближении смерти я, больше из конформизма, чем по убеждению, тоже вызову священника, хотя всю жизнь повторял вслед за Монтенем: «Философствовать – это не что иное, как приуготовлять себя к смерти».

– Я в жизни не слышала ничего более глупого и бессмысленного, – сказала мать, – ему бы следовало написать: «Философствовать – это приуготовлять себя к жизни!»

Она действительно разгневалась и ничуть не притворялась.

– Сразу видно, что твой Монтень ничего не знал о будущей встрече со Смертью! Вот уж чистая игра ума… Когда чума обрушилась и опустошила его добрый город Бордо, когда его лучший друг Ла Боэси умер у него на руках, он уж точно не произнес эту бессмыслицу! Никто не «приуготовляет» себя к этой встрече, человек восстает против Смерти, ибо она недопустима! Вот чего лично я не выношу в Смерти: она разрушает тот порядок, который мало-помалу установился вокруг меня и к которому я привыкла. Отрывая от меня близких, она внезапно создает зияющие пустоты в моем существовании; заполнить их невозможно; я больше не нахожу ориентиров, она ускоряет время.

Вдруг, в тоске, она повторила:

– Нет, я не хочу умирать. Должна сказать, мне здесь очень хорошо, и, несмотря на кое-какие печали, у меня нет никакого желания оказаться в ледяной дыре. Я заранее знаю, как мне там будет неудобно!

Александр, открой вон тот шкаф напротив меня и достань бутылку слева наверху, открой ее, это бургундское вино, «Шато де Поммар» тысяча семьсот двадцать шестого года, которое мне подарил один французский дипломат; как раз в том году и был основан этот знаменитый винодельческий дом. Историческая дата. Поднимем бокалы «за жизнь!» Раз уж ты так любишь цитаты, дай-ка я вызову к барьеру главного свидетеля: Паскаль, по профессии – математик, физик, философ, писатель, ученый, изобретатель, короче, гений семнадцатого века, который всю жизнь разрывался между Наукой и Религией; он предлагает тебе свое знаменитое пари.

– Да, да, я знаком с его теорией. Паскаль предлагает гипотезу, которую я сознательно могу упростить до карикатуры: если Бог не существует, а ты атеист, то никаких проблем! Зато если он существует, то хорошая новость: тебе не о чем будет сожалеть, оказавшись там, наверху!

– ТОГДА ЗАКЛЮЧИМ ПАРИ! – засмеялась мать, выпивая свой бокал бургундского. – В канун моего изгнания в иные небеса, я смиренно и от всего сердца прошу твоего прощения; можешь ли ты оказать мне эту последнюю милость? Твой отец присоединяется ко мне в этой мольбе, потому что, как он сам признался, тоже чувствует себя виноватым.

В этот момент в дверь постучали – три сухих удара. Мы с матерью переглянулись.

– Надо же, про волка речь, а волк навстречь! Легок на помине!

Я не обернулся; добро пожаловать, приятная атмосфера…

– А, так ты здесь? – сказал Сергей Львович.

Мы привыкли к его привычке глупо констатировать очевидность. Мои отношения с родителем свелись на нет уже давно, я даже задавался вопросом, а существовали ли они вообще. Я постарался измыслить колкую реплику в ответ, но впустую. Что можно придумать, сидя у изголовья умирающей?

– Сами видите, вы же не слепой, – ответил я.

Неловкая фраза, но мне непременно хотелось к чему-нибудь придраться.

– Что ж, вижу, ты, как всегда, в прекрасном расположении духа и задирист, – отозвался отец.

Ловушка сработала!

– Всякий раз, когда я вас вижу, одно ваше присутствие для меня – чистая радость, – отозвался я.

Мать вмешалась:

– Хоть сейчас не начинайте, вы оба!

– Нет, нет, – заверил я, – просто мне интересно: явившись осведомиться о вашем самочувствии, не воспользуется ли отец случаем, чтобы в очередной раз попросить у меня денег. Я бы совершенно не удивился, – добавил я.

– Никак не можешь обойтись без шпилек, мой бедный Александр, – сказал отец.

– А вам бы следовало, напротив, благодарить их и благословлять…

– Кого это?

– Мои шпильки.

– Ничего не понимаю из того, что ты говоришь. Бред какой-то!

– Вовсе нет, ведь именно благодаря моим шпилькам, моему бунту, моему мятежу против всех и вся во мне появляется энергия писать; именно эта страсть к жизни вдохновляет меня и заставляет публиковаться, а тем самым позволяет финансово помогать вам всякий раз, когда вы об этом просите.

– Твоя метафора или сравнение, как уж тебе больше нравится, звучит немного по-детски.

– Перестаньте же цапаться, как кошка с собакой! Если вам есть, в чем друг друга упрекнуть, то уже слишком поздно, прошлое – это прошлое, – сказала мать.

– А зачем ставить на этом крест, с какой стати одним росчерком пера перечеркивать все, что было? Я согласен забыть, но не простить.

– Побереги свои росчерки пера для будущих публикаций, – посоветовал отец, довольный, что ему удалась игра словами.

Обратившись к матери, Сергей Львович сказал:

– Похоже, пришел час сведения счетов!

– Именно так.

Я сделал паузу и насмешливо откликнулся:

– Счет дружбы не портит, как говорится; свои люди – сочтемся.

На этот раз мать рассмеялась. Наша перепалка привела ее в хорошее настроение.

– Да, я свое получила, – тихо сказала она.

– Но мне кажется неподобающим, что ты устраиваешь мне здесь сцену, учитывая, в каком состоянии твоя бедная мать.

– Мое прошлое высвечивает мое настоящее; то, чем я стал, – это итог моего детства, моего отрочества и моей юности; есть вещи, которые вошли в мою плоть, и забыть их невозможно.

– Злой отец, коим я являюсь, слушает вас, господин генеральный прокурор!

– Вы так легко шутите, а я бы сказал, что вы недостойны даже звания злого отца, потому что для этого сначала надо быть просто отцом, а вы им никогда не были, даже в вашем воображении. Я никогда не забуду, что в момент, когда у меня сложились весьма напряженные отношения с правительством, когда меня подвергали цензуре, за мной следили, меня преследовали, вы, дорогой отец, – саркастично обратился я, – предложили, что будете лично моим тюремщиком и сами донесете, если я нарушу предписания!

Имеет ли смысл напоминать вам о той жестокой ссоре, которая тогда между нами произошла? Вы даже утверждали и довели до всеобщего сведения, что я вас ударил; это постыдно и возмутительно, ведь я всю жизнь поддерживал вас морально и помогал материально; ваше поведение недостойно! На самом деле вы человек сухой и бесчувственный. Кстати, меня это не удивляет в бывшем военном. Вас интересуют только ваши наряды, выходы в свет да петушиные бои, на которых вы делаете ставки и проматываете деньги семьи.

– Что это еще за история с петушиными боями? – спросила мать.

Мне не хотелось пользоваться случаем, чтобы уличить отца, и я ответил только:

– Матушка, если вы желаете знать, что такое петушиные бои, то… поглядите на нас! Единственное, что у нас общего с отцом, – это любовь к французскому языку. Хотя… у меня было время поразмыслить: наверняка и этот язык у нас разный, потому что в спряжении французских глаголов ему доступно только одно наклонение – повелительное.

Отец отвернулся и посмотрел в окно, как если бы этот разговор его не касался.

– Ты преувеличиваешь, Александр, я лишь хотел защитить тебя от тебя же самого: от твоих злоупотреблений и излишеств, – ответил он.

– Ладно, ладно, объявляйте перемирие… я же не сказала: мир, – шутливо предложила мать.

На этом Сергей Львович попрощался с супругой и вышел, не добавив ни слова.

– Что поделать, такова наша натура, и ее не изменить, мы становимся тем, что мы есть.

– У тебя слишком пессимистичный взгляд, Саша! Я же, напротив, думаю, что можно стать тем, кем ты хочешь быть.

Мы вместе посмеялись.

– Мы встретились, как двое влюбленных, на какое-то время потерявших друг друга из вида, – сказал я.

– Это верно, – кивнула мать, – ты всегда будешь моим милым Сашенькой; ты был бы солнцем моей жизни. Я, без сомнения, бывала неблагодарной по отношению к тебе, хотя ты был единственным, кто принес мне немного счастья; все остальное было лишь наносным, я это знаю и очень корю себя; я не умела прислушаться к тебе в те моменты, когда ты так в этом нуждался; я должна была неусыпно бдеть, а вместо этого отсутствовала… Я чувствую, что все больше слабею; полагаю, пришла пора «ДЕРЖАТЬ ПАРИ»! – сказала мать, улыбаясь. – Отныне, обожаемый Сашенька, ты стоишь у руля нашей семьи. Впредь никто не встанет перед тобой, чтобы защитить от ударов.

У матери была привычка представлять главу семьи как фигуру на носу корабля; мне очень нравилась эта метафора; в будущем мне предстояло в одиночку встречать грозы, бури и ураганы, а главное – избегать мелей и рифов. Я осознал, что время невинности закончилось. Неожиданно жизнь моя перевернулась; в одно мгновение живший во мне ребенок умер, я в одночасье стал взрослым.

Мне и в голову не пришла мысль о горе отца, который терял подругу жизни. Эта трагедия не заставила меня забыть о ненависти, которую я питал к человеку, оставшемуся чужим в моей жизни. Он был всего лишь производителем, но никогда не отцом. И наконец, в моих глазах он совершал непростительный грех: собирался пережить свою супругу!

– Зачем ссориться, Саша, у тебя останутся только твои воспоминания, – со слезами сказала мать.

Я тоже не смог удержаться от слез, внезапно почувствовав всю бесполезность и суетность этой размолвки; я сводил счеты лишь с самим собой, найдя оправдание в том, что был несчастливым ребенком, а значит, достоин жалости.

– Хотела бы я знать, – сказала мать, – что важнее: попросить прощения за свою несправедливость и эгоизм по отношению к тебе или же лелеять тот образ, который ты желаешь оставить мне перед великой разлукой?

Теперь я рыдал, мое зрение затуманилось; хотя мать лежала прямо передо мной, я ее видел как бы в странной дымке. Я сожалел, что недостаточно говорил с ней о важных в жизни вещах, вместо этого теряя время на банальности, ничтожные размышления и бесплодные ссоры. Я пребывал в растерянности: а что думают и что говорят все сыновья и дочери мира, присутствуя при последних минутах своего отца и, главное, своей матери?

– О чем ты думаешь? – спросила она.

Я солгал:

– Ни о чем особенном; вернее, я размышляю над глупым вопросом: следует ли жить, возвращаясь к воспоминаниям?

– Так живи без них! Ты будешь путешественником без багажа; ты будешь свободен как река, которая никогда не возвращается туда, где уже побывала.

Это замечание вызвало у меня улыбку.

– Следует ли говорить друг другу всю правду? – сказала мать.

Она не ждала от меня ответа.

– Это правда, я часто бывала жестока с тобой. И однако, я должна тебе признаться: ты всегда был моим любимчиком, мой обожаемый Сашенька, – совсем тихо проговорила мать с затуманенным взглядом. – Как бы ты ни важничал, ты самый хрупкий, самый ранимый, я чувствую, как легко причинить тебе страдания.

Я снова заплакал, мое тело содрогалось от всхлипов. Несмотря на это, я заговорил:

– Весь мой бунт против вас был позой, я испытывал нескрываемое удовольствие от нашего противостояния.

– Ну и хорошо, по крайней мере, ты вылепил себя! – ответила мать.

Несмотря на этот мимолетный проблеск, атмосфера оставалась тяжелой и давящей, а потому я решил поиграть в острослова.

– Знаете новость, матушка?

– Нет, – сказала она.

– Так вот, – продекламировал я, – мы все встретимся… – я нарочно сделал паузу, – …мы все ВСТРЕТИМСЯ В РАЮ!

На этот раз мы неудержимо расхохотались.

– Александр, а ты замечал, что люди не осмеливаются или избегают произносить слово «смерть»? Они предпочитают иносказания, идут на любые ухищрения: «он ушел», «он нас покинул», «его больше нет», «он угас», «он на небесах», «j’en passe et des meilleurs»[81], как говорил твой пресловутый Виктор Гюго в «Эрнани».

– Естественно, матушка, это слово запретно, оно стесняет; его воспринимают как бестактность речи. Думаю, его ненавидят, потому что оно связано с болью, со страхом перед страданием – со всем тем, что вызывает у человека ужас.

– Ты прав, отныне моим главным девизом станет «Умрем в хорошем настроении!», – сказала Надежда Осиповна, – а вторым «Смерть – это для других!», – добавила она, рассмеявшись.

– Матушка, это не смешно.

– Ты же не вообразил, что в этот момент я буду грустить!

– Простите, матушка, я был неловок.

– Не могу понять, почему люди столько об этом размышляют; я говорю не о существовании Бога, это неразрешимая проблема. А меня всегда волновал вопрос, как узнать, может ли быть некое «существование» вне этого мира. Заметь, Александр, я не сказала «жизнь», – улыбнулась Надежда Осиповна. – Те, кто в это верят, нескромны. Им не хватает смирения… Это иллюзия, искусственная попытка противопоставить конечное понятие жизни бесконечному понятию смерти.

– Вы правда сказали «нескромность»? Почему? – спросил я.

– Просто потому, что люди воображают себя бессмертными. Они не могут приспособиться к мысли, что Фраза заканчивается точкой: они страстно желают продолжить свой Рассказ.

– А вы, матушка?

– А знаешь, я удовольствуюсь той памятью, что оставлю в умах и душах других. В день, когда они перестанут думать обо мне, в этот день, – очень серьезно сказала Надежда Осиповна, – я буду знать, что окончательно умерла.

– Вас по-прежнему не оставляют мрачные мысли, матушка.

– Саша, я тебе кое-что расскажу: только дети по-настоящему ощущают смерть. Они играют в такую игру: ложатся на землю и смотрят в небо, соревнуясь, кто сможет не отводить взгляд дольше. Первый, кто сдается, проигрывает.

– Почему? – наивно спросил я.

– Потому что он мертв, – сказала Надежда Осиповна, подмигнув мне. – Знаешь, Саша, в последнее время мне постоянно снится один и тот же сон.

– Какой, матушка?

– Я представляю, как вы все собрались на кладбище, вас очень много; одни искренне печальны, другие только притворяются. Некоторые пришли, потому что так положено или чтобы себя показать. Многие говорят на самые разные темы, никак не связанные с моей кончиной, иные даже обсуждают дела; молодые люди, которых заставили прийти родители, пересмеиваются и рассказывают друг другу забавные истории.

Да и сам священник, насколько он искренен? Он ведет себя скорее как усердный и послушный служитель смерти: бледное лицо, густая борода, машинальные движения – он заученно справляет службу, но кажется отсутствующим.

Стоя в длинной череде, мой банкир Антон Антонович Скупец кажется растерянным и убитым горем; он вне себя, на его отчаяние тяжело смотреть: он никогда не увидит, и уж точно не на этом свете, тот миллион рублей, который я у него одолжила!

Мои друзья восхваляют меня на все лады, стараясь ввернуть забавное словцо, чтобы разрядить атмосферу; кстати, те, кто прыскает громче других, наименее лицемерны… и хорошо.

Что будет делать твой бедный отец? Рушится огромный пласт его жизни; я задаюсь вопросом, на какой женщине он женится, а главное, что он скажет ей обо мне? Очень любопытно было бы знать! Он не сможет говорить обо мне слишком хорошо, иначе вызовет ее ревность, и не сможет обрисовать слишком мрачную картину, иначе она не поймет, зачем он вообще на мне женился и почему так долго оставался рядом.

Признается ли он ей, что считал меня очень обеспеченной женщиной? Я доверительно сообщила ему, что ожидаю крупное наследство от одной из моих дальних тетушек, которая недавно почила; этого наследства мы ждем до сих пор.

Но и он обвел меня вокруг пальца! Твой отец хвастался своими владениями; но он оказался неспособен ими управлять и оставил хиреть; что до его характера, у меня были сомнения, и я держалась настороже: его предки были или убийцами, или садистами; его дед Александр Петрович в приступе безумия задушил свою жену, а отец Лев Петрович, в ярости из-за того, что был обманут, запер жену в комнате и оставил умирать с голода… прелестная семейка!

Внезапно у меня мелькает еретическая мысль: мне бы хотелось, чтобы на мои похороны приглашенные захватили водку «Бачевски» и шампанское «Рюинар».

А еще мне хотелось бы симфонический оркестр, да-да, ты не ослышался, симфонический оркестр, а также хор, исключительно мужской. И пусть дважды исполнят «Есть на Волге утес». Обожаю эту великолепную возвышенную песню. Когда низкий тяжелый голос певца спускается на несколько октав, потом погружается внутрь, все глубже и глубже, проникая до самых внутренностей… и тогда огромный, гигантский хор подхватывает ту же ноту, поднимается крещендо, воодушевляется и взлетает к недоступным высотам Утеса!

Когда я слушаю эту мелодию, Саша, я совершенно точно знаю, на какой ноте заплачу, и вы тоже, в тот самый момент, думая обо мне… Потом стоп, водка и шампанское польются рекой. Я хочу, чтобы вы были пьяны от меня и счастливы. Моя смерть должна стать праздником! А еще я хочу цыган с их гитарами, они вышибут из всех слезу; они сыграют все старинные русские напевы. На этот раз мужчины будут в непритворном замешательстве.

Женщины взберутся на мою могилу и, взметая оборки многоцветных юбок, дробно забьют каблучками о мрамор.

Я хочу, чтобы это стало уникальным, незабываемым, а главное, БЕССМЕРТНЫМ воспоминанием, – сказала мать, расхохотавшись. – По мере того, как напитки начнут действовать, гости развеселятся и станут настоящими. В кои-то веки они не будут прикидываться.

Мое погребение закончится фантастическим весельем; позже, встречаясь, все будут говорить:

– Помнишь похороны Надежды Осиповны?

– Еще бы! я в жизни столько не смеялся!

Вообще-то, если уж кто и должен грустить, так это я на небесах… я даже не смогу принять участие в празднике!

В этот момент я ждал от матери волшебного слова, талисмана, который станет мне в жизни защитой, чего-то вроде сезама, отвечающего на все мои вопросы.

– Скажите мне что-то, что поможет мне в жизни!

Мать посмотрела мне в глаза и сказала:

– Во-первых, никогда не склоняй головы, не унижайся; гнись, но не ломайся, – произнесла она с усталой улыбкой, – и еще: не теряй бдительности, дьявол всегда подстерегает у порога; и наконец: открой свое сердце!

Таковы были ее последние исторические слова…

– Я хотел вас попросить об одной милости, матушка.

– Слушаю тебя, Саша.

– Я хотел бы обратиться к вам на «ты» и назвать тебя «мамой»!

Мы упали в объятья друг друга.

Я коснулся поцелуем лба моей матери, вдохнул только ей присущий запах и вышел на цыпочках, чтобы не потревожить ее вечный сон.

* * *

Александр любил читать и перечитывать греческих и латинских авторов, размышлявших над великим уходом. Его особенно завораживала знаменитая поэтичная речь Боссюэ, прозвучавшая под куполом собора Сен-Дени на похоронах Генриетты Английской, невестки Людовика IV:

– «Взгляните же, господа, на великих мира сего, перед которыми мы ничтожны… Мадам отходит, Мадам отошла!»

Ему так хотелось бы почтить свою мать настолько же мощной и впечатляющей речью.

В тот вечер он вернулся домой в отчаянии и печали; он пересказал мне свою странную последнюю беседу с матерью.

Зачем нужно было это финальное противостояние? Конечно, оно лишний раз выявило всю мощь и воинственность этих двух исключительных характеров, и тем не менее поведение Александра могло показаться неуместным, а то и неуважительным. Кто может представить себе сына, желающего «свести счеты» у изголовья умирающей матери? А на самом деле следовало понимать, что он преподнес ей лучший дар за всю ее жизнь!

Она, всегда отличавшаяся неукротимой энергией, она, так любившая обличительные тирады и вызовы своему красноречию, – благодаря Александру в этой заключительной сцене она вновь обрела дерзкую жизненность. Она вновь жила, напрягая все силы в прощальном порыве. Она останется для него примером: женщина с гордо вытянутой шеей, для которой несгибаемость всегда была жизненным кредо.

27. Неожиданная встреча

После полудня мы с Александром по обыкновению выходили прогуляться в огромный дворцовый парк. Он позволял себе эту небольшую передышку, отвлекаясь от изматывающей творческой работы. Внезапно вдали показалась огромная массивная фигура, которую узнали бы повсюду на Руси: император собственной персоной; вместе с императрицей они двигались в нашем направлении. Встреча была тем более неожиданной, что императорская чета не имела привычки совершать променад без сопровождения в таком отдалении от своего дворца.

– Здравствуй, Пушкин, вы, значит, прогуливаетесь, как влюбленная парочка, – сказал царь.

– Да, государь, – ответил, слегка запинаясь, Александр, не ожидавший оказаться перед лицом императора.

– В последнее время мы редко видим тебя на балах; я уверен, что твоя великолепная, ослепительная жена умирает от желания показываться на них почаще.

Покраснев от замешательства, я смущенно улыбнулась, но подтвердила.

– Безусловно, государь.

– Однако при дворе тебя считают настоящим «хорьком»-охотником до женщин…

И царь принялся напевать:

– Il court, il court, le furet

Le furet du bois, mesdames,

Il court, il court, le furet

Le furet du bois joli[82].

Говорят, что у тебя заслуженная репутация большого знатока женской натуры, как же ты не распознал невинное желание своей очаровательной супруги? – сказал император, заговорщицки и озорно мне подмигнув.

В этом был неприкрытый намек на многочисленные похождения Александра. С большой тонкостью император, указывая на его прегрешения, целиком становился на мою сторону и в то же время неявно давал мне понять, что сам меня желает…

Делая вид, будто мы с ним наедине, он обратился ко мне громко – так, чтобы все слышали:

– Поскольку вы страстно любите танцевать, будьте любезны довести до сведения вашего супруга, что отныне я желаю, чтобы вы принимали участие в каждом бале, который я желаю почтить своим присутствием.

– Ваше Величество, этому приказу я подчинюсь с радостью, – ответила я с обольстительным видом, который можно было бы истолковать вполне недвусмысленным образом, если бы он не был обращен к самому императору.

Потом, повернувшись к Александру, он добавил:

– В добрый час; хотя я уже не тот юноша, что в былые времена, но для меня будет большой честью вальсировать с вашей прелестной Натальей.

Вскоре неожиданно представился и счастливый случай. В конце июля 1833 года Александр, измученный заботами всякого рода – семейными, финансовыми, профессиональными, – захотел уединиться и посвятить все свое время созданию новых произведений; он хотел бы отправиться в родовое имение Михайловское; однако для каждого своего перемещения он должен был испрашивать позволения императора через посредство генерала Бенкендорфа. Он попросил императора отпустить его на два месяца из Санкт-Петербурга; вне себя от радости, тот пожаловал ему четыре! Эта внезапная щедрость имела под собой основания. На протяжении четырех месяцев я наслаждалась чудесной возможностью видеться сколько душе угодно с моим императором вдали от назойливого супруга. Александр вернулся в ноябре 1833 года.

– Ну, Пушкин, каковы плоды твоего литературного и поэтического творчества?

– Сложно сказать, государь, у меня не так много заказов.

Императору ничего лучше и не надо было… Александр сам помогал воплотить нужную стратегию.

– Что ж, поскольку ты женат и небогат, я помогу тебе прокормить твое семейство, – добродушно сказал царь. – Я удостою тебя особой чести, поручив одну почетную задачу: написать историю моего предка Петра Великого, – торжественно произнес он.

– Государь, я глубоко тронут той огромной привилегией, которую вы мне даруете.

– Надеюсь, ты окажешься на высоте Великого, Пушкин, – сказал царь, очень довольный своим каламбуром.

– Это будет весьма сложно, государь, поскольку архивы пребывают в величайшем беспорядке.

– Я вполне доверяю тебе, Пушкин. И глубоко уверен, что ты превознесешь моего блистательнейшего прадеда, навечно вписавшего свое имя в историю России, только не забывай и обо мне… я тоже раздвигаю границы страны и строю российскую империю… А пока что, если у тебя возникнут денежные затруднения, сообщи об этом мне, ты же знаешь, что твой император тебя не оставит.

И действительно, 22 марта 1834 года император, верный своему слову, одолжил Александру двадцать тысяч рублей на издание «Истории Пугачевского бунта»; Александр обязался эти деньги вернуть. Царю удался его маневр, позволяющий держать Александра под контролем и иметь возможность почаще видеть его красавицу-жену…

Между тем не утихали постоянные пересуды касательно этого неожиданного интереса. Александр, до крайности гордый императорским вниманием, тем не менее был весьма встревожен: в нем пробудилась дремлющая ревность. Но что я могла поделать? Меня разрывало чувство законной гордости, с одной стороны, и очевидного смущения – с другой: каждый мой танец вызывал у других женщин всплеск перешептываний и сплетен. Но вот что мой гениальный муж не видел или притворялся, что не видит: оказываемое мне царем якобы отческое покровительство на самом деле было довольно двусмысленным.

И в то же время уловки красавца-царя подпитывали мой план. В основе моих отношений с царем лежало обольщение.

Его поведение заставляло меня задуматься: если у каждого мужчины имелись собственные причины меня покорить, то мотивы Александра и Жоржа были довольно просты; а вот с царем все обстояло сложнее. Без сомнения, он желал удостовериться, что его харизма действует безотказно. Несмотря на свою строжайшую придворную учтивость, он был большим романтиком. Он не хотел стареть; он разыгрывал для себя любовные истории, эти неотъемлемые атрибуты вечной юности. Годы не сказывались на царе, он вальсировал, как профессиональный танцор. Психологически он коренным образом отличался от других мужчин: обладание не было его приоритетом. Физиологическое состояние императрицы препятствовало их плотским отношениям, не могло ли это вынужденное воздержание сказаться на его поведении? Статус царя на вершине иерархической лестницы, конечно же, заставлял его сожалеть о том, что он не мог выражать свои чувства как любой мужчина.

28. Влюбленный император

Император недвусмысленно высказал свое пожелание: я должна принимать участие во всех балах. Для меня стало особой радостью в точности исполнять его повеление. А потому я отправилась и на тот бал, который устраивали Фикельмоны. Александр в очередной раз недовольно фыркал, не желая идти, но не устоял перед моей настоятельной просьбой. Намечался, как говорится, большой великосветский раут, собиравший и цвет российской интеллигенции, и знаменитостей. Я долго готовилась к этому событию, стремясь понравиться императорской чете: надела платье белого шелка с открытым спереди красного бархата корсажем, обшитым каймой, и длинным, богато расшитым шлейфом. Голову мою венчал знаменитый кокошник, национальный головной убор, также из алого бархата, украшенный драгоценными камнями, как настоящими, так и поддельными. А на груди с левой стороны был прикреплен портрет императрицы.

В зале появился Жорж. Неизменный барон Геккерн шел за ним следом. До этого момента Александр пребывал в прекрасном расположении духа, шутил и отпускал комплименты встреченным хорошеньким женщинам; внезапно в нем произошла перемена: он побледнел, глаза потемнели, тело задрожало… он заметил Жоржа. Тот поприветствовал его издали, потом сел за столик, соседствующий с нашим; барон не отходил от него.

Кто мог бы вообразить, что в 1834 и 1835 годах, за два года до трагедии, барон ван Геккерн и Жорж постоянно были приняты у нас в доме. Мы кутили! Мы пили и пьянели, распевая песни. Александр даже ночевал в доме у барона! Установившиеся близкие отношения привели к настоящей дружбе; Жорж давал мне советы относительно книг, присылал билеты в театр и ласковые записки. Он начинал серьезно ко мне приглядываться. Рассерженный Александр не обманывался относительно его намерений; он резко и бесповоротно запретил Жоржу появляться в нашем доме. Рикошетом и в знак солидарности барон также отдалился.

Наступил момент, которого ждали все присутствующие: при первых звуках оркестра царь направился ко мне, в зале воцарилась мертвая тишина, все разговоры смолкли, все глаза были устремлены на нашу пару.

В тот вечер, если не считать двух кадрилей, отведенных императрице, для которой танцы также были любимым развлечением, царь постоянно приглашал меня под взбешенными взглядами Александра, дувшегося в своем углу. Император был высок и силен, в его руках я была подобна перышку; желая незаметно дать мне почувствовать свое мужское начало, он прибегнул к хитрой тактике: нарочно откидывал грудь назад, подальше от моей, создавая у зрителей образ идеального уважительного кавалера, но одновременно крепко сжимал мою талию, и при каждом повороте в вальсе я ощущала его пылающее желанием тело. Я оставалась совершенно невозмутимой, как мраморная статуя, стараясь удержать на лице ничего не выражающую маску, будто речь шла всего лишь об уроке танца с учителем. Я поняла, что его поведение выдавало мужчину властного, привыкшего подчинять женщину; мое жеманство только распаляло его. Император не привык, чтобы женщина ему сопротивлялась. При дворе все замужние дамы были бы горды и счастливы подобному вниманию. Недоступность подстегивала его дух завоевателя. Его желание диктовать свою волю Европе, как и любовь к оружию, служили тому прекрасной иллюстрацией. Он также обожал войну в кружевах!

На любом приеме я вела себя одним и тем же образом: была холодна, любезна, аристократична. Мало-помалу я дала понять императору, что не осталась безразлична к его возрастающему ко мне вниманию. Бал стал нашим местом свиданий; вальс или мазурка – неважно, мы разговаривали, как если бы вокруг нас никого не было, мир принадлежал нам. Танец был всего лишь предлогом для нашего присутствия в этом месте. Император, в душе военный, получил своеобразное воспитание и не отличался слишком изысканными манерами. Долгое общение с солдатами оставило неизгладимые следы. Лестные замечания, которые он отпускал женщинам, часто бывали грубоватыми и двусмысленными; он любил присматриваться к будущей добыче. Однажды вечером, когда на мне было изумительное платье с особенно большим вырезом, подчеркивающим мою грудь, император шаловливо устремил взгляд в мое впечатляющее декольте; оно буквально его загипнотизировало. Верный своей репутации, он наклонился ко мне и прошептал на ухо:

– Наталья, вы принесли с собой два самых прекрасных сокровища моей империи…

Довольный собой и своей скабрезной шуткой, он внимательно на меня посмотрел. Почувствую ли я себя неловко, смущенная его дерзким комплиментом, как положено очень юной супруге, новоиспеченной матери семейства? Мне представилась возможность, отвечая императору, показать, что я не красивая дурочка и не глупенькая простушка, какой любили меня выставлять его придворные. Я решила и не краснеть, и не вести себя развязно, поэтому помолчала, раздумывая; следовало избежать ответа женщины опытной и привычной к такого рода эротичным намекам; а потому я посмотрела императору прямо в глаза, выдала самую невинную улыбку и ответила:

– Государь, вы император, и в империи нет ни единого места, которое не находилось бы под вашей защитой.

– Браво! – в восторге воскликнул царь.

Я добавила:

– Государь, все ваши подданные у ваших ног, чтобы нравиться и служить вам. Я очень горда тем, что принадлежу к сокровищам Короны!

Царь разразился громоподобным хохотом, привлекшим внимание присутствующих: все дружно и одинаковыми движениями закрутили головами, переводя взгляды по очереди с императора на меня и обратно. Эти взгляды выражали и зависть, и восхищение. Царь вел себя парадоксальным образом: отечески ввиду своего возраста и как молодой горячий соблазнитель. У него были спортивные наклонности: великолепный наездник и ловкий танцор. В этих двух пунктах мы были схожи – таково было воспитание в наше время. Рыба заглотила крючок, оставалось только ее подсечь! Чтобы достичь нужной цели, я тщательно разработала свою стратегию: самым невинным образом преумножить наши встречи. Словно по воле случая, меня вдруг одолела неутолимая жажда приобщаться к культуре: концерты, театральные постановки, выставки в музеях; каждый вечер я объявляла Александру о новом поводе куда-то отправиться; я пользовалась всеми подворачивающимися возможности сбежать из дома. К великому удивлению Александра, я проявляла странный интерес к литературным лекциями, особенно к тем, которые касались Франции. Я пользовалась этим, чтобы поднять себе цену в глазах Александра, делясь с ним недавно приобретенными познаниями. Во время этих многообразных культурных мероприятий, весьма ценимых интеллектуальной элитой, мне очень часто представлялся случай как бы непреднамеренно пересечься с императором, иногда в сопровождении императрицы. Без всякой предварительной договоренности он незамедлительно понял, что так будут определяться места наших свиданий.

У всех на глазах он прибегнул к гениальному секретному коду: в своем ближайшем кругу он громким голосом выражал интерес к тому или иному спектаклю. Таким образом он оповещал меня о своей программе и о месте, где я смогу его встретить.

На следующем этапе мне нужно было незаметно пробудить в Александре ревность; это было нетрудно. Я хвасталась перед ним тем успехом, который имела на балах. С самым непринужденным видом я описывала в мельчайших подробностях мои подвиги Дианы-охотницы с увивающимися вокруг меня кавалергардами: как молодые дворяне трепетали, осыпая меня комплиментами, как император физически давал мне почувствовать свое желание. Когда петух начинал бродить вокруг его курятника, дикая и собственническая натура Александра немедленно давала о себе знать, он в любой момент готов был взорваться, подобно вулкану.

При каждой встрече с императором я напускала на себя грустный и мечтательный вид, изображая ту меланхолию, которая взывает к мужчинам, возбуждая их любопытство. Такое поведение импонировало характеру царя, по натуре склонного к протекционизму: он добивался расположения своих будущих трофеев, находя повод оказать им помощь. Кто посмеет отказаться от милостей своего императора?

Он сказал мне:

– Вы восхитительно вальсируете, Наталья Николаевна!

– Ваше величество, вы мне льстите, – отозвалась я.

– Какое прекрасное впечатление производит бал в столь великолепном дворце, не правда ли?

– Безусловно, Ваше Величество, тем более что я имею царское счастье танцевать со своим царем.

– Очаровательный ответ, Наталья, а еще говорят, что красота редко сочетается с умом!

– Ваше Величество, вы заставляете меня краснеть от удовольствия и гордости.

– Вы по-прежнему обожаете танцевать, как я вижу, а главное, как я чувствую.

– От вас ничего не скроешь, Ваше Величество…

– Но я больше не вижу вашего супруга-поэта! Он исчез?

– Нет, ваше Величество, но он не любит атмосферу балов; он говорит, что и мужчины, и женщины являются на них, только чтобы покрасоваться. Особенно женщины, щеголяющие последними парижскими туалетами и выставляющие напоказ свои драгоценности, как на витрине ювелирного магазина.

Император рассмеялся.

– Очень забавно, – сказал он. – Ваш муж не так уж неправ, но невозможно бороться с нравами своего времени. Знаете, Наталья, балы существуют не только для развлечения, – продолжил император.

Царю доставляло удовольствия изображать из себя профессора истории; такова была его слабость, он любил играть в педагога. Ему нравилось отлавливать иногда хорошеньких фрейлин, дабы преподать им очередной урок! Все придворные дамы были в курсе, это называлось «императорские практикумы». Через них необходимо было пройти, если вы желали продвинуться в «табели о рангах», какой ее определил царь. А потому я приготовилась прилежно и внимательно выслушать наставления учителя.

– Поскольку вы весьма молоды, Наталья, я вам объясню…

Как нетрудно было предвидеть, урок начался:

– Политическое использование балов – это изобретение Людовика Четырнадцатого.

– Как это?

– Людовик Четырнадцатый опасался заговоров аристократов. А поскольку он не мог постоянно держать их на глазах, ему пришла в голову гениальная мысль: обязать их постоянно пребывать в Версальском дворце. Он установил очень жесткий церемониал, который назывался «этикетом». Все действия и моменты дня были действительно расписаны на «этикетках». Утром придворные должны были явиться на церемонию подъема короля; после полудня на прогулке в огромном парке они должны были не единожды встречаться и приветствовать его; вечером они оспаривали друг у друга честь молча присутствовать при ужине короля и его отходе ко сну. Таким образом у них больше не оставалось времени, чтобы плести заговоры в своих провинциальных имениях. Каждый вечер спектакль и пышный бал; это навело меня на некоторые мысли. Видите ли, Наталья, преимущества его придумки в том, что все эти принцы, графы, виконты стали совершенно безопасны.

Польщенная этим частным уроком истории, я была на вершине счастья. И задавалась вопросом, почему царь так внимателен и галантен со мной.

Возможно, лишь потому, что я была женой Александра Пушкина. А император, со своей стороны, вынужден был признать, что я вовсе не такая высокомерная, холодная и отстраненная, как говорили.

Царь, пресыщенный красивыми женщинами, неожиданно подпал под мои чары, как ни тщеславно с моей стороны это говорить; их будет четверо – сам император, Александр, Жорж и Ланской – в кулисах будущей трагедии.

Царь продолжил:

– Скажите, Наталья, почему столь красивая и привыкшая к всеобщему восхищению женщина, как вы, пребывает в меланхолии?

Я держалась уклончиво и загадочно – притворилась, что мне не хотелось бы отвечать на вопрос, что лишь разожгло любопытство императора, и он проявил настойчивость. Я пожаловалась:

– Государь, вопреки видимости я себя чувствую очень одинокой; Александр часто отсутствует, говорит, что должен с кем-то встречаться по делам, но я точно знаю, что он лжет.

– Хотите, я поговорю с ним? Человек с моим опытом способен его образумить; он послушает своего императора.

– Нет-нет, государь, не нужно ничего делать; он рассердится, если узнает, что я доверилась другому мужчине, даже если речь идет о Вашем Величестве; он ревнив как тигр.

– А у него есть для этого серьезные основания? – поинтересовался император, подмигнув мне.

– Нет-нет, ни малейших! – оскорбленно ответила я.

– Я не хотел проявить неуважение, Наталья.

– Уверяю вас, государь, мне такое и в голову не приходило.

Царь продолжил свои расспросы; он желал во что бы то ни стало вторгнуться в мою личную жизнь; я ничего не сделала, чтобы ему помешать, напротив, исподтишка его поощряла, делая вид, что сопротивляюсь. Я хотела, чтобы у него возникло ощущение, будто я предпочитаю сохранить в тайне болезненные аспекты моей жизни. А затем я прибегла к классическому сюжету, который завораживает всех мужчин в их стремлении покорить женщину: НЕПОНИМАНИЕ! Какая чудесная в своей банальности и неисчерпаемости тема, идеальная ловушка, в которую попадает любой нормально устроенный мужчина.

– Государь, – сказала я, – Александр не понимает меня, да и никогда не понимал! Почему всегда от женщин требуют, чтобы они понимали мужчин, и никогда наоборот.

– То, что вы говорите, недалеко от истины, Наталья.

Это было магическое заклинание, оно всегда попадало в цель. Я распиналась пуще прежнего, придумывая себе жизнь Золушки. Я была петербургским перлом творения: красивая, верная, примерная супруга, идеальная мать, образованная, умная, но забытая и покинутая! В России существовал мужчина, которому досталось такое сокровище, а он его игнорировал…

– Должна вам признаться государь: я испортила свою жизнь, я ее упустила. Мне столько обещали до женитьбы: слова оказались пустыми!

Поведение царя по отношению ко мне в корне изменилось: он утешал меня, отныне он желал защищать, помогать, решать мои проблемы. В нем проснулась душа спасителя; он хотел стать моим щитом; он был Роландом в Ронсевальском ущелье, с Дюрандалем под рукой[83]!

– Наталья, если у вас возникнут малейшие затруднения, малейшие неурядицы, немедленно сообщите мне.

– Благодарю, Ваше Величество, обязательно.

– Ваш супруг не держит вас в заточении? – с улыбкой спросил царь.

– Физически нет, а морально да. В начале нашей совместной жизни я думала, что это нормальное положение замужней женщины. Теперь же это стало невыносимым, Александр множит измены, он пренебрегает мною, он пьет и проигрывает наши сбережения на пару с одним из своих закадычных друзей Павлом Нащокиным. Как жаль, что в нашей стране развод почти невозможен; я знаю, что единственным поводом, признаваемым церковными властями, может быть адюльтер, но в России мужчина всегда прав, – смиренно выговорила я.

– Любую проблему можно решить, – сказал царь.

– Если вы можете мне помочь, государь, я буду вечно вам признательна.

Царь задумчиво ответил:

– Я вас понимаю.

Я решила не торопить события; главное, никогда нельзя давать мужчине понять, что ты готова уступить, даже если этот мужчина император. Я старалась выглядеть как героиня трагедии: благородная, удрученная, молча и величественно несущая бремя несчастья своего прискорбного замужества; я с достоинством сдерживала слезы. Я льстила царю, несравненному сопернику Александра.

– Ах, государь, если бы мне посчастливилось встретить такого исключительного человека, как Ваше Величество, я жила бы как в раю!

Император отвел взгляд. С загадочной улыбкой он ответил:

– Наталья, неисповедимы пути Господни.

Весь двор и императрица в особенности не оставили без внимания тот постоянный интерес, который питал ко мне император. Мне хватило мудрости сблизиться с государыней.

Да и сам царь предложил:

– Идите поприветствуйте царицу, Наталья, она вас очень любит.

Император предложил мне руку и подвел к императрице.

– Здравствуйте, Наталья, я всегда с восхищением смотрю, как вы танцуете.

– Я глубоко вам благодарна, Ваше Величество, – сказала я, приседая в самом церемонном реверансе, какой только можно вообразить.

Императрица когда-то мечтала стать балериной; танцы были ее слабостью; тут она бывала неутомима. Я знала, что она очень рано начала брать уроки хореографии; ее учителя распознали в ней безусловный талант. Но как дочери короля и будущей супруге монарха, ни о каком профессиональном будущем ей нечего было и думать! Другим ее увлечением была живопись, и по счастливому стечению обстоятельств я была неплохой рисовальщицей, а гармоничный подбор красок составлял мое любимое времяпрепровождение; благодаря этому общему интересу мы с императрицей все больше сближались. Женщины любят изливать душу, когда чувствуют себя в безопасности; они любят раскрывать сердце, рассказывать о случавшихся в их жизни сожалениях и утратах, короче, давать себе волю. Выбирая в наперсницы императрицу, я знала, что и она в свой черед поделится со мной своими секретами, это станет ее уязвимым местом. Жизнь научила меня, что сначала нужно самой открыться, чтобы завоевать доверие другого. Все, в чем она укоряла императора, указывало мне на слабости мужчины, которого я хотела покорить. Я упоминала о многочисленных изменах Александра; со своей стороны императрица рассказывала о различных провинностях императора, особенно когда он наносил визиты танцовщицам Большого театра. Его страсть к хореографическому искусству была всем известна.

Реалистичный взгляд царицы доказал мне, что она отнюдь не была наивной.

– Я не слепа, Наталья, и меня не так легко обмануть. Я в курсе всех проказ и того гурманства в отношении дам, которые позволяет себе император, – с улыбкой сказала она. – Однако позвольте предостеречь вас: я уже вышла из возраста ревности, вернее, я больше не ревную. Жизнь с императором продубила мне кожу! Вы очаровательны, восхитительны, но опасная игра может безвозвратно погубить вас в глазах двора; когда репутация упархивает, поймать ее за хвост невозможно, – пошутила она. – Приглядитесь ко двору и к балам, вы увидите, что распутство и погоня за плотскими удовольствиями у большинства мужчин, как и жеманство вкупе с дамскими уловками у женщин – вот что главным образом определяет и их поведение, и темы бесед.

Обольщать и покорять – вот средоточие всех хлопот в наше время. Понаблюдайте на любом балу за нарядами придворных дам. Я поражаюсь: на каждый раут они выбирают туалет еще более роскошный, чем на предыдущий. Не будем даже говорить о драгоценностях! Я понимаю, почему время от времени до меня доходят известия о том, что князь такой-то или граф такой-то разорились! Но это даже хорошо, – засмеялась она, – это развивает высокое ювелирное искусство в России и продвигает наших будущих творцов! Не только Бьенэ, Одио и Оливье Гоб де Жер, знаменитые французские ювелиры, достойны оттенять красоту русских красавиц!

Что до мужчин, будьте осторожны, охота – их любимое занятие, они готовы обещать вам законный брак, все свое состояние и благородный титул. Не доверяйте их слащавым любовным речам, – продолжила императрица, послав мне заговорщицкую улыбку, – они лгут как дышат.

– Ваше Величество, я, конечно же, заметила попытки императора покорить меня, но должна вас успокоить, речь идет лишь о простом флирте.

– Мужчины, Наталья, чем нежнее воркуют, тем больше лгут! Чем больше плачут, тем менее искренни! – насмешливо отозвалась императрица.

– Это не грозит никакими последствиями, Ваше Величество; заверяю вас, что вполне осознаю: любая возможная слабость не только превратится в скандал, но еще и погубит репутацию Александра.

Императрица вполне успокоилась; она полагалась на мою безусловную честность и была уверена в моей преданности.

Эта двойная игра с двумя монархами была слишком завлекательной; я могла гордиться тем, что покорила императора и стала наперсницей императрицы; я начала чувствовать себя важной персоной. Как мне представлялось, советники в «секретных комитетах»[84] должны, без сомнения, испытывать то же легкое опьянение властью и легкое покалывание в сердце, когда они разрабатывали и выстраивали свои политические планы.

– Я счастлива и спокойна, – сказала императрица. – Не то чтобы я опасалась энной любовницы, но мне было бы очень печально лишиться зарождающейся дружбы. Я не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь, но должна заметить, что вы поддерживаете весьма очевидные нежные отношения с мсье Жоржем Дантесом де Геккерном. Если вашей целью было вызвать ревность вашего супруга Александра Пушкина, то вы вполне преуспели. Если же целью было вызвать зависть нескольких одиноких или получивших отставку графинь, вы опять-таки попали в точку. Однако остерегайтесь выглядеть символом кокетства, это было бы губительно для супруги знаменитого Пушкина… Повторяю, Наталья, я никоим образом не желаю влиять на ваши предпочтения, но даже при всем желании трудно поставить на одну доску человека, совершившего революцию в русской литературе и поэзии, и комедийного денди, чьи очевидные достоинства сводятся к ловкости лодыжек и искусству целовать дамам ручки на французский манер!

На этот раз императрица выразилась безжалостно.

Я стыдливо опустила глаза, храня молчание; никто, даже император, не осмелился бы ничего противопоставить столь едкой и убийственной картине. Я прекрасно поняла, что она хотела сказать, но в самые несчастливые моменты моей жизни я имела склонность отождествлять себя с героиней какой-нибудь трагедии; в данном случае ни одна подходящая не пришла мне в голову; советы императрицы не помешали мне продолжить воплощать стратегию, которую я для себя наметила. Ничего нового об играх и ловушках двора царица мне не сказала. Вместе с тем мне пришлось пренебречь услышанным, и я продолжила поддерживать, а то и разжигать огонь, пылавший в царе.

Император все сильнее влюблялся в меня; на очередном балу мое присутствие его очаровывало, хотя он старался всячески это скрывать; он исхитрялся множить предлоги, чтобы встретиться со мной. На каждом приеме он укорял меня в том, что не может видеть меня так часто, как ему бы хотелось:

– Наталья Николаевна, почему вы так редко показываетесь? Наверняка супруг держит вас пленницей!

– Нет, Ваше Величество, но он стесняется и чувствует себя неловко в новом мундире.

– Как? – удивился царь. – Не понимаю, я же присвоил ему чин камер-юнкера: проблема решена.

– Мы вам за это бесконечно признательны; я нижайше прошу простить меня, Ваше Величество, но разве чин камер-юнкера не дается только совсем молодым людям? Его мундир немного смешон. Он не решается его надевать.

– Наталья Николаевна, вы бы определились, чего именно желаете, – сказал царь немного устало.

– Нет-нет, Ваше Величество, все замечательно, и наша благодарность не имеет границ, а я особенно тронута всеми знаками внимания, которые вы мне оказываете, – сказала я, глядя царю в глаза…

Мое послание было вполне недвусмысленным!

29. Последний бал

В субботу 23 января 1837 года мы были приглашены на бал к графу и графине Воронцовым. Событие обещало стать памятным, потому что на нем присутствовали император Николай I и императрица Александра Федоровна. Как обычно, Александр брюзжал, недовольный тем, что вынужден меня сопровождать. Весь вечер он пристально наблюдал за моим поведением и за поведением Жоржа.

Император пригласил меня на танец, потом, согласно традиции, проводил на место. Когда я уселась обратно за наш столик, Александр вгляделся в мое лицо.

Жорж громко разговаривал; он смотрел на меня и явно подмигивал. Мне стало неловко; я опустила глаза и сделала вид, что не обращаю на него внимания; исполненный самоуверенности, он повел себя вызывающе, заявив во весь голос, так что Александр не упустил ни единого слова:

– Ma femme Catherine a le même pédicure que sa sœur Natalia; il m’a confié que le COR de Natalia était beaucoup plus beau que celui de ma femme![85]

Крайне довольный собой, он расхохотался, барон последовал его примеру. Я почувствовала, что Александр сейчас вскочит. Положила свою ладонь на его руку, стараясь удержать, и сказала на ухо:

– Саша, прошу вас, сохраняйте спокойствие. Вы же видите, вас стараются раздразнить, будьте умнее.

Александр взял себя в руки, притворившись, что ничего не слышит. Я была чудовищно смущена. Жоржу захотелось поумничать, но он попал в собственную ловушку, упомянув мою сестру. Он желал показать всем присутствующим, что все еще свободен вести себя, как раньше; но было слишком поздно, он, конечно же, корил себя, но старался играть в моих глазах прежнюю роль покорителя сердец.

Сейчас, по прошествии долгого времени, вспоминая эту сцену и видя Жоржа, сидящего между Екатериной и бароном ван Геккерном, я задаюсь вопросом, а КТО в действительности НА КОМ женился? Барон прилип к Жоржу, как рыба-лоцман к китовой акуле. Мне стало его почти жалко; Жорж был как пьяный корабль, захваченный бурей. И теперь обезумевшая стрелка компаса не знала, куда его направить – к барону или ко мне! У Жоржа не было ни единой объективной причины враждовать с Александром, если не считать, что я была его женой!

Появилась Идалия Полетика под руку с элегантным кавалергардом Петром Ланским; я сочла своим долгом пригласить их за наш стол.

Бал начался, очень скоро атмосфера стала удушающей; угадывалось нарастающее напряжение. Казалось, в любой момент какая-нибудь оплошность, двусмысленное слово, неуместное замечание могут послужить искрой, воспламеняющей фитиль. Император завел первый вальс с императрицей; Жорж пригласил Екатерину; Александр, обычно ненавидевший балы, против всех ожиданий встал и подал мне руку. В танце я следила за маневрами Жоржа; он нарочно начал опасно приближаться к нашей паре; я взяла на себя роль ведущей и увлекла Александра в другой конец огромного зала; конфликта удалось избежать. Мы вернулись за стол; теперь у Александра было пресловутое лицо «тигровой кошки»; в голове он уже наверняка готовился к схватке. Идалия и Петр нежно беседовали тихими голосами, как два старых друга; время от времени Идалия бросала на Александра влюбленные взгляды.

– Надо же, – сказала я себе, – и эта попала в «список МЕФИСТО»!

С другого конца стола до меня долетали обрывки их разговора. Расслышав имя Жоржа, я навострила уши:

– Ты по-прежнему его любишь? – спросил Ланской у Идалии.

– Конечно, я от него без ума, но он пленен Натальей!

– Хочешь заполучить его обратно? – сухо поинтересовался он.

– Разумеется, а почему ты спрашиваешь?

– Потому что мы с тобой преследуем одну и ту же цель: ты любишь Жоржа и хочешь его вернуть, а я… – сказал Ланской.

Я не разобрала конец фразы.

– Главное, чтобы… – ответила Идалия.

– Ты никогда еще не выражалась с такой силой.

Дальнейшее было неразличимо, музыка постоянно перекрывала их голоса.

Ланской весьма красноречиво на меня поглядывал. Он сгорал от желания вальсировать со мной, но его смущал сидящий рядом тигр. Однако он наконец решился, подошел и отдал поклон. Он был на седьмом небе. Простое счастье вдыхать запах моих французских духов, касаться той, кого он считал недоступной, наполняло его радостью. Танцуя, он пытался нашептывать мне банальные любезности; его тело тяжелело с каждым движением, он больше не попадал в ритм, я походила на ускользающую змею-искусительницу. Я забавлялась тем, что изображала на лице загадочную улыбку Джоконды: пристально смотрела на него, погрузившись в глубины дум… Он долго вглядывался в меня, так долго, что, встревожившись, я спросила:

– Вам нехорошо?

– Нет-нет, – пролепетал Петр Ланской, – все прекрасно!

– Вы меня успокоили, – проговорила я, посылая ему самую пленительную из своих улыбок.

И тогда Петр Ланской, не выдержав, бросился в омут:

– Наталья Николаевна, не соблаговолили ли бы вы…

Слова застряли у него в горле, он почувствовал, что смешон; он покраснел, чуть не споткнулся, снова сбился с ритма вальса, постарался собраться и в конце концов сказал:

– Наталья Николаевна, вы воплощенная мечта всех мужчин на этом балу; на вас едва осмеливаются смотреть из страха, что вы исчезнете! Вы вечный мираж.

– То, что вы сейчас сказали, действительно прекрасно, – ответила я. – В моей жизни я получила множество комплиментов, но ваш особенно выделяется поэтичностью и оригинальностью… Неужели я вызываю подобное чувство? – отозвалась я, вглядываясь в его лицо. – Очевидно, причина в том, что, несмотря на обманчивую видимость, я еще не нашла ту материальность, которая привяжет меня к настоящему мужчине. Однако, – засмеялась я, – ежели я предмет ваших снов, прошу, господин Петр Ланской, продолжайте грезить!

– Увы, Наталья Николаевна, я реалист и не смешиваю мечту с волшебной сказкой.

Это неожиданно тонкое замечание меня приятно удивило.

Таков оказался один из редких случаев, когда нам представилась возможность поговорить тет-а-тет. Он проводил меня к столу. Я уловила всплеск ревности в глазах Идалии. Мало кто из мужчин мог устоять перед ней. В свое время она была безумно влюблена в Александра, делала ему авансы и недвусмысленно выказывала свои намерения; получив от нее желаемое, он бесцеремонно отправил ее в отставку. Она была невероятно унижена и нашла утешение в объятьях Жоржа. Страстная и взрывная, она стремилась утолить свою жажду мести. Побывав некоторое время очередным ее любовником, Ланской был прекрасно осведомлен и о весьма примитивной психологии красавицы Идалии, и о ее злопамятной враждебности к Александру. Когда представится случай, он воспользуется и ее наивностью, и ее доверчивостью.

Оставаясь в тени, человек, до этого никак себя не проявлявший, но обладавший незаурядным умом, проанализировал ситуацию и все понял. Он отследил реакции главных действующих лиц, оценил их сильные и слабые стороны; как шахматист, он предвидел ходы каждого участника. Говорят, любовь сводит с ума или придает гениальности… в данном случае так и было. Этот очень красивый мужчина, по меньше мере такой же привлекательный в своем представительном кавалергардском мундире, как Жорж Дантес, его друг и наперсник звался… Петр Ланской; они служили в одном полку и жили в одной казарме.

Только после смерти Александра я с огромным изумлением узнала, как Петр Ланской с помощью Идалии замыслил этот дерзкий план по возвращению ей Дантеса. Собственнический и воинственный характер Александра поспособствовал успеху их стратегии. Идалия была прекрасно осведомлена об анонимных, крайне оскорбительных письмах, которые получил Александр одновременно со всеми своими друзьями, в том числе и о пресловутом «Дипломе Рогоносца».

Я узнала даже, что именно он, телохранитель, стоял на страже у квартиры Идалии, оберегая ее от нежелательных визитов во время моего бурного объяснения с Жоржем! Он ловко выбрал жилище Идалии в квартире при казарме. Я никогда с ним это не обсуждала, поскольку он послужил моим интересам…

На самом деле вся их троица – Идалия, Жорж и Ланской – по различным причинам желала исчезновения Александра. В этой расиновской трагедии наша ситуация до странности напоминала ту, которая описана в «Андромахе»: Орест любит Гермиону, которая его не любит, Гермиона любит Пирра, который ее не любит, Пирр любит Андромаху, которая его не любит: она верна памяти своего супруга Гектора и тревожится о будущем их сына Астианакса… В нашем же случае Идалия любит Александра, который ее не любит, Александр любит меня, но я его не люблю! Жорж любит меня, но я его больше не люблю!

Я смотрела на свою сестру Екатерину, которую выбрал Жорж… Может, с досады? Он решил преподать мне урок; Жорж утверждал, что спасал таким образом мою честь, помогая избежать скандала и уж точно семейной трагедии. Сегодня я думаю, что истина куда проще и прозаичней: Жорж боялся столкновения с Александром! Конечно, он был прекрасным стрелком, но репутация Александра была известна всей Москве и всему Санкт-Петербургу. Жорж мог остановить свой выбор на женщине намного красивее и умнее Екатерины; не имея ни гроша за душой, она отнюдь не была завидной партией. Этот брачный союз должен был привести в отчаянье его отца, барона ван Геккерна, но тот сам его замыслил.

Екатерина тоже поддалась чарам Александра, который без обиняков отверг все ее авансы… Этот грубый отказ глубоко задел ее, тем более что Александр забывал пуговицы от своих панталон в кровати нашей сестры Александры, которую тоже покорил.

Поруганная Екатерина затаила мстительное чувство. И тут представился слишком соблазнительный случай: она похитила у меня моего воздыхателя! Вечная компаньонка не только увела у хозяйки возлюбленного, но еще и сделала из него своего мужа! Ее непобедимый чемпион поднимет перчатку, брошенную Пушкиным. Чего она ждала от этой необычной схватки? Она еще не знала, что ей предстоит прожить жизнь с тем, кто станет убийцей ее зятя.

От Екатерины не веяло счастьем новобрачной. Это было очевидно… ее улыбка отражала скорее удовлетворение полученным реваншем.

Смиренная и печальная Екатерина так желала Жоржа, «что ж, она его заполучила», – иронично говорил Александр. Когда наши взгляды встретились, она теснее прижалась к Жоржу и одарила меня торжествующей улыбкой. Она уже позабыла наш последний разговор перед ее бракосочетанием:

– Подумай хорошенько, Екатерина, ты совершаешь самую большую ошибку в жизни.

– Ты так говоришь из ревности; ты хотела бы сохранить Александра для будней и Жоржа для праздников!

– Нет, ты ошибаешься, Екатерина, я только хочу помочь тебе избежать того промаха, который пришелся на мою долю; я слишком поздно поняла, что Жорж – всего лишь тщеславный фат, хвастун, который кичится своими победами, он пыжится, и только!

– Ты же это несерьезно, Наталья! Не так давно Жорж, по твоим же словам, открывал перед тобой новый мир; ты говорила, что он галантен и любезен, что ему интересно тебя слушать, короче, он был мужчиной твоей жизни; а сегодня ты очерняешь то, что вчера еще превозносила до небес!

– Екатерина, раскрой глаза: хотя ты его невеста, Жорж продолжает настойчиво засыпать меня любовными посланиями по нескольку раз в неделю, он преследует меня на балах, разве ты этого не знаешь?

– Ты лжешь, ты просто мне завидуешь, вот и все.

– Екатерина, образумься, задумайся хоть немного.

– Ты была для него всего лишь развлечением, диковинкой, салонной куклой, а меня он любит по-настоящему, искренне.

– Не хочу показаться злой, но посмотри на это трезвым взглядом: ты на три года старше Жоржа, наша семья безденежна, у тебя нет приданого. Уж мне ли этого не знать, Александру пришлось оплатить мое! И наконец, глянь на себя в зеркало, бедная моя Екатерина; прости за жестокость, но королевой красоты тебя не назвать. Если только, – желчно добавила я, – вы не согрешили; иначе я реально не вижу никакой причины, по которой он приносит себя в жертву, торопясь со свадьбой!

– Ты настоящая змея, Наталья.

– О, это было просто предположение!

– Жорж любит меня, он хочет, чтобы я подарила ему детей. Со мной он заживет спокойной и мирной жизнью.

– Хоть раз выслушай правду: с тобой у него будет жизнь не просто мирная, а тусклая, монотонная и однообразная, он взвоет!

– Вечное твое зубоскальство!

– Нет, это реализм, Екатерина.

– Я знаю, моя жизнь будет не такой, как твоя, – великая романтическая история. Я прекрасно понимаю, что между ним и мною всегда будет стоять твой призрак, но это неважно, я привыкну к такой жизни втроем… я очень покладистая и понимающая!

Не желая оставлять за ней последнее слово, я добавила:

– Ты безусловно права, Екатерина, сама увидишь: ничто не вечно под луною, – цинично завершила я.

Екатерина встала передо мной, посмотрела прямо в глаза и проговорила, чеканя каждый слог:

– Пусть он не любит меня, это не имеет никакого значения, ведь я… я люблю его!

Эта неожиданная свадьба должна была бы сделать ее счастливой, но так не случилось. Осознавая, что не так привлекательна, как я, она закусила удила. Когда она смотрела на Александра, я ясно различала в ее глазах огонек ненависти.

* * *

Булгарин, издатель «Северной пчелы», в сопровождении Николая Греча, своего вечного сподвижника, поприветствовал нас, проходя мимо нашего стола. Эти двое всегда были заодно, как воры на ярмарке. Поначалу их газета защищала либеральные идеи, но Булгарин, чтобы поднять продажи, вынудил Греча стать горячим поклонником крайне консервативного правительства; успех был обеспечен, тиражи взлетели.

– Почему вы не ответили на поклон Булгарина? – спросила я Александра. – Вам бы следовало наконец помириться.

– Никогда! С человеком, который занимается плагиатом!

– Вы глупо упрямитесь; вечно вам хочется играть в Дон Кихота, забудьте про свое эго, Александр. Вы вредите собственным интересам, хоть раз будьте немного дипломатом, а еще лучше… – политиком. Не стоит воевать с человеком, который верно служит генералу Бенкендорфу, тому, в чьих руках жизнь или смерть любой публикации в России.

– К тому же в своей писанине он постоянно подпитывается моими произведениями!

– Вы называете его романы писаниной из чистой зависти, ведь они, в отличие от ваших, пользуются огромным успехом; его «Ивана Выжигина» или «Мазепу» читают по всей России; они даже переведены на многие языки.

– Большой тираж еще не показатель качества, – заметил очень задетый Александр.

– Может быть, но, раз его книги покупают, значит, в них есть свои достоинства.

– Потомки нас рассудят. Встретимся через век или два; тогда вы увидите… никто и знать не будет, кто такой Булгарин, а вот я буду вечен! – со смехом заявил Александр.

* * *

Появился адмирал Нессельроде вместе с генералом Бенкендорфом. Эта парочка стала неразлучной. Невольно на ум сразу же приходило знаменитое высказывание Шатобриана, когда он увидел Талейрана, министра иностранных дел, вместе с Фуше, министром полиции: «порок об руку со злодеянием». Графиня Нессельроде следовала за ними, нетерпеливо выискивая кого-то глазами. Она разделяла глубоко неприязненное отношение мужа к Пушкину, который повел себя с ней как грубиян.

За соседним столом барон ван Геккерн поднялся, подавая ей знак; я не смогла сдержать улыбку, они походили на шайку заговорщиков! Принадлежа много лет к одному кругу, они оставались непримиримыми соперниками в борьбе за признательность императора. Каждый желал утвердить свою политическую компетентность в глазах царя. Их объединяла прочная ненависть и общая цель, но двигала ими различная стратегия.

Генерал Бенкендорф неутомимо преследовал Александра. Он принимал себя за Круазе или Торквемаду; он думал, что был избран для некоей искупительной миссии. Приняв деятельное участие в уничтожении декабристов, он желал убрать их вдохновителя: Александр был драконом, а он Святым Георгием! Адмирал Нессельроде представлял собой натуру более тонкую, но у него имелась слабая сторона: гордыня. Адмирал любил бывать центром любого приема; он обожал выставлять напоказ все свои тридцать наград – настоящая новогодняя елка. Его поведение по отношению к Александру отличалось большей гибкостью.

Наш стол располагался прямо позади них. К счастью, я сидела к ним спиной, что избавляло от тягостной обязанности с ними раскланиваться.

Я их не видела, но огромные зеркала, обрамлявшие зал, весьма удачно посылали мне их изображения, и я передавала Александру весь ход их разговора.

– Но как у вас это получается? – с восхищением спросил Александр.

– Это мой секрет.

– Поделитесь со мной.

Я рассказала, как мы с сестрами изобрели язык «глухонемых».

– Гениально, – сказал Александр, – вы меня потрясли.

После вступительных банальностей Бенкендорф сказал адмиралу:

– Адмирал, я должен довести до вашего сведения тревожную новость.

– Слушаю вас, Бенкендорф.

Специально опустив титул генерала, адмирал утверждал свое иерархическое старшинство.

– Мои шпионы донесли мне, что Пушкин продолжает поддерживать знакомство с опасными личностями, – начал Бенкендорф.

– С кем? Вам известны имена?

– Еще нет, но мы вышли на серьезный след.

– Надеюсь, это не декабристы, иначе царь будет в ярости. Не сегодня завтра Пушкин выйдет из доверия.

Барон ван Геккерн, до того поддавшийся расслабленной атмосфере вечера и не прислушивавшийся к разговору, внезапно навострил уши; уловив имя Пушкина, он покинул свое место рядом с Жоржем, обошел вокруг стола и уселся рядом с Бенкендорфом.

– Прошу прощения за нескромность, но до меня долетел обрывок вашей беседы. Так вот, – сказал барон, понизив голос, – я тоже располагаю кое-какими новостями о Пушкине!

Адмирал и Бенкендорф не сводили с него глаз, нетерпеливо дожидаясь продолжения.

– Генерал Бенкендорф, – с улыбкой сказал барон, – голландские секретные службы, разумеется, во многом уступают вашим, однако я могу сказать вам, что Пушкин две недели назад неоднократно встречался с двумя неизвестными: с неким Герценом и еще с другим, Огаревым.

– Мы в курсе, – усталым тоном отозвался Бенкендорф, – но все равно спасибо, барон.

– Эти два человека крайне опасны для России, – добавил барон.

– Мы подумаем над этим, – отозвался Бенкендорф, немного рассерженный настойчивостью барона, и снова повернулся к адмиралу.

– Разумеется, – только и сказал адмирал, тоже раздраженно.

Барон ван Геккерн, слегка задетый тем, что его отодвинули в сторону, тем не менее не сдавался:

– Я получил совершенно взрывные сведения, – сказал он.

Непроизвольным движением генерал и адмирал одновременно повернулись к барону.

– Пушкин готовит государственный переворот, – сказал барон.

Невероятно, поразительно… Наверняка я неправильно прочла по губам барона! Я была ошеломлена: «Пушкин готовит государственный переворот»! Я не осмеливалась взглянуть на Александра. Возможно, у меня просто разыгралось воображение; я сосредоточилась и, трепеща, следила за дальнейшим разговором:

– Вы, как всегда, преувеличиваете, барон, – улыбнулся адмирал. – Объяснитесь!

– Пушкин ведет активную переписку со своими старыми друзьями-декабристами, находящимися в ссылке.

– Откуда вы это знаете?

– Я скажу вам позже, мой источник желает оставаться анонимным. А самое главное… – продолжил барон, подготавливая театральный эффект, – Пушкин посылал им значительные суммы.

– Но это невозможно, он постоянно стеснен в средствах и еле перебивается! Он никак не может свести концы с концами. И что могут купить декабристы в Сибири, кроме волчьих шкур!

– Он собрал крупные суммы, обратившись к щедрым дворянам, по-прежнему разделяющим взгляды декабристов.

– Каковы ваши источники, барон?

– Как я уже сказал, мой доверенный человек ради собственной безопасности желает сохранить анонимность; но я могу вас заверить, что его сведения надежны.

В этот момент к генералу Бенкендорфу подошел нарочный, отдал честь и с такой силой щелкнул каблуками, что соседи подскочили… Он протянул генералу опечатанный пакет, тот его поспешно принял. Если его побеспокоили в разгар приема, дело наверняка было неотложным и очень важным; он нервно распечатал послание и отпустил нарочного, который еще раз оглушил всех щелканьем каблуков и с воинственным видом, прямой, как буква «i», печатая шаг, промаршировал через зал.

Генерал с непроницаемым видом быстро прочел письмо и глянул на барона.

– Примите мои поздравления, – сказал он. – Это сообщение подтверждает ваши источники: только что был задержан один из перевозчиков и при нем найдена огромная сумма, десятки тысяч рублей.

– Теперь вы мне верите, – гордо сказал барон, кашлянув.

Барон только что возвысился в глазах собеседников, которые до того были склонны относиться к нему, как к пятому колесу в телеге. Отныне барон считал себя Кассандрой и, взвешивая каждое слово, позволил себе заявить:

– Пушкин готовит коллективный побег, иначе зачем столько денег?

– Вы серьезно?

– Абсолютно! – подтвердил барон, гордый произведенным эффектом.

Я осеклась, перестав как попугай повторять то, что читала по губам беседующих, и стремительно повернулась к Александру.

– Скажите же мне, Саша, что весь этот кошмар – неправда! Иначе это чудовищно. Это невозможно, это не вы, – залепетала я в панике со слезами на глазах.

Александр покраснел, очень смущенный, и пробормотал:

– Да нет же, нет, Наталья, они все просто несут чушь, и я представления не имею, с какой целью. Они хотят свалить на меня все заговоры в России! Наталья, вы же меня знаете, вы не поверите в подобные глупости! Каждый стремится доказать царю, что именно он лучше всех владеет ситуацией.

Александр попытался отговориться шуткой:

– Вы ведь не хотите сделать из меня революционера!

Я не ответила, только сильно побледнела; я попыталась скрыть охвативший меня ужас.

Несмотря на его отрицания, казавшиеся мне искренними, то, что я в последний момент прочла по губам генерала и адмирала, окончательно меня добило!

30. Ловушка и признание Идалии Полетики

Идалия Полетика, моя близкая подруга, попросила о встрече под каким-то предлогом, не терпящим отлагательства; это показалось мне странным, однако я охотно согласилась; мы обожали пересказывать друг другу последние слухи и сплетни, ходящие при дворе.

Это было 24 января 1837 года, я пришла ближе к полудню. Идалия встретила меня очень радостно, даже, пожалуй, слишком… Я почувствовала, что ее радость деланая и преувеличенная; она нервно смеялась после каждого слова. В гостиной, где исходил паром традиционный медный тульский самовар, воцарилась странная атмосфера; маленький столик, покрытый очень красивой крестьянской скатеркой с ручной вышивкой, располагался рядом с диваном, обтянутым потертым красным бархатом. На столике стояли три чашки, хотя нас было двое. Если бы она ждала еще одну гостью, Идалия обязательно меня бы предупредила. Она извинилась, сказав, что на несколько минут отойдет на кухню, чтобы принести собственноручно испеченные пироги. Издалека я окликнула ее:

– Ты поставила три чашки, мы ждем кого-то еще?

Идалия не ответила. Я услышала подозрительный шум в соседней комнате: шаги, перешептывания, и вдруг, к моему величайшему изумлению, в двери показался Жорж Дантес.

– О Боже, что вы здесь делаете? Вы просто сошли с ума! Кто вам сказал, что я буду здесь?

Идалия вышла из кухни и присоединилась к нам. Она хотела объяснить мне присутствие Жоржа, но я не оставила ей времени, сказав:

– Ты обманула меня и заманила в ловушку, это непростительно; ты играешь с моей честью и жизнью.

– Прости меня, – сказала Идалия, – но он был так настойчив и в таком отчаянии, что мне стало его жалко! По моим представлениям, в этом нет ничего дурного, ведь он твой зять…

– Думаю, ты неправильно оцениваешь положение вещей; на твой взгляд, оно и без того не достаточно сложное, или ты хочешь погубить меня?

Жорж Дантес молча присутствовал при нашей перепалке, переводя взгляд с одной на другую.

Наконец он вмешался:

– Наталья, позвольте мне объяснить…

– Замолчите, – сказала я, – вам должно быть стыдно! Вам мало того, что вы пытались ухаживать за мной на балу три дня назад в присутствии моего супруга? Должна вам напомнить, если вы позабыли, что вы теперь женаты, и к тому же на моей сестре! Страсть ослепила вас, вы совершенно не осознаете, что творите. Вы желаете заполучить трагедию? Вам прекрасно известно, что Александр следит за мной еще внимательнее с тех пор, как получил в начале месяца анонимное письмо, приписывающее мне связь с императором. Если он узнает, что мы виделись, разразится огромный скандал, и он вызовет вас на дуэль; он привык бросать вызов за куда меньшее.

Идалия удалились в другую комнату, не забыв прикрыть за собой дверь.

– Наталья, я люблю вас безумно, я не могу жить без вас; днем и ночью я думаю о вас, я грежу только вами. Днем, ночью ваш образ является мне повсюду; ваше отсутствие сковывает меня как цепями. Вы единственная женщина, которая имеет для меня значение, я вам это уже говорил, убежим вместе, мой отец уже все для нас подготовил!

– Жорж, вы совершенно обезумели, возьмите себя в руки, успокойтесь; вы скверно выбрали момент и место для объяснений в любви – здесь, у Идалии… Вы компрометируете нас обеих, вы подвергаете нас большой опасности!

– Я по-настоящему люблю вас, – сказал он, становясь на колени и конвульсивно целуя подол моего платья. – Я хочу, чтобы вы были моей! – торжественно возгласил он и пылко продолжил: – Если я более не смогу вас любить, то покончу с собой! Я люблю вас, я на вас молюсь, – закончил он, поднимаясь и пытаясь меня поцеловать.

Я резко оттолкнула его и позвала Идалию. Жоржа было не узнать: глаза его вылезли из орбит, лицо побагровело, рот искривился в яростном оскале, на лбу выступили капельки пота, по щекам катились слезы, он беспорядочно размахивал руками – весь его вид вызывал тревогу. Он внушал страх, как одержимый бесом. Вместо одного мужчины передо мной стоял совершенно другой, зрелище было невероятное. Я замерла в ошеломлении, не узнавая галантного француза, всегда взвешенного, изысканного, учтивого, столько раз сопровождавшего меня в театр, на концерт, на променад или на конную прогулку. Опомнившись, я кинулась прочь, укрывшись в соседней комнате; вдруг появилась дочь Идалии.

Увидев ее, Жорж замер; он медленно приходил в себя, попросил прощения за свое неуважительное отношение и не поддающееся объяснению поведение. Потом вышел, не добавив ни слова; худшего удалось избежать. Жорж покинул дом Идалии Полетики, встретившись у входной двери со своим другом Петром Ланским, которого до этого попросил встать на стражу, чтобы никто не помешал тому, что он при содействии Идалии задумал как галантное свидание.

Мы остались одни; Идалия не могла скрыть замешательство, охватившее ее при виде безумного поведения Жоржа; я сделала вид, что меня тронуло ее смущение.

– Мне очень неловко, – начала Идалия.

– Не будем больше об этом говорить, – прервала ее я. – До встречи.

Я поспешно удалилась, чтобы не дать ей возможности проникнуть в мои мысли. После такого серьезного происшествия я больше не хотела ее видеть. Она была не только моей кузиной и наперсницей, но и хранительницей самых интимных моих секретов; как могла она с такой легкостью меня предать? Конечно же, ее мучили стыд и укоры совести, потому что в тот же день, а точнее, в час дня, Идалия пришла к нам в дом, не предупредив меня о своем визите, а я ведь только-только вышла от нее! Она сказала, что хочет меня видеть по срочному и личному делу; заинтригованная, я приняла ее. Я подумала, что, сожалея о подстроенной ловушке, она хочет искренне попросить прощения за свой необдуманный поступок.

Я все еще была потрясена сценой, которую заставил меня пережить Жорж; несмотря на сильное смятение, я вела себя так, будто это Жорж ее одурачил. Я не стала ни в чем ее упрекать, ведь, даже отдавая ей должное и не пытаясь ее недооценить, разве была она достаточно умна, чтобы в одиночку придумать такую западню?

Ее план, с учетом необузданного темперамента Александра, было несложно просчитать; ей необходима была полная уверенность, что дуэль с Жоржем Дантесом состоится. По мысли Идалии, имелось два варианта развития событий.

Первый: Александр убивает Жоржа Дантеса, тогда она утоляет свою месть мужчине, который ее бросил; помимо этого она еще и наказывает меня, уничтожив возлюбленного, которого я у нее похитила.

Второй вариант: Дантес убивает Александра, она получает обратно своего любовника; разразится такой скандал, что невозможно представить, как я после убийства мужа посмею продолжить свою идиллию с Жоржем Дантесом.

В обоих случаях она выигрывает по всем статьям!

Однако во всех преступлениях, которые задумывались как идеальные, во всех самых безупречных расчетах, во всех самых гениальных стратегиях всегда обнаруживается микроскопическая песчинка, которая в решающий момент…

Идалия прыгнула в пустоту:

– Наталья, я должна облегчить совесть, мне стыдно, я поклялась себе скрыть это от тебя, но теперь, после того, что я обнаружила, я не могу больше хранить этот секрет.

Будучи по природе своей очень чувствительной, я сильно побледнела.

– Это так ужасно? – спросила я.

– Да.

– Объяснись, Идалия.

– Знаешь, то, что я собираюсь сказать, может навсегда разрушить нашу дружбу.

– Ты начинаешь меня пугать. Похоже на зачин трагедии; надеюсь, что я ошибаюсь.

– Ну, до трагедии пока далеко, никто еще не умер! – сказала Идалия, надеясь шутливой репликой разрядить атмосферу.

– Идалия, прошу, хватит меня мучить. Говори скорее, о ком пойдет речь.

– О нас двоих.

– О нас двоих? – воскликнула я. – Неужели я совершила что-то серьезное?

– Нет, – сказала Идалия, – вся ответственность целиком на мне; но, хоть и не напрямую, ты стала жертвой.

– Жертвой?

– Да.

– Идалия, говори же наконец, это становится невыносимо!

– Наталья, ты не рассердишься?

– Откуда мне знать, ежели ты не желаешь ничего объяснить?

– Ладно, вот, я во всем тебе признаюсь, раньше я не хотела ничего тебе говорить, чтобы не огорчать; ведь наша дружба на протяжении этих лет была так крепка, так глубока, так искренна…

– Да говори же наконец, – бросила я на грани нервного срыва. – Ты пугаешь меня своими ораторскими ухищрениями!

– Хорошо, раз ты этого хочешь, раз ты так настаиваешь, я все тебе скажу, ничего не скрывая.

– Объяснись же наконец, – повысила голос я. – У меня и впрямь кончается терпение. Говори уже, я тебе приказываю!

– Ладно, истина в том, что я была любовницей Жоржа.

– И это все, что ты хотела мне сказать? – откликнулась я.

– Да, – призналась Идалия, пораженная моей реакцией. – А на тебя это вроде не произвело особого впечатления?

– Я давно это подозревала.

– И ничего мне не сказала?

– Нет, я знала, что все скоро закончится… Со мной дело обстояло по-другому: между нами не было ничего слишком физического.

– Ты неподражаема, Наталья; я и представить себе не могла, что ты выслушаешь подобную новость с таким самообладанием; если бы я была на твоем месте…

– Но ты не на моем месте, – сухо заметила я.

– Прости.

– Это неважно; я не из ревнивых женщин, выискивающих признаки измен, но скажи мне, когда это началось? При каких обстоятельствах?

– Очень просто, на балу; он пригласил меня на танец, мы несколько раз встретились, потом однажды вечером я выпила больше обычного, он предложил отправиться к нему, я согласилась; видишь, все произошло по классике.

– Что ж, ты освободилась от груза, теперь тебе лучше?

– Должна тебе сказать, что несколько дней назад я окончательно порвала с Жоржем.

– Когда именно?

– В то воскресенье.

– Теперь я понимаю лучше.

– Что именно ты понимаешь?

– Я встретила Жоржа на балу вечером в понедельник, он совершенно переменился, словно избавился от проблемы. Он много пил, громко разговаривал, был очень возбужден. Не в его обыкновении так себя вести; кстати, когда я увидела его два дня спустя, он снова стал нормальным… То есть таким, каким я всегда его знала.

– Наталья, – сказала Идалия с виноватым видом, – мне нужно сказать тебе еще кое-что важное.

– Что именно? Надеюсь, ты не беременна?

– О нет.

– Тогда в чем дело?

– Это очень трудно.

– Так, хватит, – раздраженно сказала я. – Только что ты разыграла передо мной комедию, теперь желаешь разыграть трагедию! Мы не в театре, так что даже не начинай.

– Ты правда хочешь все узнать? – спросила Идалия.

– Да, хочу.

– Ладно, раз ты сама так решила! У Жоржа есть любовница.

– Что? – переспросила я. – Ты с ума сошла? Ты хочешь сказать любовница, возлюбленная?

– Нет, нет, я сказала ровно то, что сказала: ЛЮБОВНИЦА.

– Это невозможно! Ты бредишь, Идалия.

– Нет, клянусь, у меня есть доказательство, я ее видела.

– А доказательство в том, что ты их видела вместе?

– Нет, не просто на улице, конечно, но в их письмах.

– Объяснись.

Идалия рассказала мне все.

Они часто бывали у Жоржа дома. Жорж отличался беспечностью и неаккуратностью; Идалия, как влюбленная женщина, тщательно убирала квартиру. И вот, некоторое время назад, желая закрыть разболтавшийся ящик, она обнаружила толстую школьную тетрадь; движимая любопытством, она открыла ее; каково же было ее изумление, когда она поняла, что Жорж, как прилежный ученик барона ван Геккерна, тщательно вклеивал письма, которые присылал ему приемный отец, а рядом свои собственные, добросовестно переписанные.

Идалия сначала с долей иронии их просмотрела, потом, все более заинтересованная их содержанием, лихорадочно прочитала от корки до корки. Она не хотела верить своим глазам, но не могла поделиться этим ужасным открытием ни с кем, и уж тем более со мной. И правда, как могла она сообщить мне в приступе досады и ревности:

– Знаешь, Наталья, у Жоржа, которым ты увлеклась, есть любовница.

Чем дальше она читала, тем более ошеломленной себя чувствовала: это были традиционные послания от женщины к ее любовнику, размеченные любовными упреками, недосказанностями, невольными порывами: «Je ne pourrais survivre, s’il t’arrivait malheur[86]» – писала его любовница.

Жорж на это отвечал: «Si, quand je vous dis: je vous aime, c’était moins sincère… que si, je t’aime[87]».

В письме, датированном 24 декабря 1835 года, Жорж выражает свое обожание: «Je t’aime plus que tous les miens ensemble, je ne puis pas tarder à t’en faire l’aveu[88]».

«Je ferai tout au monde pour toi! [89]» Идалия была вдвойне потрясена, обнаружив, что Жорж признавался ей в любви абсолютно теми же словами!

Она знала, что Жорж одновременно пылко ухаживает за мной. Она чувствовала, что разрывается между этими двумя секретами.

В ее голове словно взорвалась бомба; этот человек любил двоих различных существ – мужчину и женщину! Если бы она нашла письма, адресованные одной или нескольким дамам, то лишь посмеялась бы; она могла бы сравнить их и развлечься, выясняя, богатое ли у Жоржа воображение.

Например, изучить вступительную часть писем – отличались ли они оригинальностью? Дорогая, моя дорогая, моя самая дорогая, моя обожаемая, моя любовь, любовь моей жизни, мой ангел, моя красавица – десятки ласковых слов, с какими влюбленный мужчина обращается к своей любовнице… Но нет! Единственные вариации, которые она прочитала, описывали страстную любовь избранника ее сердца к другой. Письма не были подписаны, но почерк казался мне знакомым. Однако я была так эмоционально потрясена, что не сразу осознала, что брежу.

– Прочти, если не веришь мне!

Я выхватила письма у нее из рук. Вначале я читала медленно, потом все быстрее и быстрее, пропуская слова, перескакивая через абзацы. Когда я остановилась, у меня было чувство, будто я пробежала много верст, не переводя дыхания; я буквально задыхалась; захлебываясь горькими слезами, текущими по щекам, я больше не могла говорить, попыталась, но слова, которые рвались наружу, застряли у меня в горле. Я погружалась в глубокую немоту. Вокруг все стихло, земля, казалось, уплывала из-под ног. Я переживала нечто нереальное, словно у меня начались галлюцинации.

Мало-помалу я вернулась в реальность: я стояла неподвижно у себя дома, Идалия молча смотрела на меня. Она тихо плакала, время от времени доставая платок, чтобы утереть глаза.

– Сами письма более чем красноречивы, – упорно продолжила свой рассказ Идалия, – но увы, я получила и неопровержимое доказательство, по чистейшей случайности услышав их разговор на следующий день после моего открытия… Я должна была встретиться вечером с Жоржем у него дома, но освободилась сразу после полудня и решила сделать ему сюрприз. Поднимаясь по лестнице, я услышала, как громко переговариваются два мужских голоса; сначала я подумала, что разговор доносится от соседей, но, подойдя к дверям Жоржа, я без сомнений узнала его голос… Мне показалось, что я догадываюсь, кто был вторым: его приемный отец, которого я встречала два или три раза. Я не осмелилась постучать. Голоса зазвучали чуть приглушеннее, но я отчетливо слышала каждое слово; по мере того, как барон продолжал говорить, мое изумление росло, я не верила своим ушам:

– Я прекрасно вас понимаю, – говорил Жорж.

– Прими мои поздравления, – продолжил барон, – ты прекрасно осуществил первую часть моего плана касательно Натальи.

Мое любопытство было возбуждено до крайности, я ничего не поняла из речей барона; в глазах всего общества Жорж был представлен как приемный сын барона ван Геккерна, посланника Голландии в России. Между прочим, в честь этого события барон дал несколько пышных приемов в прекрасных апартаментах посольства.

– Я был убежден, – говорил барон, – что такой великолепный юноша как ты, красивый, словно юный греческий бог, произведет фурор при дворе. Тот факт, что ты француз – это преимущество, женщины сходят по тебе с ума, как я и предполагал. Все отлично, ты добросовестно следовал моим указаниям, ухаживая за всеми женщинами, которые тебе встречались. Отныне у тебя устоявшаяся репутация соблазнителя; никто и не заподозрит нашей тайны!

Я решительно оцепенела, услышав слова барона…

– Ты преуспел даже больше, чем я надеялся, остановив свой выбор на великолепной Наталье Николаевне, супруге знаменитого поэта Пушкина. Лучшего и желать было невозможно! Твоей избранницей стала самая прекрасная женщина Санкт-Петербурга; браво! У нее стать королевы, появляясь, она освещает собой все вокруг…

– Вы настоящий поэт, уж не желаете ли вы соперничать с ее мужем?

Они дружно засмеялись.

– То, что ты ухаживал за ней так настойчиво и не скрываясь, стало нашим спасением! Ты, конечно, слегка перебираешь через край, но тебе простится и эта пылкость молодости, и бурный темперамент, который я так люблю. Однако будь крайне осторожен, потому что у Пушкина репутация большого ревнивца, который готов вызвать на дуэль кого угодно и за что угодно!

Вспомни, когда он анонимно получил свой «Диплом Рогоносца», он немедленно прислал тебе вызов; к счастью, твоя помолвка, а затем брак, разумеется, на какое-то время успокоили его.

– Не беспокойтесь, друг мой, я сумею держаться и на высоте моего положения, и, главное, на должном расстоянии.

Я буквально приклеилась ухом к двери, чтобы не пропустить ни словечка из их разговора; я и впрямь все больше запутывалась: «добросовестно следовал моим указаниям», «стало нашим спасением»… что хотел сказать барон?

– И наконец, – насмешливо добавил барон, – можно даже сказать, что ты оказал услугу Наталье Пушкиной; судя по всему, она отчаянно скучает на балах рядом со своим хмурым и унылым поэтом; когда ты приглашаешь ее на вальс, она словно возвращается к жизни! – весело заметил барон.

– Я с удовольствием продолжу неукоснительно следовать вашим советам; это такая увлекательная ролевая игра!

Ситуация мне казалась совершенно загадочной; в нетерпении, надеясь узнать больше, я застыла на пороге, приникнув к двери так тесно, будто мы с нею стали одним целым. Меня очень пугала мысль, что по какой-то причине она вдруг распахнется… Как я объясню столь бурлескную позу?..

До сих пор барон сохранял полное хладнокровие, но сейчас в его голосе прозвучало колебание, словно он почувствовал себя неловко.

– Жорж, я понимаю, как это для тебя печально, но тебе придется окончательно расстаться со всеми своими пассиями и с Натальей в особенности; не забудь, что ты теперь женат на Екатерине, а ведь она ее сестра…

– Но вы же прекрасно знаете, что это невозможно, в Наталье вся моя жизнь. Я говорю это не для того, чтобы причинить вам боль, но без нее мое существование лишается смысла. Конечно, поначалу, следуя вашим советам, я относился к этому как к светской игре, к пустому любезничанию; и вдруг я почувствовал, как во мне зарождается незнакомая тяга. Мы обнаружили, что у нас очень много общего. Мы две части единой гармонии; я не могу жить без нее, и это взаимно; наши сердца, наши разумы сосуществуют в идеальном симбиозе. Может, существует иной выход?

– Увы, нет, – сказал барон.

– Тогда что я должен делать? – покорно спросил Дантес.

Потом, после долгой паузы, Жорж сказал:

– Что ж, хоть и с тяжелым сердцем, но я подчинюсь вашим указаниям.

Он наверняка был раздавлен и в отчаянии; я слышала, как он плакал. Было очень странно представлять, как этот импозантный кавалергард рыдает, словно ребенок; мир обрушился, и он вместе с ним.

– Приди в себя, – заговорил хитрый барон.

Чувствуя себя императором Адрианом и считая Жоржа Дантеса своим фаворитом и возлюбленным Антиноем, барон жестоко и цинично добавил:

– Одной убыло, десятком прибыло! При русском дворе полно красавиц, которые только и ждут, чтобы за ним приударил удалой блестящий офицер вроде тебя.

Слова барона призваны были утешить Жоржа, но вместо этого погрузили его в глубокую печаль; его горе было непритворным. Барон язвительно продолжил:

– Жорж, надеюсь, ты понимаешь, в какое трагическое положение мы попадем, если откроется наша тайна; иметь любовницу будучи женатым на Екатерине и ухаживать за ее сестрой!

– Извини меня, но это не трагедия, а сцена из бурлеска Мольера! К тому же, что самое неприятное, твоя связь с Натальей Николаевной стала темой постоянных пересудов при дворе! И это в высшей степени раздражает моего прекрасного друга графа Нессельроде, императорского министра, а также самого государя!

Барон добавил:

– Не знаю, обратил ли ты внимание, что Его Величество Император также испытывает живейшую склонность к Наталье Николаевне. А ты заметил, что она единственная молодая женщина, которую он так часто приглашает на танец? – желчно поинтересовался барон. – Жорж, мне не хотелось бы тебя пугать, но ты отныне играешь в очень опасную игру: любезничая, как принято говорить, с Натальей Николаевной, ты сознательно бросаешь вызов Александру Пушкину, весьма видной в империи личности. Твоя настойчивость, твое дерзкое поведение, если уж называть вещи своими именами, не только неприличны, но и представляют серьезную угрозу. У тебя был один враг – Пушкин, теперь у тебя их два, считая царя!

– Но я лишь строго следовал вашим распоряжениям.

– Да, это верно, но ты проявил избыток усердия, – сказал барон нервно.

Ван Геккерн отказывался признать, что направил Жоржа по неверному пути или, вернее, что ученик превзошел в лицедействе своего учителя.

– Твое поведение оскорбительно, ты восстанавливаешь против себя всех женатых мужчин, у которых красивые супруги, потому что они опасаются вмешательства французского Дон Жуана. И еще, мой дорогой Жорж, должен тебе напомнить одну африканскую поговорку: «Два крокодила в одном болоте не живут»! А в этом болоте обитает огромный страшный крокодил, и зовут его Николай Первый, он пожирает всех, кто желает ступить на его территорию!

– Хорошо, я не так глуп и все понял, – сказал Жорж.

– Женившись на Екатерине, ты разом снял все подозрения, которые могли быть с тобой связаны. Ты словно переписал историю с чистого листа: ты обманул и все общество, и двор, твое сердце всегда билось только ради Екатерины! Все видели лишь дымовую завесу, Наталья была прикрытием, иллюзией! Настоящая рыбина, которую ты подцепил на крючок… если мне будет позволено так выразиться… звалась Екатериной! Браво, артист! – рассмеялся барон. – Конечно, в сравнении с Натальей это день и ночь, но таков единственный оставшийся тебе почетный выход. Все ошибались касательно твоих намерений и теперь поняли, что женщиной, которую ты тайно любил в тени Натальи, была именно Екатерина! Ты женился на сестре Натальи, осчастливив женщину, которая давно тебя боготворит. К тому же, став мужем Екатерины, – добавил барон, – ты на законных основаниях вошел в семейство Гончаровых, и не как слон в посудную лавку, а став официальным, подчеркиваю слово «официальным», зятем Пушкина, а главное, Натальи!

Жорж с восхищением сказал барону:

– Якоб, – впервые с начала разговора он назвал приемного отца по имени, – вы истинный гений, несравненный мастер, исключительный стратег.

Барон откликнулся с ложной скромностью:

– Играть следует наверняка, потому что окружающие тебя люди отнюдь не глупы. Я бы тебе посоветовал прямо сейчас, – добавил хитроумный барон, – придумать какую-нибудь причину и изобрести повод для ссоры с Натальей, даже если потом придется несколько дней с ней не разговаривать. Выказывай вежливую и любезную холодность; делай вид, что влюблен в Екатерину, подчеркнуто проявляй свои чувства. Покажи себя столь же предприимчивым, что и в первые дни… Вот тебе мой настойчивый совет: все комплименты, все проявления нежности в отношении Екатерины должны иметь место в присутствии Натальи, чтобы заставить ее нервничать и ревновать.

– Но вы мне сейчас излагаете, – запротестовал Жорж, в котором наконец пробудились остатки чувства юмора, – действенный и весьма профессиональный рецепт разрыва!

– Послушай, – сухо сказал барон, – и постарайся сосредоточиться: по ходу дела такая перемена поведения не будет нести в себе ничего подозрительного; разочаровавшись в одной, не находя более ни общих интересов, ни взаимного влечения или, как говорили римляне, «affectio societatis»[90], ты отдаляешься от Натальи, чтобы окончательно сблизиться с Екатериной, кстати, более нежной, более сердечной и более любящей… передача власти пройдет в мягкой форме, без помех…

– Якоб, вы воистину Талейран и Казанова в одном лице!

– Не льсти мне, Жорж, лучше справься со своей задачей, иначе я и гроша не дам за нашу шкуру! Перестань, наконец, умничать и хорохориться, как ты это делал в последнее время.

– Что я опять натворил? – спросил Жорж.

– А ты не помнишь? В присутствии всего общества ты позволил себе весьма двусмысленную, чтобы не сказать пошлую шутку.

– Ах да! понимаю, о чем вы говорите; в будущем я буду осторожнее.

– Вот и хорошо, – сказал барон, – а теперь, как это ни печально, я вынужден тебя покинуть: спешу в посольство, где у меня назначена встреча.

Едва услышав его последние слова, я постучала в дверь. Мне открыл очень удивленный и бледный Жорж.

– Это ты? – глупо спросил он.

– А ты сам не видишь?

– Но каким образом…

Я прервала его, объяснив свое неожиданное присутствие. С непроницаемым видом барон любезнейшим образом со мной раскланялся и вышел.

– Я несколько раз с ним сталкивалась, – сказала мне Идалия. – Он из тех личностей, которых, единожды встретив, никогда не забудешь.

Идалия в своей манере описала мне весьма оригинальный и забавный образ.

Лицо барона Якоба ван Геккерна никак нельзя было назвать обычным. Оно стало бы настоящим подарком для карикатуриста. По его черепу вились своеобразные черные кудри. Лицо имело форму вытянутого равнобедренного треугольника… из которого вырастал непомерно длинный нос; кстати, казалось, что этот придаток делит лицо на две части. Низкий лоб, изогнутые кустистые брови; по вискам спускались густые бачки. Но самое тревожное чувство вызывали глаза: когда они устремлялись на вас, то леденили кровь.

Посмотрите на ужа: у него круглые зрачки и он неопасен; а теперь гляньте на гадюку: у нее зрачки вертикальные и светло-зеленые, точно как у барона!

И в дополнение к портрету у барона были женственные, идеальной лепки губы, но самым загадочным казались две складочки в уголках этих губ, смыкавшиеся и размыкавшиеся в ритме их движения; это выглядело поразительно: когда барон произносил презрительные слова или бросал колкие реплики, эти складочки двигались в такт, словно подчеркивая его высокомерный и вызывающий вид.

В удивительной ямочке над его верхней губой скапливались капельки пота в те редкие моменты, когда барону случалось волноваться или когда он сдерживал гнев. И, завершая свое творение, Господь наделил его двумя огромными ушами, похожими на двух устриц… Брейгель Старший не отказался бы от такого натурщика.

За его венецианской маской скрывался утонченный дипломат; его хитроумные уловки снискали ему уважение во всех посольствах… его двусмысленные речи высоко ценились коллегами, он был рожден для такой работы. Разве его не прозвали Князем с намеком на знаменитого флорентийца Лоренцо Медичи?

Идалия продолжила свой рассказ:

– Понимаешь, Наталья, когда я вернулась к себе, у меня в голове все перемешалось; я спрашивала себя: что делать? В каком порядке должна я раскрыть тебе две эти тягостные тайны?

– Для одного дня это слишком много. Надеюсь, у тебя нет третьей новости в запасе, – сказала я, заставляя себя улыбнуться.

– Нет-нет, – пролепетала Идалия.

Она, конечно, не поняла шутки. И сильно покраснела.

Исповедь Идалии и все более многочисленные измены Александра, его беспутная жизнь, его полное неуважение окончательно укрепляли меня в моих намерениях; я приняла решение, призванное раз и навсегда внести ясность в мою жизнь… Предстояло разработать точный план, это было сложно, но осуществимо. Мне придется стать настоящим тактиком. Мне не хватало ни сил, ни мужества, чтобы вычеркнуть Жоржа и Александра из своей жизни… А значит, моя цель будет заключаться в том, чтобы они истребили друг друга. Я не могла представить себе вмешательства третьего лица, которое любезно помогло бы мне решить это двойное уравнение, даже ради моих прекрасных глаз! Пусть даже император был влюблен в меня, я не могла попросить его убрать из моей жизни и супруга, и воздыхателя. Весьма эксцентричная была бы просьба! Нельзя превращать в государственное дело обычную проблему ревности, да еще замешанную на смешении половых предпочтений. Это было бы абсолютно аморально!

31. Ссора между Александром и Жоржем

Бал только что закончился, музыканты оркестра аккуратно складывали свои инструменты, все весело раскланивались друг с другом, прежде чем разъехаться; воздыхатели пытались назначить еще одно свидание предметам своих вожделений, юные девицы, посетившие свой первый бал, старались продлить эти волшебные моменты, придумывая тысячи поводов не спешить с отъездом, в то время как их измученные родители теряли терпение и мечтали лишь об одном: как можно быстрее устремиться к своей карете. Именно тогда я услышала у входных дверей раскаты мужских голосов, становившиеся все громче; образовалась небольшая толпа. Я подумала, что ошиблась, но, увы, подойдя ближе, я ясно различила голоса Александра и Жоржа. Я получила несчастливую возможность присутствовать при этом ужасном, хоть и предвиденном зрелище; все произошло быстро, крайне напряженно и невероятно жестоко.

– Какая приятная неожиданность, вас ищут повсюду, мсье то ли Жорж, то ли Дантес, то ли Геккерн, то ли из Нидерландов, то ли из Франции, то ли еще откуда, но главным образом из Увертливых Ловкачей! Вот он, наш красавчик Ипполит, каким его создало воображение Расина: «Он горд, прекрасен, смел… как юный бог!.. Как ты!» Кто бы мог позабыть, как, получив мой вызов на дуэль, он побежал искать убежища среди платьев и юбок моей свояченицы Екатерины?

– Мсье Пушкин, вы не только грубиян, но и невежа!

Жорж неожиданно сменил тактику и, желая привлечь на свою сторону насмешников, продекламировал:

– Pouchkine, vous n’êtes que fanfaronnade,

Je m’attends bien à votre dérobade,

Cher Pouchkine, surveillez mon estocade,

Non, Catherine n’est pas une tocade[91].

Как он и предвидел, окружающие разразились смехом!

– Нижайше прошу меня извинить за столь вероломное соперничество.

Оставив без всякого внимания иронию Жоржа, Александр захотел показать, что его ничуть не задели смехотворные вирши рифмача, которые так порадовали публику и произнес в ответ:

– Après avoir fait la cour éperdue

A Natalia, ma très chère élue,

Il tombe, le lendemain, amoureux de sa sœur.

Pour le roi du baisemain, quelle ardeur!

Pourtant on n’est pas au printemps.

Bravo Monsieur de Georges, de Heeckeren, etc.!

Ecrivez donc à présent des vaudevilles!

Vous êtes déjà un auteur scatophile![92]

– По крайней мере такой же, как вы, раз уж вам потребовалось десять лет, чтобы разродиться своим «Евгением Онегиным»! Видите, у меня еще есть время.

– Ваш внезапный интерес к Екатерине меня глубоко потряс. Вы трусишка, я так и знал; вы думали убить двух зайцев, женившись на моей свояченице, в надежде, что я откажусь от защиты своей чести, вы решили, что всех одурачили! А параллельно, если можно так выразиться, вы привели в отчаянье вашего дорогого барона, вашего псевдоотца; вам мало быть гермафродитом, вы достаточно жестоки, чтобы, осмелюсь сказать, наставлять рога вашему покровителю!

– На что вы намекаете?

– Я ни на что не намекаю. Я всего лишь невинный наблюдатель.

Снова раздались смешки, но теперь их объектом стал Жорж.

– В сущности, почему вы бежите от свидания со смертью? – спросил Александр. – Если я правильно понимаю, бегство – фамильное занятие вашей семьи.

– Как это? – возмущенно вскричал Жорж.

– Ведь ваш отец был одним из заговорщиков, готовивших бегство Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты, прежде чем их задержали в Варенне?

– Это верно, но мой отец не имеет ничего общего с этим делом.

– О нет, нет, напротив, – сурово возразил Александр. – Вам бы следовало создать семейное предприятие и назвать его «Все виды бегства к вашим услугам»! Что ж, задам единственный вопрос: как вы пишете ТРУСОСТЬ по-французски?

– Мсье Пушкин, ваши жалкие нападки настолько примитивны, что я не опущусь до ответа.

– Вы странный кавалергард, мсье то ли Жорж, то ли Дантес и так далее, постоянно увиливаете, уходя от сражения. Какое разочарование, я представлял вас Родриго, а вижу перед собой лишь Матамора!

– А я наивно полагал, что из уст поэта текут только пленительные речи, но, увы, вы изрекаете лишь оскорбления.

– Мсье Дантес, на протяжении недель и месяцев я выносил ваши намеки, терпел ваше нахальство, мирился с вашими непристойными или пошлыми замечаниями в адрес моей супруги. Будучи дипломатичным мужем и стремясь избежать скандала, я не вмешивался; я полагал, что речь шла лишь о преходящем помешательстве незрелого прыщавого подростка, но оказалось, что все куда серьезнее… речь шла о молодом человеке, неспособном найти женщину, согласную его выносить, а потому охотящемуся на замужних дам.

– К счастью, еще не перевелись галантные мужчины вроде меня, способные отдать должное вашей супруге, – иронично ответил Жорж, – вы же ее совершенно забросили; посмотрите, как она томится на балах, это же только слепому не видно. Вместо того, чтобы впадать в болезненную ревность, вы должны были бы поблагодарить меня за то, что я ее развлекаю! Кстати, вас редко можно увидеть на бальных вечерах, вы постоянно их избегаете; но это неважно, вы блещете своим отсутствием. Зато когда вы двигаетесь – какая непринужденность, легкость, наверняка вы немало времени провели в зоопарке, наблюдая за тамошними прелестными стопоходящими, вроде медведей. Вы изумительно им подражаете, какой дар миметизма!

– Завидую молодым дамам на балах, к их услугам таланты записного салонного танцора, чьи мыслительные способности сосредоточены в икрах. Наталья сама передала мне великолепную остроту императрицы: «Шутки Дантеса способны рассмешить только кучеров и конюхов в конюшнях!» Проворные ноги, пустая голова, лихо закрученные усы – триумф при дворе вам обеспечен.

– На самом деле, мсье Пушкин, я совершенно позабыл поздравить вас с выбором придворного костюма; столь юношеские расцветки изумительно вам идут[93]. Наверняка это новый наряд царского шута.

– Помолчите, мсье Дантес, и послушайте меня. Вы всего лишь фат, переодевшийся в кавалергарда. Не говоря ни слова по-русски и отказавшись учить наш язык, вы неким чудесным образом умудрились вступить в этот прославленный полк. Вы просто кудесник, мсье то ли Жорж, то ли Дантес, то ли просто проходимец! Мы все наивно полагали, что в это элитное подразделение принимают исключительно людей мужественных и бесстрашных, прошедших через вражеский огонь в многочисленных битвах, вы же прошли лишь по паркету бальных залов! Что до битв, вы участвовали в них исключительно заочно, вдохновляясь батальными полотнами Зауервейда или Ладюрнера.

Напомню еще раз: вы сбежали из своей страны; честь родины вы сменяли на страх и трусость. Мундир кавалергарда вам не подходит, он вам слишком велик. Единственная победа, которой вы вправе кичиться, – это умелое и обильное использование пудры, а не пороха… в том числе, как у нас говорится, для того, чтобы «запудрить мозги»! Покинув родное гнездо, чтобы сбежать от законов своей страны, бедный птенчик, благодаря заступничеству своего настоящего отца перед прусским королем, вы сначала укрылись в Пруссии, затем, благодаря своему второму «папе», барону ван Геккерну, нашли приют в России, под крылом императора.

Напряжение между двумя мужчинами все нарастало.

– На вашем месте, мсье Пушкин, я бы вел себя скромнее и незаметнее; что до милостей императора, то вам грех жаловаться: он вас ими осыпал, стоит вам попросить, и вы немедленно получаете денежное вспомоществование. Разве вам не выдали милостыню в размере двадцати тысяч рублей на издание вашей «Истории Пугачевского бунта»?

Жорж не дал Александру времени ответить и продолжил:

– Вы полагаете, что он был бы так же щедр и благорасположен, если бы ваша супруга не была столь красива и желанна?

Жорж был уверен, что попал в уязвимое место. Александр не ответил на намек. В долю секунды в его памяти всплыло содержание анонимного послания, содержащего именно этот намек на его позор. Казалось, его сомнения подтвердились. Значит, все письма исходили от Геккернов? Жорж между тем продолжал:

– Разве не ходят негласные разговоры, что вы ренегат? Выступая много лет как певец свободы, вы теперь превратились в раболепного и покорного придворного; мятежник в юности, смирившийся с годами! Вы восторгались свободой для греков, а сегодня желаете раздавить Литву, задушить независимость Польши и даже заявляете, что их следует «уничтожить»! Либерал в уже взрослом возрасте, вы защищали крепостных; сегодня вы больший приверженец царизма, чем сам царь! Прекрасное перерождение, безупречный проделанный путь, мсье Пушкин!

Avec vos grands airs de poète libérateur,

Vous n’êtes qu’un imposteur![94]

Жорж был бледен как простыня. В бешеной ярости он пытался совладать с собой, но не осмеливался вызвать настоящий скандал, опасаясь, как бы ситуация, до сих пор для ему благоприятствовавшая, не обернулась против него. Он подошел ближе к Александру и намеренно заговорил вполголоса, чтобы слышать его могли только те, кто стоял совсем рядом. Он еще не закончил свою доверительную речь, как Александр резко отпрыгнул назад, беря разбег, чтобы броситься на Жоржа; к счастью, друзья схватили его и удержали. Что же такого тихо проговорил ему Жорж, заставив потерять самообладание?

– Злые языки намекают, что вас особенно привлекают юные, едва расцветшие девочки! Разве Наталье не было всего шестнадцать, когда вы впервые стали за ней ухаживать? Хоть вы и женаты на самой красивой женщине России, поговаривают, что вы постоянно подобны оленю во время гона! Вам бы следовало обратиться к вашему доброму доктору Владимиру Далю! Дорогие родители, берегите своих девственниц! Волк в овчарне!

Резкость его слов привлекла особое внимание любопытствующих, столпившихся вокруг двух главных действующих лиц. Издалека вся сцена походила на собрание слушателей вокруг рассказчика, повествующего захватывающую историю. Жоржу показалось, что он окончательно сразил Александра своими унизительными откровениями, покончив с ним и не позволив тому оставить за собой последнее слово, но он недооценил сангвинический характер поэта, его пресловутую необузданную африканскую энергию.

Напряжение достигло предела. Атмосфера сгустилась так, что стало трудно дышать.

– Я продолжу вашу несравненную биографию: ранее я сказал, что вы необразованный фат, украшающий собой бальные залы; можно полюбоваться тем, как вы вьетесь вокруг моей супруги, подобно дрессированной собаке, красуясь и распуская хвост, словно павлин!

– Говорят, – парировал Жорж, – но это, разумеется, лишь злые сплетни, что в отношениях с супругой вы проявляете слишком много ума, но слишком мало сердца.

– Понимаю ваше отчаянье, – ответил Александр. – Вы лихорадочно пытаетесь обрести и то, и другое. В сущности, вы всего лишь картонный паяц, этакий затейник на вечерах, которого можно пригласить или нанять для развлечения публики. Но я, должен признаться, искренне восхищен вашими талантами танцора. Вместо того, чтобы поступить в кавалергарды, вам бы следовало поступить в балетную труппу Каменного театра!

Малейшей искры хватило, чтобы прогремел взрыв.

– Верно и то, что куда легче пуститься в мазурку, чем в атаку на батальон, или даже вести котильон, чем наступление, – заключил Александр.

– Сударь, я пришлю вам секундантов, вы заплатите за это оскорбление.

– С величайшим удовольствием, господин барон, не премину отплатить вам той же монетой. Монсеньор, как говорили на вашей бывшей родине, я ваш покорнейший слуга, – сказал Александр.

Он отдал глубокий поклон, усилив карикатурный эффект взмахом воображаемой шляпы, как то делают комедианты на сцене, и добавил ко всеобщему удивлению:

– Мсье то ли Дантес, то ли из Нидерландов и так далее, должен принести вам свои нижайшие извинения.

Присутствующие были поражены; повисло гробовое молчание. Все испытали облегчение, подумав, что Александр, переборщив с оскорблениями, приносит публичное покаяние. Но они еще далеко не все услышали! Финальный аккорд не заставил себя ждать, и даже не аккорд, а фейерверк, извергающийся вулкан. Александр напустил на себя театральный вид и, подражая актеру, продекламировал:

– Если бы вы были по крайней мере настоящим аристократом, я мог бы адресовать вам реплику Фигаро из Бомарше относительно паразитизма аристократии: «…вы дали себе труд появиться на свет и ничего более». В доказательство этому вы, не сделав ничего, наследуете вашему благодетелю, вашему дорогому и нежному барону. Но вы всего лишь бастард, жиголо вашего «приемного отца».

Жорж попытался вернуть себе спокойствие и найти ответ, способный повергнуть противника.

– Идемте, Екатерина, хватит с нас; дрессированная собака не станет опускаться до дрессированной обезьяны!

Это произошло в ночь с 25 на 26 января 1837 года, около полуночи. Обратный отсчет роковых дней начался…

32. Встреча в верхах

Без сомнений, пытаясь оправдаться и по возможности преуменьшить свою долю ответственности за смерть Александра, генерал Бенкендорф поделился со мной при условии соблюдения полнейшей тайны этим удивительным признанием.

Во вторник 26 января около трех часов дня он вызвал к себе Булгарина.

– Итак, Булгарин, какие новости вы имеете мне сообщить?

– Увы, никаких, ваше сиятельство.

– Вы смеетесь, Булгарин!

– Нет, нет, ваше сиятельство, вопреки моим надеждам мне не удалось раздобыть сведений об оппозиционерах.

– А чем же занимаются ваши шпионы?

– Они шпионят, они шпионят, ваше сиятельство!

– Вы шутите, я полагаю! Булгарин, ваши услуги как главного агента моих служб щедро оплачиваются. Благодаря мне ваш журнал пользуется и покровительством, и привилегиями, но если вы окажетесь бесполезны, то и журнал тоже. Не забывайте также, что я покрыл ваш жалкий плагиат «Бориса Годунова». Я достаточно ясно выражаюсь, Булгарин?

– Более чем, ваше сиятельство.

– Кстати, как идут дела с критическим разбором «Истории Пугачевского бунта», который я вам поручил?

– Я как раз принес его, ваше сиятельство.

– Очень хорошо, у меня нет времени читать, так что перескажите вкратце суть.

– Само изложение весьма путаное, персонажи лишены и жизненности, и характеров; действие, если таковое имеется, совершенно бессвязно; эта история полная бессмыслица.

– Почему?

– Ваше сиятельство, изыщите время ознакомиться с моими выводами.

– Ладно, прощайте, Булгарин. Я требую как можно быстрее конкретных и полных сведений!

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

Когда Булгарин уже раскланялся с генералом и лакей готов был сопроводить его к выходу, он вдруг обернулся и сказал:

– Ваше сиятельство, я совершенно позабыл предупредить вас: всего несколько часов назад один из моих осведомителей известил меня о новости, без сомнения, незначительной, – лицемерно заметил Булгарин, – вот почему она ускользнула от моего внимания.

– О чем идет речь? – спросил генерал Бенкендорф.

Булгарин, всегда чувствовавший, что хозяин его презирает и принижает, помедлил вволю, прежде чем сообщить то, что он узнал и что наверняка вызовет живейший интерес генерала.

– Полагаю, что я не должен досаждать вашему сиятельству всеми сплетнями, которые ходят в городе. Жизнь многих придворных настолько пуста, что они обожают совать свой нос в жизнь других…

Генерал Бенкендорф начал терять терпение, Булгарин же в глубине души наслаждался.

– Булгарин, я вам плачу не за то, чтобы выслушивать ваши разглагольствования о нравах общества! Может, вы наконец изложите полученные сведения? – приказным тоном отчеканил Бенкендорф.

– Что ж, – начал Булгарин, желая продлить удовольствие, – …я не решался сообщить вам эту новость; по совершенно случайному стечению обстоятельств один из моих осведомителей зашел около полудня в оружейную лавку Куракина, чтобы отдать в починку свой пистолет; пока он ждал, появился очень представительный мужчина; казалось, он не был знаком с продавцом. Вот в точности их разговор:

«– Здравствуйте, – сказал вошедший, – я пришел за своим заказом.

– На чье имя?

– На имя Козлова, – ответил тот.

В это время подоспел Куракин, владелец оружейной лавки, не сразу заметивший нового клиента, и сказал:

– Здравствуй, Никита, как дела?

– Спасибо, хорошо, – ответил клиент. – Мои пистолеты готовы? А главное, они одинаковы?

– Разумеется. Дело, кажется, спешное, – сказал Куракин.

– Это точно, – откликнулся Никита, перейдя почти на шепот, – лучше не скажешь, они понадобятся очень скоро!

– Это для дуэли? – спросил Куракин.

– Верно, – очень тихо подтвердил Никита.

– А кто его противник? – в свою очередь прошептал оружейник.

– Я не могу тебе сказать.

– Брось, уж со мной-то не скрытничай, так или иначе в самое ближайшее время весь город будет в курсе.

– Ладно, согласен, но главное, никому не говори.

Он наклонился и прошептал на ухо:

– Жорж Дантес.

– Ну надо же! – изумился Куракин. – Сбереги Господь их души! – перекрестился он.

Булгарин добавил:

– Мой осведомитель, у которого тонкий слух, все прекрасно расслышал.

– Вы уверены? – уточнил генерал Бенкендорф.

– Абсолютно.

Едва Булгарин удалился, Бенкендорф велел подать карету и устремился во дворец, чтобы попросить срочной аудиенции у императора.

В тот самый момент, когда генерал переступал порог царской приемной, императорские стенные часы пробили пять раз. Его величество, учитывая время, понял, что возникла серьезная проблема, и принял генерала незамедлительно.

Для Бенкендорфа было радостью продемонстрировать царю и свою угодливость, и свою полезность.

– Добрый вечер, Бенкендорф, вы попросили о срочной встрече, я вас слушаю. Что случилось? Что-то серьезное? Снова заговор? – встревоженно спросил царь.

– Нет, нет, ваше величество, спешу вас успокоить; но я узнал новость, способную вызвать серьезные последствия.

– Какую?

– Государь, мы установили, что Пушкин поддерживал связь с князем Волконским.

– Вы уверены? С Волконским? Я же сослал его в самую глубь Сибири, в Читу.

– Они переписывались через его жену, Марию Раевскую; Пушкин был очень привязан к этой чете, особенно к супруге, которая была его великой любовью до того, как она вышла замуж за князя.

– Этой подробности я не знал; вот уж истинное осиное гнездо! – прокомментировал царь.

– Они не только пишут друг другу, государь, но Пушкин еще и посылает им деньги. Он переписывается также и с другими сибирскими изгнанниками; мы перехватили его стихотворение, в котором есть такие строки:

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье, (…)

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

По моему мнению, государь, это зашифрованное сообщение, и расшифровать его – просто детская игра: сие означает, что они готовят коллективный побег; Пушкин все продумал и организовал; по существу он говорит им: «Проявите терпение в вашей сибирской тюрьме, мы готовы помочь вам убежать!»

Всем известно, что декабристы его друзья.

– Невероятно, невероятно! – воскликнул царь.

Всякий раз, когда произносилось слово «декабристы», царь становился грустен, лицо его мрачнело; он потерял генерала Милорадовича, своего верного офицера, самого смелого, самого славного во всей его империи, убитого в тот самый момент, когда он пытался умиротворить мятежников и договориться с ними. И во время переговоров некий взвинченный, неуправляемый Каховский исподтишка сразил генерала.

– Мир его праху, – сказал царь и перекрестился.

В задумчивости он взял со стола убившую Милорадовича пулю, которую всегда бережно хранил как память, и покатал ее в пальцах.

– Невозможно поверить! Он не только обещал мне прямо обратное, но и письменно обязался не поддерживать никаких связей с ними и не принимать участия ни в одном подрывном собрании. Воистину, гони природу в дверь, она влетит в окно! Если ваши сведения верны, Бенкендорф, следует действовать быстро. Но как?

– Его нужно устранить, государь, – холодно произнес Бенкендорф, – это более неприемлемо.

Прибыл запыхавшийся адмирал Нессельроде и извинился перед царем. Бенкендорф красочно обрисовал ему сложившуюся ситуацию; царь задал вопрос:

– Что вы об этом думаете, адмирал?

Как ни удивительно, но адмирал Нессельроде оказывал покровительство молодому Александру Пушкину. История гласит, что, когда император Александр Первый отправил того в ссылку, адмирал вручил поэту исключительное рекомендательное письмо, адресованное его будущему начальнику, генералу Инзову, в котором выступал как пламенный защитник Александра; он находил ему оправдание в проказах юности, вплоть до заверений, что тот твердо встал на путь искупления. Он даже выдал ему карманные деньги на путешествие!

Адмирал Нессельроде пребывал в задумчивости и смятении чувств; он хорошо помнил пылкого поэта, когда его анархические и подрывные писания уже были замечены. Нессельроде в смущении сомневался, что ответить, ведь он знал другого Александра; он постарался выйти из положения, прибегнув к оправдывающей того шутке:

– Пушкин очень умен, государь, никто не может представить себе женатого революционера с кучей детей, который каждый вечер мирно возвращается домой к семье и в тапочках уютно устраивается у камелька!

Но тут Нессельроде опомнился. Не следовало противоречить царю; на сегодняшний день это был уже не тот Пушкин: агнец нацепил на себя волчью шкуру. Придется принимать решение. Адмирал больше не мог позволить себе ни малейшей сентиментальщины. Настоящие или вымышленные доказательства, представленные государю Бенкендорфом, свидетельствовали о том, что Александр стал очень опасен для государства, и генерал с сожалением пришел к выводу, что поэт должен исчезнуть.

Будучи оппортунистом, адмирал Нессельроде в корне сменил свою позицию:

– Я лишь могу присоединиться к мнению генерала Бенкендорфа. И действительно, речь уже идет не о безобидном памфлете или подстрекательском стишке. Этого требуют государственные интересы, – произнес он серьезным, торжественным тоном.

Нессельроде был другом царя, или же, по крайней мере, так делал вид сам Николай… у царя друзей не бывает. Человек крайне тщеславный, он, дабы облегчить тяжкую ношу венценосца, предложил… создать должность первого министра, на которую и метил. И сейчас наступил идеальный момент, чтобы доказать свою полезность.

– Черт побери! – сказал император.

Это были его любимые словечки, когда он хотел выразить глубокое удивление.

– Государь, нам предоставляется уникальная историческая возможность со всею элегантностью устранить главного оппозиционера империи, – продолжил Бенкендорф.

– Вы меня крайне заинтриговали!

– Так вот, ваше величество, у нас имеется шанс окончательно рассеять сатанинскую тень Пушкина, нависшую над империей.

– Вы же несерьезно, Бенкендорф, – сказал царь, едва сдерживая смех.

– Отнюдь, ваше величество.

– Бенкендорф, вы принимаете себя за Шекспира?

– Нет, государь, такова чистая правда. У меня было предчувствие, но, после того, как я глубоко изучил его «Историю Пугачева», оно переросло в уверенность.

Бенкендорф бесстыдно лгал. Он всего несколько минут назад получил отчет Булгарина.

– Могу вас заверить, государь, что его произведение вредоносно и пагубно для читателей в России.

– Объяснитесь, Бенкендорф!

– Вы сами, государь, предписали Пушкину сменить название книги на «Историю Пугачевского бунта». А значит, вы также пришли к мысли, что она может быть вредоносной.

– Разумеется, – ответил царь.

– Я прочел ее очень внимательно, как вы меня и просили, и отметил, что существует реальное духовное единомыслие казака Емельяна Пугачева и Пушкина.

– Выражайтесь яснее, Бенкендорф.

– Так вот, государь, разве не любопытно, что среди десятков, а то и сотен известных деятелей нашей России Пушкин выбрал именно жалкого казака, дезертировавшего из нашей армии? Главаря кровожадных бандитов, существо жестокое, лишенное чувств, которому удалось сподвигнуть миллион человек на бунт против нашей империи и создать армию из ста тысяч прекрасно организованных солдат?

– Кому это знать лучше, чем мне, – сказал царь.

Бенкендорф продолжил:

– Будто бы случайно он посвящает Пугачеву два произведения: этот «Пугачевский бунт» и другое, «Капитанскую дочку», в котором представляет его настоящим героем. Пушкину удалось вырвать у вас разрешение на свое путешествие. Очарованный этим бандитом, он отправляется по историческим местам, в Казань, где тот и совершал свои подвиги, а потом в Верду, воображаемую столицу пугачевской империи. В своем повествовании он смеет называть этого бандита «его честь»… Но это еще не все, государь…

Бенкендорф хотел собрать воедино все доказательства, компрометирующие Александра. Он продолжил:

– Прибыв туда, он подкупал рублями всех встреченных мужиков, чтобы услышать подробности об этом бредовом Пугачеве, который к тому же выдавал себя за воплощение царя Петра Третьего!

– Невероятно! Невероятно! Я никогда и представить себе такого не мог.

– И это тоже еще не все, тоже не все, государь, – повторил Бенкендорф. – Вы же читали, как и я… В его романе императрица Екатерина выставлена в смешном свете; создается впечатление, что ее непрочную власть может поколебать любое восстание; вся книга – это практически инструкция, как устроить революцию! И наконец, этого преступника, этого мужлана, этого грабителя, этого вандала Пушкин описывает как освободителя.

Бенкендорф ударился в патетику:

– Поверьте, ваше величество, на самом деле Пушкин – сеятель мятежа.

– Бенкендорф, а вам не кажется, что вы слегка переоцениваете Пушкина, а личная неприязнь подталкивает вас его демонизировать?

– Нет, нет, ваше величество, в этом-то и заключается его искусство сокрытия. Пушкин очень хитер. Не имея возможности действовать с открытым забралом, он маскирует свое бунтарство литературными творениями. Его вроде бы безобидные произведения скрывают подрывную мысль; если проявить излишнюю податливость, то яд проникает внутрь и начинает распространяться в умах. Добрый народ, покоренный литературной формой, не видит и не догадывается о мятежной сути его стихов. Только послушайте, государь, что он осмелился написать, разве это не касается лично вас и не тревожит?

Восстань, восстань, пророк России,

В позорны ризы облекись,

Иди, и с вервием на вые

К убийце гнусному явись.

Бенкендорф отличался особой порочностью: вместо того, чтобы прочесть царю написанную Александром окончательную версию, измененную и смягченную, а именно:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей, —

он прочел самую первую, весьма агрессивную, которую в свое время поэт написал против Николая Первого.

Бенкендорф снова заговорил:

– Разве это не прямой призыв к убийству, к бунту, к революции?

Не переводя дыхания, он продолжил:

– У меня есть еще одна новость, государь, – медленно произнес генерал, подготавливая театральный эффект.

Он сделал глубокий вдох и бросился в пустоту:

– Государь, я могу окончательно избавиться от Пушкина!

Царь приоткрыл рот от изумления, потом спохватился:

– Но, Бенкендорф, мы не можем устранить как по мановению волшебной палочки величайшего поэта России!

– Отнюдь, ваше величество, это возможно и даже очень просто. Пушкин в нарушение вашего указа собрался завтра драться на дуэли с Жоржем Дантесом!

– Невероятно! Невероятно! – раз за разом твердил император. – Как вы узнали об этом?

Изображая скромность, Бенкендорф сдержанно ответил:

– Я просто делаю свою работу, государь.

У императора дух занялся, однако он повел себя отрешенно и как бы безразлично; складывалось впечатление, что он не уделял особого внимания словам своих собеседников; в глубине души он радовался этой дуэли, которую сам же и запретил. Прекрасная возможность осуществить свою мечту: установить длительную и тесную связь с несравненной вдовой Натальей, как то делал на протяжении тринадцати лет его брат Александр со своей любовницей Марией Нарышкиной. Оставалось только не противиться усердию его советников. Если удача окажется на его стороне, дело предстанет несчастным случаем, ударом судьбы!

Царь сделал вид, что прощает Александра, и сказал:

– Александр Пушкин, безусловно, чувствует угрызения совести.

– Угрызения? – хором вопросили Бенкендорф и Нессельроде.

– Да, без сомнения. Я думаю, что его друзья-декабристы, а также те, кто разделяет их идеи, ставят ему в вину то, что он переметнулся на другую сторону и теперь живет под моим покровительством; полагаю также, – продолжил царь, – что он всегда будет сожалеть о своем неучастии в попытке государственного переворота: у него такое ощущение, будто он предал друзей.

Императора обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, для него станет облегчением исчезновение опасного оппозиционера, чья невидимая мысль проникала в русскую душу и вносила в нее смуту. С другой стороны, он будет безутешен, потеряв своего поэта. Эта ситуация не могла ему не напомнить, при прочих равных условиях, ту, в которой оказался Нерон, когда приказал своему другу и наставнику философу Сенеке покончить с собой. Решительно, интриги не приносили удачи поэтам… Сенека скомпрометировал себя участием в заговоре Пизона против императора, а что до Александра, то он присоединился к заговору декабристов против Николая Первого.

Нессельроде глянул на Бенкендорфа, и они обменялись понимающими улыбками. Несмотря на ораторскую осмотрительность и словесные ухищрения царя, оба прекрасно поняли, что он мечтал лишь об одном: об окончательном исчезновении Александра, а значит, о том, чтобы дуэль состоялась.

На этот раз Бенкендорф твердо намеревался не упустить случай. Слишком часто Александр от него ускользал. Генерал был уверен, что поэт играл главную роль в заговоре декабристов. По всем признакам Александр был замешан, но Бенкендорфу так и не удалось поймать его с поличным; всякий раз, когда, как ему казалось, все улики были налицо, Александр предъявлял железное алиби. Друг и коллега Бенкендорфа генерал Милорадович, которому в свое время было поручено дознание и обыск в квартире поэта, тоже потерпел неудачу… по той простой причине, что Пушкину хватило осторожности сжечь все бумаги до прихода полиции; была даже предпринята попытка дать взятку его слуге Никите Козлову, но тот, неподкупный, остался нем как рыба. Забавная история: когда генерал Милорадович лично допросил Александра и удивился, что ничего не нашел, тот насмешливо на него посмотрел и сказал:

– Вы ничего не нашли, ваше сиятельство, потому что все здесь… – и он постучал пальцем… по своему виску!

Подозрительный Бенкендорф предпринял второй набег уже по собственной инициативе: он велел простучать стены, разобрать шкафы, отодрать паркетные плашки, но все впустую. Он был убежден, что само отсутствие отправленного в ссылку в свое имение Михайловское Александра именно 14 декабря, в день восстания, служило формальным доказательством его вины и того, что он был замешан. Бенкендорф думал, что князь Трубецкой, мозг организации, будущий «диктатор» на римский манер, был лишь подставным лицом, и наглядная демонстрация этому тот факт, что в последний момент князь не вышел на Сенатскую площадь, место встречи мятежников; ужаснувшись тому, какой оборот принимают события, он сначала поспешил укрыться в доме своей матери, а потом у свояка. По мнению Бенкендорфа, истинным вдохновителем, задумавшим заговор, был именно Александр, человек и мысли, и действия; его энтузиазм, лирический революционный пыл его поэзии, безусловно, воодушевлял и увлекал бунтовщиков. Александр проскользнул сквозь расставленные сети. На этот раз Бенкендорф был убежден, что поэт восстановил свои прежние связи с некоторыми зачинщиками, и тому доказательство – его переписка. Известие о предстоящей дуэли оказалось манной небесной. В этой трагической пьесе каждый тянул одеяло на себя, дабы доказать императору, что именно он является решающим deus es machina[95] в деле устранения Александра.

* * *

Как известно, Александр писал историю Петра Великого. Оказав ему высочайшую честь, царь дал позволение для исполнения сего труда пользоваться государственными архивами, где хранилось немало бумаг, составлявших государственную тайну. Именно так однажды пополудни Александр случайно обнаружил среди документов, помеченных грифом «конфиденциально» некий конверт, не попавший в официальную картотеку. На конверте была царская печать, над печатью единственная надпись: ЕПБББ-ЕВН. Что могли означать загадочные инициалы? Пушкин порылся в памяти, но ни одно имя, соответствующее этим буквам, не приходило ему на ум. Мучимый любопытством, он умирал от желания узнать содержимое конверта. Но как обойти императорскую печать? Хитроумный Александр несколько раз пыхнул своей неразлучной трубкой, так, что табак заалел; чашечка трубки тоже раскалилась, он приложил ее к воску печати, и тот естественным образом размягчился; Александр достал свой нож и очень аккуратно отделил печать от бумаги.

Внутри обнаружилось бесчисленное количество записок с докладами о множестве лиц. Каждый документ состоял из трех частей: первая описывала биографию и политические взгляды, вторая – посещаемые места и постоянно поддерживаемые отношения и, наконец, третья – личные оценки, относящиеся к характеру и степени опасности, которую представляло данное лицо. Александр жадно их пролистал, они были разложены в алфавитном порядке, и он, разумеется, устремился к букве П… И не был разочарован! Он представал одним из самых сомнительных людей во всей России, вызывающим наибольшее беспокойство. Детали, изложенные в докладе, доказывали, что автор принадлежал к его ближайшему кругу общения. Александр отчаянно напрягал память, но так и не смог догадаться, кто же составил записку; однако весьма интимные подробности свидетельствовали, что это могла быть только женщина! Когда он вышел из архивов, у него все еще кружилась голова от такого невероятного открытия…

* * *

Однажды вечером на балу, задолго до нашей свадьбы, Александр заметил изумительную красавицу: идеальный овал лица, длинные черные волосы, огромные миндалевидные глаза… она удивительно походила на меня. Это была княгиня Белосельская-Белозерская. Как всегда, Александра охватила вечная эфемерная страсть… Молодая женщина поверила в великую любовь, которую он ей расписывал; они расстались весьма бурно; на самом деле она не простила и не забыла глубокого унижения, которому он ее подверг: считавшая себя выше всех прочих, властная и повелительная, она потребовала, чтобы Александр прославил ее в своих стихах. Она не давала ему покоя самым неподобающим образом; чтобы избавиться от нее, он послал ей стих, который когда-то написал и посвятил другой. Он частенько позволял себе такие шутки и к тому же датировал послание первым апреля!

Все петербургское общество немало над этим потешалось; даже ее ближайшие подруги хихикали втихаря; она стала посмешищем двора. И поклялась отомстить. Она так никогда и не простила ему этого глумления. Другая женщина поняла бы, что он всего лишь перелетная птица, но не она!

Незадолго до описываемых событий я обзавелась новой подругой по имени Елена; мы стали неразлучны, я очень к ней привязалась. Мы обе родились в 1812 году и под одним знаком – Девы. Мне виделось в этом предзнаменование судьбы: я начала всерьез верить в астрологию. Меня покорили очарование и острый ум новой знакомой, которой я не уставала петь дифирамбы. Ее исключительная натура приводила меня в восторг. Женщина свободная, независимая, властная, она походила на укротительницу мужчин!

Фикельмоны давали бал. Я пригласила Елену специально, чтобы представить Александру. Едва она появилась в глубине зала, как Александр остолбенел. Эту роскошную куколку он бы узнал среди тысячи. Она была одной из его бывших любовниц! Она направилась к какому-то мужчине и поцеловала его: это был ее супруг, которого она презирала. Она вышла за него исключительно из меркантильных интересов: он был очень богат. Александр, разумеется, узнал ее мужа.

– Александр, позвольте представить вам мою подругу Елену.

– Очень приятно, – сказал Александр, – Наталья много мне о вас рассказывала.

Она была, как всегда, ослепительна и чувствовала себя совершенно непринужденно; оба казались старыми друзьями. Она тоже включилась в игру и притворилась, что впервые видит Александра. Я нарочно отошла, оставив их наедине. Александр, растерявшись в подобной ситуации, предпочел назначить ей свидание назавтра в городе, в более укромном месте. Она пришла, как обычно элегантная и сияющая.

– Вы все еще сердитесь на меня? – спросил Александр.

– Нет, нет, как говорят в Париже, «l’eau a coulé sous les ponts»[96]… А говоря серьезно, Александр, ваше литературное творчество по-прежнему богато, исполнено силы и разнообразно?

– Любопытный вопрос.

– Нет, это утверждение. Я раздобыла ваше последнее произведение, которое все читают тайком и из-под полы. Все говорят, что оно невероятно увлекательно и обнаруживает впечатляющий опыт по части женской природы!

– Я отлично понимаю, о чем вы говорите, но могу вас заверить, что не являюсь автором этой скандально эротичной и порнографической книги. Хотя она озаглавлена «Тайные записки Пушкина», это апокриф, единственная цель которого – навредить мне и опорочить в глазах общества и двора.

– Хотелось бы вам верить. Однако я вспоминаю одну поэму, еще более возмутительную, под названием «Гавриилиада». Автора так и не смогли найти! Что до «Тайных записок», я уверена, что царь их оценит, – иронично заметила она. – Вот только какова будет его реакция? Это интересный вопрос!

Очень уверенная в себе, она думала смутить Александра и вывести его из равновесия. Он с улыбкой посмотрел на нее:

– Шантаж? – поинтересовался Александр.

– Нет, вовсе нет…

Внезапно в его голове все прояснилось. Инициалы ЕПБББ соответствовали княгине Елене Павловне Бибиковой Белосельской-Белозерской! Все вместе относилось к одному-единственному лицу. А ЕВН – это Его Величество Николай!

– Было бы также весьма огорчительно, – заметил он, – если бы я стал распространяться на тему моей находки в архивах, упоминая некую загадочную ЕПБББ, которая посылает отчеты некоему ЕВН!

Явно неискренне она начала рассказывать Александру совершенно невразумительную историю, ссылаясь на свою давнюю близость с царем и его угрозы, которым она не могла противостоять.

Александр все еще не мог прийти в себя, потрясенный ее двойной игрой. В зависимости от обстоятельств она представала в двух ипостасях: Елена Павловна Бибикова или княгиня Елена Белосельская-Белозерская. Она втайне работала на царя и уже очень давно составляла свои пресловутые отчеты о десятках лиц; она регулярно вручала государю подробные доклады о самых высокопоставленных государственных деятелях. Каким же образом она оказывалась так хорошо осведомлена? Но вот что Александр по неведенью упускал из виду: просто дядей Елены был Дмитрий Гаврилович Бибиков, глава полиции Санкт-Петербурга; семейное предприятие!

Русская поговорка гласит: «Только гора с горою не сходится». Ничто не предвещало, что два бывших любовника, Елена Бибикова и Александр Пушкин, встретятся в тот вечер. Мало кто мог вообразить, что знаменитый граф Бенкендорф, который без устали следил за Пушкиным и подвергал его цензуре, унаследовал, женившись, двоих падчериц, одной из которых суждено было особенно прославиться – это была Елена Павловна Бибикова, княгиня Белосельская-Белозерская.

Позже мы увидим, как благодаря странному стечению обстоятельств ее взял к себе на службу царь.

К тому времени супруг ее уже утомил, и она искала иного счастливого случая. Закрутила роман с грузинским князем Иесе Палавандишвили, которого русские звали Евсеем Палавандовым.

В 1801 году Россия присоединила к себе Грузию, уничтожив грузинскую монархию. Грузины мечтали о реванше, об отпоре этому унижению и об обретении собственного царя. Возник заговор; князь Палавандишвили принял в нем участие. На балу, который должен был состояться в декабре 1832 года, собирались убить наиболее важных русских офицеров, а также высокопоставленных чинов русской администрации; это стало бы сигналом к началу вооруженного восстания.

Елена разрывалась между нежеланием предать любовника и нежеланием предать интересы России. Воистину выбор, достойный пьес Корнеля! Что же делать?

Несколькими годами раньше царь приметил это чудесное создание, был очарован и поклялся себе покорить ее; она отдалась царю; недолгое время они предавались великой идиллии.

В голове княгини созрела безумная мысль: единственным, кто мог одновременно и понять ее, и защитить, был сам царь! Учитывая их давнюю связь, это представлялось единственным спасительным выходом, ведущим из мучительной ловушки. Она испросила аудиенции у императора и во всем ему призналась. Царь отнесся к ней с большим вниманием, успокоил и оценил и ее мужество, и ее любовь к отчизне.

Тонкий стратег, он посоветовал ей повлиять на князя Палавандишвили и уговорить его порвать с заговорщиками – тогда жизнь его будет спасена. Сначала князь отказался. Елена сумела быть убедительной, он задумался. Беззаветно влюбленный, он прислушался к ней, отказался от участия в заговоре и рассказал ей обо всех деталях замышляемого восстания; Елена поспешила все открыть царю. Тот приказал арестовать сто пятьдесят соучастников, десять человек были приговорены к смерти, но позже казнь заменили ссылкой. Царь, без сомнения, вспомнил о катастрофическом впечатлении, которое произвело на российское общество повешение декабристов.

Что до возлюбленного Елены, князя, он закончил жизнь в деревне в районе Печоры, где стал лесником – должность, вызывающая зависть и весьма прибыльная; он был уважаем, любим и даже обожаем народом, который дал ему прозвище Князь ПЕЧОРСКИЙ.

* * *

Генерал Бенкендорф продолжил свою исповедь: он рассказал мне, что 26 января около шести вечера пригласил адмирала Нессельроде на чай. Едва тот прибыл, все присутствующие кинулись его встречать. Адмирал не был удивлен, увидев собравшихся вместе барона ван Геккерна, министра народного просвещения Уварова, внезапно ставшего знаменитостью благодаря придуманному им новому диктаторскому лозунгу России: «Православие, Самодержавие, Народность».

Казалось, ситуация вышла у Бенкендорфа из-под контроля. Адмирал, как старший по званию, привыкший находить выход из сложных положений, успокоил его:

– Не тревожьтесь вы так, Бенкендорф, я возьму дело в свои руки, – сказал адмирал.

– Что вы собираетесь предпринять? – спросил генерал Бенкендорф.

– Возвращайтесь к своим занятиям и ни о чем не думайте, – сухо обронил адмирал.

Все разговоры крутились вокруг одной темы: дуэли, на которой Александр должен сразиться с Дантесом.

– Я в некоторой растерянности, поскольку обычно его величество соглашается с моими предложениями, – не без рисовки заявил генерал Бенкендорф.

– А что сказал император? – спросил барон.

– Он желает помешать дуэли, иначе он вступит в противоречие с собственным указом, запрещающим дуэли во всей империи.

– Досадно, ведь был один шанс из двух, что мы избавимся от поэта! – усмехнулся министр Уваров.

– Нет, не один, а все шансы, потому что Дантес – первоклассный стрелок, – возразил Бенкендорф.

– Пушкин заслуживает смерти, это пакостник, оскорбивший меня в своем памфлете, который он пустил гулять по Москве и Петербургу; там говорится о моей якобы продажности, – добавил Уваров.

И действительно, ходили упорные слухи, что министр Уваров присвоил дрова из огромных лесов, принадлежащих государству, и перепродал их, отправив деньги себе в карман. Он проникся к Александру смертельной ненавистью: в своем памфлете под названием «На выздоровление Лукулла» Пушкин прямо намекает на это должностное злоупотребление, а памфлет читали обе столицы.

– Это стыд и позор, он просто негодяй; мне он прислал письмо настолько оскорбительное, что я не решусь повторить и десятую его часть, – вспылил барон.

– Я знаю, где будет проходить дуэль, – продолжил Бенкендорф. – Пушкин хотел это скрыть, но мой друг виконт д’Аршиак, секундант Дантеса, мне все сообщил. Император стремится избежать скандала, потому что речь идет о двух весьма известных лицах: он желает тайно послать группу жандармов, чтобы те остановили участников прямо на месте встречи еще до начала дуэли.

– Весьма прискорбно! – заметил барон.

Генерал Бенкендорф обратился к своим гостям:

– Друзья мои, я пренебрег своими обязанности, забыв представить вам мою очаровательную падчерицу, княгиню Белосельскую-Белозерскую.

Гости изумленно переглянулись; даже адмирал Нессельроде, который на протяжении многих лет бывал в доме у генерала, был поражен. Он и не подозревал об этой родственной связи. Граф Александр фон Бенкендорф всю жизнь скрывал тайное обстоятельство: двух дочерей от первого брака его супруги. Восхищаясь исключительным характером Елены, он однако и представить не мог, каким окажется темперамент его падчерицы, этой «пожирательницы мужчин». В 1812 году произошло два знаменательных события: отход французской армии и кончина некоего подполковника Павла Гавриловича Бибикова, геройски погибшего в войне с Наполеоном. Его вдова Елизавета Андреевна Бибикова поспешила перебраться к своей тетушке, и та утешила ее, представив племяннице будущего графа Бенкендорфа…

Забавная подробность: этот волокита пообещал законный брак знаменитой актрисе мадмуазель Жорж, у которой в коллекции имелось два императора: Наполеон и Александр Первый, не говоря о Бернадоте, будущем короле Швеции. Вследствие своей женитьбы граф Бенкендорф унаследовал двоих дочерей своей супруги. Одной из них суждено было войти в историю.

Для начала из чисто материального интереса она выходит замуж за князя Эспера Белосельского-Белозерского и с легким сердцем постоянно обманывает мужа. Затем, после его смерти в 1846 году, она пойдет под венец с не менее известным князем Василием Кочубеем, который скончается в 1850-м…

Таким образом, она вышла замуж за двух князей и обоих похоронила! И одним из ее охотничьих трофеев был мой Жорж Дантес!

Эта ненасытная княгиня, нимфоманка и лакомка, позволила себе прямо в день свадьбы ее сводной сестры Марии переспать с ее мужем, и это при том, что она жила тогда с неким Сутцо!

Ее сложная натура красавицы, авантюристки и шпионки неизбежно вызывала у меня сравнение с МИЛЕДИ, героиней Александра Дюма в «Трех мушкетерах».

– Я не знаю, как быть, я не могу возражать и не подчиниться приказам царя, – нервно заговорил Бенкендорф.

* * *

Камердинер немедленно провел адмирала в кабинет царя; тот пребывал в нетерпении.

– Ну, Нессельроде, какие новости?

– Великолепные, государь!

– Слушаю вас.

– Представьте себе, государь, мы собрались у генерала Бенкендорфа, который пригласил нас на чай. Я познакомился с ослепительной княгиней Еленой Павловной…

Император слушал очень внимательно…

– Неважно, – бросил император, – продолжайте! Я прервал вас.

– Так вот, государь, во время нашей беседы мы, разумеется, заговорили и о дуэли. От княгини Елены Павловны ничего скрывать не пришлось, поскольку она падчерица генерала. Она действительно очень красивая женщина, – настойчиво повторил Нессельроде. – Она невероятно обаятельна, кстати, ее отчим жалуется, что за нею увиваются все мужчины.

Неожиданно очень смутившись, царь с трудом скрывал охватившую его неловкость. «Неужели что-то стало известно?» – спросил себя он, но постарался внутренне успокоиться: ведь он тогда проявлял крайнюю осмотрительность. Кто мог бы заподозрить, что существует какая-то связь между царем и княгиней? «Это был бы верх всему!» – подумал царь, поглаживая усы.

Нессельроде перешел на конфиденциальный тон и сказал царю:

– У меня есть план, государь.

Царь с облегчением отнесся к смене темы разговора.

– Ваше величество, существует один выход из положения, который, если мне будет позволено так выразиться, обеспечит вам роль спасителя Пушкина и тем не менее послужит нашим интересам.

– Возможно ли такое, – спросил пораженный царь, – ведь вы мне предлагаете истинную квадратуру круга!

– В сущности это довольно просто, – продолжил адмирал, уже готовый изложить свою военную хитрость. – Но, государь, я бы предпочел, чтобы вы ничего не знали. Доверьтесь мне полностью, ваше величество. Главным будет получить результат; невозможно представить себе, чтобы царь всея Руси был хоть в какой-то мере замешан в политическом преступлении.

– Ладно, ладно, – сказал царь, – вы мой друг, Нессельроде, даю вам карт-бланш.

– Не беспокойтесь, государь, генерал Бенкендорф, как и капитан Ворошилов, наш подручный, исполнят ваши приказы и будут действовать во благо империи, как говорится.

– Вы становитесь все более эзотеричным, – сказал император, чьей слабостью было заучивание редких слов, с тем чтобы потом постараться вставить их в подходящий момент.

– Государь, я вызвал Бенкендорфа и капитана Ворошилова; мы вручим последнему запечатанный конверт с письмом, в котором вы уточняете время и место дуэли, а также отдаете императорский приказ вмешаться и остановить противников.

Император согласно кивнул.

– Вы также ему скажете, что, едва ознакомившись с вашим посланием, он должен будет немедленно сжечь конверт и его содержимое. Таким образом не останется ни единого следа, – с улыбкой добавил адмирал.

– Браво, Нессельроде, я тоже ничего не понимаю в вашем плане, но слепо следую за вами.

– К вашим услугам, государь, для меня всегда честь и долг служить вам, – ответил хитрый Нессельроде.

Парочка влюбленных, целующихся недалеко от императорского дворца, могла бы удивиться, увидев в столь поздний час, что во всем огромном дворце освещено единственное окно… Эта парочка была бы удивлена еще больше, узнав, что царь в обстановке полной секретности принимал здесь своего друга Нессельроде, министра иностранных дел, генерала Бенкендорфа, шефа жандармов, и жандармского капитана, некоего Ворошилова. Император собственноручно открыл дверь приемной и позвал Бенкендорфа. Разговор был коротким и продлился всего семь минут.

Император сел за свой письменный стол, написал несколько строк на белом листке бумаги и вложил его в конверт.

– Возьмите, Нессельроде, – сказал он, протягивая конверт адмиралу, – ступайте в соседний кабинет секретаря. Там на столе найдете императорскую печать. Заклейте конверт и запечатайте моим оттиском.

Нессельроде повиновался и через минуту вернулся с конвертом, запечатанным восковой печатью.

– Пригласите Ворошилова, – сказал царь Бенкендорфу.

Генерал почувствовал себя униженным, участвуя в сцене, которая была выше его понимания и где он выступал как простой зритель; перед его глазами разворачивалось действо, конечную цель которого он, как ему казалось, понимал, хотя на самом деле оставался лишь марионеткой. И наконец – верх обиды – император пренебрег иерархией и протянул конверт непосредственно капитану Ворошилову, затем посмотрел на капитана с высоты своих двух метров и сказал повелительным тоном, не терпящим никаких возражений:

– Ворошилов, как только вы прочтете, где назначена встреча, вы отойдете в укромное место, чтобы вас никто не заметил, и сожжете как конверт, так и письмо.

Царь пронзил капитана Ворошилова взглядом; до конца своих дней тот не забудет этот момент. На следующий день, на заре Ворошилов приготовился…

33. Мое последнее письмо Александру

В тот день, 26 января, мы вышли от Ростопчиных. Графиня Ростопчина пригласила нас на празднование дня рождения своего сына Эдгара – ему исполнялось двенадцать лет. Александр был в прекрасном расположении духа, шутил со всеми. Он проводил меня домой, потому что у меня немного разболелась голова. Я с грустью отказалась от бала у Разумовских, которым должен был закончиться вечер.

Едва сев в карету, он совершенно переменился, став другим человеком. Сказал мне ледяным тоном:

– Я все вам объясню.

Лицо у него было замкнутое, челюсти сжаты. Я была уверена, что его поведение объяснялось не только моим вальсом с царем двадцать третьего у Воронцовых. Без сомнения, было еще что-то, и намного серьезнее. Я задала вопрос Александру, он промолчал.

Внезапно он сунул руку в карман, достал листок бумаги и, ни слова не говоря, протянул мне. Я прочла и побелела. Это было анонимное письмо, пришедшее накануне. Оно описывало мою тайную встречу с Жоржем у Идалии двадцать четвертого. Я чувствовала себя чудовищно виноватой и пристыженной.

Александр впал в страшный гнев:

– Что я узнаю? У вас было галантное свидание с Жоржем Дантесом у вашей кузины и приспешницы Идалии (или, возможно, мне следовало сказать: у этой потаскухи Идалии). Это настоящий скандал, вы меня бесчестите и к тому же с личным врагом; раньше я считал это салонной игрой, но теперь вижу, что все было серьезно.

– Нет, заверяю вас, Александр, я попала в ловушку; Идалия пригласила меня, как часто делала, и я совершенно не ожидала встретить там Жоржа Дантеса.

Александр надсаживал горло, пытаясь голосом перекрыть грохот колес кареты, щелканье кнута кучера и его ругань, адресованную лошади… сцена, которую устроил мне Александр, была и бурлескной, и драматичной.

– Вы бесстыдно лжете, все было хитро подстроено; я бы ничего не узнал без этого анонимного письма. Я не просто рогоносец, весь город и двор насмехаются надо мной и моими рогами!

Я выплакала все слезы, я рыдала. Как в расиновской трагедии, я упала к ногам Александра и молила о снисхождении…

Видя мои мученья и смятение, он проникся жалостью, простил и даже стал утешать.

Я осушила слезы и взяла себя в руки.

Внезапно весь страх перед Александром прошел; я даже порадовалась, так как теперь у меня было оружие.

Возница резко затормозил, я вышла из кареты, не говоря ни слова, устремилась к себе в комнату и на одном дыхании, без помарок написала следующее письмо.

Все происходило двадцать шестого вечером, около одиннадцати часов. Я не знала, что это было последнее письмо, которое я ему адресовала, что завтра настанет день трагедии.

Мой дорогой Александр,

После нашего бурного объяснения мне захотелось вручить вам это письмо, которое вы завтра найдете у себя на кровати. Конечно, я являюсь предметом того анонимного и клеветнического послания, которое вы получили; как я уже объяснила, я стала жертвой своей наивности. Заклинаю поверить: там не произошло абсолютно ничего, что могло бы зародить в вас малейшее сомнение в моей верности. Речь идет о постыдном доносе, подобном тем, которые вы постоянно получаете от ваших врагов.

Поскольку мне не удалось склонить вас уделить мне время для спокойной беседы, я решила написать вам; подобный демарш покажется вам странным, ведь мы живем под одной крышей!

Простите меня, пожалуйста, если письмо получится слишком длинным; оно нечто среднее между подведением итогов и обвинительной речью прокурора! Я надеюсь, что у вас хватит терпения дочитать его до конца; я впервые поверяю вам порывы моей души, мои тревоги и вопросы.

Слова норовят распрощаться друг с другом, но в момент, когда вот-вот порвется тонкая нить, еще связывающая их воедино, в самую последнюю секунду они отступаются и длят прощание… Когда вы обращаетесь ко мне, я всегда робею, передо мной всегда возникает картина, как великий поэт декламирует свои стихи в салоне; мне хочется сказать как бы в шутку: «в начале было Слово, в начале был Пушкин…»

А когда я вам пишу, то одновременно могу, во-первых, подумать, уточнить, найти верную мысль, подходящее слово, которое соответствовало бы нашей ситуации; во-вторых, избежать вашего пронзительного взгляда, иногда любопытствующего, но всегда инквизиторского; в разговоре с вами меня слишком захлестывают чувства, и это парализует мой разум; но то, что я теряю в спонтанности, я выигрываю в глубине мысли.

Прежде всего вы должны знать, что на это письмо меня подвигла не озлобленность и не желание каким-то образом свести счеты… Оно будет иногда жестоким, иногда несправедливым, но всегда искренним.

Если я причиняю вам боль, прошу заранее меня простить, я этого не желала и к этому не стремилась. Я лишь хочу поделиться с вами своими мыслями.

В этой эпистолярной лихорадке я даже не знаю, пишу ли я вам или самой себе…

Я пережила глубокий кризис, которого вы даже не заметили – наверняка потому, что были слишком поглощены своим поэтическим творчеством. Я внезапно осознала, что вы не дали мне того, что обещали и что так красочно расписывали.

Но, возможно, такова стратегия обольщения, заставляющая всех мужчин действовать подобным образом? Мне было шестнадцать лет, я открывала для себя мир и готова была поверить в сказки. В родительском доме вы стали первым, кому я открыла первые строки моего девичьего дневника, и, кстати, высказали свое мнение. Вы уже были романтическим героем, которым восторгалось общество, особенно молодежь.

Вы предстали передо мной как прекрасный принц, волшебник, перевернувший мою жизнь: ваши стихи меня очаровывали, ваши пылкие письма будили во мне мечтания. Ваше поведение верного рыцаря, ваши оригинальные и неожиданные высказывания восхищали меня.

Всякий раз, навещая нас, вы были солнцем, освещающим наш дом. Кто смог бы устоять?

Вас опережала лестная репутация обольстителя и покорителя сердец, вы заинтриговали меня.

Ваш жизнерадостный характер и неизменно хорошее расположение духа были добрым залогом будущей семейной жизни. Ваши внезапные вспышки гнева по ничтожным поводам забавляли меня и наполняли радостью; для меня вы были вечным ребенком, малейшие капризы которого следовало выполнять.

Вы женились на мне, прекрасно осознавая истинное положение дел; я была девственна во всех отношениях! Вы были моим Пигмалионом, я была вашей Галатеей; вы собирались вылепить меня по вашему разумению. Мне хотелось бы продолжить эту метафору: как вы знаете, жизнь статуе Галатеи, изваянной Пигмалионом, дала богиня Афродита. Но Пигмалион больше не верит в божественность Афродиты, а потому она мстит ему, приговаривая Галатею к бесстыдству.

Мое бесстыдство, Александр, заключается в бунте, в восстании против вас. Пигмалион стал неверен Венере, а что касается вас, вы никогда по-настоящему не верили в меня, ваше создание! Или же, если быть точнее, вы меня создали, но для того, чтобы превратить в марионетку, предназначенную лишь для того, чтобы поддерживать разговор, полный трюизмов и банальностей.

Салонная кукла, отныне я могу пустить пыль в глаза любой графине! А вы удовлетворились «результатом», если мне позволено так выразиться.

Добившись своей цели, вы потеряли ко мне интерес. Вы меня слышали, но не слушали… Вы не обращали внимания ни на мои мысли, ни на мои слова. Они были для вас лишь дальним лепетом, музыкальным фоном…

Я начала понимать, что вы из себя представляете, случайно наткнувшись на бесчисленные черновики ваших писем к Прасковье Осиповой, Анне Вульф, Анне Керн, Александре Россетти, графине Долли Фикельмон… Не говоря уж о многих прочих!

Это заставило меня задуматься о сущности нашей супружеской четы. Разве я имела право ревновать к тому, чем сама не являлась; я никогда не смогла бы стать той, кем вы желали, чтобы я стала!

Я старалась проявить здравомыслие. Вы представляли собой одновременно банального, прозаичного мотылька, перепархивающего от женщины к женщине, и феникса, воскресающего всякий раз, когда он сжигал свои крылья в огне любви…

Без этих постоянных любовных побед вы не смогли бы существовать. Вы великан Антей в удушающих объятиях Геракла, черпающий силы из матери-земли всякий раз, когда ее касается! Продолжив метафору, можно сказать, что каждое новое любовное приключение действует на вас живительно…

Что же касается меня, я достигла своих пределов – утверждение грустное, но соответствующее реальности. Может, в этом и заключается основополагающее свойство русских женщин? С самого раннего детства мы знаем, что нашу судьбу определяют мужчины. Зачем же мне питать иллюзии в тщетном и утопическом мятеже! Богатые мы или бедные, наше будущее предрешено еще с колыбели.

Такие блистательные женщины, как Долли Фикельмон или ее мать мадам Хитрово, верят в мираж свободы. Как вам прекрасно известно, сколько бы они ни пытались забыться в салонных беседах, сколько бы ни рассуждали о Свободе, сколько бы ни высказывали свои мнения о романах Бальзака и Стендаля, так или иначе они остаются лишь салонными львицами, которые то болтают о пустяках или сплетничают, то с ученым видом пускаются в претенциозные сравнения поэзии Байрона с творчеством Вордсворта, Кольриджа, Шелли или Китса! Мой преподаватель философии мсье де Лафайет, к которому я снова обратилась, научил меня распознавать игру их фантазии: им кажется, что, как в мифе о пещере Платона, окружающий их чувственный мир является реальностью, в то время как в действительности они живут в мире эфемерном, представляющем собой лишь совокупность теней на этой самой имманентности!

Ваше безразличие к моей особе тем более тяготит меня, что, оставаясь в тени, я жадно стремлюсь просвещаться и заполнять огромные пустоты в моем образовании, используя для этого бесчисленные классические произведения, которыми полна ваша великолепная библиотека – как говорят, одна из самых богатых в городе. Втайне, опасаясь, что вы узнаете, я попросила мадмуазель Олимпу де Будри, мою преподавательницу французского, возобновить наши частные уроки. Но мне нравится и дальше разыгрывать роль красивой и очаровательной идиотки… это до крайности удобный наблюдательный пост, позволяющий изучать человеческие характеры… и, в частности, ваш!

Поскольку вас устраивает отводить мне эту роль, лучше уж играть ее до конца… Что же касается меня самой, то, полагаю, в какой-то момент я вполне свыклась с мыслью о том маленьком счастии, которое я выстроила вокруг себя под вашу указку.

Но я осознаю: то, что кажется немыслимым, что я всегда считала полным безумием, мало-помалу приобретает четкие очертания в моем сознании. Мною владеет непреодолимое желание освободиться от ваших нежных цепей, которые меня опутывают, я хочу окончательно вырваться из ваших уз.

У вас, разумеется, возникает масса вопросов относительно этого удивительного чувства бунта, мятежа у женщин нашего времени. В чем его источник? Что ж, могу с вами поделиться: Олимпа дала мне почитать книгу другой Олимпии. Ее имя Олимпия де Гуж. Вряд ли оно вам знакомо. И однако, это библия моей свободы. Эта Олимпия в своем произведении «Декларация прав женщины и гражданки» великолепно объясняет простую и пленительную мысль: тот факт, что женщина всю свою жизнь вынуждена занимать в обществе приниженное положение, вынуждает ее использовать «хитрость и скрытность». И еще она добавляет: «…‌женщины прибегали ко всем ухищрениям своих чар». Олимпия стала для меня символом исторического откровения. Она призывала: «…женщины, разве не пришло время совершить революцию и среди нас?»

Я убеждена, что она бы вам понравилась: она требовала сексуальной свободы! Что до меня, ее идеи привлекают меня больше, чем узаконивание развода… Она также ратовала за упразднение брака, но тут, я уверена, вы были бы против, потому что для вас брак – это повод подчинить меня себе.

Александр, вы сами выбрали свою жизнь и, вершина цинизма, решили мою за меня! Вы выстроили ее параллельно с вашей. И я должна с полным осознанием и фатализмом принять такое положение вещей.

Я просто хочу мечтать, ускользнуть, даже не зная, почему и куда! Мне кажется, я могла бы вести совершенно иное существование, встретить кого-то другого. Это тщетное бегство, конечно же, результат моей неспособности быть на вашем уровне. Разумеется, у меня нет ни вашего ума, ни вашей обширной культуры, ни вашего жизненного опыта, однако вы могли бы проявить больше милосердия. Я не ищу сочувствия, но меня бы удовлетворило и одно ваше уважение.

Письма, которые вы адресуете вашим возлюбленным, несравнимы с теми, которые посылались мне и которые всегда были отчаянно банальны: я получала лишь перечисление ваш мелких неурядиц, ваших дорожных передряг: колесо у кибитки сломалось, ссора (очередная) с каким-то незнакомцем, плохой прием на постоялом дворе, ухабистая дорога; да уж, потрясающе страстные письма, достойные увековеченья в русской литературе! Сама их природа и содержание ясно выражают то, как высоко вы меня цените.

Вы обещали, что откроете мне тайны поэзии, и вы совершенно мною пренебрегли, предпочтя предоставить ваши педагогические таланты в распоряжение более желанных учениц!

Мне придется затронуть и более деликатную, личную тему: наши супружеские отношения. Будучи юной девушкой, я ждала от вас понимания, деликатности; увы, ваши грубые манеры быстро взяли верх.

Не буду от вас скрывать, я ни разу не ощутила ни малейшего физического удовольствия, а ведь мне говорили, что я испытаю величайший трепет моей жизни… Без сомнения, вы берегли себя для других! Вы часто упрекали меня в холодности, бесчувственности или фригидности. Но вы забыли самое существенное обстоятельство: когда вы женились на мне, мне было всего восемнадцать, я только-только вышла из подросткового возраста. Это на вас лежал долг приобщить меня, если можно так выразиться, используя элегантную и пристойную формулировку. Вы же всегда вели себя со мной как мужик, нетерпеливо желающий удовлетворить свои примитивные инстинкты. Для вас я представляю собой лишь «отдых воина», как говорят французы! Только на вас лежит ответственность за подобное положение вещей. Вы не сумели или не захотели пробудить возможности, которые во мне дремали.

Разумеется, я всегда буду лишена тех достоинств или же не осмелюсь померяться силами с вашей ненасытной и грозной графиней-нимфоманкой Аграфеной Закревской, которую прозвали «Медной Венерой»! Злые языки утверждают, что она доводила до изнеможения даже самых взыскательных своих партнеров. И разве вы сами не говорили про нее, что она «нездоровая» и «страстная»? Яснее выразиться невозможно.

Дорогой мой Александр, нежность вам неизвестна; ваши ласки машинальны, как те, которыми вы одариваете… или которые уделяете вашим мимолетным партнершам. Вы кичитесь тем, что хорошо изучили женскую душу: это трюизм! Должна признаться, что всякий раз, перечитывая ваш шедевр «Евгений Онегин», я бывала потрясена трезвостью ваших суждений и той проницательностью, с какой вы раскрываете самые тайные грани нашей души. Подобно художнику, каждым словом вы наносите новый цветовой мазок, вы выражаете нюансы всей палитры наших мыслей. Подобно скрипачу, вы наигрываете бесконечные гаммы наших чувств и переживаний.

Но в конечном счете вы используете свое искусство лишь для того, чтобы эксплуатировать и пожирать сердце женщины! Вы, конечно же, подумаете, что я преувеличиваю. Но тому доказательство пресловутый «донжуанский список», который вы потрудились составить и подсчитать… в нем не менее ста тринадцати покоренных женщин! И это, без сомнения, не просто игра или удовлетворение коллекционера, рассматривающего свою добычу. Не задавались ли вы вопросом, какая необходимость была тратить столько времени и такие усилия памяти, чтобы его написать? Что вы хотели доказать и кому – себе самому? Увериться в собственной мужской силе?

Я повторяю себе как литанию: я не та, кого вы ждали и желали. Разумеется, вы будете это отрицать, клясться всеми богами и заверять, что я женщина вашей жизни, но на самом деле ничего подобного! Я была чудесным капризом вашего существования; вы захотели меня, как ребенок, весь год мечтающий о недостижимой игрушке к Рождеству.

Для других, в салонах и на балах, я запретный плод, и желание остальных переполняет вас гордостью и возбуждает. Разве не говорится, что наше желание – это отражение желания других?

Одна загадка не дает мне покоя: почему вы на мне женились? Я беспрестанно возвращаюсь к этому вопросу. Вы, с вашим исключительным умом, должны дать мне честный и откровенный ответ; ибо в этом и заключается основная проблема наших отношений или же нашего неразрешимого уравнения!

Или я слишком наивна и требовательна в своих поисках истины? Вероятно, все семейные пары в какой-то момент своей жизни задаются этим же вопросом в стремлении к абсолюту. Вы создали в своем воображении мой идеальный образ, а теперь с горечью видите, что я более не соответствую вымышленной картине.

Александр, наша история удручающе банальна, она наводит меня на мысли о книге Стендаля «О любви». В этом произведении он объясняет явление «кристаллизации» в любви. Вы наверняка эту книгу читали, ведь вы поклонник Стендаля. Вспомните, он пересказывает австрийскую легенду: двое молодых людей в качестве символа своей любви бросают веточку дерева в соляные копи Зальцбурга (название этого города и происходит от слова «salz», то есть «соль»). Год спустя извлеченную ветку не узнать. Она вся покрывается кристаллами соли, сверкающими как бриллианты. Намек совершенно ясен: влюбленные проецируют друг на друга те достоинства, которые они желают видеть в самих себе. Дорогое существо, украшенное и идеализированное таким образом, достойно любви! Я позволю себе продолжить, пусть и небезболезненно, метафору Стендаля; по прошествии лет мы однажды утром просыпаемся в нашей постели. И что же мы видим?

Два тела с увядшей плотью, усыпанные мириадами кристаллов соли, но теперь уже тусклых и блеклых; эти тела лежат в отдалении друг от друга на простынях. Я смотрю на вас, Александр, или, говоря точнее и прямолинейнее, я вас разочарованно разглядываю и говорю себе: «Вот мужчина, с которым я разделяю свою жизнь, без прикрас, без маски, нагой во всей своей неприглядности!» Если бы я набралась мужества, то сказала бы вам: «Я вас не люблю, я никогда вас не любила, и я никогда вас не полюблю!» Такова первая истина.

Это откровение неожиданное и душераздирающее, я знаю; но я бы меньше себя уважала, если бы им не поделилась… я ценю вас за то, кем вы являетесь и что делаете, однако, пусть и через силу, я должна решиться на это признание, которое не исключает ни восхищения, ни признательности.

Меня утешает понимание, что я являюсь для вас очередной фантазией. Но я печалюсь при мысли, что не была, как многие другие, той музой, которая бы вас вдохновляла; я не более, чем ласковая отдушина.

Обилие ваших любовных приключений доказывает, что я была лишь одним из них, просто мне повезло стать избранной… Женщины сами по себе – не более чем игрушки в ваших руках; когда вы устаете от очередной, то просто от нее избавляетесь. Но, будучи изощренным стратегом, вы их использовали, чтобы проникнуть в императорский круг. Каждую вашу новую возлюбленную вы заверяли, что она женщина вашей жизни; презрение это или цинизм – на ваш выбор.

Вы лжете себе самому. Может, эта комедия обманывает вас первого?

Вы усеиваете свою жизнь опустошенными женскими душами. Для вас они в прямом смысле лишь эксперименты, вы наслаждаетесь их переживаниями, чтобы удовлетворить ваш примитивный и, осмелюсь сказать, животный эгоизм…

На самом деле вы меня желали, но никогда не любили! Такова вторая истина.

У нас было очень мало общего, за исключением разделенной страсти к французской культуре. Мы оба принадлежали к аристократии; я – к недавней, вы – к намного более старинной и почитаемой. Мы вращались в одном кругу, но материальное положение наших семей было в удручающем состоянии. Каждый придумал свою историю: моя разорившаяся мать заверяла, что ожидает огромного наследства, а вы нагло расписывали несуществующие доходы от ваших земель и изобретали мифическое число крепостных!

Первой чувствительной проблемой стала разница в возрасте: вам был тридцать один год, а мне восемнадцать; нас уже разделяли тринадцать лет… я была девчонкой, а вы пожившим мужчиной.

Это несоответствие с самого начала вызвало глубокое расхождение и в наших вкусах, и в развлечениях; моя любовь к балам погружала вас в откровенное смятение! Эта склонность поддерживала мой выбор не Быть, а Казаться. Она моя неотъемлемая часть и, следует признать, до сих при мне.

Вторая проблема: вы гений, а я лишь тень в полдень. Конечно, хорошо воспитанная, но получившая только лоскутное образование. Мы жили во взаимном безразличии, как два соседа по дому; никогда мы не были единой парой… Будем реалистами, Александр, мы – два сосуществующих, но не соприкасающихся мира, за исключением, разумеется, моментов, когда вы запускаете свой эротический фейерверк. Мы с грехом пополам выживаем.

Таков без сомнения жребий большинства замужних дам из моего окружения; они играют свою роль счастливых женщин, делая вид, что удовлетворены своей судьбой, но со мной все обстоит иначе.

Мы с вами будто стоим на двух разных берегах; они с каждым днем незаметно отдаляются друг от друга, а мы только беспомощно смотрим друг на друга. Я устала от этой жизни, пронизанной лицемерием; мне стыдно за мое ежедневное малодушие, ведь я в курсе ваших любовных похождений.

Мы оба несем груз судьбы, которую не выбирали; словно нас обоих вместе бросили в море, где мы и барахтаемся год за годом. Будь я циничной или объективной… я бы сказала, что мы придумали себе своеобразную любовь, подобно натуралистам, пытающимся описать неизвестную породу. Мы совершили грех гордыни, желая быть счастливыми во что бы то ни стало.

Конечно, и я далеко не безупречна; я вынуждена сожалеть о своем поведении. Вы часто бранили меня за стремление покрасоваться, за разорительные траты и капризы. Следуя за Вольтером, вашим любимым автором, я как-то раз ответила вам:

J’aime le luxe et même la mollesse,

Tous les plaisirs, les arts de toute espèce.

La propreté, le goût, les ornements.

Tout honnête homme a de tels sentiments[97].

Я так гордилась тем, что сумела дать вам достойный отпор; но вы, великий писатель, даже не поняли, что я пошутила. И с самым серьезным видом, чтобы возразить мне, не нашли ничего лучше, как прочесть мораль, процитировав унылого и сурового Жан-Жака Руссо:

«Роскошь питает сто человек в городах и губит из-за этого сто тысяч в деревнях!»

Это верно, меня пьянит чтение «Moniteur des Dames», одного из самых известных французских журналов моды. Из каждого номера я заказываю внушительное количество очень дорогих платьев, которые вас разоряют. Я также нашла французских парикмахершу и модистку, совсем недавно эмигрировавших, которые по моему заказу воплощают представленные им гравюры из журнала; эти бумажные фигурки и есть мои настоящие романтические героини. Я хочу жить как они, а не через посредство кого-то другого; я хочу вкусить это запретное, воображаемое счастье. Я мечтаю быть независимой, пережить невозможную любовь. Я завидую вашему мужскому существованию, вашей самостоятельности; ваша беспечность, легкость, умение обольщать, то, как вы играете с жизнью, – все это производит на меня самое сильное впечатление.

По-вашему, я существо неглубокое, как та бальная атмосфера, которую вы ненавидите; не хотелось бы вас распалять, но признайте, что вы не оставили мне выбора. Как же вы не осознали, что сами принудили меня замкнуться в этом покорном, упорядоченном, ранжированном мирке? Не забывайте, Александр, что я стала вашей женой по совместной воле моей матери и вашей собственной; вы двое, не спрашивая моего согласия, взяли на себя смелость определить мою судьбу.

Без тени сомнения я со своей стороны могу утверждать, что стала замечательной русской супругой, следующей предписаниям кодекса нашего общества, поскольку, выйдя за вас в 1831 году, я каждый год дарила вам по ребенку! Марию в 1832-м, Александра в 1833-м, Григория в 1835-м и Наталью в 1836-м. Год 1834-й был отмечен трагедией: у меня случился выкидыш. Я чувствовала себя очень виноватой. Не было ли причиной того прискорбного происшествия мое увлечение балами? Должна признаться, что не прислушалась к вашим благоразумным советам. Может, это была кара божья за мой грех? Я иногда задавалась вопросом, являлся ли сам факт, что я принесла вам детей, плодом моего супружеского долга, привычки или усталости. Каждое рождение было чем-то вроде моего нового… поэтического шедевра! Способом соперничать с вами.

Как все мужчины, вы полагаете, что только вы наделены способностью творить. Какое заблуждение, мой дорогой Александр, ваши поэмы и романы – всего лишь банальные действия! Вы путаете Действие и Творение. Я часто с недоумением думала о той горячке, том пыле, той страсти, которыми одурманиваются мужчины, вкладывая себя в Действие.

Мне кажется, что, чувствуя себя неспособными производить детей, вы компенсируете это работой, в которой и ищете укрытия. Таков ваш способ произвести что-либо на свет. Видите ли, Александр, в этом и заключается принципиальная разница между мужчиной и женщиной. Шутки ради можно сказать, что именно поэтому мы совершенны…

Я хотела бы задать вам еще один вопрос, Александр: от чего вы убегаете? Вы живете лишь для себя: окружающие люди для вас не более чем фантомы, они имеют право на существование лишь в той мере, в какой участвуют в придуманном вами спектакле жизни.

Мой дорогой муж, вы и не подозревали, что рядом с вами, в вашей собственной постели, была жизнь, которая ждала вас, солнце, которое только и стремилось к тому, чтобы озарить ваше существование. Я всего лишь обещание расцвета, нетерпеливо ждущее момента распустить свои лепестки; вы скажете, что это самонадеянно, но я в себя верю.

Я стараюсь скрывать эту ревность, которая снедает меня подобно загадочной болезни. Я ищу способа отплатить за все ваши похождения, и те, которые я только воображаю, и те, доказательства которых у меня имеются, поскольку ваш цинизм доходит до того, что вы сами рассказываете мне о своих любовных подвигах! Я превратилась в жадную исследовательницу, ищущую прорехи в вашей броне. В нашем обществе женщины уязвимы, но я сражаюсь подручным оружием, пусть и не самым благородным, я хочу отомстить.

В ваших доспехах есть уязвимое место: ваши политические убеждения, этим я и пользуюсь. Вы часто противоречите сами себе; что стало с тем рыцарем без страха и упрека, пылким защитником свободы, который осмелился написать «Оду на Свободу»:

И днесь учитесь, о цари:

Ни наказанья, ни награды,

Ни кров темниц, ни алтари

Не верные для вас ограды.

Склонитесь первые главой

Под сень надежную Закона,

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой.

Куда делся молодой поэт, воспевающий независимость народов, который, подобно своему кумиру Байрону, тоже стремился освободить греков от турецкого ига? Некоторые задаются вопросом, насколько вы искренни в своих порывах; им хотелось бы знать, не довольствуетесь ли вы лишь тем, что пишете и витийствуете! «La foi qui n’agit pas, est-ce une foi sincère?»[98] – говорил Жан Расин. Где молодой поэт-революционер, который противостоял императору, тот, кто бросал вызов сильным мира сего? Отныне, Александр, вы ничем не отличаетесь от угодливых придворных, которых презираете. Вы беспрестанно обращаетесь к царю с просьбами о поддержке, и тот охотно ее вам оказывает; каждая ссуда, каждая полученная подачка – это еще одно звено тех цепей, которые вас сковывают. Несмотря ни на что, вы приняли чин камер-юнкера, который сами же считали смехотворным, а теперь жалуетесь, что в этом мундире похожи на шута! Но никогда не забывайте, что именно благодаря мне, благодаря вмешательству императора вы этот чин получили… Он так поступил исключительно, чтобы доставить мне удовольствие; без этого звания вы никогда не смогли бы появиться при дворе. Вместо вашего высокомерия и неблагодарности я ждала хоть немного нежности и признательности.

Конечно, я жестока, Александр, следует все же признать, что вам хватило мужества отказать императору и не внести изменения в вашу историю Годунова. Я гордилась этим неповиновением (я не осмеливаюсь сказать «мятежом»)… Ибо следует и впрямь обладать и дерзостью, и отвагой, и, я бы даже сказала, безрассудством, чтобы противостоять нашему царю. Декабристы до сих пор неустанно размышляют над этим в Сибири…

Александр, мне хотелось бы задать вам немного бесцеремонный вопрос: встречали ли вы уже женщину вашей жизни? Возможно, вы явились слишком поздно или же – и это более реалистичное предположение – она удовлетворилась короткой интрижкой, за время которой осознала, что не хочет закончить свои дни рядом с вами. Она тоже заметила, что ваше поэтическое творчество служит лишь предлогом для вашего ненасытного обжорства! Умножение ваших прихотей имеет единственную цель – питать и подхлестывать эту ненасытность. Вы перепархивали от одной женщины к другой, в своем нетерпеливом поиске наслаждения вы не дали себе времени понять меня.

Я была безмятежным спокойным берегом рядом с вами; никакого землетрясения не предвиделось. Вы каждый вечер находили меня дома: жизнь, сходная со всеми дворянскими буржуазными семьями Москвы или Санкт-Петербурга; жизнь размеренная и приукрашенная нашими выходами в театр или на концерт; жизнь очень классическая и очень банальная, но которая для меня оставалась единственным пространством свободы. Во мне дремало идеальное существо; Жорж Дантес пробудил его и усилил; я знаю, что эта новость подействует на вас, как взрыв бомбы! Александр, вот чего я не понимаю: как вы, существо, сотканное из самых чувствительных струн, способное выразить все внутренние переливы женской души, как я уже говорила, в вашем знаменитом монологе Татьяны в «Евгении Онегине», оказались неспособны почувствовать меня, меня, ежедневно присутствующую в вашей жизни. Я была красивым растением рядом с вами, я бы даже сказала, произрастающим рядом с вами! Сейчас, когда я раздумываю над обретением независимости, вы беситесь от ревности, но, боюсь, уже слишком поздно, если только не произойдет чудо. Пусть во мне нет к вам любви, но и ненависти к вам нет совершенно, как сказала бы Химена дону Родриго!

И это третья истина.

Если я, благодаря абсолютной случайности, выбрала мужчину, которого, как мне кажется, полюбила и который так же любит меня, то не потому, что я одна из каких-нибудь Аграфен Закревских, которые ищут любовных похождений, чтобы побороть унылость своей повседневности.

Саша, вы сочинили, выдумали свою жизнь, вы наверняка счастливы в своем поэтическом мире и в своих литературных фантазиях. Меня вы оставили в скобках; мне позволено лететь на собственных крыльях, только когда я отправляюсь на бал. Я не могу просить вас быть тем, кем мне хотелось бы, чтобы вы были! Без сомнения, я тоже не была той, кого вы желали; вам было бы предпочтительней иметь рядом существо подобное Долли Фикельмон. А я была всего лишь красива, но нельзя иметь все разом!

Саша, вы не знаете, что женщина, взрываясь, становится жестока, куда более жестока, чем мужчина. Лишенная многих радостей, она накопила в себе столько печали, скрыла столько слез, столько ждала нежного взгляда, успокоительного слова, хоть единой ласки. Однажды ночью я нуждалась в вашем присутствии, я ждала, что вы тихонько поскребетесь в мою дверь, я так молила об этой минуте понимания, томилась по вспышке радости в ваших глазах, искала соучастия; я так часто тосковала по дружеской руке, в ночном одиночестве молясь, чтобы хоть одна, пусть самая скромная мечта наконец сбылась.

Я та женщина, пережившая взрыв, я тот бурный поток, пьяный от жизни, с сияющим в разуме солнцем, огнем в сердце и яростью в душе!

Способны ли вы перемениться, стать или, вернее, снова стать тем, кого я знала в канун нашей свадьбы, тем, за кого я вышла замуж, таким, как я надеялась?

Вы не пришли, вы ничего не увидели, вы меня потеряли…

В тот самый момент, когда наша чета распалась, я ощутила сосущую пустоту. Именно тогда возник Жорж Дантес; я позволила ему войти в мою жизнь. Зачем скрывать правду? Даже если я сделаю вас несчастным, теперь я знаю, что такое любовь; я встретила мужчину, который заполняет мои ночи, занимает мои дни, поглощает мои мысли, постоянно является в мечтах…

Отныне я обрела цельность во всех отношениях – чувственном, интеллектуальном, моральном. Эта платоническая любовь удовлетворяет меня не меньше, чем физическая связь. Я мыслю свою жизнь в превосходных степенях, время принадлежит мне.

Мир обрел для меня легкость, предметы вокруг не испытывают силы тяжести, мои заботы испарились, я проникла в ирреальную вселенную, которая называется Счастьем.

С вами, Александр, я не счастлива и не несчастна, зато меня постоянно преследует привкус чего-то незавершенного. Я знала, что нечто непредвиденное ворвется в мое тихое приземленное существование. У меня было смутное предчувствие.

Я не выбирала Дантеса, это было взаимное избрание.

Моя жизнь больше мне не принадлежит – судьба вырвана у меня из рук, – я предвижу иную жизнь, возможности которой я не исчерпала. Меня снова охватила давняя страсть и мания отождествлять себя с моими героинями, отныне я принцесса Клевская, и я отказываюсь уступать Жоржу Дантесу, он же герцог Немурский; принц Клевский, он же Александр, отличается той же подозрительностью. Я тоже по-своему добродетельна. Доведу ли я своего супруга до смерти от ревности?

Вы должны знать: когда мысль женщины начинает бить ключом, вспенивается, становится рекой, потом бурным потоком, когда она выходит из берегов, обрушивается и сносит все на своем пути, тогда мужчины более не существуют, они сметены, как соломинки! Я чувствую, как в глубине моей души поднимается слепая сила, и, несмотря на все давление общества, на все запреты, я более не желаю мириться с той жизнью, которую вы мне навязываете! Меня охватило опьянение свободой и, как Цезарь, я хочу перейти свой Рубикон!

Я вас сердечно целую.

Ваша Наталья

34. Последнее путешествие

В среду 27 января 1837 года в семь часов утра Александр Сергеевич Пушкин, кумир России, встал в прекрасном расположении духа и напевал, расхаживая по дому. Почему именно в тот день он не надел кольцо, которое считал своим талисманом? Он же всегда носил его.

Кольцо было из золота, с восьмиугольным сердоликом; на нем была выгравирована загадочная надпись на древнееврейском: «Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да будет благословенно его имя». Эту печатку подарила поэту графиня Воронцова, когда они вынуждены были расстаться. У графини осталось такое же кольцо, которым она запечатывала на красном воске свои письма Пушкину.

Вопреки обыкновению Александр весьма умеренно позавтракал, заявив, что он и так прекрасно себя чувствует. Он мурлыкал старинную песенку, которую когда-то часто напевала его любимая няня Арина Родионовна.

Позвал своего верного Никиту, чтобы спросить совета: он хотел выбрать самый красивый редингот из своего гардероба; надел прекрасную рубашку из китайского шелка, которую я подарила ему на тридцать седьмой день рождения; с распахнутым воротом, она открывала его чисто мужскую волосатую грудь. Повязал свой вечный кашемировый белый шарф, который друг привез ему из Монголии; будучи фетишистом, он никогда с ним не расставался. Он любил завязывать его совершенно особенным образом, в некой «небрежно-тщательной» манере, что придавало ему романтический вид наподобие Байрона, его любимого поэта. В последний раз глянул на себя в зеркало, удовлетворенно себе подмигнул, бросил взгляд на сверкающие сапоги, которые подготовил Никита, попрыскал на себя лавандовой водой, своими любимыми духами, которые специально выписывал из Афганистана, и затем покинул дом.

Он, кто никогда особо не прихорашивался, выходя в город, сегодня преобразился – вырядился, как если бы отправлялся на официальную церемонию. Перед каким-либо важным событием на него всегда нападала неодолимая потребность все раскладывать по местам, лишь бы избавиться от нервной трясучки: он конвульсивно переставлял и протирал каждый предмет, чтобы через несколько мгновений вернуть его на прежнее место. Я назвала эту забавную фобию «манией уборки»; она овладевала им каждый год, обычно ближе к Пасхе.

Погода стояла чудесная, было где-то около минус пятнадцати градусов холода, что нормально для этого времени года. На улице дети, наверняка придумавшие для родителей убедительные доводы, чтобы прогулять школу, кидались снежками. Съежившиеся старенькие бабушки в своих допотопных черных платках, отделанных лентами, втягивали головы в плечи, оберегаясь от снежных вихрей. Данзас, его друг со времен Царскосельского лицея, подъехал на специально нанятых санях. Александр выбрал своего однокашника наудачу, дружески выкрутив тому руки, чтобы сделать своим секундантом… Другие ссылались на вымышленные обязательства, чтобы уйти в кусты. Александр был очень удивлен этим преждевременным появлением, так как они договорились встретиться перед пользующейся большой популярностью кондитерской Вольфа. Капризные порывы ветра хлестали обоих пассажиров, кутавшихся в свои шубы. Ехать им было довольно далеко. У Александра хватило времени перебрать в памяти месяцы и дни. Перед его мысленным взором проходили события, которые, внезапно соединившись, выстроились в единую цепочку. Теперь они мельтешили в его памяти, оспаривая друг у друга главное место; они смешивались, пересекались, перепутывались, слагаясь в дьявольский хоровод.

4 ноября 1836 года

В Санкт-Петербурге царь основал городскую почту; данная инновация была не так уж безобидна. Во главе ее был поставлен вышеупомянутый Булгаков, чьей миссией было систематически вскрывать корреспонденцию лиц, вызывающих обеспокоенность империи; в этом качестве Александр Пушкин был крайне читаемым автором!

Это была историческая дата в жизни Пушкина, раз и навсегда перевернувшая его жизнь. Он привык ежедневно получать обильную корреспонденцию.

Он ежедневно раскладывал все полученное на пять стопок: первая содержала письма поклонниц, вторая – поклонников, третья отводилась для хозяйственных или финансовых бумаг, четвертую составляли анонимные послания и, наконец, пятую он читал с наслаждением: критика и оскорбления!

Четвертое ноября 1836 года стало особенным днем. Среди многочисленных полученных конвертов один привлек его внимание: очень дорогая бумага бросалась в глаза; наверняка официальное приглашение от какой-то аристократической семьи; очевидно, ему предлагалось почтить своим присутствием бал или прием. Александр взял великолепный серебряный нож для бумаг, прощальный подарок, который не без юмора преподнесла ему одна из старых любовниц, княгиня. На рукоятке предлагалось полюбоваться сердцем, пронзенным стрелой – символика наивная, но трогательная и искреняя. Александр очень осторожно вскрыл конверт, внутри лежали два листка; кто бы мог предположить, что они приведут к трагедии! Первый оказался анонимным письмом, очередным, но на редкость коварным, поскольку ясно давало понять, что покровительством царя, как и выдаваемыми денежными пособиями, он был обязан особым отношениям между императором и мной.

Хотя обычно он не воспринимал такие письма как оскорбления, они его даже развлекали, на этот раз он почувствовал себя глубоко задетым; ревность всегда легко вспыхивала в нем. Он вспомнил о письме, которое послал мне, узнав, каким необычайным успехом я пользовалась при дворе и в салонах, где за мной ухаживали все мужчины. Он запретил мне «кокетничать с царем». А вдруг это правда? Александр мучился: царь был большим ценителем красоты… и мало у кого из женщин хватало мужества сопротивляться ему.

Но из конверта выпал и второй листок: это был ДИПЛОМ! И какой диплом… Александра Пушкина избрали «historiographe de l’ordre des cocus»[99]. Вот его текст:

«Les Grand-Croix, Commandeurs et Chevaliers du Sérénissime Ordre des Cocus réunis en grand Chapitre sous la présidence du vénérable grand-Maître de l’Ordre, S.E D. L. Narychkine, ont nommé à l’unanimité Mr. Alexandre Pouchkine coadjuteur du grand Maître de l’Ordre des Cocus et historiographe de l’Ordre[100]».

У кого хватило дерзости составить такую гнусность? Но самым скандальным было то, что все его самые близкие друзья – госпожа Карамзина, Елизавета Хитрово, Долли де Фикельмон, граф Соллогуб, князь Петр Вяземский – тоже получили подобные конверты! Представьте себе сцену: в один и тот же день, практически в один и тот же час почтовые служащие являются в каждый дом и, словно в балете, одновременно вручают пресловутые послания его друзьям. Он провел собственное расследование подобно шпионам генерала Бенкендорфа, которые за ним следили!

Александр кинулся к своему другу Михаилу Лукьяновичу Яковлеву, директору царской типографии. Тот исследовал бумагу. Учитывая ее качество и текстуру, был вынесен вердикт: документ имел иностранное происхождение и наверняка исходил из какого-то посольства. Александр немедленно сделал вывод, что виновником был барон, посланник Нидерландов.

Представлялось вполне вероятным, что дьявольская чета Геккернов и была виновниками этой рассылки, но они представлялись не единственными… Намного позже истина раскрылась благодаря графологическому анализу. Но Александр, уверенный в вине ван Геккернов, не откладывая в долгий ящик, сразу перешел к решительным действиям.

5 ноября 1836 года

Александр немедленно посылает картель Дантесу; барон ван Геккерн получает его; он впадает в ужас, бегает по всему Петербургу, стучится во все двери, взывая о помощи и поддержке. Он умоляет Жуковского, а также устремляется к моей тетушке! Он мечется, как мышь в лабиринте. Бледный до синевы барон является и к Александру; он просит, чтобы тот подождал двадцать четыре часа, прежде чем принять окончательное решение. Александр неумолим, дуэль состоится… Барон рискует потерять своего дорогого сына!

6 ноября 1836 года

Барон снова приходит к Александру, уже вместе с Жуковским, пытаясь как-то повлиять на поэта. Ван Геккерн, рыдая, просит об отсрочке еще на неделю. Александр, как истинный вельможа, дарует ему две. Следует жестокий спор с Жуковским.

7 ноября 1836 года

Как в бурлескной комедии Мольера, где развязка наступает в последней сцене… хитрый барон кидается к Жуковскому, чтобы сообщить тому, что произошла ошибка в обозначении персоны, являющейся избранницей сердца его приемного сына; это не я, а… Екатерина, моя сестра!

9 ноября 1836 года

По возвращении с военных маневров Дантеса ждут две немаловажные новости: он узнает из уст барона, что за время своего отсутствия получил картель от Александра; затем барон сообщает ему (а Жорж и не подозревал…), что за то же время он внезапно влюбился в Екатерину и должен на ней жениться! Жорж Дантес отказывается от этого позорного компромисса; он не трус. Но барон, чередуя дипломатию и властность, умудряется придать весомость своим аргументам; одержимый нашими отношениями, Жорж упрямится, не желая понимать всю опасность ситуации.

16 ноября 1836 года

Обе наши пары были приглашены к Фикельмонам. На выходе с приема между Александром и Жоржем Дантесом возникает серьезная стычка. Дело едва не доходит до драки.

Александр предвидит дуэль, на которой он сойдется с Дантесом, и заранее ею наслаждается. Он заявляет: «Чем кровавее, тем лучше».

17 ноября 1836 года

Несколько дней спустя – сенсационное событие! Жорж Дантес, дабы избежать скандала и боясь столкновения с Александром, доводит до общего сведения, что собирается свататься… к Екатерине! Комический эффект обеспечен…

Александр ужинал, когда явился его друг граф Владимир Александрович Соллогуб с известием об этой поразительной помолвке. Но нашего поэта не проведешь. Что за странное и неожиданное сватовство? Каковы истинные мотивы Дантеса, спрашивает себя он. Екатерина небогата и не отличается особой привлекательностью. Александр отказывается от дуэли. Дантес со своей стороны распускает хвост: «Ступайте к Пушкину и поблагодарите его, что он согласен кончить нашу ссору. Я надеюсь, что мы будем видаться как братья.» Александр отвечает: «…Никогда между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может». Потом, немного придя в себя и желая сохранить беспристрастность, добавляет: «Впрочем, я признал и готов признать, что господин Дантес действовал как честный человек». Дуэль отменяется!

Что касается меня, я ошеломлена, но в то же время испытываю облегчение, потому что решение Дантеса вроде бы раз и навсегда развеяло подозрения Александра.

31 декабря 1836 года

В канун Нового года мы получили приглашение от князя Вяземского. Хотя он и сделал предложение Екатерине, Жорж со своими вызывающими замашками усаживается рядом со мной и принимается оказывать всяческие знаки внимания прямо под носом у Александра. Он даже позволяет себе весьма двусмысленные намеки. Александр сдерживает ярость.

10 января 1837 года

Свадьба Жоржа и Екатерины; я отправляюсь на нее одна, Александр отказывается меня сопровождать.

21 января 1837 года

Женившись на Екатерине, Дантес вовсю использует свое новое положение – моего зятя… он преследует меня и удваивает ухаживания. Он даже не пытается больше их скрывать; его поведение становится все более оскорбительным и дерзким; он сознательно насмехается над Александром у всех на глазах и множит словесные нападки.

23 января 1837 года

Бал у Воронцовых: Жорж Дантес продолжает свои ухаживания; Александр взбешен. Ланской осмеливается открыть мне свои чувства! Покидая бал, Дантес проходит мимо Александра; обращаясь к Катерине, он иронично краем глаза поглядывает на Александра и восклицает: «Alors, vous venez ma légitime?[101]» Разъяренный Александр едва сдерживается. Он готов кинуться на Дантеса, я с силой наступаю ему на ногу, он понимает и берет себя в руки.

24 января 1837 года, утро

Я пользуюсь тем, что Александр ушел на концерт, и принимаю приглашение Идалии прийти к ней домой.

24 января 1837 года, вечер

Каменный театр, большой вечер балета; хитроумный барон ван Геккерн уверен, что встретит меня вместе с супругом. В антракте, как обычно, Александра окружает толпа поклонниц и поклонников, оттесняя меня и уводя его в уголок зала. Оставшись одна, я смотрю в окно на оживленную улицу, как вдруг барон ван Геккерн, воспользовавшись отдалением Александра, подходит ко мне совсем близко и тихо говорит на ухо:

– Добрый вечер, Наталья, прошу меня простить, но мне необходимо срочно с вами переговорить.

Я очень удивлена.

– Добрый вечер, господин барон, на какую тему?

– Наталья, не буду скрывать, я крайне обеспокоен состоянием здоровья моего сына.

– Слушаю вас.

– Как вы, конечно, знаете, впервые я встретил Жоржа на постоялом дворе, где он тяжело заболел. Его легкие очень чувствительны, он тогда едва не умер от пневмонии.

– Я этого не знала, – отвечаю я. – У него случился рецидив?

– Нет, нет, но меня беспокоят не его легкие, а сердце.

– У него также проблемы с сердцем? Был приступ? Вы меня тревожите, господин барон.

– В действительности все дело в сердце, но не совсем в сердце!

Барон, казалось, разыгрывает сцену из Мольера, когда Арган, мнимый больной, ведет диалог со служанкой Туанеттой: «Легкие, легкие, говорят вам!»

– Господин барон, вы говорите загадками, я ничего не поняла из того, что вы сказали: это сердце, но не совсем сердце! Объяснитесь же, это серьезно?

– Вот что я хотел сказать, Наталья: его сердце разрывается из-за вас!

– Господин барон, ваша шутка неуместна!

– Наталья, Жорж ни в коей мере не скрывал от меня своей страстной к вам любви. Целыми днями он говорит и думает о вас. Он мыслит свою жизнь только рядом с вами, вы идеальная женщина, женщина его мечты.

– Господин барон, вы заставляете меня краснеть, и я очень смущена, слушая эти комплименты.

– У вас жестокий ум, Наталья, вы единственное счастье его существования.

– Но, господин барон, вы забываете, что я замужем за Александром Пушкиным, или же делаете вид, что не обращаете внимания на данное обстоятельство? И разве Жорж отныне не принадлежит моей сестре Екатерине?

– Увы, Наталья, я слишком хорошо это знаю; не хочу выступать подстрекателем, но совершенно ясно, что вы не любите своего мужа.

– Господин барон, я запрещаю вам вести подобные речи. Полагаю, с вашей стороны крайняя дерзость и бесцеремонность затеять со мной этот разговор. Если бы Александр вас услышал, вы были бы убиты на дуэли!

– Не гневайтесь, не гневайтесь, Наталья: благоволите простить мне горячность моих высказываний, но когда встречаешь вас в салонах или на балах, становится ясно, что присутствие рядом супруга не слишком вас радует. Уж больно явно вы скучаете и страдаете. Кстати, он редко бывает с вами предупредителен, видно, как он порхает туда-сюда, а чаще грустно, вяло и обреченно сидит в углу, ожидая окончания бала. Это же очевидно, и все это замечают. Ваши глаза оживляются, вас охватывает радость, луч солнца освещает ваше лицо, только когда Жорж приглашает вас на танец и когда вы пускаетесь с ним вместе в безумные мазурки; разве я не прав?

– Это верно, господин барон, я не могу скрывать и дальше: ваш сын не оставляет меня равнодушной.

– Тогда откуда такая сдержанность? Любовь превыше всех общественных условностей и личных обстоятельств!

– Барон, вы удивительно походите на мольеровского Тартюфа, который при своей якобы набожности и благочестии придумывает иезуитские доводы, чтобы соблазнить Эльмиру.

– О нет, Наталья, что вы такое говорите? Вспомните совет Ронсара: наслаждайтесь жизнью, ловите быстролетный момент, пока вы еще молоды и красивы.

– Что ж, господин барон, раз уж вы призвали на помощь Ронсара, вот что он вам отвечает:

Quand vous serez bien vieux, au soir à la chandelle,

Assis auprès du feu, radotant et bégayant[102],

– расхохотавшись, отвечаю я.

Невозмутимый барон даже не спорит; не дрогнув, принимает пущенную мной стрелу и, не давая себя сбить, продолжает:

– Наталья, послушайте меня, я все предусмотрел и организовал до малейшей детали. Бегите с Жоржем за границу; благодаря моему статусу посланника вы получите все охранные грамоты для пересечения границ; ваши дети немедленно к вам присоединятся.

Барон говорит торопливо, бросая боязливые взгляды на собравшийся вокруг Александра кружок. Он опасается театрального звонка, который обозначит конец антракта и мгновенно прервет нашу беседу.

– Барон, вы совершенно безумны!

– Наталья, если бы ваш супруг был примерным мужем, я еще мог бы понять. Но посмотрите обстоятельствам в лицо: он обманывал и обманывает вас каждый день с первой встречной потаскухой! Он всего лишь самый обыкновенный искатель наслаждений, охотник за юбками. Насколько мне известно, он оставляет вас, проводя многие ночи за питьем и игрой в самых грязных трактирах города. О таком ли мужчине вы мечтали? Такой ли жизни желали себе и своим детям? Откройте глаза, Наталья, подумайте о своем будущем! Посмотрите на этих окружающих его куртизанок, которые только и мечтают, как бы отдаться и разделить с ним ложе.

Я замираю, не в силах ответить на его реалистическую речь. Учиненный бароном подробный разбор меня действительно потряс. Это верно, моя жизнь – настоящее фиаско. Барон понимает мое смятение. Довольный тем замешательством, которое вызвал, он цинично добавляет:

– Наталья, я желаю и вашего счастья, и счастья моего сына. Должен вам признаться: еще несколько месяцев назад я опасался намечавшейся дуэли, я боялся потерять Жоржа, но потом я задумался… Вас это без сомнения поразит, но, если бы дуэль должна была состояться сегодня, думаю, это стало бы наилучшим выходом. И вы, и я это знаем!

Как ни странно, слова барона меня не задели; напротив, они позволили мне увидеть для себя иное будущее.

Однако я успеваю прийти в себя:

– Разумеется, господин барон, вы высказали несколько очевидных истин, но они не убедили меня достаточно, чтобы перевернуть всю мою жизнь и разрушить гармонию нашей супружеской четы. Это мое последнее слово. Отныне прошу вас никогда мне докучать разговорами на эту тему. До свидания, господин барон.

– До свидания, Наталья. Мое почтение.

В тот же вечер в санях, везущих нас домой, я поспешила передать Александру дерзкие предложения, с которыми обратился ко мне барон. Однако его рассуждения о быстротечности времени неожиданно погрузили меня в глубокую печаль: через несколько лет я уже не буду прекрасным созданием, покоряющим сердца! Но не это ли участь всех красивых женщин при дворе?

Каждый день перед зеркалом я выискивала малейшую морщинку под глазами или дерзкий седой волос, насмехающийся надо мной; я яростно его выдергивала. Я мечтала остановить неумолимый ход времени. Я не могла позволить себе стареть; я впадала в тоску, когда видела вьющихся вокруг Александра обольстительных юных девиц, которые лишь ждали знака, чтобы забыться в объятиях моего знаменитого поэта. Сколько я ни успокаивала себя, сколько ни убеждала, что сама я – зрелая, расцветшая и по-прежнему желанная женщина, все равно нарастание этой новой нахальной волны с ее фальшивой вызывающей невинностью вызывало во мне смятение и тревогу. В силу обстоятельств бег времени делал меня умнее.

Я старалась не обращать внимания на мелкие житейские неурядицы. Я философски относилась к похождениям Александра; я смирилась со своей судьбой, пытаясь извлечь из нее все лучшее; я становилась фаталисткой и старалась подняться над мелкими бытовыми хлопотами.

Александр (очевидно, как и все мужчины) не видел или не желал видеть тех неприметных изменений, которые во мне происходили. Все его существование заключалось в поэтическом творчестве. Он жил в своем пузыре и время от времени вылезал оттуда, чтобы посвятить мне и главным образом детям несколько счастливых моментов, а потом снова погружался в свой внутренний мир. Мы оставались лишь чужаками, к которым он приходил с визитом; разумеется, он питал к нам и нежность, и любовь, но затем снова исчезал, чтобы в будущем появиться с новым детищем… стихом, сказкой или романом.

Я никогда отчетливо не представляла, какое место занимала в его жизни и чем для него являлась. Возможно, это и есть участь супруги гения? Или же обычная судьба замужней русской женщины, которая существует только через посредство мужчины, с которым живет.

Мои подруги утверждали, что я романтична. Для меня романтизм – это желание с наслаждением кинуться в неизвестность, испытывая изумительное чувство страха. Меня преследовало стремление бросить вызов; чтение современных французских романов подпитывало мою склонность жить мечтой, вымыслом. Мое поведение злило Александра. Он более не довольствовался тем, что в разумных пределах проявлял свою собственническую натуру, он еще и постоянно следил за тем, что я читаю. Когда я ложилась в постель, он постоянно заходил проведать меня, опасаясь, что я сбежала с очередным героем Стендаля или Бальзака! Это была не просто писательская ревность, но и чисто мужское противостояние. Потерпев поражение в качестве Пигмалиона, он испытывал раздражение, едва только веяло другим мужчиной; он предчувствовал опасность.

25 января 1837 года, утро

Утром Александр навещает своего друга художника Брюллова. Вернувшись домой, он получает анонимное письмо (от Идалии!), сообщающее, что Жорж Дантес и я назначили накануне свидание у нее дома; после этого Александр посылает оскорбительное письмо барону ван Геккерну. Он называет его сына «бастардом», а его самого «сводником» и «похабной старухой»!

25 января 1837 года, вечер

Мы приглашены к княгине Вяземской. Там также присутствуют Жорж и Екатерина. В конце бала происходит очередная перепалка между Александром и Жоржем Дантесом.

26 января 1837 года, утро

Как часто бывало, Александр работает со своим другом Александром Ивановичем Тургеневым. Барон ван Геккерн получает оскорбительное письмо от Александра и посылает ему картель. Когда Александр читает, что вместо барона стреляться будет Жорж, он разражается смехом и говорит: «Старик желает разыграть перед нами дона Диего из «Сида», который заставил Родриго драться вместо себя!» Александр принимает вызов, но у него по-прежнему нет секунданта! Оливье Демье д’Аршиак, атташе французского посольства в Санкт-Петербурге и секундант Дантеса, не желает более ждать и требует назвать имя секунданта Александра.

26 января 1837 года, после полудня

Александр встречает Евпраксию Николаевну по прозвищу Зизи, любовь его молодости, ставшую госпожой Вревской.

26 января 1837 года, вечер

Мы ужинаем у графини Ростопчиной, она отмечает день рождения сына. Александр в прекрасном расположении духа, много шутит. Бурное и беспокойное возвращение домой в карете. Александр требует от меня объяснений: он в ярости, я признаюсь, плачу, он прощает меня и… утешает.

Он провожает меня домой, а сам отправляется на бал, который дает граф Разумовский. Вернувшись к себе, я пишу то, что станет моим последним письмом Александру. Кладу это письмо ему на постель. Он находит его по возвращении с бала; он потрясен.

Ночь с 26 на 27 января 1837 года

Полученное накануне анонимное послание, а также мое длинное письмо наверняка всю ночь не давали Александру покоя. Еще он вспоминает, что должен ответить своей близкой подруге Александре Осиповне Ишимовой; она автор «Истории России в рассказах для детей»; Александр, который и сам написал несколько сказок, во многом ей помогал и оказал значительное влияние – в частности, побудил ее показать в своем труде необычайную роль, которую сыграл царь Петр Великий.

* * *

Ниже я в точности воспроизвожу рассказ Данзаса о последнем дне, проведенном с Александром.

Сани резко остановились, кучер едва не наехал на огромную рухнувшую ель; Александр вернулся к реальности; Данзас, бледный и сосредоточенный, не отрывал глаз от дороги. Александр вновь ушел в свои мысли, он размышлял о странном сходстве ситуаций с его романом «Евгений Онегин», написанным несколько лет назад. Образы его персонажей накладывались на то, что происходило в данный момент. Красивая и кокетливая Ольга играла роль его дорогой Натальи; Онегин, самодовольный, претенциозный и недалекий, выступал в костюме Дантеса; что до поэта Ленского, как не распознать в нем собственных черт Александра! Осознав эту поразительную параллель, он разразился громким смехом, заставившим обернуться возницу… Александр послал ему дружеский кивок, показывая, что все в порядке. Данзас, с самого отъезда хранивший молчание, удивился.

– Что тебя так рассмешило? – спросил Данзас.

– Мое положение весьма забавно.

– Не понимаю, что веселого можно найти в дуэли.

– Я объясню тебе позже.

Александр попытался отогнать постоянно возвращающееся видение: перед ним маячило лицо гадалки Кирхгоф, которая предсказала ему, что он будет убит человеком в белом. Как он ни боролся с собой, как ни посмеивался над легковерием моей матери, так или иначе верх брал его тайный грешок – суеверие! И действительно, почему он днем и ночью носил свое кольцо-талисман? Однако приходилось признать, что совпадения множились, слагаясь в длинную череду дурных предзнаменований. Он вспомнил день своей свадьбы: в момент, когда следовало обменяться обручальными кольцами, одно из них упало на пол церкви. Александр неловко натолкнулся на аналой с крестом, уронив и его тоже… Следом полетела свеча, которая, упав, потухла; всем присутствующим стало очень не по себе. Потом ему на память пришел еще один случай: когда он оказался заперт в своем родовом поместье в Болдино из-за эпидемии холеры, он попытался добраться до Москвы, где в то время была я. Едучи по дороге, он заметил слева черного ворона, которого римляне считали недобрым знаком, потом дорогу ему перебежал заяц, и тогда Александр окончательно отказался от поездки и повернул обратно!

* * *

Пейзаж наводил на мысль, что какой-то художник в веселом настроении развлекся тем, что собрал на своей палитре все оттенки белого: утренний чистый снег теперь стал белесым; возница с весьма подходящим именем БЕЛЯН, означающим то ли блондина, то ли седого, был очень горд двумя своими великолепными лошадьми с их серебристой шкурой – истинными представителями алтайской породы, которая, по утверждению их хозяина, была самой выносливой в мире; и, наконец, Данзас был бледен как полотно! Возничий Белян широко размахивал руками, громко хлопая хлыстом, которым, как казалось, нещадно охаживал бедных созданий… Но на самом деле гайки, вделанный в кончик хлыста, даже их не касались… Его замахи сопровождались несусветной руганью, которой он щедро одаривал коней. Белян время от времени оборачивался, проверяя, оценили ли седоки по достоинству устроенное им представление. Мужик вкладывал в него всю душу, при каждом псевдоударе разражаясь свирепыми криками и такими грубыми ругательствами, что брань кавалергардов показалась бы по сравнению с ними комплиментами.

Белян боготворил своих лошадей, ни за что на свете он не стал бы мучить их или принуждать; но он полагал, что такой спектакль c переигрыванием, подчеркивающий роль возницы, нравился приезжим и горожанам, которые получали удовольствие за свои денежки.

* * *

В тот час, когда полдень давно уже прошел, час inter canem et lupum, между собакой и волком, как говорили латиняне, вдруг на соседней дороге – мираж или новое видение?

Нет, ему не привиделось, это были мои сани, странным образом пересекшиеся с его; что до меня, то я, близорукая как крот, его не признала!

Сани резко затормозили и остановились; в двадцати шагах перед друзьями вырисовывался огромный внушительный силуэт, своей белизной выделявшийся на фоне заснеженного пейзажа. Исполнится ли пророчество хрустального шара гадалки госпожи Кирхгоф? Александр постарался изгнать из головы это мрачное предсказание, но оно тут же сменилось другим, которым грозит прорицатель в «Юлии Цезаре» Шекспира: берегись мартовских ид!

Жорж Дантес казался еще выше, еще внушительней; пренебрегая холодом, он расстегнул накидку; его облегал кавалергардский мундир цвета слоновой кости; он спокойно смотрел на Пушкина. Александра его вызывающий вид позабавил; в ответ он лишь послал ироничную улыбку. Александр Пушкин величаво сошел с саней; на нем была удивительная шуба из меха белого медведя! Все были ослеплены. Поэт развлечения ради попытался мысленно подсчитать, в скольких дуэлях он за свою жизнь принимал участие. Который был час? Около четырех, не день и не ночь. Какая погода? Низкое свинцовое небо, затянутое тучей неопределенного цвета: все тускло-белое, хмурое, до крайности тоскливое.

Художник упорно придерживался выбранной палитры: мундир Дантеса цвета слоновой кости, молочная шуба Александра, бледный пар, вылетающий из ноздрей лошадей и, наконец, заснеженные деревья. Уходящий день смягчил сверкание снега, утратившего свой сливочный оттенок, и сменил его на смутное сероватое марево, от которого атмосфера сделалась еще более тревожной.

Именно в этом месте, посреди леса загадочным образом возникла поляна в форме театральной сцены; она готовилась представить удивительный спектакль – трагедию. Слой снега был таким толстым и плотным, что ноги утопали в нем по колено, секундантам пришлось его утаптывать. Они ходили туда-сюда, создавая длинный коридор в десяток саженей, иначе дуэль не могла состояться.

Эти двое мужчин, тщательно готовящих могилу каждый для своего друга, представляли собой фантасмагорическое зрелище… Александр и Дантес оба скинули верхнюю одежду, превратив ее в символический барьер на расстоянии в пять саженей. Согласно мрачному и смертоносному ритуалу, виконт д’Аршиак, секундант Дантеса, продемонстрировал каждому из них два роскошных футляра из кедрового дерева, обитых изнутри черным бархатом, где лежали четыре сияющих великолепных пистолета, которым предстояло убить одного из них. Эта жуткая режиссура смерти была невыносима.

Время словно остановилось. Данзас, бледный до синевы, предчувствовал неизбежную беду. Однако, будучи искренне верующим, он положился на промысел господний; он надеялся на чудо, которое прервет эту ссору и положит ей конец.

Он нервничает, не отводя глаз от тропинки, которая привела их на поляну, может, провидение все-таки вмешается? Может, в пистолетах обнаружится изъян или даже будут принесены извинения?

Кто мог поверить, что эта стойкая, так давно копившаяся и бурлившая в их венах ненависть способна вдруг исчезнуть?

Вдали послышался перестук копыт, лошадь шла галопом. Данзас, продолжая старательно утрамбовывать и утаптывать снег, тихонько выдыхает от облегчения. Он судорожно поглядывает то на свои часы, то на тропинку, прислушиваясь к малейшему шуму. Пытаясь унять тревогу, он старается выдернуть корень воображаемого дерева на огневом рубеже. Топот приближается; удивленный виконт д’Аршиак застывает и напрягает слух; Данзас успокаивается, его молитвы наконец-то услышаны; дуэли удастся избежать, смерть лишь повеяла над лесом. Как в Библии, слово Моисеево провозгласит, что ангел смерти довольствовался тем, что взмахнул крылами над домами иудейскими, но пощадил их… Увы, это оказалось стадо сбившихся с пути оленей, которое промчалось в пятидесяти саженях.

Следуя указаниям капитана Ворошилова, отряд жандармов мчится во всю прыть, стремясь как можно быстрее прибыть на место поединка. Капитан прекрасно запомнил указанное императором расположение; эти места ему хорошо знакомы, он излазил их вдоль и поперек в детстве. Удивительная история: в назначенный час там никого нет! Ни саней, ни секундантов, ни дуэлянтов. Внезапно он вспоминает, что все дуэли обычно проходят в районе, который называется «Комендантская дача». Это нечто вроде крошечной деревни, состоящей из деревяных дач. Она была выстроена Миллером, поваром Александра Первого; он сдавал эти дачи внаем; любопытная подробность: Александр снимал там дачу для своей семьи в 1833 и 1835 годах.

Внезапно капитан Ворошилов понимает: «ОНИ умышленно снабдили его ошибочными сведениями, пустили по ложному следу, он проскакал десять верст в противоположном от нужного места направлении. Редкие встреченные крестьяне ошеломленно на него смотрят, их поражает вид внушительного батальона, объявившегося в их глухом углу. Ворошилов винит себя, теперь он никак не поспеет вовремя. Неужели он неверно прочел указания, находившиеся в конверте, скрепленном восковой печатью, который ему собственноручно вручил сам император; но это невозможно, за столь короткое время память не могла его подвести. Царь особо подчеркнул: едва ознакомившись с описанием места, капитан должен немедленно сжечь конверт и его содержимое; таким образом его лишили возможности проверить царские инструкции. Он скрупулезно исполнил приказы; его начинают мучить сомнения! Неужели он совершил ошибку? Он не сумеет ничего доказать! На кону стоят и его жизнь, и его честь. Он немедленно разворачивается и вместе со своими людьми во весь опор пускается к месту слияния Черной речки и Большой Невки. Он проносится через лес, где в изобилии растут огромные ели, их лапы ломаются, сбивая коня с шага, еловые иголки хлещут и царапают лицо. Не чувствуя боли, задыхаясь, он продолжает стремительную скачку, словно хочет обмануть судьбу; он осознает, что его ждет провал и на этом остановится его жизнь… Он пытается прибавить скорость, подгоняя коня и яростно вонзая шпоры в его уже истерзанные бока. Капитан уже в ста саженях, в пятидесяти саженях…

Дуэлянты становятся в исходную позицию у барьера, поворачиваются спиной друг к другу и медленно расходятся на десять шагов каждый.

Александру кажется, что он слышит собственные стихи. Говорят, что реальность превосходит вымысел. А в этом случае она с ним сливается, может, даже возвышая до себя.

«Теперь сходитесь».

Хладнокровно,

Еще не целя, два врага

Походкой твердой, тихо, ровно

Четыре перешли шага,

Четыре смертные ступени.

Свой пистолет тогда Евгений,

Не преставая наступать,

Стал первый тихо подымать.

Ему кажется, что у него начались галлюцинации, но он снова сосредотачивается.

Сапоги Дантеса и Александра поскрипывают при каждом шаге, погружаясь в снег, впечатывая нестираемые следы неумолимой судьбы; дуэлянты оборачиваются, в их взглядах ненависть. Оба думают лишь об одном: уничтожить, сокрушить другого. Жорж Дантес хочет стереть из своей жизни человека, который похитил единственную женщину, которую он когда-либо любил; Александр мечтает убрать узурпатора, ежедневно его преследующего.

Виконт д’Аршиак взмахивает своей шляпой, это сигнал; бледный Данзас затаивает дыхание и дрожит; он пристально вглядывается в лицо Александра, ища проявление хоть малейших чувств, но ничего не находит; Александр на удивление спокоен и безмятежен.

А Дантеса, напротив, бьет нервный тик, он в лихорадке; он знает, что Александр грозный стрелок: говорят, что он тренируется каждый день и уже изрешетил пулями все стены своей квартиры. Но никто из жильцов не жаловался, они были слишком горды соседством с легендарным Александром Пушкиным; все знали его дом на набережной Мойки, он стал историческим местом, географическим ориентиром. Разве не говорили: «…это в пятидесяти саженях от дома Александра Пушкина; это прямо напротив дома Пушкина; это просто, идите по набережной, той, где живет Александр Пушкин…».

Как в смертельной гонке, старт дан. Александр и Жорж Дантес готовятся к своему погребальному схождению; как гласит не самое обнадеживающее выражение, воцаряется гробовая тишина; ее нарушает только мрачное карканье вороны.

Когда я вспоминаю отчет Данзаса, меня всякий раз поражает количество совпадений с «Евгением Онегиным»; оно производит неизгладимое впечатление: Ленский – двойник Александра, Онегин предвосхищает Жоржа.

Начнем с того, что на рассвете перед дуэлью Ленский и его секундант Зарецкий теряют терпение из-за опоздания Онегина:

Опершись на плотину,

Ленский Давно нетерпеливо ждал; (…)

Идет Онегин с извиненьем.

«Но где же, – молвил с изумленьем

Зарецкий, – где ваш секундант?»

В действительности 27 января виконт д’Аршиак, секундант Дантеса, взбешен и раздражен тем, что Александр еще не указал своего секунданта. Он задает тот же вопрос: «Где ваш секундант?» Александр бесцеремонно и вызывающе отвечает: «Он [Дантес] может, если ему угодно, выбрать мне секунданта, я заранее его принимаю, будь то хотя бы его выездной лакей».

Затем Александр, как послушный актер, готовится воспроизвести ту же трагическую сцену: ясно слышится звук пули, входящий в барабан в момент, когда взводится пистолет.

Вот пистолеты уж блеснули,

Гремит о шомпол молоток.

В граненый ствол уходят пули,

И щелкнул в первый раз курок.

Вот порох струйкой сероватой

На полку сыплется…

Александр не сводит глаз с Жоржа; в его взгляде ясно читается жажда убийства; он сотрет противника с лица земли и уничтожит все унижения, которые ему пришлось пережить. Его честь будет восстановлена, месть утолена.

Наконец, Онегин и Ленский готовятся стрелять, целятся. Александр первым двигается большими шагами вперед, к черте, обозначающий барьер. Его пистолет, как кажется, стал вдвое тяжелее.

Что происходит в голове у Александра в тот момент, когда некий человек наводит на него пистолет, тщательно целится, готовый спустить курок? Может ли он выбрать среди мыслей и образов, теснящихся в его сознании, что-нибудь одно? Подвести итог своей жизни? Это смешно; но в эту секунду ему хочется непременно подумать о чем-то главном, проникнуться нетленным видением: я, наши дети, его мать. Он желал бы произнести последнюю молитву, но, увы, все смешивается, переплетается, полная неразбериха!

Их ненависть очень разная: у Александра она телесная, животная, а у Дантеса – искусственная, но продиктованная в том числе сыновьим долгом; это даже не ревность, вызванная любовью или страстью! Александр неожиданно сталкивается с ситуацией, которая более ему не подвластна, и со смертью, которой он в действительности никогда не желал.

Александра покинула его безмятежность; он знает, что Дантес может выстрелить прежде него; он сначала направляет оружие в землю, как учил его преподаватель стрельбы, потом очень медленно поднимает пистолет на уровень глаз, прищуривает левый, свой ведущий глаз. Он целится в Жоржа Дантеса, ищет ориентир на своей мишени, по счастливой случайности замечает медную пуговицу… решительно, пуговицы играют особую роль в жизни Александра, начиная с той первой, потерянной… причем потерянной в постели моей сестры Александры!

Но он отвлекается, сейчас не время; у него неожиданно мелькает забавная мысль… «Куда мне следует целить в первую очередь – в голову или в сердце? В голову, которая околдовала Наталью, или в сердце, которое бьется ради нее?» Сердце Дантеса вызывающе отчетливо предстает на линии огня; достаточно едва уловимо надавить на курок, и его кошмар рассеется навсегда. Александр чувствует ледяной холод металла гашетки, которая уже поднялась в верхнюю точку своей параболы, достаточно ее чуть коснуться; он испытывает мощное ликование, едва заметно оттягивая момент выстрела; он даже позволяет себе сознательно изменить прицел своего пистолета!

Все звуки отдаляются, кроме беспрестанного потрескивания еловых шишек, которые отрываются от лап и мягко падают на снежную перину… Холод стерилизовал атмосферу, остался только стойкий хвойный запах… Случайные порывы ветра колышут ветви, стряхивая с них хлопья; тонкая взвесь распространяется в воздухе…

В ушах Александра звучат зловещие строки из «Евгения Онегина»:

Вот пять шагов еще ступили,

И Ленский, жмуря левый глаз,

Стал также целить – но как раз

Онегин выстрелил…

Пробили

Часы урочные: поэт

Роняет молча пистолет…

Жорж Дантес делает первый шаг; но вместо того, чтобы спокойно двинуться к барьеру, как Александр, он, парализованный охватившим его страхом, замедляет второй шаг, съеживается и стреляет, не целясь…

Внезапно дуло пистолета Дантеса выплевывает слепящий желтый всполох; вспыхивает сверкающий свет, затмевающий его зрение. Сцена на лужайке освещается в точности как на знаменитом полотне Гойи «Tres de Mayo»[103], где ружья наполеоновских карабинеров сражают умоляющего испанского осужденного. Александр с трудом различает в облаке дыма фигуру Дантеса. Все это время кристаллики снега безнадежно цепляются за еловые иголки; они медленно тают, превращаясь в жемчужинки дождя, иссекая, осыпая и пробивая тонкий слой замерзшей воды… Он внезапно чувствует резкую боль в животе.

Онегин-Жорж выстрелил, и Ленский-Александр бесшумно валится на землю; оружие выскальзывает у него из рук и падает в уже заалевший снег.

К большому удивлению Дантеса, Александр с болезненным стоном приподнимается. Растерявшийся Дантес смотрит на него, ничего не понимая. Он подумал, что противник убит, а тут он, подобно Фениксу, возвращается к жизни.

– Мне кажется, что у меня раздроблена ляжка.

Данзас кидается к нему, Дантес осмеливается двинуться в его сторону, но Александр, возмущенный подобной наглостью, опирается на локоть в снегу и восклицает:

– Подождите, у меня есть еще достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел.

Пораженный и растерянный Дантес решил было, что окончательно поразил своего врага; землисто-бледный, он скрепя сердце возвращается на свое место в ожидании выстрела Александра. Хотя он ранил противника, его грызет страх. Он становится в профиль, защищаясь согнутой рукой; таким образом сердце по минимуму попадает в поле зрения противника. «Стойка труса», как говорят записные дуэлянты. Пистолет Александра не годен к употреблению, дуло забилось снегом; Данзас подбегает и подает ему второй пистолет, что позволительно с точки зрения дуэльного кодекса; Александр жадно хватает новое оружие; он героически пытается прицелиться, время тянется бесконечно; его лицо искажает гримаса: старая рана от падения с лошади вдруг напоминает о себе и жестоко терзает его. Жоржа Дантеса охватывает дрожь, на лбу у него прорезываются морщины, тело напрягается, готовясь принять выстрел Александра. Потом он тоже падает в свой черед!

– Именем царя, остановитесь, остановитесь! – надрывается задыхающийся Ворошилов, появляясь из леса… – Приказ государя, приказ государя!

Александр, вне себя от радости, ликует:

– Браво, – восклицает он и спрашивает: – Я его убил?

– Нет, – отвечает д’Аршиак, – но вы его ранили.

Афина сделала свой выбор, она благоволит Дантесу. Из всей поверхности его тела прихотливая пуля Александра вместо того, чтобы погрузиться в виновную плоть, необъяснимым образом выбрала крошечную медную пуговицу, красующуюся на кителе Жоржа Дантеса, чтобы расплющиться о нее, – доказательство вечного соития трагического и комического!

Дантес поднимается, у него всего лишь сломано два ребра и ранена рука.

Смерть развлекается, долгое время она обхаживала Александра, но отныне переносит свое внимание на Жоржа Дантеса, которому теперь придется взять на себя долг чести, как и оскорбление, которое касается его лишь косвенно.

Д’Аршиак и Данзас уложили поэта в сани; его необходимо было увезти как можно скорее.

По невероятному стечению обстоятельств прибыла карета, которую ван Геккерн прислал за своим приемным сыном. В нее перенесли Пушкина; он так и не узнал, что домой его доставила упряжка барона.

В тот момент, когда Данзас помогал другу устроиться поудобнее, Александр пробормотал:

– В последний раз я вдыхаю этот несравненный запах еловых шишек, такой терпкий, острый и сладкий… Ты чувствуешь, Данзас?

– Да, да, Александр, чувствую очень хорошо.

– Смешно, но есть одна вещь, которая доставила бы мне удовольствие.

– Что это?

– Я хотел бы поесть той вкуснейшей моченой морошки, которую готовила моя дорогая Арина Родионовна; в этом вкус моего детства…

– Конечно, – отвечал Данзас, тихо рыдая.

– Скажи, Данзас, глянь на небо, видишь там этих птиц?

– Которых?

– Посмотри на этих трех взлетающих птиц: белый голубь, бурый соловей, которых преследует огромный черный орел…

У Александра еще хватило сил прочесть Константину последние строки «Евгения Онегина»:

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим.

Когда Александра привезли, я впала в ужас; его агония длилась два дня. Несмотря на жуткие страдания, он словно подготовил свой великий уход, что произвело на меня огромное впечатление; глубоко растроганный и взволнованный, он повидал всех своих близких, которые собрались поддержать его дух и внушить надежду, что он будет жить.

Меня потрясло, когда он с трогательной искренностью обратился к книгам в своей библиотеке; он сказал им: «Прощайте, друзья!»

Это было необычайное и последнее признание в любви; два дня спустя, в пятницу 29 января 1837 года в четырнадцать часов сорок пять минут Александр отошел…

Говорят, что в высший момент смерти наше сознание опустошается и душа возносится; внезапно перед глазами всплывают и проносятся все образы нашей жизни. Что увидел Александр в этом прощальном хороводе? Мать его отчитывала, няня Арина Родионовна утешала, теща унижала, я же танцевала с Дантесом и улыбалась, император клал руку на плечо, дети его обнимали, поздравляя с днем рождения; он призвал к себе всех персонажей своих драм и романов; выстроившись в два ряда, они образовали триумфальную арку и встречали его криками «виват»; все его герои стояли с саблями наголо, а героини осыпали его розовыми лепестками. Они кричали во все горло, приветствуя своего создателя: «Да здравствует Пушкин, наше солнце!»; это было его последнее видение.

Снег продолжал падать крупными хлопьями, заглушая все звуки в лесу…

35. Прощальное письмо Жоржа Дантеса

Каждое утро соблюдалась одна и та же церемония, один и тот же ритуал: когда солнце вставало на горизонте, я торжественно подходила к великолепному инкрустированному трельяжу розового дерева, подаренному мне Александром на мое двадцатилетие. Я любовалась собой, глядя в зеркало, удовлетворенная и успокоенная. Очень аккуратно я выдвигала маленький ящик, в котором имелось потайное отделение. Все тот же звук, все тот же аромат, вырывающийся из него вот уже на протяжении многих лет. В крошечном тайнике – пожелтевшее от времени письмо, которое складывали и разворачивали десятки раз. Стоило мне прикоснуться к нему пальцами, оно раскрывалось само, подобно лепесткам пробуждающегося цветка. Я вечно перечитывала, как ежедневную молитву, эти строки, давно выученные наизусть: последнее письмо Жоржа Дантеса, моего возлюбленного, убийцы Александра, поскольку следует называть вещи своими именами. Каждый день я совершала тайный обряд: благоговейно открывала его, опускалась на колени у окна и смотрела на величественное движение звезд.

Письмо Жоржа Дантеса начиналось не нежными словами, не обычными его обращениями: моя милая Наталья, драгоценная моя Наталья, а сухим: Наталья!

НА-ТА-ЛЬЯ, три удара, отдающиеся в моей голове, как те три удара в дверь, когда мне пришли сообщить, что его пистолет серьезно ранил Александра. Перечитав письмо в энный раз, я снова убираю его на место, резко захлопываю ящик – звук, как удар молотка, вгоняющего гвоздь в крышку гроба красного дерева, где покоился мой муж.

Я долго колебался, прежде чем отправить вам это послание, начинал барон Жорж Дантес ван Геккерн.

И действительно, кто бы поверил, что убийца мужа осмелится обратиться к его вдове наутро после своего преступления!

Наталья, мне больно предпринимать этот демарш; мое раскаянье равновелико осознанию того святотатства, которое я совершил. Судьба была ко мне безжалостна; и вам, и мне было бы слишком тягостно упоминать о подробностях той трагедии, единственными виновниками которой мы являемся; я сознательно подчеркиваю МЫ, а не ВЫ или Я.

Следует просто понять, чем стали последствия ребяческих, необдуманных действий; я жертва образа жизни, эпохи, в которую псевдомужественность сильного пола и ложные представления о покушении на честь служат лишь прикрытием нашей неспособности быть самими собой.

Наталья, повторяю, я осуждаю себя, Себя, Жоржа Дантеса, барона ван Геккерна, за то, что я убил на дуэли Александра Пушкина, величайшего гения русской поэзии. Я знаю, что русский народ никогда этого не забудет и я буду навечно проклят в народной памяти. Когда я думаю о чудовищности моего поступка, то осознаю, что я погасил звезду в небесах… К счастью для России и всего мира, эта звезда будет всегда гореть на небосводе потомков, в вечности.

Но исход дуэли мог бы быть и совсем иным; могу даже утверждать, что все к этому располагало: Александр тоже был прекрасным стрелком. Любой инцидент мог послужить поводом для дуэли; такова была его вторая натура. Наталья, вы должны знать: это была первая дуэль в моей жизни, в то время как Александр участвовал или бросал вызов в доброй паре десятков. Смерть была его соседкой, я же всегда видел ее только издалека, для меня она была лишь абстракцией, философским понятием. С нею сталкивались мои солдаты, это они ходили с нею рядом и ей противостояли. По правде говоря, я даже не могу ее себе представить; впервые я увидел ее приближение, когда ваш муж пребывал в агонии, пока мы везли его к вам домой. Как жестока жизнь! Это в моих санях Александр испускал дух, словно мои угрызения совести сопровождали его кончину.

Наталья, я написал: «МЫ НЕСЕМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ!».

Эта пронзительная фраза преследует меня ежедневно, как лейтмотив. Я молю Господа простить мне мой непростительный грех. Наталья, вы же знаете: я никогда не хотел, не желал устранения Александра. Для меня он всегда был лишь мужчиной, который украл, похитил у меня идеальную женщину, которую я избрал и любил и с который хотел бы прожить до конца жизни. Мысли о том, что я совершил, не оставляют меня ни на мгновение, ни на секунду. Скованный неизгладимым раскаяньем, игрушка собственного примитивного мужского эго с несообразными представлениями о чести, я, согласившись на эту глупую дуэль, попал в ловушку, как самодовольный петух. Я хотел бы кануть в любую бездну и не смею более на себя смотреть.

Кто я такой, на самом-то деле?

Мелкий французский офицер, из трусости покинувший свою родину, спасаясь от нового режима, вместо того чтобы сражаться и мужественно защищать свои убеждения. Кстати, именно в этом обвинил меня Александр во время той жестокой перепалки, свидетельницей которой вы стали. Я сбежал из своей страны, с той земли, на которой родился. Я сбежал, не зная стыда, отрекшись от национальных французских ценностей, чтобы найти убежище здесь. Вчера меня изгнала Франция, сегодня подвергла остракизму Россия! Как в античной Греции, когда бросали в море имя убийцы, выгравированное на устричной раковине!

Я проехал через Пруссию, уже не чувствуя себя французом, но еще и не ощущая себя русским… Мне пришлось задать себе простой вопрос: что значит быть французом? Серьезная проблема! Означает ли это только говорить на языке? Я сознательно оторвался от своих корней; сохранил ли я еще немного пыли на своих подошвах? Что до крови, которую мои предки проливали за Францию, я готов был из оппортунизма предоставить ее в распоряжение другой нации. Одна-единственная причина, делающая из меня француза, – это французская поэзия и литература, которые утешают мою жизнь, да еще нечто неопределенное, вроде пристрастия к любви и героизму!

Благодаря связям отца мне оказал покровительство король Фридрих Вильгельм Третий, я надеялся сделать военную карьеру в Пруссии, но, когда выяснилось, что начинать придется с самых нижних ступенек лестницы, моя гордость, мое тщеславие и моя спесь восстали. Направляясь в Россию, я познакомился с бароном ван Геккерном. Дальнейшее вам известно. Барон был одинок и очень богат, он сделал меня своим единственным наследником. Наша встреча была делом чистого случая: невероятное стечение обстоятельств, достойное приключенческого романа. Я приехал в Россию; довольно красивый мужчина (если отбросить ложную скромность), я представительно выглядел в своем великолепном кавалергардском мундире; короче, я нравился всем женщинам Санкт-Петербурга – юным девицам, незамужним дамам, а также вдовам! Я был любимцем двора и города, жизнь складывалась наилучшим образом. Однако, будучи кокетливым, самовлюбленным, претенциозным, спесивым, иногда надменным, всегда самодовольным, я был пресыщен – я словно отовсюду вернулся, еще нигде не побывав!

Каждое мое появление на балах, концертах или приемах вызывало восхищение и враждебность других военных – и, разумеется, вашего неизменного мужа! Тот факт, что я иностранец, окружал меня лестным ореолом. На любом светском собрании меня встречали с редкой доброжелательностью. Я так и не дал себе труда выучить хоть слово по-русски, да это и не имело смысла, поскольку и при дворе, и в любом аристократическом месте города, от самых знаменитых салонов до самого узкого светского круга все изъяснялись по-французски. Я обманывался, моя власть была лишь иллюзией.

От кого я получил ее? Ни от кого, вернее, причиной была снисходительность царя, который в порядке исключения позволил мне, как иностранному офицеру, вступить в элитный гвардейский императорский полк. Вспомните, в этом тоже Александр меня упрекал.

Я принес смерть противнику, которого сам себе выдумал. Ибо, и сегодня я вынужден это признать, я выдумал себе все: любовь, страсть, соперника! Любовь – а что такое любовь? С вами я испытал истинный удар молнии, мгновенную влюбленность, ради которой был готов убить. Если само чувство было миражом, значит, я это сделал зря. Я даже не был убийцей из ревности! Я должен был согласиться на это раздельное владение. Или я слишком многого хотел от Александра? Нет, я не циник, я стараюсь понять, вообразить. Я очень часто думаю о нем, это воспоминание постоянно меня преследует.

Я уже не единожды рассказывал вам о нашей встрече в ресторане «Дюме»; слово за слово, мы прониклись друг к другу симпатией, потом Александр пригласил меня к вам в дом. Когда я размышляю об этом, мне в голову приходит безумная мысль, и я спрашиваю себя: не встревожила ли вас завязывающаяся между нами дружба? Вы присутствовали, как зрительница, при наших беседах, но всегда находили предлог, чтобы ускользнуть. Вы оставляли нас одних, словно старых солдат, которые делятся боевыми воспоминаниями или ностальгическими историями их бывших любовных побед. Когда вы снова присоединялись к нам, то становились жертвой ситуации, которую называют «третий лишний»: трое человек разговаривают между собой, вскоре кому-то из них удается привлечь к себе внимание одного из собеседников; третье лицо чувствует себя безнадежно отодвинутым на задний план, оно более не вызывает никакого интереса, оно становится «третьим лишним»!

Недовольная этой близостью, вы придумали довольно простой план: покорить меня и тем самым восстановить прежнее трио, а затем исключить из него Александра. Это была опасная игра, потому что вам был хорошо известен собственнический характер вашего мужа; но вы обожаете играть с огнем. И вы блистательно преуспели; но я и подумать не мог, что эта стратагема приведет к трагедии. Я горячо восхищался вашим супругом; он был необыкновенным человеком в самом прямом смысле этого слова. А потому мне пришлось задать себе четыре вопроса.

Какова была истинная природа ваших чувств к Александру? Любили ли вы меня, хоть на мгновение? По крайней мере, чувствовали ли вы ко мне хоть малейшую нежность или уважение? Или же все это было для вас лишь простым развлечением?

Я позволил себя околдовать: началось все с простого влечения, потом ваша поразительная красота озарила мою жизнь. Стоило мне увидеть, как вы появляетесь на балу или на приеме, мир вокруг вас исчезал, уступая место лишь вашему лучезарному присутствию. Я был зачарован, загипнотизирован, никогда в жизни я не был до такой степени ослеплен. С вами все, конечно же, обстояло иначе: разумеется, я вам нравился физически, я был привлекателен и вызывал у вас расположенность. Поначалу я служил для приятного времяпрепровождения и способом выделиться в обществе. После того, как я придумал себе свою любовь к вам, мне пришлось измыслить еще одну, к вашей сестре; мало-помалу я стал жить с вами обеими! Наши отношения вызывали немало вопросов, они возбуждали любопытство.

Вопрос, который все себе задавали, касался нашей связи – была ли она чисто платонической или же мы предались адюльтеру? Ответ остается за нами. Вы наслаждались тем, что были и обольстительницей, и обольщенной; двусмысленное удовольствие: позволить ухаживать за собой царю, а также многочисленным офицерам и молодым придворным. Вы не только кокетничали, но и разжигали страсти. Вы желали всех покорить, никогда не поступаясь и частицей себя, даже в долг! Александр и я были вашими добровольными жертвами. Вы играли нами обоими как безжалостная хищница, вы заслужили прозвище Черной Вдовы! Вдова – потому что Александр умер, и Черная, потому что вы сознательно распланировали в голове эту великолепную западню, целью которой было столкнуть нас и довести до дуэли. Вы предвидели, что кто-то из нас двоих умрет, один обязательно убьет другого!

Прекрасно изучив психологию своего мужа, который из-за любой ерунды готов был бросить вызов первому встречному, вы подстрекали Александра, расписывая с множеством подробностей в своих письмах, когда он уезжал по делам, ваши любовные подвиги при дворе: мужчин, которые вас обхаживали, не считая авансов от императора. В своих рассказах Александру вы не упускали ни единой детали, которая могла бы питать и разжигать его природную ревность.

Что же касается меня, вы разыграли передо мной несчастную женщину, забытую, униженную, презираемую литературным гением, который думает только о своей славе, а потому пренебрегает женой, да еще и изменяет ей на каждом шагу. Вашим навязчивым стремлением было выпорхнуть из семейного гнездышка, а единственным препятствием являлся ваш муж. Это вы зародили во мне мысль об этом убийстве. Говоря более прозаично, я был рукой и оружием, которые убили вашего супруга. Ваш призыв на помощь казался криком души, а я, наивный, доверчивый и влюбленный, я вам поверил.

Первый вариант возможного развития событий: если я умру первым, вы освободитесь от меня; вам останется убрать Александра. Это было бы довольно просто: достаточно похитить одно из его «революционных» писем и передать крамолу генералу Бенкендорфу, который с величайшей радостью озаботится тем, чтобы довести ее до сведения царя.

Второй вариант: позволить раскручиваться неумолимому механизму, пока он не приведет к неизбежному финалу; вы ничего не сделали, чтобы избежать этого столкновения. Вы прекрасно знали, что царь категорически запретил дуэли и карал тюремным заключением участников вне зависимости от их чина и звания. Александр мертв, и вы избавляетесь от меня. Браво, Наталья. Вы настоящая артистка!

Вы покорили царя – ровно настолько, чтобы поманить его возможностью любовного похождения, потом императрицу, чтобы превратить ее в свою светскую подругу и воспользоваться ее покровительством. В глазах всех вы всегда были сама чистота: идеальная женщина, примерная и верная супруга, жертва ревнивого, нетерпимого мужа, игрушка капризного и своенравного мужчины. Вот что я думаю, МАДАМ ВДОВА АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВИЧА ПУШКИНА.

Ваше честолюбие не знало пределов; после того, как вас провозгласили «самой красивой женщиной России», после того как вы покорили самого знаменитого ее поэта, вы пожелали на первое время стать избранницей царя, а почему бы и не новой царицей чуть позже! Все возможно, здоровье императрицы Александры Федоровны слабое и внушает самые серьезные опасения: у нее проявились тревожные симптомы туберкулеза. К тому же император и императрица более не представляют собой настоящую супружескую чету; вот уже несколько лет ходят разговоры, что царь не поддерживает интимные отношения со своей супругой; он выбрал себе любовницу, Варвару Нелидову, камер-фрейлину императрицы. При дворе все были в курсе сложившегося положения вещей. Но вы были фавориткой и очень умно разыгрывали роль дамы сердца короля. Ваша жажда власти, ваше стремление к могуществу более не знали границ.

Моя дорогая Наталья, существует одна тема, которую я никогда не осмеливался затрагивать: моя женитьба на вашей сестре. Вы так и не осознали всю глубину самоотречения, на которое я пошел, смирившись с этим союзом; вы ни разу не высказали ни малейшего замечания по этому поводу. Знайте, что я сделал это исключительно из любви и чтобы защитить вашу репутацию, вашу семью; как ни парадоксально – чтобы защитить ВАШ союз. Эта спасательная операция избавила вас от бесчестья и укрепила уважение к вам в обществе; вместе с тем я охранил ваш образ в глазах императора и императрицы. Вы ни разу не проявили и тени самой простой признательности за этот великодушный, я бы даже осмелился написать, героический поступок, ибо следует быть героем, чтобы добровольно расстаться и принести в жертву отношения с женщиной, которую страстно любишь и ради которой готов все потерять и даже умереть.

Вообразите мои мученья: оказаться вынужденным разделить всю свою жизнь с женщиной, которая не будит никаких мечтаний и не вызывает желания. Величайшая кара для мужчины. Чтобы замаскировать сложившееся положение, я согласился на дуэль, отправился на свидание со смертью, имея все основания предполагать, что избежать ее не удастся, поскольку Александр, как я уже говорил, был грозным стрелком, которого опасался и уважал весь Санкт-Петербург.

Вы без сомнения не забыли, что явиться должен был не я, а мой приемный отец; именно ему Александр адресовал свой картель, именно на него Александр указывал как на автора анонимного оскорбительного письма, которое получил, ему и надлежало принять вызов; как вы знаете, мой отец дипломат, и для него запрет драться действенен вдвойне. Во-первых, потому что это запрещено царем, а во-вторых, потому что он является посланником Нидерландов в России. Моим долгом как его сына было смыть пятно с его чести, приняв этот вызов, никто иной не мог взять это на себя. Это мой приемный отец должен был погибнуть.

Мне было важно установить истину для потомков. Однажды это письмо будет найдено!

С должной скромностью замечу, что, как мне кажется, мало кто был бы способен на такое самопожертвование; сама ситуация напоминает главу из романа, который мог бы написать ваш муж. Осознайте еще раз, что я женился на вашей сестре, которую не люблю и к которой питаю лишь безразличие; я разыграл отвратительную комедию.

Само по себе это оказалась несложно, поскольку она была влюблена в меня; вы сделали ее наперсницей наших с вами любовных встреч! Действуя таким образом, вы подпитывали то чувство, которое влекло ее ко мне; это постоянно поддерживаемое вами двусмысленное соучастие возбуждало ее и в то же время порождало ревность.

Ваше первое появление на балу стало для меня потрясением. Когда вы приблизились ко мне, меня словно парализовало, в то мгновение, когда я целовал вам руку, по мне прошла дрожь. Я более не мог говорить, только издал какое-то смешное бурчание; весь красный от смущения, я отвел глаза: смотреть на вас я был не в силах. Мое волнение было очевидно; от окружавших вас дам, конечно же, не укрылось мое смятение.

Меня раздирали скрывавшиеся во мне противоположные сущности – Марс и Венера…

Вечером в своей постели я лихорадочно пытался понять: с одной стороны, я испытывал бесконечную нежность и физическую зависимость от барона, а с другой стороны, все мои чувства бурлили от желания, вызванного вашими формами… Я не мог оторвать взгляд от вашей роскошной груди, выставленной на всеобщее обозрение. Двигаясь, вы не шли, а струились, ваши вызывающие изгибы не выходили у меня из головы. Ваша невероятная осиная талия – глядя на нее, женщины не верили своим глазам, особенно те, кому, несмотря на отчаянные усилия, не удавалось затянуть на себе платье! Величественная и в то же время воздушная, словно балерина из Каменного театра, вы пролетали по бальному залу, ваши шаги скользили, едва задевая пол…

Ваш муж более не выносил наших встреч, на его взгляд ставших слишком частыми и заметными. Ситуация еще больше накалилась после того, как он получил анонимное письмо, авторство которого он ошибочно приписывал моему приемному отцу. Не знающий меры ни в чем – в женщинах, в игре, в питье, в политике, а главное, в той любви, которую к вам питал, – Александр имел еще одну тайную слабость: лошади. И вот, на одной из верховых прогулок с вами его конь по непонятной причине встал на дыбы, и Александр тяжело упал на правую руку; это происшествие на всю жизнь обеспечило ему серьезные осложнения. Единственной свидетельницей были вы. Он настоятельно попросил вас ничего никому не говорить, чтобы его ущербность не стала известной. Именно по этой причине он более не принимал участия в балах, утверждая, что ему претит царящая на них манерная атмосфера. Отныне он едва мог держать правую руку вытянутой более нескольких секунд.

Только вы знали Истину, и вы поведали мне об этом происшествии с Александром. Толкая его на дуэль, вы держали в своих руках его судьбу и уверенность в его смерти. Сознательно, умышленно, преднамеренно вы отправили его на погибель.

Мне неведомо, как историки будут описывать это необычайное событие. Но с почти полной уверенностью можно сказать, что они возложат на меня полную ответственность и не найдут никаких смягчающих обстоятельств… Я убежден, что они выстроят бессмысленные теории заговора; они будут утверждать, что я все предвидел и предугадал: реакцию вашего мужа, его сангвинический и задиристый характер, что он обязательно ответит дуэлью на это подстрекательство. Для него было привычным делом послать картель по куда менее значительному поводу.

Они отдельно подчеркнут, что я как офицер императорской гвардии пользовался репутацией превосходного стрелка и мог быть уверен, что убью вашего мужа… Если только они не припишут мне других планов, еще более коварных.

И наконец, они предположат, что моя слепая страсть к вам не видела другого выхода, кроме как убрать вашего мужа, чтобы вы стали безраздельно моей.

Наталья, я посылаю вам это последнее письмо из Петропавловской крепости, куда я заключен. Странная судьба; у меня в соседях царевич Алексей, убитый его отцом Петром Великим, ужасные декабристы: Каховский, Пестель, Муравьев-Апостол; как вы можете заметить, я в прекрасной компании! Меня ждет суд, и я уже знаю приговор: смерть. Таково наказание за участие в дуэли; к тому же я, иностранец, убил вашего мужа, величайшего поэта России; при желании я мог бы сказать, что скоро к нему присоединюсь.

Вы осуществили ваше тайное намеренье: избавились от нас обоих. Итак, теперь вы свободны для вашего императора…

Без сомнения, вы постараетесь скрыть и стереть из памяти современников нашу связь.

В одиночество камеры я взял с собой единственный предмет – ваш портрет, отныне бесполезный. Нынче вечером я его сожгу. Ничего не останется от нашей любви.

Прощайте, я покидаю вас без ненависти, без жажды мести и без озлобления.

Мой пепел станет вашими воспоминаниями, унесенными по воле ветра.

Единственный мужчина, любивший вас, Жорж.

* * *

Получив письмо от Жоржа Дантеса, я была совершенно убита; он сделал из меня преступницу, послужившую причиной смерти Александра, это было чудовищно. Я винила себя, пытаясь отыскать в памяти малейшую деталь, которая могла бы подтвердить это обвинение. Жорж Дантес превратил меня в дьявольское отродье.

36. Четыре года спустя… 27 января 1841 года

После смерти Александра жизнь пошла своим чередом. У меня возникло ощущение, будто его уход стал лишь одним из происшествий в моем существовании; неужели я действительно жестока и бессердечна?

Мои сестры переживали куда сильнее меня… Александра была совершенно подавлена: она потеряла самое дорогое для нее существо. Она оплакивала его не как зятя, а как любовника, я получила тому подтверждение. Она была неестественно нежна и внимательна к нему. Он обрел в ней ту юношескую страсть, которая мне была чужда, если только им не двигало желание отомстить мне, наказав за мою аноргазмию. Я никогда не притворялась, будто испытываю невероятную любовь. Когда мы были помолвлены, Александр посылал мне пламенные письма, в которых описывал сжигавший его огонь… я редко отвечала ему, а вот Александра, моя сестра, поддерживала с ним бурную переписку. Я закрывала глаза; зачем лишать мечты девочку-подростка?

Уход Александра стал одной из трагедий в моей жизни, но не трагедией всей моей жизни…

В самом доме все растворилось в тумане моих воспоминаний: соболезнования знакомых, рыдания друзей, непонимающие взгляды детей, крики и стоны женщин, наконец, ужасающая агония Александра.

Время тогда не остановилось, оно просто пошло кувырком; мне казалось, что даже вещи разделяли мое горе. Впавшие в оцепенение стенные часы почтительно умолкли, их стрелки замерли неподвижно.

Это была неестественная смерть, своего рода небесный катаклизм, словно карающий Бог призвал к себе свое Создание, которого люди не заслуживали…

Но внезапно с неизведанной силой, словно вино слишком долго выдерживали в бочке, затычка вылетела.

Это проявилось самым непредвиденным образом. Жизнь, жизнь дикая и бьющая через край, безжалостно вступала в свои права и распространялась вокруг; приглушенные смешки детей со всею невинностью и дерзостью ворвались и нарушили ход зловещего часа; раскаты нервного смеха одного ребенка разбили смертельную тишину, за ним последовал другой, и далее по цепочке; вскоре всеми детьми овладел неудержимый, неконтролируемый смех… Онемевшие, потрясенные взрослые, находившиеся в комнате, смежной с той, где лежал покойный, переглядывались, но никто не осмеливался выбранить их или вмешаться. Мы даже невольно обменялись усмешками: заплаканная подруга Александра подошла к четверым мужчинам, непринужденно переговаривающимся и посмеивающимся.

– Вместо того, чтобы стоять тут с веселыми лицами, вы могли бы по крайней мере проявить сочувствие и выразить соболезнование присутствующим…

Молодая женщина строго отчитывала их за неподобающее поведение. Один из четверых ответил:

– Простите, сударыня, но мы всего лишь служащие похоронной конторы.

Что до меня, то вернулась прежняя рутина, и я все забыла; я снова была кокетлива, меня снедала жажда жизни. Все произошедшее казалось мне далеким, нереальным. Я словно прожила кошмар наяву.

На протяжении четырех лет я ни разу не возвращалась на кладбище; при дворе я вновь появилась только в этом, 1841 году и лишь по повелительному приглашению императора.

Злые языки давали себе волю, утверждая, что я бесчувственная женщина и никогда не любила Александра. На самом деле никто так и не понял, что я в действительности чувствовала. Мое поведение было продиктовано не безразличием, а просто полным параличом перед лицом смерти. Когда мне сообщали об уходе кого-то из близких, будь то родственник или друг, я не представляла, как себя вести; я ощущала панику и беспомощность; если я пыталась утешить их семьи, мои слова звучали фальшиво, я слышала звук собственного голоса, произносящего лишенные смысла речи, и замечала, как собеседник недоверчиво на меня смотрит.

Подобное лицемерие вызывало во мне прилив стыда. Как бы я ни пыталась, мне не удавалось быть искренней. Когда Александр потерял свою мать, он выбранил меня и так и не простил отсутствие во мне сочувствия, мою холодность в трагические моменты; мои чувства замирали. Он воспринимал это как эгоизм; должна признаться, я теряла всякую способность приобщиться к чьим-либо переживаниям; я так никогда и не сумела разделить боль другого, мне очень жаль, но это так. Я не могла разыгрывать перед ним комедию сострадания. Так же было и когда ушел из жизни его большой друг Дельвиг; заметив мое явное равнодушие, Александр не предложил мне сопроводить его на церемонию прощания.

Еще я вспоминаю кончину мамы моей лучшей подруги; я написала ей, чтобы выразить всю свою нежность, привязанность и понимание того горя, которое охватывает вас при потере самого дорого на свете существа. Я даже специально поторопила курьера, чтобы он пришел за моим уже запечатанным посланием, но в последний момент мужество мне изменило, и я отказалась от своего намерения, не в силах вручить конверт посыльному.

Без сомнения, я с такой тоскливой настойчивостью гнала от себя мысль о великом уходе, потому что меня преследовал образ моего собственного. Я больше не могла видеть его воплощение, и не потому, что оно меня пугало, – просто мне не удавалось его осмыслить.

Мне было невыносима мысль, что кто-то может вмешаться в мою жизнь, хотя я ничего не просила. Как если бы некто заявился к вам, хотя вы его не приглашали. Какое нахальство, какая редкая невоспитанность! Эти Парки хороши только для философов. Наконец-то господа философы нашли, о чем порассуждать. Зато о жизни им сказать было нечего, за исключением одних и тех же избитых истин. Этот сюжет им нравился; они были готовы исписывать страницы за страницами, спрашивая себя, что бы еще добавить. Они нашли свою золотую жилу: неисчерпаемый источник вдохновения души… или, вернее, ее испускания!

Меня приводила в оцепенение мысль прийти на могилу Александра.

Святогорский монастырь, где он был похоронен, находится более чем в трехстах пятидесяти верстах от Санкт-Петербурга, это настоящее путешествие. Всякий раз, когда я собиралась туда отправиться, я готовилась, тщательно подкрашивалась, надевала самое строгое черное платье, потому что речь шла о торжественном событии. Я уже готова была двинуться в путь, я долго настраивалась психологически; я собирала все свои силы и предупреждала Никиту Козлова. Но в тот момент, когда надо было ступить на облучок саней, я сдавалась, и это происходило каждый раз. Наконец, я сделала огромное усилие и решительно взяла себя в руки; может, для меня это была личная встреча с покаянием? Я давно заметила, что даже в самые несообразные моменты, как те взрывы детского смеха рядом с гробом, я невольно внутренне улыбалась, связывая эти два слова: «покаяние» и «Каин».

По дороге я размышляла; во мне зрело твердое убеждение, что за моими попытками уклониться скрывалась простая трусость; я пыталась избежать этой очной ставки.

Неразлучный и верный «дядька» Александра Никита Козлов терпеливо ждал меня; в его молчании чувствовался тяжелый укор – он уже привык к моим уверткам в последнюю минуту. Никита был существо необыкновенное, настоящий персонаж романа. Он состоял при Александре и защищал его с самого раннего детства; в нем дышала истинная сила природы. Чтобы представить себе его физический облик, достаточно вообразить Портоса из «Трех мушкетеров» Александра Дюма. Александр мог ночами бродить по московским улицам, заходить в самые подозрительные трактиры, в самые неспокойные места, бдительный Никита Козлов всегда был рядом. Но, с другой стороны, Александру частенько приходилось выручать «дядьку» из рук полиции или правосудия, потому что занятия Никиты не всегда отличались беспорочностью…

С точки зрения посторонних они представляли собой любопытную пару, загадочный тандем. Никита – спокойствие и безмятежность; Александр – ум, вызов и беспечность. Они походили на знаменитую мифологическую греческую пару: Ореста и Пилада. Никита был для Александра добрым духом, как в лампе Аладдина, – всегда готовым возникнуть и спасти. Александру достаточно было вспомнить о нем или воззвать, и Никита появлялся из ниоткуда совершенно непредвиденным образом. Они всегда были готовы довериться друг другу и пожертвовать собой ради другого: сила и разум. В любом месте и при любых обстоятельствах, если Александр сталкивался с малейшей проблемой, колосс с его геркулесовской силой одним своим присутствием наводил порядок и призывал к должному уважению…

Несмотря на бесчисленные вызовы на дуэли, на которые был щедр Александр, многих из них благодаря Никите удавалось избежать; ему не было необходимости драться в кабаках или трактирах, куда увлекал его Александр; стоило ему почуять, что дело пахнет потасовкой, Никита брал в руку одну из огромных фаянсовых пивных кружек, помахивал ею, чтобы все видели, и, не говоря ни слова, просто, спокойно и безмятежно раздавливал ее в своих пальцах на глазах у завороженной публики… Возможные участники стычки проникались этим зрелищем, и, словно по волшебству, боевой задор испарялся, разногласия сглаживались, снова воцарялись мир и покой.

По дороге я раздумывала над характером Александра; возникал образ человека благородного и милосердного. Прежде чем покинуть меня, у него хватило великодушия сказать:

– Будь покойна, ты не виновата в моей смерти, это дело касается только меня.

И добавил:

– Постарайся все забыть. Ступай в деревню.

Он даже подумал о моей будущей жизни и на прощанье дал последний совет:

– Носи по мне траур два года и потом выходи замуж, но за человека порядочного.

Прежде чем испустить последний вздох, Александр-Пигмалион осознал, что его творение не завершено; он захотел продолжить свой труд. Он даже расписал мое дальнейшее существование, желая охранять меня и после своего ухода, если только в последнем всплеске ревности не захотел управлять и руководить мною и после своей кончины. Мысли мои путаются. Воспоминания затуманиваются.

Несмотря ни на что, я превозмогла себя и приехала в Святогорский монастырь. Едва я вылезла из саней, меня посетила галлюцинация. Вызвано ли это было тяготами путешествия и усталостью? Мне показалось, что я различила доносящийся до меня голос; нет, это и впрямь был голос Александра, который по обыкновению бранил меня:

– И ты приезжаешь в такой час?

Однако вокруг не было ни единой живой души… Я повернулась к Никите:

– Ты слышал, Никита?

– Нет, Наталья Николаевна, знаете, здесь очень тихо, – сказал он, невольно про себя усмехаясь.

Потом из скромности и уважения он отошел, оставив меня в одиночестве предаваться своим мыслям перед последним пристанищем супруга. Едва он удалился, снова зазвучал голос Александра, и на этот раз я была уверена, что не ошибаюсь:

– Я жду уже четыре года, а ты все не появлялась… И смотри, сегодня ты не принесла мне даже букетика цветов! Сама видишь, ты меня не любишь, я так и думал, а теперь в этом уверился… Ты, конечно же, предпочитаешь по-прежнему встречаться с этим Дантесом и кокетничать с императором!

– Александр, не станешь же ты устраивать мне семейную сцену здесь, среди всех этих могил; это попросту неприлично.

Судьба-насмешница приберегает для нас странные сюрпризы… Через семь лет после смерти Александра я вступлю в брак с Петром Ланским. Тем самым мой новый супруг сможет испытать чисто мужскую радость победителя, который, пусть и после смерти соперника, взял верх над величайшим поэтом России.

– Это даже непристойно; если ты не прекратишь, я уйду и в жизни никогда не вернусь!

– О! Знакомые речи, Наталья Николаевна, вечный шантаж. Когда я отказывался покупать тебе новое модное платье, чтобы ты покрасовалась на балу, ты грозила, что не подпустишь меня более к своему божественному телу; я привык к такому твоему поведению.

– Ладно, хватит нам ссориться; надеюсь, тебе по крайней мере приятен мой визит! Знаешь, Александр, это стоило мне больших усилий, ведь я ненавижу смерть и еще больше кладбища. Тебе что-нибудь нужно? Скажи мне, иначе, когда я уйду, ты опять станешь корить меня за то, что я не уделяю тебе должного внимания; опять станешь утверждать, что я эгоистичная и холодная!

– Нет, нет, все хорошо; кстати, знаешь, здесь посещения редки, а соседи неразговорчивы. Я был действительно тронут, когда десятки тысяч людей пришли засвидетельствовать мне свою любовь и нежность; уверен, что однажды одна из моих поэм или какой-то стих задели их душу или сердце. Я счастлив тем, что хоть на мгновение дал им счастье. Вот что любопытно: когда умираешь, все твои недостатки исчезают; все твои шероховатости стираются, и ты внезапно предстаешь гладеньким, любезным, почти добродетельным. Твои бывшие враги становятся почти друзьями; твой уход уничтожает и хоронит как их злобу, так и их ненависть.

Моя смерть прославила меня, я и не ожидал такого успеха. Меня почти обоготворили, знаки почитания множатся. Молодой Лермонтов в своем стихотворении «На смерть поэта» посвятил мне бессмертные строки:

…он мучений

Последних вынести не мог:

Угас, как светоч, дивный гений,

Увял торжественный венок.

Говорят, мне даже собираются воздвигнуть множество памятников; знаменитый и при жизни, отныне я легенда! Жаль, что нельзя умереть несколько раз, все эти почести начинают мне нравиться.

– Ты строишь иллюзии, бедный мой Саша, весь двор, все эти аристократы и дипломаты явились только для того, чтобы покрасоваться и выставить себя напоказ; твои враги – ревнивцы, лицемеры, критики – встретились здесь, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Я помню, как чопорно они себя вели, как лили крокодильи слезы.

Александр сделал вид, что не расслышал, и, как всегда, отговорился шуткой:

– Дантес должен благодарить меня и ежедневно на меня молиться.

– Почему? – осмелилась спросить я.

– До того он был известным никем, а теперь он некто известный! Он навсегда вошел в историю как «человек, который убил Пушкина». Без меня у него была бы серенькая банальная жизнь. Я уверен, моя дорогая Наталья, что ты тоже сегодня любишь меня больше, чем вчера! Мои недостатки растаяли, как снег под солнцем… Я стал чист, эфемерен, вроде ангела… В качестве почившего мужа я достиг почти совершенства, мое пребывание на Земле оказалось вполне успешным. Я жил в немилости, а отныне я бессмертен! Ты принесла мне какие-нибудь новости?

– После твоей дуэли и смерти Дантес был арестован, сидел в тюрьме, а потом был выслан во Францию.

– Это самое малое, что он мог для меня сделать.

– Что до Катерины, она присоединилась к мужу во Франции. Барона Геккерна император изгнал.

– О, наконец-то прекрасная новость, – сказал Александр. – А как ты поживаешь?

– Я занимаюсь детьми, иногда получаю приглашение на бал, в общем, рутина. Скорбим ли мы? – сказала я. – Конечно!

– Я должен винить себя, – сказал Александр, – за то, что недостаточно говорил с тобой и недостаточно тебя слушал; я не проявлял должного уважения; мне нравилось играть с тобой, как с куклой, если осмелюсь так сказать! Твои упреки были справедливы. В сущности, с самыми образованными и умными женщинами я пересекался, но никогда не встречался по-настоящему.

– Объясни!

– Я никогда никому не доверялся или же в очень малой степени. С большинством людей ты лишь пересекаешься. Настоящая встреча – исключение, она случается только при слиянии душ или разумов; это как электрический разряд, пробежавший между двумя личностями, здесь не нужны долгие обсуждения, такие люди с первого взгляда узнают друг друга; даже необязательно разделять одни и те же взгляды или пускаться в интеллектуальные диспуты; совершенно не нужно уподобляться другому; подражание было бы смешно: я не ищу в другом моего второго «я», я хочу удивления, потрясения; я всегда желал жить в окружении чего-то необычайного!

– Ты действительно считаешь, что такое единение опасно?

– Да, потому что оно подразумевает полное обнажение; мы этого никогда себе не позволяем, не так-то легко освободиться от своего прошлого, от полученного воспитания, от привычек, от предубеждений. Они для нас и опора, и защита. Не очень легко превратиться в tabula rasa, как выражаются философы; наше прошлое липнет к нашей коже, как у бедного Геркулеса[104].

– Но разве не в этом способ обновиться и вернуть себе некую невинность? – сказала я.

– Ты безусловно права, Наталья, ты женщина идеалистических представлений.

– В конечном счете остаются три основополагающих вопроса, – добавила я. – Первый, и я всегда его себе задавала: чего я хочу от жизни? Второй: в чем причина несчастливой семейной жизни? И наконец: куда мы идем?

– Вопросы без ответов, – сказал Александр.

– Прежде чем я покину тебя, ты, великий поэт, произнеси нечто историческое, – с улыбкой попросила я.

– Нет ничего легче. Предлагаю, например: Alea jacta est![105]

– Блистательно, – сказала я; – но могу предложить нечто лучшее.

– Слушаю тебя.

– Morituri te salutant[106].

– Браво, – сказал Александр.

Мы расстались, заливаясь смехом.

Эпилог

Данзас молниеносно выхватил пистолет, который поэт спрятал под подушкой.

– Кончена жизнь, – пробормотал Пушкин и закрыл глаза.

Скованные на какое-то время непримиримой ненавистью, актеры этой трагедии вились вокруг гроба Александра Сергеевича Пушкина в сумрачном погребальном хороводе. Едва он преставился, круг распался и они рассеялись на все четыре стороны.

Наталья рыдала в опустевшем доме; душа поэта покидала привычные места… Сотни студентов, желающих в последний раз приобщиться к жизни гения, заполонили его жилище. Наталья и ее семья были напуганы этим ураганом любви, обрушившимся на их пристанище.

Жестокая цензура генерала Бенкендорфа запрещала сообщать или широко распространять известие о смерти писателя. Правительство опасалось народного возмущения. Страх охватил самых высокопоставленных чинов; волнение достигло своего предела. Тело Александра Пушкина намеревались отпевать в Исаакиевском соборе Адмиралтейства, но, охваченные паникой и растерянностью перед гигантской волной осознания этой мессианской смерти, власти распорядились в строжайшей тайне перенести останки, едва пробило полночь, в Конюшенную церковь.

При жизни бурное существование Пушкина не было усеяно розами, так оно и продолжилось за порогом смерти.

Назавтра, 30 января 1837 года, князь Одоевский написал в «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду»:

Солнце русской поэзии закатилось! (…) Пушкин! Наш поэт! Наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! К этой мысли нельзя привыкнуть!

Власть решила, что ей удалось, прибегнув к силе, скрыть или замять кончину Пушкина… Результат: более пятидесяти тысяч человек – школьников, студентов, простого народа – проходили перед домом с зари до полуночи; они молча плакали, отдавая поэту последнюю дань уважения…

В одиночестве, без Натальи, покинутый всеми на кладбище, за исключением Никиты Козлова, Прасковьи Александровны Осиповой и ее дочери Марии, Александр Сергеевич Пушкин был похоронен несколькими крестьянами местной деревни.

Его похороны странным образом походили на то, как похоронили музыканта, которого он превозносил: Вольфганга Амадея Моцарта… Пушкин, кстати, посвятил ему драматическую пьесу «Моцарт и Сальери», в которой, как ни странно, главной темой является Смерть. Эти гении умирают в крайней нужде и трагическом одиночестве; было ли то делом случая?

Александр Иванович Тургенев, один из друзей Александра, записал в своем дневнике:

Я бросил горсть земли в могилу; выронил несколько слез (…) – и возвратился в Тригорское.

* * *

Первый заговор во Вселенной был задуман Титанами; они взгромоздили друг на друга горы, чтобы добраться до Олимпа и свергнуть Зевса. История человечества изобилует сотнями комплотов. Цель всегда была одна: убрать того, кто присвоил власть или намеревается ее завоевать, подобно Цезарю или Катилине, или же отстаивают ее, подобно Марии Стюарт по отношению к Елизавете Первой, или же представляют угрозу, как тамплиеры по отношению к Филиппу Красивому или же Томас Бекет в противостоянии с Генрихом Вторым Плантагенетом в Англии…

Своеобразие и уникальность того заговора, который сплелся вокруг Пушкина, заключаются в том, что его истоки невероятны, смутны, беспорядочны, и только со временем этот заговор мало-помалу набрал силу.

История начиналась очень просто: в первое время каждый из участников не очень отчетливо себе представлял, что именно он предпримет, и не имел намерения прийти к тому трагическому финалу, который теперь всем известен. Заговор, целью которого было исчезновение Александра Пушкина, формировался весьма разнородно; каждый его элемент присоединялся к единому целому каким-то мистическим образом. Нарастало все медленно: шутки, намеки, шпильки, пренебрежение, потом пошли словесные нападки, оскорбления, вызовы и наконец – неизбежный картель. По неизвестным причинам напряжение внезапно усилилось. Ход времени ускорился, события понеслись все стремительнее. На ком же – одном или нескольких – лежит Ответственность?

У каждого из действующих лиц был вполне основательный повод желать устранения Александра Сергеевича Пушкина. Кто же питал самую глубокую ненависть, доходящую до желания его смерти?

Явно образовались две группировки. Мотивы первой носили эмоциональный характер: Екатерина, госпожа Нессельроде, Булгаков, Булгарин, Уваров, Идалия, Ланской и даже Наталья; второй группировкой двигали политические соображения: адмирал Нессельроде, генерал Бенкендорф; и, наконец, в царе объединялись оба мотива.

Солнечная и мифическая натура поэта, его непредсказуемый, воинственный и задиристый характер, его часто неуважительное поведение противостояли множеству вращающихся вокруг него личностей. Те подстерегали его, сплетая вокруг поэта невидимую паутину; в нужный момент одна из этих фигур потянет за какую-то паутинку, чтобы ускорить конец.

Каждый ничего не знал о другом, каждый действовал независимо, каждый вносил свою лепту, свою порцию неприязни. Они объединялись, сливались и выплескивались кипящим месивом.

«Добродетели теряются в своекорыстии, как реки в море», – писал Ларошфуко; в данном случае злопамятство терялось в мести, как ненависть в желании убийства.

Пушкина обвиняли во всех грехах: крамольных стихах, призывах народа к мятежу; охота на ведьм началась; заговор основывался на неопровержимой реальности: у декабристов нашли бунтарские писания и стихи поэта, прославляющие свободу.

Русский народ любил Пушкина безоговорочной любовью, но были распущены слухи и доведены до всеобщего сведения его тесные и двусмысленные связи с царем. Его представляли предателем дела народного, чтобы коварно обратить общественное мнение против поэта.

* * *

Что с ними стало?

Александра, в память о той нежности и любви, которые она питала к Пушкину, подобно преданной матери, очень долго заботилась о его четырех детях, Марии, Григории, Александре и Наталье… Она дождалась своего сорокалетия, чтобы выйти замуж за австрийского дипломата, барона Густава Фогеля фон Фризенгофа. Позже она приняла свою сестру Наталью в Словакии, где тогда жила; эта случайность позволила Наталье вновь увидеться с Дантесом. Нас мучает любопытство: о чем же они говорили?

Екатерина по воле невероятного стечения обстоятельств стала госпожой баронессой ван Геккерн Дантес. Она окончательно порвала со своей сестрой Натальей и последовала за супругом в Эльзас, на его родину, а затем в Париж, где он и завершит свою политическую карьеру. Наталья никогда не отвечала на ее письма; она так и не простит сестре брака с убийцей ее мужа…

Булгаков на свой лад тоже внес вклад, правда, скромный, в заговор, распечатывая письма Пушкина; он поставлял генералу Бенкендорфу сведения, которые подтверждали виновность поэта; наградой ему было чтение эротических посланий поэта своей красавице, распалявших его воображение.

Однажды вечером два князя, Иван Сергеевич Гагарин и Петр Владимирович Долгоруков, изрядно выпили. Последний под воздействием алкоголя, впав в эйфорическое веселье, похвастался, что был автором пресловутого «Диплома Рогоносца», полученного Пушкиным. Графологический анализ доказал, что он был самозванцем. Под псевдонимом граф Альмагро он написал книгу «Правда о России», в которой обрушился с жестокой критикой на все общество; он обличал «ложную знатность» некоторых русских родов, среди них и Пушкина, которого презирал; он получил свою месть. Но князь был изгнан из России, а потом из Франции.

Булгарин воспринял новость о смерти Пушкина с безмерной радостью; его соперник, человек, которого он боялся более всего, только что исчез с лица земли. Отныне массовая демагогическая литература могла наводнять Россию… Когда ему сообщили о смерти Пушкина, он цинично изрек:

Корчил Байрона, а пропал, как заяц.

Идалия Полетика была восхитительной женщиной, в красоте не уступавшей Наталье. Говорят, что пути Господни неисповедимы… Действительно, не будем забывать, что Идалия была незаконнорожденной дочерью графа Строганова, который взял на себя все расходы по организации похорон Пушкина, поскольку тот оставил супруге после своей смерти только 75 рублей. И тот же граф Строганов посоветовал барону ван Геккерну использовать Жоржа Дантеса, чтобы вызвать Пушкина на дуэль. Автор впечатляющей биографии Пушкина Анри Труайя задается вопросом, не Строганова ли следует считать виновником смерти поэта. И если мы продолжим выдвигать гипотезы, то почему бы не спросить себя, не Идалия ли, устроив в своей квартире ловушку Наталье, чтобы отомстить Пушкину за унижение, вслед за этим настроила своего приемного отца графа Строганова против поэта? Не обида ли влюбленной, но осмеянной женщины стала причиной этой роковой трагедии?

Барон ван Геккерн, замечательный стратег, ликовал. Он считал, что выиграл по всем пунктам; его реванш заключался в том, что он выдавал себя за жертву; он полагал, что ему удастся разжалобить царя. Ему, известному мистификатору, оказалось несложно манипулировать и генералом Бенкендорфом, навязчивым желанием которого было устранить врага империи.

Несмотря на все свои усилия, барон ван Геккерн был достойно отблагодарен. Царь всемилостивейше пожаловал ему «прощальную» табакерку, «золотую с портретом государя императора, бриллиантами украшенную», символ высылки посланников. Император поделился со своим братом, великим князем Михаилом: «Il s’est conduit comme une ignoble canaille[107]». Барон отбыл в Нидерланды, а позже был назначен посланником в Австрию.

Царь осыпал Бенкендорфа почестями и не единожды лично вручал ему знаки отличия за «беспорочную службу».

К концу жизни одряхлевший генерал утерял память; он постоянно забывал собственное имя, так что записал его на клочке бумаги, чтобы вспоминать… Он умер в море, на корабле, во время шторма.

Нессельроде, душа заговора, получил от царя поздравления. Главный застрельщик преследований Пушкина, он не мог скрыть свою радость и удовлетворение. Он совершил историческое деяние и очень надеялся получить от царя достойную награду за дивиденды от достигнутой выгоды. Но ему так и не удалось осуществить свою высшую мечту: стать премьер-министром царя. Тот никогда и подумать не мог, что в момент, когда он попросил адмирала запечатать письмо в секретарской комнате, Нессельроде вложит внутрь другую бумагу с указанием ложного места. Разоблачения можно было не опасаться, поскольку Нессельроде сам навел императора на мысль приказать капитану Ворошилову немедленно по прочтении сжечь конверт и его содержимое.

Великолепный дипломат, он умудрился во время подписания Лондонской конвенции 1840 года, объединившей Великобританию, Австрию, Пруссию и Россию, исключить из нее Францию, отсекая ее от Европы. Шатобриан позже скажет, что это было «дипломатическое Ватерлоо» Франции.

Забавный факт: во время русско-французской войны 1812 года Нессельроде был секретарем генерала Камински!

Дантес был арестован и помещен в Петропавловскую крепость; во время короткого судебного разбирательства он, самодовольный, высокомерный и дерзкий, сумел достаточно убедительными рассуждениями уверить судей в своей невиновности; как ловкому адвокату, ему удалось в умелой защитной речи снять с себя вину и доказать, что он никогда не имел намерения посягнуть на честь Натальи Пушкиной.

И тем не менее его препроводили на границу России. Жадный до денег и славы, он начал блистательную политическую карьеру в Париже: избранный депутатом, а затем самым молодым сенатором Франции, он сделал состояние, основав первую газовую компанию; это был успех карьериста… На самом деле любовные интересы, возможно, вовсе не были для него абсолютным приоритетом.

Он втянул Наталью в химерические отношения, которые привели только к потере иллюзий; он поманил ее выдуманным и ложно романтическим миром; осознавал ли он это? Их роман был всего лишь обманной игрой, в которой каждый изображал любовь и страсть. Узнаем ли мы когда-нибудь правду?

И наконец, если еще остались сомнения в истинном характере Дантеса, следующая история убедительно его продемонстрирует… Когда он узнал, что Пушкину на смертном ложе хватило доброты сказать: «Я все прощаю Дантесу», то сардонически отозвался: «Moi aussi!»[108]

Что до Петра Ланского, человека хитроумного, он вел тонкую игру: с одной стороны, он сумел сблизиться с Дантесом, скрывая от него истинную природу своих чувств к Наталье; с другой стороны, ему удалось воспользоваться мстительностью Идалии, побудив ее устроить то тайное свидание с Дантесом. Это он навел Идалию на мысль послать анонимное письмо Пушкину, уверенный, что оно вызовет у того ярость и желание наказать возлюбленного Натальи. Он предвидел импульсивную реакцию Пушкина. Сослуживец Дантеса по полку, он был отлично осведомлен о том, каким превосходным стрелком из пистолета тот являлся. После смерти Пушкина письмо, которое Ланской послал Наталье, произвело желаемое впечатление: его тон, уважительный, утешительный и в то же время предлагающий защиту, тронул ее. Неожиданно в 1846 году Ланского назначили командующим его собственным кавалергардским полком. В этом чудесном возвышении не обошлось без особой склонности императора к Наталье.

Разумеется, царь так или иначе принимал участие в махинациях против Пушкина. Пусть он не вдавался в подробности, тем не менее невозможно, чтобы он был не в курсе общего замысла. Однако он терял величайшего поэта своей империи. Отныне Николаю Первому предстояло одиночество и духовный целибат. Он вынужден был попрощаться с единственным умным, блистательным и свободным человеком, который осмеливался противоречить ему и спорить, несмотря на статус императора. Конец его уникального и исключительного собеседника напоминал легенду о двух самых знаменитых раввинах античности, Шаммайе и Гиллеле; эти два гениальных талмудиста царили в древнееврейской мысли своего времени; неотделимые друг от друга, они постоянно перекликались в своих толкованиях библейских текстов; ни один не превосходил другого; они рассуждали, спорили, «грызлись» до бесконечности по поводу смысла какого-либо текста, фразы, слова или даже буквы… Когда один из них умер, второй зачах, так никогда и не оправившись от потери, – его двойник покинул его.

Что касается царя, то ему пришлось всю оставшуюся жизнь беседовать лишь с жалкими льстецами. Когда Пушкин умирал, император послал ему записку: «О жене и детях не беспокойся, я беру их на свое попечение». И действительно, он скрупулезно выполнил взятые на себя обязательства; сыновья Пушкина позже были приняты в Пажеский корпус.

Император назначил Наталье весьма достойный пансион. Она была польщена и признательна за то, что он проявил такую участливость в поразившем ее трауре. Царь, верный данному обещанию, серьезно позаботился о вдове поэта: он предоставил ей обширную прекрасную квартиру в непосредственной близости от дворца… Его визиты становились все более частыми.

Пятого февраля, ровно через пять дней после кончины поэта, царь сбросил маску и цинично написал своей сестре: «Je n’ai rien de fort curieux à te dire d’ici. L’événement du jour est la mort tragique du trop fameux Pouchkin, tué en duel par quelqu’un qui a eu le tort au nombre de beaucoup d’autres de trouver la femme de Pouchkin fort belle sans qu’elle aye été le moins du monde coupable. Pouchkine n’a pas été de cet avis et a insulté son adversaire d’une manière tellement indigne qu’aucune autre issue à l’affaire n’était possible[109]».

Император принижал смерть Пушкина, отказывая ей в статусе события. Он словно оправдывал смерть и неотвратимость конца поэта неизбежностью судьбы. Хоть император формально запретил дуэли, он сознательно встал на сторону Жоржа Дантеса и считал нормальным такой финал жизни поэта. Царь саркастично заключал: «Au moins, il est mort en chrétien[110]».

Царь приветствовал замужество Пушкиной; он всегда проявлял особую чувствительность к ее непреодолимым чарам… В день ее венчания она получила в подарок изумительный браслет, усыпанный великолепными бриллиантами. Разве царь не носил под рубашкой тщательно спрятанный надетый на шею медальон – с портретом Натальи! Из-за того, что он множил войны, этот «жандарм Европы» проиграл в своем последнем противостоянии с Францией и Великобританией во время Крымской войны. Он умер перед капитуляцией.

Наталья, заплаканная, истерзанная, обессиленная, мало-помалу приходила в себя. Жорж Дантес и Идалия Полетика превратились в генеральных прокуроров.

Жорж упрекал ее в том, что она манипулировала им, натравливая на Пушкина. Идалия Полетика преследовала ее своей ненавистью даже после кончины Александра. Наталью представляли демоническим созданием, которое оказывало влияние одновременно на царя и на Дантеса, потом на Нессельроде и Бенкендорфа ради удовлетворения личных интересов.

Она всего лишь дважды посетила могилу супруга: первый раз в 1841 году, через четыре года после его смерти; второй и последний раз в 1842-м, по случаю возведения обелиска в честь памяти поэта.

Любила ли она в действительности Пушкина? Он сам задавался этим вопросом. И словно эхом ему вторит Ленский:

…но ты

Придешь ли, дева красоты,

Слезу пролить над ранней урной

И думать: он меня любил,

Он мне единой посвятил

Рассвет печальный жизни бурной…

Наталья, конечно же, мечтала лишь о простом спокойном счастье, как то, каким наслаждается кошка, удовлетворенно мурлыкающая у камелька… Без сомнения, она с облегчением вышла бы замуж за мужчину простого и спокойного, что и сделала в 1844 году.

Разве Пушкин в своем ослепительном пророчестве не описывает суть души Натальи и не предрекает ее брак с Ланским?

Мой бедный Ленский! изнывая,

Не долго плакала она.

Увы! невеста молодая

Своей печали неверна.

Другой увлек ее вниманье,

Другой успел ее страданье

Любовной лестью усыпить,

Улан умел ее пленить,

Улан любим ее душою…

И вот уж с ним пред алтарем

Она стыдливо под венцом

Стоит с поникшей головою,

С огнем в потупленных очах,

С улыбкой легкой на устах.

Как можно не поразиться последним строкам этого отрывка из «Евгения Онегина»? Какова природа упомянутого загадочного «огня» – это обещание сияющего рассвета нового будущего или же сделанное с дьявольской улыбкой признание безмятежной женщины, осознающей, что сама определила свою судьбу?

Однажды пополудни на рождественских праздниках Наталья делала покупки в магазине игрушек. Каково было ее удивление, когда она увидела императора, который тоже зашел за подарками. Николай, обрадованный встречей, попросил Наталью вернуться ко двору, дабы почтить его своим присутствием. Наталья снова вспомнила дорогу ко дворцу и продолжила играть роль королевы красоты на балах.

Однако она осуждала себя и сожалела, что передала Пушкину свое письмо вечером в канун его дуэли. Не повлияло ли оно на настроение мужа? Пушкин чувствовал, что Наталья ускользает от него: жизнь теряла смысл. Не стала ли дуэль умышленным самоубийством? Наталья винила себя, она предполагала, что Александр сознательно не пожелал стрелять первым. Он стоически ждал пули Дантеса.

* * *

Смерть Александра Пушкина стала скандалом. Среди многочисленных этимологий этого слова – древнееврейского, санскритского, латинского – самым интересным представляется греческая: σκάνδαλον, Skandalon, то есть ловушка, препятствие, о которое спотыкаются.

Княгиня Елена Белосельская-Белозерская и стала тем «камнем преткновения». Это она вынудила Пушкина споткнуться и невольно толкнула его в могилу. И действительно, когда генерал Бенкендорф задался вопросом, должен ли он не подчиниться приказам царя, Елена, неожиданно проявив интерес к разговору, позволила себе заговорить. Она повернулась к своему отчиму и сказала ему с очаровательной лукавой улыбкой:

– Но, отец, это же так просто, пошлите жандармов… но в другую сторону!

Произнеся это как бы в шутку, словно театральную реплику, она и представить себе не могла, что тем самым окончательно решила судьбу Александра Пушкина. Она приговорила его к смерти. Адмирал Нессельроде подхватил на лету эту остроумную мысль и претворил ее в дьявольскую западню, что и повлекло смерть поэта.

Уместно ли и сегодня еще задавать вопрос: «Кто убил Пушкина?»

* * *

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

* * *

Завершая эту литературную фантазию, я с волнением думаю о моем бывшем ученике Илье; он смотрит на меня сквозь пелену слов и слез.

Александр и Илья будут навеки связаны своей трагической судьбой. У них неисчислимо много общего, не говоря уже о скандально драматичной смерти.

Лица Александра и Ильи то накладываются друг на друга, то расходятся в стороны.

Илья, которого смерть скосила в ранней молодости, на многообещающей заре интеллектуальных возможностей, не мог бы даже произнести знаменитую цитату Поля Низана: «Мне было двадцать лет. Я никому не позволю говорить, что это самый счастливый возраст в жизни». Все стало невозможным для того, кто верил в свои мечты.

Александр, убитый в расцвете сил, в апогее славы, исполнил свое желание; его предсказание сбылось: Пушкин бессмертен!

Там, наверху, они продолжают перешучиваться и обмениваться философскими рассуждениями; они по-прежнему разделяют страсть к языку Мольера.

Там, наверху, пьянея от радости и свободы, покоритель сердец и денди, они пребывают в дружеском согласии и единстве.

Список источников

1. Pouchkine A., Eugène Onéguine, trad. Backès J.-L., Paris: Gallimard (Folio Classique), 1996.

2. Pouchkine A., Œuvres Poétiques, 1er volume, publié sous la direction d’E. Etkind, Lausanne: L’Age d’Homme, 1981.

3. Pouchkine A., Œuvres Poétiques, 2nd volume, publié sous la direction d’E. Etkind, Lausanne: L’Age d’Homme, 1981.

4. Pouchkine A., Le prisonnier du Caucase, trad. par E. de Porry. Paris: Firmin Didot, 1858.

5. Pouchkine A., Griboïedov A., Lermontov M., Œuvres, Paris: Gallimard (coll. Pléiade), 1973.

6. Anthologie de la Poésie Russe, Paris: Gallimard (Poésie), 1993.

7. Granhaye J., Les Décembristes. Une Génération Républicaine en Russie Autocratique, Paris: Ed. de la Sorbonne, 2011.

8. Grundwald C. de, Société et Civilisation Russes au XIXème siècle, Paris: Seuil (coll. Points), 1975.

9. Laran M., «Nobles et paysans en Russie (1762–1861)», Annales 21/1; Paris: Armand Colin, 1966.

10. Piccard-Güée E., Alexandre Pouchkine. Vie et Mort d’un Poète, Paris: Ed. La Diane Française (collection: Grands Hommes, Grands Destins), 1959.

11. Prévost J., «Puškin et le nationalisme russe», Revue des Etudes Slaves, t. 20, fasc. 1–4, Paris: IES, 1942.

12. Prilepine Z., Officiers et Poètes Russes, Genève: Ed. des Syrtes: 2019.

13. Shakespeare, Jules César, adaptation de M. Clavel, Paris: Livre de Poche № 6124, 1964.

14. Troyat H., Pouchkine, Paris: Perrin, 1976.

15. https://www.babelio.com/auteur/Alexandre-Pouchkine/4839/citations (consulté le 05.04.2021).

16. https://www.babelio.com/livres/Lermontov-Oeuvres-poetiques/382015 (consulté le 07.09.2022).

17. https://bibliotheque-russe-et-slave.com/Livres/Pouchkine%20-%20Poemes%20traduits%20par%20Tourgueniev.htm (consulté le 12.01.2022).

18. https://fr.qaz.wiki/wiki/The_Gypsies_%28poem%29 (consulté le 05.04.2021).

19. https://fr.wikipedia.org/wiki/Fadde%C3%AF_Boulgarine#cite_note-2 (consulté le 05.04.2021).

20. https://fr.wikisource.org/wiki/Sur_la_Mort_du_po%C3%A8te_(Lermontov) (consulté le 04.03.2021).

21. http://kapitalis.com/tunisie/2021/03/14/le-poeme-du-dimanche-ode-a-la-liberte-dalexandre-pouchkine/ (consulté le 28.04.2022).

22. Lettre d’Alexandre Pouchkine à Elizavéta Khitrovo (vers et au plus tard le 9 février 1831) https://rvb.ru/pushkin/01text/10letters/1831_37/01text/1831/1580_392.htm (consulté le 12.01.2022).

23. Lettre de Nicolas Ier à Alexandre Pouchkine datée du 28 janvier 1837 https://ru.wikisource.org/wiki/Письмо_А._С._Пушкину_28_января_1837_г._(Николай_I) (consulté le 18.05.2022).

24. Lettre de Nicolas Ier à sa sœur Anna datée du 3 février 1837. litved.com›docs/Pushkin-Benkendorf-perepiska.pdf (consulté le 18.05.2022).

25. https://www.persee.fr/doc/slave_0080–2557_1942_num_20_1_1405 (consulté le 19.03.2021).

26. https://philitt.fr/2016/11/18/denis-davidov-le-poete-hussard/ (consulté le 15.11.2021).

27. https://www.poetica.fr/poeme-593/alfred-de-musset-souvenir/ (consulté le 16.02.2022).

28. http://pushkin-lit.ru/pushkin/text/zametki/nachalo-avtobiografii.htm (consulté le 25.05.2022).

29. https://tunnel.ru/post-16-noyabrya-kalendar-istorii?mobile_version (consulté le 12.07.2022).

Примечания

1

По ассоциации с пьесой Луиджи Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора» (здесь и далее примечания переводчика).

2

Чистый лист (лат.).

3

Протей – мифологическое существо, обладающее способностью к перевоплощению; мог принимать любые обличья.

4

Суета сует и вся суета (лат.).

5

«мать семейства» (лат.).

6

Жак – кучер и повар Гарпагона в пьесе «Скупой» Мольера.

7

Церковная жаба (франц.).

8

Не будет ли она смотреть на меня как на коварного похитителя? (франц.)

9

Не почувствует ли она ко мне отвращения? (франц.)

10

Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем ее привязанность… (франц.).

11

Я ничем не могу ей понравиться (франц.).

12

Так, Поэт, ты паришь под грозой, в урагане,

Недоступный для стрел, непокорный судьбе,

Но ходить по земле среди свиста и брани

Исполинские крылья мешают тебе. (франц.)

Перевод В. Левика.

13

За неимением дроздов едят скворцов (франц.). Смысл: «на безрыбье и рак рыба» или «за неимением гербовой пишу на простой».

14

Отдай же молодость веселью!

Пока зима не гонит в келью,

Пока ты вся еще в цвету,

Лови летящее мгновенье —

Холодной вьюги дуновенье,

Как розу, губит красоту. (перевод В. Левика)

15

От доброго дерева добрый и плод (франц.).

16

Конец комедии (итал.).

17

Я, глядя на него, краснела и бледнела,

То пламень, то озноб мое терзали тело,

Покинули меня и зрение и слух…

(перевод с франц. Михаила Донского).

18

Цитата из трагедии Жана Расина «Британник», перевод с франц. Э. Л. Линецкой.

19

Здесь и далее Жорж Дантес говорит исключительно по-французски (он не владел русским языком). Для простоты изложения мы приводим его слова в переводе.

20

Наталья, могу ли я вас поцеловать? (франц.).

21

Циркумфлекс – один из пяти диакритических знаков во французском языке, имеет форму ^ и ставится в некоторых случаях над гласными a, e, i, o, u; может влиять на их произнесение.

22

Отец семейства (лат.).

23

Трема – один из пяти диакритических знаков во французском языке, имеет форму ¨, ставится над гласными e, i, u.

24

Акут и гравис – диакритические знаки, акут – ударение, падающее справа налево, гравис – слева направо, влияют на «открытость» звука «э».

25

«Увидеть Неаполь, Фикельмон и умереть!» (итал.)

26

Перифраза цитаты из «Береники»: «Но появился Тит и покорил тебя» (перевод с фр. Н. Я. Рыковой).

27

Арсиноя – подруга главной героини Селимены в «Мизантропе» Мольера.

28

Жечь свечу с обоих концов (франц.).

29

Перевод А. В. Фёдорова.

30

«El burlador de Sevilla y convidado de piedra» – «Севильский озорник, или Каменный гость» (исп.).

31

Стансы Малерба «Утешение г-ну Дюперье по случаю кончины его дочери».

И роза нежная жила не дольше розы – Всего одну зарю. (перевод с франц. М. З. Квятковского)

32

«аристократическое умение пустить пыль в глаза» (франц.).

33

Существовать (франц.).

34

Отвратительно (франц.).

35

Я темный рок, я страшных сил полет,

Я порождение слепой и мрачной тайны,

Я дух, родившийся из тьмы необычайной,

Иду невесть куда; и слушать обречен

Дыхание стихий, безумных сил закон

«Эрнани» В. Гюго, перевод с фр. Вс. Рождественского.

36

Заместитель.

37

Каменный театр (Большой театр) – петербургский театр, существовавший в 1784–1886 годах, с 1886 года – Петербургская консерватория. Первое постоянное в Санкт-Петербурге, крупнейшее в России и одно из крупнейших театральных зданий в Европе XVIII – первой половины XIX века.

38

Звезда балета, прима-балерина (франц.).

39

Имеется в виду басня Лафонтена «Молочница, или Кувшин с молоком» о направляющейся на рынок молодой молочнице, которая мечтает, как она продаст молоко и обзаведется целым хозяйством, но в результате, замечтавшись, разбивает кувшин. Последняя строка Лафонтена «Adieu, veau, vache, cochon, couvée!» – «Прощайте, бычок, корова, свинья и выводок курей» (франц.).

40

Habeas Corpus Act – «Хабеас Корпус Акт» (от ср. – век. лат. habeas corpus, букв. – «ты обязан иметь тело», т.е. присутствие арестованного в суде обязательно), в русскоязычных источниках также «Акт о лучшем обеспечении свободы подданного и о предупреждении заточений за морями».

41

«Дамский вестник» (франц.).

42

Человек имеет возраст своих сосудов (франц.).

43

Верят только богатым (франц.).

44

«Petit Courrier des Dames» («Маленький дамский вестник», франц.) – французский модный журнал.

45

Талион – категория юриспруденции и морали, также известная как равное (симметричное) возмездие. Принцип (правило) назначения уголовного наказания за преступление, согласно которому наказание должно точно, буквально соответствовать вреду, причиненному вследствие совершения преступления («око за око, зуб за зуб»).

46

Но вот Дантес явился,

И сладкий огнь в душе моей

Впервые засветился. (франц.)

Перифраза стиха Буало: Enfin Malherbe vint, et, le premier en France, / Fit sentir dans les vers une juste cadence… («Но вот пришел Малерб и показал французам / Простой и стройный стих, во всем угодный музам…» (перевод Э. Л. Линецкой)).

47

Майевтика – метод философствования, созданный Сократом, заключающийся в раскрытии истины путем последовательных вопросов.

48

Матамор (Капитан Матамор) – персонаж итальянской комедии дель арте, сатирический герой, трус, притворяющийся храбрецом, хвастун.

49

Фогель Людвиг Лаврентьевич (6.01.1771–3.09.1840) – цензор Цензурного комитета при Казанском университете в 1823–1824 гг.

50

Необходимое /условие/ (лат.).

51

Le Contr’un (франц.) – Против одного – окончание названия трактата на фр. яз.

52

Ничто не происходит из ничего (лат.).

53

Антиномия – противоречие между двумя логически обоснованными положениями; другими словами – противоречие нескольких законов.

54

Бог из машины (лат.) – в античном театре означал появление в развязке спектакля бога при помощи специальных механизмов.

55

Этимологически понятие «революция» (от латинского «revolutio», производное от лат. revolvere, revolutum – «возвращаться назад») означает «ре-эволюция», т.е. возвращение к прежнему, в исходную точку. Изначально использовалось астрономами для обозначения цикла движения планет. Позже характеризовало политическую трансформацию – внеплановый переход власти. Политическое применение слова révolution в значении: «насильственный переворот в управлении государством» происходит из французского и связано с именем Монтескьё.

56

Целью похода женщин в 1789 г. было вырвать короля из рук «аристократов» и привезти его в Париж, и тогда (женщины в этом не сомневались) в Париж хлынут хлеб и изобилие. «Пойдем, добудем пекаря, пекаршу и маленького пекаренка!» (фр. Allons chercher le boulanger, la boulangère et le petit mitron!)

57

я предпочитаю казаться скорее легкомысленным, чем неблагодарным (франц.).

58

Перевод Александра Давыдова.

59

Исключение подтверждает правило в не исключительных ситуациях (лат.).

60

«Зыблема, но не потопима» (лат.).

61

Непревзойденный, крайняя степень (лат.).

62

Пситтацизм – речь, подобная речи попугая, склонность повторять непонятные слова.

63

Для того, кто имеет честь и милость принадлежать к знати, предательство недопустимо! (франц.).

64

В Варшаве царит порядок (франц.).

65

«Нет ничего более тягостного, чем счастливое воспоминание в дни печали» (франц.).

66

Скорость не спорость / Спешить не для чего, если отправился вовремя (франц.) – первая строка басни Лафонтена «Заяц и черепаха» («Le Lièvre et la tortue»).

67

Когда б я, будучи юнцом,

Так не беспутствовал, о Боже,

Давно бы у меня был дом,

А в доме пуховое ложе (франц.).

Франсуа Вийон, Завещание, гл. XXVI; перевод Ю. Б. Корнеева.

68

Если вы будете пить, опережая жажду, она у вас никогда не появится! (франц.).

69

Суета сует (лат.).

70

Незамедлительно (лат.).

71

Ты, благородный потомок Чингисхана,

Царящий на поле брани,

В тебе суровость, пыл, порыв и самоотверженность,

Страсть к победе и преданность. (франц.)

72

Вольтер писал друзьям, что составляет словарь выражений короля Фридриха Великого.

73

Произносится как «cher ami» – «дорогой друг» по-французски.

74

Это до того похоже на празднество, и как жаль, что это завоевание! (франц.)

75

Война в кружевах – с легкой руки Вольтера изящное выражение «война в кружевах» стало применимо к многочисленным войнам 17–18 вв.

76

Если хочешь мира, готовься к войне (лат.).

77

Гоплит – в Древней Греции тяжеловооруженный воин.

78

Имеется в виду игра слов на французском: Béotien – беотиец, т.е. житель Беотии, одного из районов Греции, и béotien – профан, невежа.

79

Варшава должна быть разрушена (лат.). Перефразировка слов Катона: «Карфаген должен быть разрушен».

80

Вполголоса (итал.).

81

И так далее, и тому подобное; о других я умолчу (франц.).

82

Он бежит-бежит, хорек,

Хорек из лесу, дамы,

Он бежит-бежит, хорек,

Хорек из прекрасного леса (франц.)

французская детская песенка.

83

Роланд – герой средневековой героической поэмы «Песнь о Роланде», паладин с верным мечом Дюрандалем, погибший в ущелье Ронсеваль, защищая армию Карла Великого.

84

«Секретные комитеты» – временные высшие совещательные органы, существовавшие в Российской империи в середине XIX века. Секретные комитеты образовывались императором Николаем I для обсуждения проектов преобразований.

85

«У моей жены Екатерины (Жорж Дантес официально сочетался браком с Екатериной Гончаровой, сестрой Натальи) тот же мастер педикюра, что и у ее сестры Натальи; теперь я знаю, что у Натальи более красивая МОЗОЛЬ, чем у моей жены» – игра французских слов COR (мозоль) и CОRPS (тело), которые пишутся по-разному, но звучат одинаково, т.е. фраза прозвучала как «Теперь я знаю, что у Натальи более красивое тело, чем у моей жены».

86

Я не переживу, если с тобой случится несчастье (франц.).

87

Да, когда я говорил вам: я вас люблю, это было не так искренне… нежели: да, люблю тебя (франц.).

88

Я люблю тебя больше, чем всех моих близких вместе взятых, и не мог больше тянуть с этим признанием (франц.).

89

Для нее я сделаю что угодно! (франц.)

90

Намерение сотрудничать (лат.).

91

Пушкин, вы всего лишь фанфарон,

Я вполне готов к вашим уловкам,

Дорогой Пушкин, следите за моим выпадом,

Нет, Екатерина не каприз (франц.).

92

После отчаянных попыток приударить

За Натальей, моей дорогой избранницей,

Он назавтра влюбляется в ее сестру.

Какой пыл от короля ловеласов!

Но мы не вчера родились.

Браво, мсье то ли Жорж, то ли Геккерн и т.д.!

Самое время вам писать водевили!

Вы и так уже автор-навозник! (франц.).

93

Намек на мундир камер-юнкера: этот чин обычно присваивался совсем молодым людям и для Пушкина был довольно унизительным.

94

Вы пыжитесь тем, что вы поэт-освободитель,

Но на самом деле вы лишь самозванец! (франц.)

95

Бог из машины (лат.) – неожиданная развязка.

96

слишком много воды утекло (франц.).

97

Я люблю роскошь и даже негу,

Все удовольствия, любой вид искусств.

Чистоту, хороший вкус, украшения.

Такие чувства присущи любому порядочному человеку»

(франц.). Вольтер, «Светский человек».

98

Но рвенье на словах – цена какая им? (франц.) – перевод Ю. Б. Корнеева.

99

Историографом рогоносцев (франц.).

100

Полные Кавалеры, Командоры и кавалеры Светлейшего Ордена Всех Рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного Великого Магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единодушно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором Великого Магистра Ордена Всех Рогоносцев и историографом Ордена. (франц.)

101

Ну, вы идете, моя благоверная? (франц.)

102

Переделка знаменитого стихотворения Ронсара:

Quand vous serez bien vieille, au soir, à la chandelle,

Assise auprès du feu, dévidant et filant…

(Когда вы будете совсем старенькой,

вечером при свете свечи

Сидя у огня, разматывая пряжу…)

Вариант Натальи:

Когда вы будете совсем старым,

вечером при свете свечи

Сидя у огня, говоря вздор и запинаясь…

103

«Третье мая» (исп.) – речь идет об историческом полотне Гойи «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года».

104

…липнет к нашей коже, как у бедного Геркулеса – согласно древнегреческому мифу, причиной смерти Геркулеса послужила прилипшая к телу отравленная туника.

105

Жребий брошен! (лат.)

106

Идущие на смерть приветствуют тебя (лат.).

107

Он повел себя как последний мерзавец (франц.).

108

Я ему тоже! (франц.)

109

«Здесь нет ничего такого любопытного, о чем бы я мог тебе сообщить. Событием дня является трагическая смерть пресловутого Пушкина, убитого на дуэли неким, чья вина была в том, что он, в числе многих других, находил жену Пушкина прекрасной, притом что она не была решительно ни в чем виновата. Пушкин был другого мнения и оскорбил своего противника столь недостойным образом, что никакой иной исход дела был невозможен» (франц.).

110

«По крайней мере он умер христианином» (франц.).

Content

Клод Марк Камински
Тайный дневник Натальи Гончаровой

Предисловие

Введение

Пролог

1. Кто я?

2. Красавица и чудовище

3. Детство и юношество

4. Моя встреча с Александром

5. Возвращение Александра

6. Александр отказывается от женитьбы

7. Наталья Ивановна теряет голову

8. Коммерческие переговоры

9. Женитьба

10. Ты и вы

11. Литературное творчество

12. Культура: мое наваждение

13. Александр, человек излишеств и противоречий

14. Изменник и ревнивец

15. Александр, незнакомец

16. Жизнь вне романтики

17. Мир балов

18. Явление Жоржа Дантеса

19. Первая встреча с Жоржем Дантесом

20. Двусмысленная верховая прогулка

21. Царь похищает Александра

22. Царь принимает Александра

23. Император и поэт

24. Урок истории от императора

25. Игра в правду

26. Смерть матери Александра

27. Неожиданная встреча

28. Влюбленный император

29. Последний бал

30. Ловушка и признание Идалии Полетики

31. Ссора между Александром и Жоржем

32. Встреча в верхах

33. Мое последнее письмо Александру

34. Последнее путешествие

35. Прощальное письмо Жоржа Дантеса

36. Четыре года спустя… 27 января 1841 года

Эпилог

Список источников

Примечания