Викки Латта

Дирк Лайер. Мое темнейшество

Глава 1

Дурное дыхание изо рта у человека – в сущности, не такая и неприятность. Проблема, когда собеседник уже не дышит вовсе. А тебе его при этом нужно допросить…

Впрочем, для опытного некроманта не бывает окончательно умерших, как и совершенно молчаливых. А запах… К нему со временем привыкаешь и перестаешь реагировать на тлен со смрадом. Зловоние не настораживает. Его принимаешь как должное.

Куда подозрительнее, если свежеподнятое умертвие не пахнет вовсе. А уж если от него исходит аромат фиалок, то это повод насторожиться…

Так что, когда ноздрей коснулся едва уловимый многослойный аромат, я оскалился, печенкой чуя неприятности. А запах между тем щекотал ноздри и вызывал желание вдыхать его полной грудью. Восхитительный аромат…

Правда, источало его уже начавшее разлагаться тело. Это была женщина. Хотя скорее старуха. Морщины на покрытом трупными пятнами лице, седые волосы… Впрочем, последние были уложены в кокетливую прическу и украшены явно девичьей заколкой. Карга, которой было не меньше семидесяти, до самой смерти явно пыталась молодиться. Да и после того, как сыграла в ящик, осталась кокеткой. Вон в гроб даже духи прихватила – фиал, что висел на цепочке на дряблой шее, источал приятный запах, заглушая вонь мертвечины.

– Это и есть твоя женушка? – скептически уточнил я у клиента.

– Она, зраза старая! Сколько крови из меня выпила, пока не сдохла… И, даже сдохнув, не дает пожить нормально. Спрятала свои бирюльки – и, довольная, лежит в гробу, лыбится, – сплюнув, произнес щеголь.

От аристократа у этого смазливого прыща была только оболочка. Зато какая выдающаяся… Правильные черты лица, светлая кожа, за гладкость которой наверняка отвечал брадобрейный амулет. Густые темные волосы уложены в идеальную прическу с легкими кудрями, приглаженными и зафиксированными помадой.

Видимо, за морду и то, что пониже ремня, богатая карга и взяла этого пижона в свою постель, а потом и в супруги. Одела в темный фрак с длинными фалдами и белоснежную рубашку с жабо и начала выгуливать по столице. Как породистую левретку. А он возьми и войди во вкус. Загуляй, как подзаборный кобель, и проиграйся в карты… И дело наверняка бы закончилось скандальным разводом, но малой подсуетился и успокоил взревновавшую бабульку так, что упокоил. Но и она отомстила, хоть и из могилы.

Об этом сам щеголь мне, конечно, не сказал, но я привык проверять, с кем имею дело, так что был в курсе предыстории. Этот же расфуфыренный вообще был не сильно разговорчивым, зато уж больно нервным. Суетился, как неопытная шлюха под клиентом. Глазенками стрелял, обливался холодным потом, когда договаривались… И все блеял про то, что нужно узнать, где покойница спрятала свои деньги…

Интересно, он, когда свою благоверную травил, так же трясся? Впрочем, это не мое дело, поскольку за него мне не заплатили. А вот за что дали аванс – это достать покойницу из-под земли, пока щеголя самого не достали те, кому он задолжал…

Впрочем, мне плевать было и на то, прирежут ли этого напомаженного. Главное, чтобы смазливый рассчитался сполна. О чем я и напомнил:

– Оставшиеся деньги вперед.

– С чего бы! – возмутился пижон. – Ты еще свою часть сделки не выполнил. Она ничего не сказала.

– Могу отпустить плетение, будешь сам допрашивать, пока она тебя – жрать, – добродушно предложил я. Сегодня я вообще был на удивление тихим и скромным – мог тихо прикопать. Скромно взять себе у трупа причитающееся. Если бы клиент решил возражать и угрожать.

Но щеголь хоть и был гадом последним, но трусом-то – первым. Потому проворчал сквозь стиснутые зубы что-то про наглых некромантов и отдал мне кошель.

Взвесил тот на руке.

– Трех монет не хватает.

Щека сопляка, слегка порозовевшая от уличного холода, дернулась, и тип нехотя отдал мне все.

– Инквизиции на тебя нет, – зло проворчал вдовец. – Теперь спрашивай давай у старухи, где цацки, и поживее. А то я замерз уже ждать.

Я лишь хмыкнул. Осенняя полночь на старом кладбище, где вольготно меж могил гуляют туман и мрак, – это не тенистая аллея центрального парка в середине лета. Да и запретные чернокнижные ритуалы не веселая забава.

А вырядился пижон именно как для променада в столичный полдень. И теперь, видишь ли, зябко ему среди мрачных надгробий.

Щеголь передернул плечами и поежился под луной, которая едва пробивалась сквозь густые облака, отбрасывая зловещие тени. Видно было, что щеголю тут неуютно настолько, что жутко. Но жажда наживы оказалась сильнее страха. Правда, ненамного, судя по тому, как этот наглец, вдовец, жеребец и прочий… -ец топтался рядом с кругом из свечей.

Тех было ровно двенадцать. И напротив каждой из них, зажженных и оплывавших воском, я начертил на земле руны, полив те собственной кровью – малая плата, которую просила тьма за запретный ритуал. Инквизиторы требовали куда больше – тюремный срок, а то и участие на зажигательной вечеринке под названием аутодафе. На такой некромант – главный гвоздь программы, вбитый, точнее, привязанный к столбу.

Мне же сгореть на работе не хотелось. Поэтому я предпочитал жечь сам. Пульсарами. Но пока жареным не пахло. Наоборот, воняло фиалками. И это насыщенное амбре из фиала покойницы начинало уже подбешивать. Тлен и смрад были хотя бы привычны. Надо поскорее заканчивать и закопать уже эту старуху. Снова. Потому я буднично, без балаганных фокусов с искрами магии и темными клубами чар приказал умертвию:

– Говори, где лежат драгоценности, – и пустил по плетению силу, заставляя старуху подчиниться моей воле.

Тело краги дернулось. Она сопротивлялась изо всех сил, противясь моей воле. Но я был сильнее. Гораздо сильнее. И душа, которая ненадолго вселилась в тело нежити, сдалась, заговорив.

Можно было бы, конечно, обойтись простым вызовом духа, но без телесной оболочки тот менее сговорчив. Да и сил на призыв уйдет больше, как и времени. К тому же мне хотелось посмотреть, как щеголь будет махать лопатой. Один вид этого надменного прыща, пыхтящего с заступом в руках, стоил многого!

– Деньги лежат в тайнике, за шкафом, – начала покойница. Ее голос был булькающим, но вполне четким: умерла она не так давно, и голосовые связки еще были относительно целыми, неразложившимися. Правда, говорила она медленно, все же для звуков нужно было набирать воздух в легкие. А для мертвяка это дело непривычное

– За каким шкафом, грымза?! В поместье их полно! – взбеленился клиент и едва не переступил круг из свечей, но я отбросил его от границы волной силы.

Пижон отлетел, плюхнулся на кучу свежей земли. Переступи он незримую черту – и сам бы сдох: круг отлично умел высасывать души из живых и утягивать в мертвомир. Но клиент, кажется, этого даже не понял.

– Какого демона! – выкрикнул он уже мне и вскочил с земли, набычившись.

– У меня их много, выбирай любого… – охотно предложил я. – Но если хочешь отправиться к ней, то в следующий раз мешать тебе шагнуть в круг не буду.

Мои слова дошли до щегла не сразу, но когда он все осознал, то стал белее, чем его жена-покойница. И «спасибо» вырвалось у него не иначе как от испуга.

Хотя я бы и не думал спасать этого идиота, если бы его смерть в круге не спровоцировала выброс силы. На такой инквизиция точно бы среагировала. Так что спасал я свои нервы, время, а не этого прид…

Впрочем, стоило только вспомнить о карателях, как они явились. И без всяких выбросов магии.

Приближение этих ребят я почуял, как акула каплю крови – издалека. Так что пассом разорвал путы, что связывали призрак покойницы с ее телом. Душа старухи тут же улетела в мертвомир. А труп безвольной куклой упал обратно в гроб на дне могилы.

Я же подхватил сумку с инструментами, перекинул ремень через плечо и перемахнул через могильную ограду.

Это произошло так быстро, что клиент даже ничего не понял, продолжая таращить на меня свои зенки.

– Э-э-э! – запоздало возмутился он. – Ты не закончил!

– Я как раз закончил. А насчет тебя – не знаю. Она сказала, где деньги: за шкафом. Моя часть работы и клятва исполнены, – усмехнулся я.

Мироздание тоже посчитало, что мы с пижоном в расчете, и метка, что появилась на моей руке после того, как мы с клиентом условились и ударили по рукам, исчезла. Я оголил запястье, убедился, что кожа чиста…

– Что вообще происходит? – меж тем завертел напомаженной башкой клиент.

– Ты сетовал, что инквизиции на меня нет. Ну вот она и появилась, – оскалился я, поправил перекинутый через грудь ремень сумки, убеждаясь, что та не будет мешать при беге, подхватил шляпу, нацепив ее на рыжую макушку, и сделал то, что делает каждый уважающий себя некромант, если хочет остаться в живых на неспокойном кладбище, когда силы не равны: дал деру.

– Эй! – понеслось мне вслед, и только. Этот идиот даже не подумал линять…

Я же перемахнул через могильный холм, еще через один. Стрелой пролетел кусты сирени, как со стороны разрытой могилы донеслось:

– Ни с места! Сдавайтесь! Вы обвиняетесь в использовании темной магии…

Кажется, этот придурок все же поменял суму на тюрьму… правда, по не сильно выгодному курсу. А мне же, чтобы не оказаться за решеткой, стоило поднажать…

Каратели, взявшие мой след, в лучших традициях ищеек и не думали отставать. Началась погоня по узким мощеным улочкам старого города. Я знал эти места как свои пять пальцев, но инквизиторы не отставали.

Какие же долбанутые, в смысле, целеустремленные и на всю голову ребята!

Про долбанутость, кстати, это не образно. Это буквально. Молодчики в черных мундирах долбили меня пульсарами от души. Чаще, правда, мимо. Но пару раз едва не зацепило.

Резко сворачивая в один из переулков, пришлось пригнуться. Заряд магии просвистел рядом с лицом и врезался в кладку, высекая искры и каменную крошку. Та чикнула мне по скуле, оцарапав.

Хорошо, что не в глаз… Плохо, что вообще задело… А просто отвратительно то, что инквизиция и не думала отставать!

Я пробежал по узкому переулку, в котором разминуться не то что двум всадникам, пешим-то с трудом удалось бы. Не оглядываясь, кинул за собой черный мрак, чтобы стереть все следы и оторваться.

Туман заклубился, потек по брусчатке, на которой выбоин было больше, чем булыжников, заскользил над поверхностью луж, сточной канавы и начал подниматься к черепичным крышам, чьи козырьки прогнулись, точно кошачьи спины…

Но топот позади не отставал.

Спасаясь, выбежал на перекресток. Сердце билось уже где-то в глотке, воздуха не хватало, так что глотал его уже ртом, как рыба, когда увидел, что впереди как спасение забрезжила освещенная улица.

Спальный район. Ухоженные домики, жители которых привыкли к безопасности, впрочем, не забывая об охране: вокруг домов мерцали охранные контуры, предупреждая, что непрошеным гостям заходить не стоит. Вот только рядом с одним из зданий периметр оказался разомкнут: на уровне второго этажа было настежь открыто окно…

Кто-то захотел подышать свежим воздухом и забыл запереть… Зря. Дважды зря. Потому как рядом рос раскидистый дуб. И его ветки как раз тянулись к распахнутым створкам. Удобно слезать, когда сбегаешь от родителей, чтобы погулять с дружком или подружкой.

И удобно забираться в дом таким, как я…

Не медля ни секунды, устремился к дубу, взлетев на нижние ветки с ловкостью кошки. Я поднимался все выше, листва скрыла меня от взглядов инквизиторов, выскочивших следом. Замер.

Каратели пробежали подо мной. Они хоть и потеряли след, но не свою упертость. Так что скоро вернутся и начнут прочесывать заново, потому стоило поторопиться.

Осторожно шагнул по ветке. Та не была особо толстой. Прогнулась, но мой вес выдержала. Шаг. Второй, как по особо скрипучему старому паркету. А дальше – прыжок. И я уже оказался на подоконнике. Охранный контур смолчал.

Еще миг – и окно уже было закрыто, а я стоял в комнате. Здесь витал аромат лаванды и еще чего-то исключительно девичьего.

Сразу вспомнилась старуха с кладбища. И я скривился. Вот гадство…

– Вот гадство! – словно прочитав мои мысли, пискнули из дальнего угла.

Среагировал мгновенно.

Больше проснувшаяся не издала ни звука: я успел подскочить к ней и заткнуть рот. Банально. Ладонью. На заклинания времени не было.

И тут с улицы раздался командный голос:

– Обыскать каждый куст! Он не мог далекой уйти!

Девица под моими руками дернулась, а затем и вовсе отчаянно забилась, как птица в силках. Глаза зло блеснули в свете луны. Расширенные черные, как два омута, зрачки, темно-синяя радужка с алым, как у демоницы, отливом. Этот хищный блеск контрастировал с невинными чертами лица, облаком светлых, точно у небесных посланниц, волос.

Норовистая попалась. И с характером. Попыталась меня сначала лягнуть и сбросить, но я лишь вдавил ее в простыни, прижав к постели. Тогда бестия попыталась меня укусить. За руку, которой я зажал ей рот.

Но я прижал ладонь сильнее, зафиксировав и не позволяя стиснуть зубы.

– Дернешься – и будет хуже… – предупредил я.

Она побледнела и затихла. Только продолжала таращиться на меня своими невозможно-синими глазами, полными ужаса и, кажется, вот-вот готовых пролиться слез.

Наверняка уже навоображала себе всего, что только можно. А особенно – чего нельзя.

– Даже не надейся. Насиловать не буду, – хмыкнул я. Все же успокаивать и утешать девиц – не мой профиль. Я предпочитал проводить с ними время немного иначе: весело, жарко и без обременений.

А ту намечалось скучно, мокро и с истерикой. Одним словом – не мой профиль. Но куда деваться из спальни, если на улице по твою душу шныряет целый отряд инквизиции.

Вот я и решил, что слезы вынести легче, чем приговор судьи. Тем более что плач – чужой. А палач будет мой.

Девица же тем временем, услышав, что на ее честь не покушаются, реветь передумала. Да и вообще начала зыркать на меня куда как решительнее, словно собиралась взять реванш. Зря я, похоже, сказал, что насилия сегодня в планах не предвидится… Во всяком случае, с моей стороны. Насчет блондиночки я был уже не так уверен.

Она дернулась снова, явно метя коленом в то место, которое многим мужчинам мешает в бою, но я успел прижать ей ногу, так что в спальне послышалось возмущенное мычание. Но его заглушил шум под окнами.

Судя по звукам, что-то яростно, словно имея личную неприязнь к веткам, ломал кусты и матерился. Правда, не на заросли, а на неуемное начальство, приказавшее прошерстить все, но найти некроманта. То есть меня.

Услышала это и девица. Замерла. Вопросительно глянула на меня, словно сомневаясь: гожусь ли в опасные бандиты или рожей не вышел…

Судя по тому, как приподнялись светлые брови, все же последнее. Ну да, я скорее походил на лиса, разворошившего курятник, чем на мага смерти. А все потому, что темный дар обычно выжигал все краски из своих носителей. Именно из-за этого большинство чернокнижников щеголяли с шевелюрой цвета пепла. Вот только со мной у мрака вышла промашка. Как был сызмальства в приюте рыжим, таким сейчас и остался. Зато надменности у меня было сразу на двух некромантов.

В ней-то я и искупал по самую пегую макушку девицы. Та даже спесь из взгляда убрала. Хотя, если бы она вся, целиком, убралась, например, в обморок, было бы лучше. Но увы…

Так что время шло, мы играли с девицей в гляделки, под окном интригующе шуршали… Комната спальни, выполненная в светлых тонах, с кроватью под балдахином и с туалетным столиком, все больше наполнялась томительным ожиданием.

Я не чаял, когда куда подальше уберутся инквизиторы, а пепельная – когда в преисподнюю провалюсь из ее комнаты я.

Вот только с последним была маленькая проблема: стоит только отнять одну руку ото рта девицы, как она заорет – это к пифии не ходи. Второй же пятерней я удерживал обе руки шустрой демоницы. Еще и телом пришлось навалиться на нее. Чтоб не дрыгалась.

И сейчас я отчетливо ощущал под собой все изгибы фигуры. Чувственные и соблазнительные. Такие будоражащие. И тело вдруг отозвалось. От желания из груди выбило воздух, а ниже пояса все налилось тяжестью. Вот смрад и гниль!

Я прилично поистратил сил, пока призывал дух старухи из мертвомира. Потом когда пытался оторваться от погони… Так что организм требовал восполнить резерв. А самые простые способы это сделать – как сделает пожрать, поспать или потр… потискать девку. С первыми двумя, увы, пока было без перспектив. Зато третье было в руках, и плоть среагировала, минуя мозги.

Пепельная подо мной тоже ощутила мои твердые намерения и сглотнула, взглядом без слов возмущенно говоря: ты же обещал никаких изнасилований.

– Если не будешь провоцировать, то и не случится, – прошептал я. – Ты ведь не будешь?

Она тут же закивала. И в этот момент шум под окном наконец стих. Мы с пепельной еще на какое-то время замерли недвижимыми, а затем я решил рискнуть. Призвал тьму и выдохнул короткое проклятие.

Магический фон легонько заколебался, а девица подо мной обмякла. Сейчас она, когда не пыталась вырываться, кусаться и царапаться, была почти милой. Тело, как назло, вспомнило приятную мягкость девичьей груди, и в штанах вновь стало тесно.

Да демоны дери! Отвернулся со злостью то ли на пепельную, то ли на себя. Сейчас стоило подумать не о ней, а о том, как выбраться отсюда.

Я настороженно подошел к окну. На улице никого не было. Похоже, каратели все же ушли достаточно далеко и не услышали…

А если я сейчас потороплюсь, то они меня и не увидят. Никогда больше.

Створки бесшумно открылись, и спустя секунду я спрыгнул на влажную траву, приземлившись рядом с поломанным кустом сирени.

Глава 2

Под покровом густой ночи я тенью пронесся по извилистым мощеным улочкам, нырнул в подворотню, где даже днем царил сумрак, попетлял по трущобам, сбивая следы, и выплыл в гончарном квартале.

Мои шаги звучали едва слышно, как шорох листьев под легким ветром. Крысы, копошившиеся в куче черепков у дороги, даже не обратили внимания, когда прошел мимо них. Они азартно пищали, деля меж собой полугнилое яблоко. Все как всегда.

Досточтимые горожане спали, в отличие от зла в моем лице, которое, согласно поверьям, никогда не дремало.

Это, конечно, были россказни. Отдых нужен всем. Ибо как творить чернокнижие, когда глаза слипаются, а во всем теле одна сплошная усталость, избавление от которой – постель.

Так что желание было одно – прийти к себе и как следует наспаться. Потому я направился к домику, главным достоинством которого была невзрачность. Фасад с неяркой, но аккуратной отделкой. Окна небольшие, со ставнями, черепичная крыша… пройдешь мимо такого – и тут же забудешь. Самое то для тех, кто не хочет привлекать к себе внимание.

Именно поэтому я и выбрал его. Вернее, мансарду, которую сдавал полуслепой старик-хозяин. Я арендовал ее на улице Лебеды. Единственное окно выходило на мост Вздохов, названный так потому, что по нему на казнь вели осужденных из тюрьмы, что была неподалеку.

Вход в мое жилище был отдельным, со двора, по ступеням лестницы с полугнилыми перилами. Зато благодаря этому я не беспокоил хозяина своим прибытием, а он меня – глупыми вопросами, на которые получал бы бессмысленные ответы.

Вот я и взлетел по ступеням наверх, зашел в комнату и, заперев дверь на охранные чары, рухнул на постель, чтобы задрыхнуть до утра. Я проспал бы и дольше, если бы не настойчивый полупрозрачный вестник, колотивший мне в стекло с упорством дятла. Продрал глаза, открыл окно, и птица тут же влетела внутрь и лопнула мыльным пузырем. А мне под ноги шлепнулась засаленная и сложенная в несколько раз бумажка, которая была внутри нее.

Я выругался и поднял записку. Развернул. Прочитал. Нахмурился. Перечитал. И выругался еще раз. Гораздо длиннее и заковыристее.

«Рви когти, Ллойд. На тебя объявил охоту глава инквизиции. Ночью на погосте поймали говорливую птичку, и та под пытками напела о тебе на смертный приговор». Почерк у приятеля – Секиры – был ужасным, а смысл написанного – и вовсе отвратительным.

Я сжал лист в кулаке, а через пару секунд раскрыл ладонь. На пол посыпался пепел. Таким обычно кликуши рекомендуют посыпать себе голову и после причитать – авось святой Наныл снизойдет на тебя своей благодатью.

Но я на благость вышних полагаться не привык. Мне с темным даром скорее помогут демоны мертвомира. Ну или их представитель на земле – Штропс. Этот пройдоха был стар, как сама столица, и из него сыпался песок так, что никакой гололед не страшен. Но, несмотря на седины, башка у хрыча работала, как хроносы, четко и без сбоев, а вывести он из города мимо стражи мог хоть крылатого, упиравшегося всеми лапами дракона на привязи так, что ни один кирасир бы не заметил.

Так что я решил, не дожидаясь ночи, навестить седого прохвоста, за которым имелся должок. Пусть проведет меня катакомбами за стену.

С такими мыслями я помотал башкой, пытаясь прогнать остатки дремоты. Не помогло. Все еще клонило в сон. Так что пришлось окунуть башку в таз с холодной водой, что стоял еще с вечера рядом с окном. Та оказалась ледяной настолько, что даже мысли скукожились. Зато в голове прояснилось и давить подушку больше не тянуло, и я начал собираться.

Без суеты, но и не мешкая сложил в две переметные сумы все самое необходимое. Верный ритуальный нож засунул в левое голенище, кинжал – в правое. Вокруг одного запястья обернул ленту с метательными звездами. На втором – ремень с капсулами. Одернул рукава, прикрывая манжетами мои «браслеты».

Нахлобучил шляпу так, чтобы тень от полей скрывала лицо, накинул плащ и вышел вон, притворив дверь. Что-то мне подсказывало, что сюда я больше не вернусь.

Уходить было привычно. Сколько раз я оставлял так за собой все. Сначала с мастером. Так чернокнижник себя называл. А я, собственно, был его подмастерьем. Хотя чаще – приманкой для нечисти.

Колдун подобрал меня на улице, когда я сбежал из приюта, где сироты выживали скорее не благодаря, а вопреки: скудные пайки, вечно сырые, темные и мерзлые комнатушки, рванина и старое тряпье из пожертвований и работа наравне со взрослыми.

По мнению попечителя, только упорным трудом воспитанники богадельни могли искупить свой главный грех – появление на свет в результате блуда. Ведь почти все тут были подкидышами. А детей, рожденных честными горожанами в законном браке, матери не бросали. Такова была логика главы приюта.

Так что я сызмальства сдирал руки до мяса в щелоке, стирая господские рубашки, и пальцы не раз обжигал об уголья утюга, драил полы, таскал дрова и корзины, надрывая пуп…

Занятий в приюте же почти не было: зачем тратить время на обучение грамоте тех, кто предназначен для черной работы? Хотя мой друг Одо (в то время я еще верил, что бывают друзья) умудрялся воровать из кабинета настоятеля книги и читал их по ночам. Приятель умел читать: его угораздило очутиться в приюте в восемь лет, когда родители погибли от черной гнили. Других родственников у Одо не было. А вот память о матушке, которая когда-то и научила его складывать буквы в слова, осталась. Именно поэтому друг с таким остервенением и вгрызался в строчки: чтобы не забыть мать и ее науку.

Но это было скорее исключением из правил. Большинство приютских до четырнадцати лет понятия не имели о грамоте. Лишь за два года до выпуска старших обучали основам, чтоб могли читать по слогам, считать до полусотни и ставить вместо крестика подпись. Для прислуги этого было достаточно.

А нас, малышню, только шпыняли. Но сбежал я не из-за этого. Во мне проснулся темный дар, которым я не умел управлять.

Для попечителя же страшнее блуда и двенадцати смертных пороков была лишь темная магия. К слову, он и светлую тоже не жаловал. Проще говоря, был исключительно толерантен и чародеев обеих мастей ненавидел одинаково. Узнай глава приюта о моем даре – нашел бы способ, как меня прикончить. На костре ли инквизиции или в застенках – это уж как получится. Но в том, что прикончит, я не сомневался. Настоятель был одержим борьбой с магиками. Поговаривают, что когда-то его семья погибла из-за какого-то волшебника, и теперь он был фанатично одержим местью.

Так что я не стал дожидаться вендетты и слинял. Не сказать, что на улице жилось многим лучше. Холода было столько же, драк – даже больше. Но и еды тоже. Благодаря дару, который подчинялся мне все лучше, добыть еду становилось все проще.

А одним снежным утром, аккурат перед изломом зимы, я попался мастеру на глаза. Думаю, маг прошел бы мимо, но заметил, что я, прося подаяния, могу еще и ловко срезать кошельки. Да не ножом, а темной магией. И он подобрал меня.

Вместе мы скитались по городам и весям империи, перенимая опыт и стараясь не сдохнуть. Чернокнижник был уже немолод и знал, что можно, а что нельзя и как можно, когда нельзя. Но все же даже с таким опытом частенько мы едва уносили ноги.

А один раз не сумели. Попали. Каратели. Из арбалета в спину мастера. Болт прошил сердце сразу и навылет. Так что никакое заклинание не исцелило бы.

Я тогда утащил мертвое тело на себе. И похоронил… Тогда, помнится, падал первый снег. А сейчас точно так же в воздухе белело. Только от опадавшего цвета вишни, которая торчала из-за низенького забора палисадника, мимо которого я шел. Глаза начали слипаться: от жаркого весеннего солнца разморило, и хотелось прикорнуть.

Я знал, что, если хочу выжить, недостаточно лишь быть бодрым, ловким и смелым. Надо еще при этом не зевать! А последнего так хотелось, аж челюсти сводило. Но я держался сам и держал под контролем всю улицу, по которой топал.

Мои шаги гулко отдавались по брусчатке, впереди маячила вывеска кабака «Гнилой зуб», к которому я и держал путь. Если Штропс сейчас где и был в это время суток, так только тут.

Войдя внутрь, я ощутил, как густой запах дыма и дешевого пойла ударил в нос, как опытный боец – под дых. Да, это был мой бзик – запахи. С учетом того, что я был некромант, то еще извращение. Но я ничего не мог с собой поделать. Всегда принюхивался и различал… Иногда казалось, что я ощущаю даже те ароматы, которых в природе и нет вовсе: опасности, вожделения, страха, скорби…

Здесь вот пахло безнадегой, угаром и неприятностями для случайных гостей.

В полумраке среди помятых лиц и усталых глаз я нашел того, кого искал, – Штропса. Я сел напротив него, и он, не отрываясь от своей кружки, бросил на меня взгляд из-под седых кустистых бровей.

– Хех, не ждал я сегодня увидеть тебя здесь. Думал, уже поймали… – его голос был хриплым, словно у ворона.

Я наклонился ближе, и в полумраке глаза старика блеснули, как два угля.

– Мне нужно уйти. И ты знаешь, как я могу это сделать…

Он едко усмехнулся:

– Да ты, должно быть, схватил проклятие безумия, рыжий. Вся стража на ушах стоит – говорят, ищут шпиона. Все ворота перекрыты. У каждого выхода из катакомб – по шпику…

Пот, гниль и смрад! Угораздило же меня попасть в розыск вместе с каким-то шпионом. Стиснул зубы. Ну уж нет! Без пропуска через стену я отсюда не уйду. Надо будет – душу из Штропса выбью и обратно затолкаю, но из столицы выберусь.

– В первый раз, что ли, на твоем веку государственных преступников ищут? – Я приподнял бровь, глянув на старикана. – Таких облав было много. А вот должок у тебя передо мной один-единственный, с клятвой на крови… – усмехнувшись, протянул я.

Старик, отхлебывавший свое пойло, услышав это, закашлялся. Он прекрасно понял, о чем речь. И за отказ мне помочь он может заплатить жизнью.

– Лис, это может закончиться плахой… – протянул он.

– А в ту ночь, год назад, когда я тебя на погосте спасал, рискуя шкурой, для меня все могло закончиться гробом. Так что оплата за услугу сходная…

Хрыч уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, когда входная дверь бухнула о стену и с порога раздался приказ:

– Это имперская стража! Именем Владыки, стоять! Не двигаться!

При этих словах у меня заныли зубы. Твою ж преисподнюю…

Впрочем, не у меня одного оказалась подобная реакция на стражей. Их здесь вообще не жаловали. Да и сами кирасиры, мягко говоря, недолюбливали местных завсегдатаев. Одним словом, ненависть была взаимной. Правда, врут те, кто говорят, что из такой ненависти не может родиться ничего хорошего. Драка так получилась просто отличной!

А началась она с удара деревянной кружки о шлем стражника. Сидевший у входа детина обрушил утварь на голову стоявшего рядом служивого. От встречи двух жбанов раздался треск, и служивый упал, оглушенный.

Тут же кирасиры вскинули арбалеты. Кто-то не удержал палец на спусковом крючке, и болт с чавкающим звуком впечатался в стену, прошив при этом бутылку, которую держал в руках какой-то забулдыга. Так что теперь в его пятерне оказалась лишь стеклянная розочка от горловины.

– Это был мой первач! – взревел выпивоха и глянул на дозорных, как бык на красные подштанники.

– Бей их! – раздалось тут же из угла.

– Мочи гадов!

– Дави сволочей!

Крики полетели со всех сторон, но их легко перекрыл властный голос хозяина «Зуба»:

– Резать стражу только за порогом моего заведения!

– А душить, колоть и топить можно тут? – тут же деловито уточнил Штропс, оглядываясь и пригибаясь.

Вовремя. Над седой макушкой как раз просвистела чья-то метательная звезда.

Я тоже не спешил вмешиваться в заварушку. Потому как, во-первых, за участие мне не заплатили, а во-вторых, самых активных бойцов магическими силками вязали обычно первыми. И хотя среди этих кирасир магов не было…

А вот у появившегося спустя пару секунд подкрепления таковой имелся. На это ненавязчиво намекнул разрезавший воздух пульсар, врезавшийся в стойку рядом со мной.

– По-моему, наш разговор подошел к концу, – по-светски заметил Штропс, оглядываясь. – И в завершение беседы, в знак нашей дружбы, хочу вернуть тебе должок. Вывести отсюда…

– Из города? – деловито уточнил я.

– Из таверны, – хмыкнул старик.

Я поморщился. Вот пройдоха! Я, вообще-то, не на это рассчитывал. И тут на весь зал раздался бас:

– Р-р-разойдись!

И спустя мгновение в окно на бреющем полете шлемом вперед вылетел кирасир и вынес собой створки. В оголившемся проеме я увидел стражу. Так, значит, перекрыли не только вход… Таверну оцепили, а это значит, что деваться отсюда было особо некуда.

– Идет, – процедил я.

Старик протянул руку, и не успел я по ней ударить, как пришлось увернуться от летевшей в меня скамьи.

Припал к полу, придерживая шляпу, и увидел, как скамья пронеслась вперед и снесла бы того самого мага, но он успел сжечь ее заклинанием на подлете.

На миг все вокруг окрасилось алым. Едва сдержался, чтобы не выставить щит: используй я темный дар, и это сразу бы почувствовал светлый. Палиться было нельзя. А вот палить стражникам по всем – еще как можно. И из арбалетов, и магией.

Последняя как раз и стала причиной того, что какой-то объятый пламенем бородач начал кататься по полу, пытаясь сбить огонь.

Я огляделся в поисках Штропса. Тот шустро на четвереньках, с поистине тараканьим проворством несся под стол. Вот только едва старик оказался там, как сверху на столешницу запрыгнул один из стражников, фехтуя клинком и отбиваясь отточенной благородной сталью от кочерги. Ей орудовала бабища необъятных размеров. Причем она так ловко нападала, что чувствовалось: по молодости она была отчаянной пираткой, не иначе.

Только мне некогда было любоваться их поединком. Я нырнул по примеру Штропса под стол и последовал за стариком. И вот на середине пути над моей головой раздался звон металла, и меч пробил дерево рядом со мной. Отточенная сталь прошила столешницу прямо перед моим носом.

Выругался сквозь зубы, обогнул острие, вылез из-под стола и наткнулся на чьи-то сапоги. Взгляд прошел выше, и я увидел того самого светлого мага – любителя швыряться пульсарами. Судя по округлившимся глазам этого патлатого, он признал во мне некроманта без всяких наводящих подсказок в виде темных чар.

– Недобрый день! – выпалил я и сработал на опережение: не вставая, крутанулся на колене и врезал ногой по голенищу противника.

Раздался хруст, и патлатый заорал от боли. Я пнул его по колену, добивая, и светлый начал падать, теряя равновесие.

Я перекатился кубарем, врезался в ножку стола, а маг рухнул рядом. Его лоб с грохотом встретился с половыми досками, отправив противника в отключку и оставив на память внушительную шишку, которая тут же начала наливаться багрянцем.

Поправив шляпу, я понял, что хотя лежать на полу может быть приятно и даже полезно для спины, однако злоупотреблять этим не стоит. Иначе, пока расслабляешься, кто-нибудь не только свалится на тебя сверху, но и выведет из строя. Например, тем самым тесаком, которым размахивал сейчас хозяин таверны, отбиваясь от стражи.

– Всех перережу! А ну, кто первый! – фанатично голосил он, направляя свое грозное оружие то на кирасир, то на своих клиентов, как будто не мог определиться, кого нашинковать первыми.

Не дав событиям развиться дальше, стражник, который меньше минуты назад орал с порога: «Именем владыки!» – швырнул во владельца едальни бутылку. Та с размаху впечаталась в голову тесакообладателя, и он осел на пол под звон разбитого стекла.

Старик Штропс, который как раз готовился нырнуть под лестницу, обернулся, и его взгляд поймал мой в толпе.

– Рыжий, двигай за мной!

Я на это коротко кивнул и уклонился от дубины. Высокий тощий парень, видимо возомнивший себя грозой всея стражи, снова поднял дубину, явно намереваясь проломить мне череп, и заорал:

– Демон!

– Я за него, – быстро отозвался я и, скинув с плеча одну из сумок, использовал ее вместо пращи.

Увесистая котомка врезалась в челюсть долговязого. Раздался хруст. То ли кости, то ли фиалов, что были в торбе, а ремень, оборвавшись, выскользнул из моей руки.

Сумка взметнулась вверх и, описав дугу, со всего маху упала на стойку в десятке шагов от меня. Я мрачно глянул в ту сторону. Конечно, была примета – бросить монетку на память, если хочешь вернуться в это место еще раз. Но оставлять здесь весь кошель…

Выдохнул, вскочил на лавку, а затем на стол. Пробежал по нему, лавируя меж кулаками, свистящими бутылками, арбалетными болтами и клинками, перепрыгнул на следующий. И тут увидел, как рядом с моей сумкой на стойку плюхнулась еще одна. Ее скинул с себя малый, которому она мешала махать кулаками.

А работал ими плечистый, коротко стриженный молодчик лихо. Так, что уложил двоих стражей с одного удара, а после, не оборачиваясь, схватил мою котомку и сиганул через стойку, чтобы драпануть в кухню…

Да чтоб тебя! Бежать за ним времени уже не было. В зал валилось еще одно подкрепление. Мне же до стойки было всего несколько шагов. А на безрыбье и рак за щуку сойдет. Так что я схватил оставшуюся сумку и рванул к лестнице. Под ней старик уже открыл лаз в полу. И мало того, что открыл, так еще и спустился туда – только седая макушка мелькнула, когда я оказался у небольшого квадратного провала.

Я оперся рукой о половицу и прыгнул в люк, когда в меня полетело заклятье: маг, которого я оглушил, выбравшись из-под стола, очнулся и решил отомстить.

Чары просвистели рядом. Плечо ожгло болью, и я провалился.

Глава 3

Благо провалился не в беспамятство, а в подземный ход. Ноги спружинили об утоптанную землю, а надо мной сразу ударила крышка: старик дернул за веревку, что была примотана к скобе. Ощущения были, как будто тебя похоронили заживо, но очень комфортно. Вместо жесткого узкого ящика, где можно лишь лежать, вполне себе приличный тоннель, в котором допустимо и постоять. Правда, шагать приходилось, согнувшись в три погибели, но зато живым и невредимым.

Правда, насчет последнего появились сомнения. Меня вело так, что глаза застил кровавый туман. Все же этот маг, собака, зацепил. И сейчас по плечу разливалась дикая боль, от которой я зашипел сквозь зубы.

Достал из перевязи на запястье один из фиалов, откупорил крышку и проглотил плескающуюся в пузырьке дрянь.

Она пробрала до костей, но зато сознание прояснилось – теперь я мог не только послать матом противника, но и хуком задать нужное направление.

Встряхнулся, как мокрый пес, и поспешил за проводником, который и не думал подождать.

Подземный туннель, в котором мы со стариком оказались, напоминал желудок дракона: такой же узкий, извилистый, но рыцаря вместить и переварить вполне способен. И воняло здесь, как в потрохах.

В тусклом свете встроенного в стену артефакта я увидел каменные стены, покрытые паутиной и склизким мхом. Ему тут, в сырости и тьме, было привольно. А еще он отлично впитывал в себя не только влагу, но и звуки наших шагов и шума сверху.

Хотя что-то мне подсказывало, что тот стих скорее из-за прибывшего подкрепления… вовремя все же ушли. Если бы при этом со своими деньгами, было бы вообще замечательно. Но тот гад увел кошель вместе с сумкой. Может, у него в торбе хотя бы что-то было… Надо бы проверить. Но не сейчас. И с болью в плече тоже стоило разобраться… Но позже. Сначала – вылезти отсюда.

Внезапно, вторя моим мыслям, впереди забрезжил свет, слабый и мерцающий, как ночной кладбищенский светляк. Мы ускорили шаг, и вскоре перед нами возник выход на поверхность – это было зарешеченное подвальное окно, как раз вровень с брусчаткой.

Благо прутья были не вмурованы в кладку стены, а выкованы, образуя дверь на амбарном замке. И хотя ключа ни у старика, ни у меня не было, взломать ржавый запор не составило труда. А после – через дыру вылезти на улицу.

Мы оказались в квартале Мучеников, где глухие стены старых домов отбрасывали длинные тени. Знакомая улица встретила нас полуденной тишиной.

Солнце жарило вовсю, но припекало у старика не от палящих лучей.

– Ну что, долг засчитан? – нетерпеливо спросил он.

Я посмотрел на этого пройдоху. И не придраться ведь. Вывел, как просили? Вывел! Спасти жизнь? Спас! А то, что не из города, в соседний квартал – так предупредил же.

Я скривился, но нехотя процедил:

– Засчитан.

Тут же вокруг сморщенного запястья на долю секунды вспыхнуло кольцо черной магии и погасло. Клятва исполнена.

– Ну, бывай, рыжий, – весело отозвался Штропс, – как говорится, желаю тебе такой удачи, чтоб если тебя все же решили повесить, то веревка оборвалась.

– И я тебе пожелаю тоже всех благ, но хрен с тобой ими поделюсь, – хмыкнул я.

Старик на это криво усмехнулся, махнул рукой в прощальном жесте и развернулся, а затем, весело насвистывая, пошел прочь.

Я же выдохнул сквозь стиснутые зубы. Действие зелья закончилось, острая боль вновь прошила мое плечо, словно зубы гуля раз за разом вонзались в плоть. Сглотнув, я откинул край своего плаща и дрожащими пальцами закатал рукав рубашки. Вот дрянь! Под кожей расползалась серая гниль заклинания. Условно-боевого. Потому как применяли его к мертвякам.

Прикрыл глаза, призвал тьму. Она хлынула к ладони, и та раскалилась докрасна. И я прижал полыхавшую руку к посеревшему плечу.

Моя тьма начала выжигать все. В том числе и разум. Сознание затопило болью, но я терпел, чувствуя, как моя собственная энергия испепеляла чужую магию, оставляя после себя лишь обугленную кожу. Наконец заклинание исчезло, и я остался едва стоящим на ногах.

Сглотнул, мечтая сдохнуть.

– Еще не время, Дирк, еще не время, – приказал сам себе и, шатаясь, двинулся вперед, будто в тумане. Взгляд мой был рассеян, и я едва различал дорогу перед собой. Однако, несмотря на это, продолжил идти.

За поворотом тихая улица вливалась в шумный и оживленный бульвар. Я двинулся по нему вместе с толпой, поднимаясь в гору, не особо соображая. Надо было где-то укрыться. Вот только я печенкой чуял, что в знакомые места вроде сегодняшней таверны лучше не соваться. Вся стража на ушах, пока ищут шпиона – каждый камень на мостовой перевернут. А инквизиции это только на руку.

Значит, нужно место, где не будут искать ни каратели, охотящиеся за темными магами, ни законники, промышляющие шпика. Интересно, есть ли вообще такое? Ну, кроме дворца…

Я стоял на мостовой в самой высокой ее части, почти пригорок. Отсюда хорошо были видны базарная площадь, ратуша, черепичные крыши домов. Вдалеке маячила резиденция владыки, а перед ней – шпиль, от вершины которого расходилось семь лучей. Храм светлых богов. Именно из него в единственный выходной, который был на неделе, в приют приходил патер и читал проповедь. И рано как норовил припереться: только глаза успеешь продрать, а тебя гонят слушать про жития преподобных. А уж как тот светлейший – а именно так называли служителей небесной семерки – соловьем разливался о том, что в храме оказывали помощь всем страждущим…

Что ж, похоже, настало время проверить, насколько слова пресветлого расходились с делом. Ведь я был вылитым клиентом этой богадельни: болящим, нищим (я проверил сумку того детины – ничего стоящего, лишь дюжина гнутых медек, пара безделушек вроде огнива и ножа и тряпье), немощным, скорбным… и далее по списку.

Конечно, при другом раскладе и в здравом уме я бы ни за что туда не поперся, но солнце было в зените, кукушка – вне дома, а погоня – на хвосте.

Так что я решился. Осталось только лицо сделать подурнее – кхм – поодухотвореннее. Может, и выгорит чего…

Вот только когда я вошел в храм, оказалось, что помощь здесь для бедных телом и кошельком исключительно духовного плана. Даже похлебки на лебеде не раздавали! Это был минус. А вот плюс: местным патером оказался Одо… тот самый Одо, с которым мы некогда делили пайку хлеба в приюте.

Только за минувшие годы приятель повзрослел и… хотелось бы сказать, возмужал, но скорее воспушал: черные кучерявые волосы сейчас и вовсе напоминали шапку, которая была в ходу у горцев, а подбородок украшала бородка.

А вот что осталось прежним – это тощая фигура, живые глаза, длинноватый, словно созданный для того, чтобы его совали во все интересности, нос.

– Дирк?! – потрясенно выдохнул друг, тем дав понять, что и я не сильно-то за эти годы изменился, а после распахнул руки для приветствия. – Какими судьбами? А нам в приюте все говорили, что тебя драконы сожрали, – весело добавил он.

– Подавились, – воскликнул я, широко улыбнулся, обнимая приятеля, и начал делать то, что умел едва ли не лучше черной волшбы, – лгать: – А зашел я сюда исповедоваться… Выслушаешь старого приятеля? По-дружески?

– Конечно-конечно, – с охотой отозвался кучерявый.

А я же быстро огляделся, прикидывая, к какой из ниш направиться. Всего их было в храме семь, и стояли они полукругом. В каждой – статуя бога. В зависимости от того, в чем ты хотел покаяться и чьей помощи испросить, к тому изваянию и надлежало подойти.

По центру стояло изваяние Эльдора – бога огня и жизни с солнцем в руке. Помню, в приюте у нас стоял в обеденной зале подобный глиняный истуканчик, и мы воздавали ему молитвы каждый раз. Оттого и запомнил. А вот с идентификацией остальных были проблемы. Потому как волей-неволей богов-то я знал, а вот как они выглядят… Что скажешь, с благочестием у многих некромантов не очень.

Так, похоже, вот тот с мечом – бог войны и стратегии, рядом с ним какая-то тетка. То ли богиня мудрости, то природы, то ли любви и семьи… С учетом лжи, которую я придумал, мне точно не к последней. Значит, обхожу все статуи баб. На всякий случай.

С протянутым черепом, скорее всего, бог смерти и подземных богатств. Мне бы к нему, но не при паторе. Остались двое: один держал змею, другой посох… Похоже, это были врачеватель и путник.

Выбор, конечно, невелик, но покровитель странствующих мне, некроманту в бегах, как-то ближе. И я направился к нему. И у ниши поведал Одо, как одна девица из знати решила, будучи брюхатой от другого, заполучить меня в мужья.

– Так и заявила своему папаше, что отец ребенка – я. Отец вызверился и решил притащить меня к алтарю со своей дочуркой живым или мертвым. А я предпочел быть живым и не женатым. На этой почве у нас и вышли разногласия… – входя в роль, одухотворенно вещал я.

Да, я нес чушь! Но зато какую отборную! И ничего не расплескал по дороге. Хотя если рассуждать здраво: ну на кой я, голодранец, герцогу в зятьях? Будь это правда – прибил бы меня знатный расчетливый папенька по-быстрому, а дочурке сказал, что так и было. Еще бы и плод заставил дуреху скинуть. Но я упирал на то, что родитель у вздорной девицы любящий… И Одо сказочке поверил. Правда, после того, как проверил:

– Ты точно не отец того дитя, что носит обманщица под сердцем?

– Клянусь своей жизнью! – горячо заверил я, и меня даже окутало едва заметным сиянием. Ну а правда же: если нет ребенка, то нет и отцовства – это-то небеса и подтвердили. Правда, кривенько так, но все же. Но я, воодушевленный этим, добавил: – Только неизвестно, сколько ее еще осталось: герцог нанял головорезов по мою голову, и они рыщут по всей столице… А мне негде даже укрыться. Так что я решил исповедаться перед смертью… – И набожно сложил ладони перед грудью.

Одо же смерил меня взглядом, потом перевел его в задумчивости на статую Элиана – имя бога путешествия я прочел на табличке, что была прикручена на постаменте.

– Книга писаний гласит, что нет ничего ценнее истины и нет ничего хуже лжи… – начал задумчиво Одо. – И если твоя правда в том, что ты не виновен и не желаешь идти против сердца… То, быть может, в исключительных случаях, когда борьба за правду заставляет солгать и обман может стать богоугодным делом…

– О чем ты? – не понял я приятеля.

– О том, что я тебе помогу. Как другу, который был моим единственным спасением в приюте, пока не исчез. Сколько раз ты защищал меня от побоев и вступался в драке, помогал мне таскать книги у попечителя из-под носа, – по-доброму усмехнулся Одо. – Я помогу тебе укрыться от преследования.

– У тебя есть надежный погреб? – смекнул я.

– Гораздо лучше. Приход. Он находится в небольшой деревушке, и патером там служит мой наставник, преподобный Карфий. Я напишу ему письмо, расскажу, в чем дело, и он поможет тебе. Побудешь служителем в его приходе какое-то время, пока все не уляжется…

– План, конечно, хороший, но боюсь, что он обречен, – заметил я.

– Почему же? – удивился Одо. Его черные брови вскинулись вверх, словно он и вправду не понимал, что мне не по нраву.

– Я просто не доберусь до этой деревушки. Меня из города не выпустят… – выдохнул я и признался: – Никого сейчас не выпускают.

Только не стал распространяться из-за чего. Вернее, кого – шпиона, за которым охотилась стража. А инквизиция хоть с кирасирами и была в натянутых отношениях, но своего упускать не намерена – как удачного случая, так и некроманта в моем лице.

И почему у меня не светлый дар? С ним бы куда проще жилось, и каратели бы не преследовали, но увы… Магия мертвых была под запретом, и чернокнижие каралось всей строгостью закона…

– Жаль, конечно, что у тебя не светлый дар, – вторя моим мыслям, произнес Одо. – Но ничего, сутану светлейшего очень часто надевают на себя и абсолютно бездарные… Зато она открывает любые двери. Городские ворота для тебя, думаю, тоже откроет…

Мне понадобилось все мое самообладание, но глаз все равно дернулся. Такого поворота судьбы даже я не ожидал и с уважением глянул на божественную статую великого путника. О как завернул небожитель!

Мое же удивление было оправданно: обычно те, кто обладал светлым даром, шли в академию магии и никуда больше. Ну или в подмастерья к кому из чародеев, если сила была мала. Но мой наставник утверждал, что и в семинарию светлых принимали охотно. Только негласно. Делая вид, что это обычный человек, без волшебной искры. А что? Творить чудеса одним только добрым словом было тяжелее, чем словом и светлой силой. Кстати, наставник ехидно упоминал, что именно поэтому духовников и звали еще светлейшими, а не из-за белой сутаны, которую те носили.

Хотя сами храмовники перед простыми прихожанами отвергали любой намек на то, что имеют хоть крупицу дара. Вот теперь выяснилось, что мастер был прав…

Одо же, и не подозревая о моих мыслях, повел меня в неприметную дверь, через которую мы вошли в подобие кельи. Там друг открыл сундук и начал в нем рыться, чтобы найти на самом дне сутану и протянуть ее мне со словами:

– На, надевай!

Пока я возился с новой одеждой, друг сел за небольшой стол и взялся за перо. Писал он споро и красиво – чувствовался немалый опыт. Да и закончил быстро – и получаса не прошло, как приятель посыпал лист мелким речным песком.

Сдув тот спустя пару минут, сложил бумагу втрое, накапал воска на край, поставил оттиск кольца-печатки и, свернув, протянул письмо мне.

– Это для отца Карфия, – пояснил он и, взглянув на меня, добавил: – Да, сутана тебе, похоже, узковата…

– Ничего, накину плащ, – отозвался я, сожалея, что, в отличие от последнего, шляпу оставить не получится. Ее сменила белая биретта – маленькая четырехугольная шапка с четырьмя гребнями наверху, увенчанными помпоном посередине.

Так что выходил я из храма уже патером. Одо осенил меня четырьмя перстами напоследок, а я по привычке махнул рукой и мысленно выругался. Хотя бы до того момента, пока не выберусь из города, все же стоит перенять привычки светлейших…

Глава 4

Когда я покинул стены церкви, уже давно перевалило за полдень. Солнце успело раскалить камень мостовой и стен так, что под плащом с меня текло в три ручья.

Вот уже в который раз замечал: конец весны был жарче начала лета. Особенно здесь, на юге. Свой запах в нос буквально пихали магнолии, акации и сирень. Он смешивался с ароматом дамских духов, конским потом и душком из сточных канав… Это была какофония жизни, которая бурлила вокруг.

А что вы еще хотите от вокзальной площади? Тишины! Ха! Да тут даже ночью не бывает безлюдно… А сегодня еще и возмущенно: многих отказывались сажать в дилижанс без верительных грамот. Оно и понятно: возничему не хотелось у городских ворот возвращать деньги тем пассажирам, кого высадит из общественного экипажа стража, и везти потом всю дорогу пустое место.

А люд негодовал. Потому как ехать нужно было всем. Впрочем, ко мне ни у кого вопросов не возникло. Сутана оказалась отличным пропуском в салон. Внутри него меня ожидала пестрая компания: старик с усталыми глазами, держащий в руках потрепанную книгу, молодая светловолосая девица в светлом платье, нервно теребящая платок, и торговец, который, заливаясь соловьем, травил байки о своих путешествиях той самой блондиночке. Купец хотел было обратить свое красноречие и на меня тоже, но я достал из сумки подаренный Одо молитвенник и сделал вид, что читаю. Через пару минут, правда, понял, что держу тот вверх ногами, но переворачивать было поздно. Поэтому пришлось отложить чтение, выслушать рассказ мужика, взять книгу нормально и отгородиться ею, как щитом.

Я честно попытался вникнуть в суть написанного, но, темные силы, как же у меня сводило скулы! Да, читал я вполне сносно благодаря наставнику. Тот научил меня и грамоте, и арифметике. Первая нужна была для того, чтобы разбираться в заклинаниях, начертанных в гримуарах, помогая мастеру, вторая – чтобы уметь считать монеты задатка и обсчитывать зазевавшихся клиентов.

Колеса дилижанса крутились. Пока мы ехали по булыжной мостовой, нас всех слегка качало и хорошо так тряхнуло, когда мы остановились у городских ворот.

– Досмотр! – громко объявил возничий.

Почти тут же распахнулась дверца, и в салон вкатился пузатый стражник. Его маленькие заплывшие глазки пробежали по нам. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким поскрипыванием досок пола и лошадиным ржанием. От каждого из пассажиров кирасир требовал верительные грамоты, паспортные свитки, спрашивал о цели отъезда и прикладывал ладонь к проверяющему камню, чтобы убедиться: этого человека нет в списках разыскиваемых за обычные или магические злодеяния. Видя это, я напрягся: если моя ладонь окажется на этом голыше, то ни одна сутана не поможет.

Был вариант выпрыгнуть в маленькое оконце, выбив стекло собственным телом, и дать деру или врезать пузатому как следует и сигануть в дверь… но я решил повременить с этим. Выдержка. Выдержка и еще раз выдержка…

Когда страж поравнялся со мной, я достал из сумки то самое письмо Одо, делая вид, что готов протянуть правую руку с ним стражнику, а левую – возложить на артефактный камень. На самом же деле – просто ударить ладонями, сложенными лодочкой, синхронно по ушам и тем оглушить кирасира.

Но тот неожиданно отмахнулся:

– Не стоит, патер, лучше благословите.

Ну мне и пришлось. Осенил я его четырехперстием, пробубнив себе под нос, что помнил, – заклинание от похмелья. Не молитва, но тоже отлично легло в речитатив. А самое главное, оказало нужное действие: мужик на глазах посвежел, и даже лицо его стало не столь отечным.

– Спасибо, светлейший… – уже с уважением произнес он.

А я же, в свою очередь, поинтересовался:

– Кого-то ловите?

– Да говорят, уже поймали этого шпиона в каком-то трактире, – махнул рукой стражник. – Только распоряжение еще не пришло об открытии ворот. Вот всех и проверяем…

Как я на это не выругался – сам себе удивляюсь. Это же можно было…

Но стражник, так и не поняв, отчего меня слегка перекосило, отправился дальше по салону. А когда он вышел на улицу, дилижанс тронулся в путь, унося из столицы злого, как тысяча демонов, меня.

Впрочем, негодование не помешало мне задремать в дороге. А проснулся я лишь утром, когда экипаж оказался пуст, а мы прибыли на конечную станцию.

– Все, дальше не едем! – ворвался в мой сон громкий голос возничего. – Морасмол!

Я продрал глаза и потянулся, а затем подхватил саквояж и двинулся к двери. Вот только едва я ее открыл, как отпрянул обратно в салон и захлопнул створку. Потому как на улице меня ждали стражники. А с ними – еще куча народу.

Как меня вычислили? А главное – какой гад сдал? В руке вспыхнула сфера тьмы.

Я ожидал, что вот-вот начнут стучать в дверь, требуя, чтобы я открыл. А вот гуль им. Кладбищенский. Как только ворвутся внутрь, я всех отправлю к демонам, но живым не дамся. Еще и возничего с собой прихвачу: наверняка он и заложил меня стражам…

Прошла секунда, другая, третья, и в створку робко постучали со словами:

– Господин патер, вам плохо? С дороги укачало? Так тут кусты рядом есть, а если нужда посерьезнее приперла, то и общественное отхожее место в здании станции…

От подобного предложения у меня дернулся глаз. У местных стражей, сдается мне, не было ни стыда, ни совести… Ничего лишнего.

Мозгов, впрочем, похоже, тоже: кто же в кирасиры баб нанимает? А голосила с улицы именно она. Зычно так, сердобольно.

Я уже подумал, что это все. Дно гроба. Но тут его пробили с ноги ударом в дверь дилижанса. Стучали не сильно, но с энтузиазмом и причитая:

– Дядя светлейший! А мы вам песню приготовили! – радостно возвестил какой-то малец, дубася створку.

Я чуть было не спросил: заупокойную? Но сдержался. Втянул тьму в открытую ладонь, сделал шаг к выходу и осторожно открыл дверь.

Пацан, не ожидавший такой капитуляции и стоявший ко мне задом, на манер норовистого жеребенка пнул меня копыт… пяткой. Та угодила по колену, и я едва не выматерился. Поймал ругательство в последний миг и сквозь стиснутые зубы лишь зашипел.

Пацана тут же схватила за ухо чья-то пухлая женская рука и, причитая:

– Вот ты где, негодник! И как только додумался пнуть его светлейшество! – уволокла куда-то в толпу под аккомпанемент громкого: «А-а-а!»

– А-а-а, – уже куда мелодичнее затянул хор голосов сбоку.

Я повернул голову и увидел в стороне капеллу: дети в белых хламидах стояли в два ряда и тянули что-то заунывно-возвышенное. А пара подростков бренчала на полурассохшейся арфе и побитой лютне. Причем, по ощущениям, ее использовали вместо дрына, дубася кого-то. И, судя по звукам, я даже догадываюсь, за что били…

Исполнение было ужасным, но ребята старались. Слушатели тоже старались: кто прикрывал рот, зевая, кто закатывал глаза. Но были и такие, кто умильно прижимал сложенные, точно в молитвенном жесте, ладони к груди.

А хористы тем временем тянули:

Патер, патер, наш друг,

Слово Божье – радость вдруг!

Соберемся мы в кругу,

Вместе споем, в сердце – тугу.

Я вслушался и понял, что у капеллы проблема не только с музыкой, но и с текстами. Впрочем, звуковая контузия – это была меньшая из моих проблем. Главная, в лице главы местной стражи, нарисовалась перед моим носом спустя несколько мгновений.

– Ваше светлейшество, – начал он, хватая меня за руку, но не чтобы арестовать, а дабы крепко сжать мою ладонь и потрясти ее в приветственном жесте. – Я капитан Ройдо, заведую местным отделением правопорядка. Рад приветствовать вас в Марасмоле.

С этими словами толстячок еще активнее затряс мою руку. Пришлось заплатить любезностью, чтобы высвободить свои пальцы:

– А уж я как рад…

Лицо капитана расплылось в улыбке так, что круглые румяные щеки почти закрыли глаза. Остались лишь две щелочки. Добавить к этому гладкую лысину, которая блестела на солнце, словно намазанная маслом, обрамленная веничком седых волос, внушительное пивное брюшко, нависавшее над ремнем, – и образ капитана был готов.

К слову, на то, что передо мной страж, указывал лишь характерный для этой братии шлем. Он напоминал перевернутый котелок с высоким гребнем и полями, загнутыми спереди и сзади. Ни кирасы, ни даже нагрудника на Ройдо не было. Лишь простые, немного засаленные, но крепкие порты и рубаха, поверх которой был колет, украшенный какой-то бляшкой – похоже, знаком городка. На поясе стража висел короткий меч с потемневшей от времени рукоятью. Оружие выглядело так, будто видело не одно сражение. Правда, я подозреваю, что большинство из них были с колбасой и хлебом, который пластали этой железякой… Но ведь были!

– А мы уж вас как заждались! – продолжал между тем разливаться соловьем капитан. – А то у нас преподобный отец Карифий скончался. И его даже отпеть некому! А горожанам – причаститься. Так ваше прибытие – это просто спасение.

«Это просто подстава», – мысленно возразил я, изображая на лице подобие сочувствующей улыбки.

– Простите, а как вас зовут? – вклинилась в нашу беседу дородная тетка, растолкав толпившихся рядом со своим командиром стражников. К слову, те были разве что в нагрудниках и шлемах. Никакой полной боевой экипировки, как в столице.

– Дирк, – представился я, решив, что не стоит менять одно из самых распространенных в империи имен на новое, и, вспомнив о своей роли, поправился: – Патер Дирк.

– Преподобный Дирк, а можно вам исповедаться?

– Тетка Бруф, но не сейчас же и не здесь! Дайте его светлейшество хоть встретить по-людски! Не видите, человек с дороги – устал… Завтра придете.

От такого известия толпа за спинами стражников пришла в оживление. Задние ряды начали напирать на передние, стража держала оборону от желающих приникнуть к светлой благодати в моем наркоманском лице.

– Давайте я провожу вас… – предложил Ройдо.

Никогда еще я так охотно не отвечал на предложение стражников пройтись под охраной. Возможно, конечно, в предыдущих случаях они защищали общество от темного меня. А в этот раз защищали меня от этого самого общества, которое потянулось за нами со станции. Но на полпути до народа дошло, что причастия сегодня все же не будет, и толпа начала редеть. Наконец, когда остался лишь отряд кирасиров, выяснилось, что мы пришли вовсе не к храму, а к участку…

Но я уже перестал удивляться. И правильно сделал. Потому что за порогом местного отдела правопорядка меня ждало еще одно открытие. На этот раз гастрономическое: такого ядреного первача я не встречал еще нигде.

– Мухоморовка! – гордо потрясая мутной бутылью, возвестил капитан и добавил: – Теща настаивала. Забористая… – отрекомендовал он.

Отказывать, когда тебе наливает местный глава закона и порядка, было не с руки, и я опрокинул в себя чарку.

«Забористая» оказалось слабо сказано. Эта пеклова смесь вышибла бы слезу даже у дракона, чья луженая глотка способна проглотить не то что первач, но даже рыцаря в полном боевом доспехе. Я видел много разного пойла, способного свести в могилу. Но чаще на этикетках все же была честная надпись «яд».

Показалось, что в желудок ухнуло раскаленное железо. Я забыл, как дышать, глаза натурально полезли из орбит. Сквозь туман услышал:

– Смотрите, а новый духовник-то настоящий мужик. Даже на ногах удержался…

Лишь потом выяснилось, что мухоморовка была проверочно-разминочной. Ею здесь и привечали почетных гостей, и развязывали языки не желавшим сознаваться преступникам. Универсальное средство, одним словом. Им, чтобы характер не ржавел, можно и протереть тело изнутри, и продезинфицировать снаружи, и поджечь дрова, если не горят, и зажечь с ним на вечеринке…

Вот только когда я отошел от первой чарки (и даже не в мир иной), решил было: пронесло. Сейчас-то меня отведут до храма. Ведь за знакомство уже выпили… Зря надеялся. За мухоморовкой последовал настоящий, чистый как слеза орочий первач, потом наливочка, за ней сливовица, грушовица, жмыхарка… Одним словом, как темный маг, могу с уверенностью заявить: пили местные стражи по-черному!

К полуночи от такого гостеприимства я едва стоял на ногах. Правда, гостеприемники и вовсе лежали. Все, кроме капитана. Он шатался, держась за стол, но не падал.

Я, глядя на него, поинтересовался насущным:

– А инквизиция у вас тут есть?

– А на кой она нам? – почти не заплетающимся языком произнес Ройдо. – У нас тут ведьмов нет. С чего карателям-то заводиться?

– А кто есть? – поинтересовался я.

– Нечисть, – бесхитростно ответил страж. – Всяка-разна. И много. Болота же. Но ее сами изводим. В основном молитвой и дубинами. Вот, правда, в последнее время в топях чего-то разбушевались жрабени. Так бургомистр в столицу отписал: так, мол, и так, сожрали твари две дюжины овец, налог отправить целиком пока не можем… Так что мирно и тихо у нас, как в болоте… – на последних словах капитан хихикнул собственной шутке, ведь Марасмол и значило трясинный край. И в эту трясину меня, кажется, уже начало затягивать.

Глава 5

Из отдела мы с капитаном, шатаясь и держась друг за друга, вышли уже за полночь. Райдо, обещавший меня проводить до храма, до него все же довел! А я его донес. Потому как страж лыка не вязал и на ногах стоял скорее не благодаря, а вопреки всему.

Так что, когда мы добрались до места, я прислонил к стене тело блюстителя закона и отпер дверь святилища. Та закрывалась даже не на ключ, а на простой засов. Потянул на себя дубовую дверь. В нос ударил запах благовоний.

Обернулся на капитана. Оказалось, тот уже благополучно дрых на мокрой от росы траве. А начало уже подмораживать… Это на юге весенние ночи теплы. Здесь же, на севере, они вполне себе коварны. И вот так, проспав до утра, можно было легко подхватить и грудную жабу, и горячку.

Оставить Райдо на улице жаждала вся моя противозаконная натура. Сколько я терпел от кирасир, но… Мужик-то этот, капитан, оказался неплохой. А то, что страж, – ну должны же быть у человека недостатки?

Так что я втащил его, заливисто храпевшего, в храм.

Внутри было темно, тихо, пустынно… одним словом, я почувствовал себя как на знакомой работе – в склепе. Правда, там я обычно пользовался заклинанием ночного видения. Но сегодня побоялся призывать магию: напутаю еще что-нибудь в векторах – и вообще ни зги до утра не увижу, ослепнув на время. Так что действовать решил на ощупь.

Впереди маячил силуэт какого-то стола. На него и закинул дрыхнущего капитана. А сам, отправившись закрыть дверь, обо что-то споткнулся в проходе, упал и, приложившись об острый край, отрубился.

Сначала не было ничего. Тьма и благодать. А потом не иначе как дала о себе знать гадская мухоморовка, потому как подобного мне ни разу не снилось.

Вокруг меня мрак начал сереть, а затем и вовсе превратился в мягкие облака, словно из ваты. Воздух наполнился сладким ароматом южных цветов. Я бродил по этому странному миру, когда вдруг передо мной появилась она. Та самая девица с невозможными синими глазами и белыми, точно снег, волосами, к которой я влез в спальню накануне ночью.

Сейчас же она сама подошла ко мне так близко, что я почувствовал, как участилось ее дыхание. Снежинка откинула голову и посмотрела на меня, а затем опустила ресницы. Я не смог удержаться от соблазна. Слишком манящими были ее пухлые вишневые губы.

Склонился над ними. Почти невесомый поцелуй, который заставил ее распахнуть глаза. Раздался то ли вздох, то ли стон, то ли мольба.

– Еще, – выдохнула она и призывно посмотрела на меня, провоцируя.

Ее нежное лицо и алый блеск бестии в синих глазах. В моем сне Снежинка была явно горячей штучкой, о которую можно и обжечься. Это заводило.

Желание. Страсть. Предвкушение. К демонам прелюдию. Я хочу как следует распробовать эту малышку.

Налетевший ветер не принес прохлады. Лишь взметнул облако ее светлых волос и подол юбки. Та задралась так, что обнажила бедро. Стройное. Идеальное. Бархатистое на ощупь.

Моя рука, что легла на девичью ягодицу, скользнула выше. К лентам нижнего белья.

Но я медлил, наслаждаясь этими мучительными мгновениями, словно приручая ее, настраивая ее тело, как музыкант настраивает свой инструмент. Нас разделяла лишь тонкая ткань моей рубашки и ее платья, а соединяли… Соединяли тепло и желание. Много желаний, от которых закипала кровь и становилось тесно в штанах. Это было мучительное удовольствие, которое хотелось растянуть. И я помедлил. Провел пальцами по женской груди. Не отрывая от Снежинки взгляда, наслаждаясь тем, как вздрагивает от каждого моего прикосновения ее тело, как голубые глаза затягиваются поволокой страсти, как из приоткрытых губ вырывается очередной то ли стон, то ли всхлип.

А я смаковал каждую секунду, глотал ощущения, как терпкое, пьянящее вино. Бархат девичьей кожи, упругость бедер, влажность лона… Мои пальцы скользнули туда. И Снежинка выгнулась в моих руках, впилась пальцами в плечи и, не выдержав, едва коснулась губами моего уха, прошептав:

– Сделай меня своей…

Ее слова сорвали у меня все краны. Сердце забилось еще быстрее, а я подхватил Снежинку под ягодицы и прижал к дереву.

Откуда оно тут взялось, когда еще недавно мы стояли на поляне? А демоны знают. Мой сон – мои правила! И они мне нравились, но еще больше нравилась Снежинка, которая прижалась ко мне еще крепче. Моя рука, начав свое путешествие с девичьей груди, спускалась ниже, по тонкой талии и скользнула на внутреннюю поверхность бедра, играя с влажной малышкой Снежинки.

Я дразнил ее, заставляя ерзать от нетерпения. И… это так возбуждало, что я потянул за тесемку штанов, чтобы наконец войти в уже готовую Снежинку и…

– Ваше светлейшество! Просыпайтесь! Скоро начало мессы…

Подростковый ломкий, но, казалось, ввинтившийся в самый мозг голос заставил меня очнуться.

– Проваливай! – простонал я, желая вновь забыться. Хотел еще послать негодного мальчишку к демонам, но не смог. В горле, по ощущениям, нагадили кошки. Пить хотелось дико.

Где ж я так набрался? Память, паразитка, спряталась в самый дальний чулан и не желала выходить. А малец все не отставал, теребя меня за плечо.

Пришлось приоткрыть веки. По глазам тут же резанул свет. Он лился через стрельчатый витраж, оставляя на полу причудливые узоры.

Я разглядел светлые стены, высокий сводчатый потолок и две ниши со статуями богов, ряды деревянных скамей. Но это было дальше. А рядом со мной, прямо у носа, лежали цветы. Много.

Так, кажется, теперь понятно, почему мне снился весенний луг и прочая ересь. Еще и с такими яркими запахами. Да потому что я спал на клумбе. Только что та делает в храме, на который намекала вся остальная обстановка?

Попытался приподняться, чтобы рассмотреть точнее, куда я попал. Каждое движение давалось с трудом: голова раскалывалась, как будто в ней поселился орочий хор, оравший в свои луженые глотки бездарно, зато старательно. Я медленно встал. Вернее, восстал из гроба.

Хорошо хоть, не своего. Хотя в первый момент сомнения были. Но я пригляделся и понял, что умудрился упасть на крышку домовины, на которую зачем-то наложили кучу цветов, и уснуть на этом стогу.

Правда, на осознание этого ушли все силы, и мир вокруг закружился, словно на карусели. Зато вдруг проснулась память. И первое, что она извлекла из своего сундука воспоминаний, – это мухоморовка. А за ней и картины возлияний, отдел правопорядка и то, как капитан провожал меня до храма.

Кстати, где капитан?

Обвел храм расфокусированным взглядом, пытаясь найти главу стражи, и… тот обнаружился совсем рядом. И в самом, можно сказать, очевидном месте.

Куда еще некромант может положить тело? Конечно, на алтарь. А то, что тот не для жертвоприношений, а для молитв, – какая, к демонам, разница? Райдо же, не подозревая о том, где уснул, лежал, поджав под себя ноги, укрывшись торжественной ризой для праздничных богослужений и засунув под щеку сложенные ладони.

Весь вид капитана говорил о том, что человек сладко спит и уже тем очень счастлив. Только знание о чужой благости самому мне жизни не облегчило. Каждый вдох был тяжелым. А еще, если выражаться литературно, внутри поселилось чувство пустоты, и оно требовало освободить для себя как можно больше пространства. Если же говорить проще – меня замутило. Потому я, зажав рот рукой, бросился мимо служки – а кем еще мог быть малец в хламиде? – к выходу.

Спустя пару минут я вернулся к оторопевшему пацану. Голова прояснилась, спутанные мысли слегка упорядочились, и я был в состоянии не только слушать, но и соображать.

– Так что ты там говорил о мессе? – поинтересовался я у пацана.

– Она уже скоро, – тараща на меня свои сорочьи глаза, отозвался он, а потом, указав взглядом на гроб, заваленный цветами, добавил: – Преподобный Карфий всегда проводил ее по воскресеньям. Но потом он умер. А теперь вы вместо него…

– А теперь я, – согласно подтвердил я пацану и, указав взглядом на капитана, уточнил: – Ты его будил?

– Пытался, – отозвался служка, непроизвольно потирая бок, и добавил: – Только он меня пнул и послал к… – Тут малой замялся и закончил, судя по всему, отредактированной версией фразы Райдо: – К вам.

– Ну, раз он послал тебя ко мне, то я приду к нему… – философски рассудил я. Подойдя, без всякого почтения пихнул капитана в плечо и тут же уклонился от хука.

Даже будучи сонным, тот отреагировал почти мгновенно и попытался дать мне сдачи. Но я был начеку и ушел от кулака стражника.

– Только попробуй сунуться, тварь! – не открывая глаз, буркнул Райдо и попробовал укрыться ризой с головой, но та лишь сползла еще ниже.

Я взглянул на лицо стража: ну и рожа… Помятая, одутловатая, с морщинами на лбу. Она без слов говорила о том, что вчера мужик хорошо провел вечер. Сдается мне, моя морда ничуть не лучше. Может, только моложе и рыжее от щетины. А сивушный дух так наверняка одинаковый – что у меня, что у капитана.

Впрочем, проверять это не стал, а, обойдя алтарь, пихнул стража уже как следует. И… снова уклонился.

Ну нет. В моей практике было многое. И хотя человеческих треб я не приносил, но что-то мне подсказывало: обычно больших трудов стоит жертву на алтарь загнать, но чтоб, наоборот, заставить слезть…

От души подпихнул капитана уже сапогом под зад. Тот только попытался лягнуть в ответ. Ну, сам напросился, служивый…

Я наклонился к спавшему ближе, к самому уху, и заорал:

– Рота!!! Подъем! Кто не встал – того побьем.

Страж вздрогнул и, даже не открывая глаз, сел, точно восточный болванчик. И лишь потом захлопал ресницами, не в силах понять, где находится и что происходит.

Я про себя хмыкнул: что ж, угадал. Райдо и правда раньше был солдатом, и казарменные привычки были вбиты в него намертво.

Страж же тем временем завертел башкой, начав приходить в себя. Когда капитан увидел мое лицо, взгляд его преобразился: удивление стало сменяться пониманием.

– Что я тут делаю? – зевая во всю глотку, спросил Райдо и почесал пузо.

– Сидишь, – информативно ответил я и пояснил: – А до этого спал. А еще раньше – провожал меня до храма. Но сейчас лучше уйти. Скоро воскресная месса начнется…

– А-а-а, – глубокомысленно протянул капитан и тихонько, как-то неохотно начал слезать с алтаря. – Ну раз месса, то я, пожалуй, пойду…

– И сумку свою не забудьте. – Я кивнул на торбу, что лежала на одной из скамей, рядом с алтарем.

– Это не моя, – отозвался стражник и, шатаясь, побрел к выходу.

А я глянул на незнакомую походную кожаную сумку и вспомнил, как вчера в таверне тип, дравшийся с кирасирами, прихватил мою поклажу.

Тогда раздумывать было некогда, а подробно изучить содержимое как-то места в дилижансе не нашлось. Лишь мельком глянул, что кошеля денег там не водилось, лишь какие-то тряпки и прочая ерунда.

Надо бы изучить доставшийся «трофей по обмену» получше. Но заявившиеся на порог храма прихожане ненавязчиво намекнули, что оценкой содержимого торбы стоит заняться чуть позже.

– Капитан, а вы уже здесь! – гневно возвестила какая-то дородная тетка, увидев помятого главу стражи.

Тот от ее восклицания остановился как вкопанный. Видимо, пытался сообразить, как удрать, и, осознав, что завалил побег из храма без права пересдачи, кисло ответил:

– Дражайшая супруга! Вот так встреча!

Я же, глядя на это, понял: если уж главному законнику в этом городишке удрать отсюда не удалось, то и мне, как преподобному, с мессы улизнуть точно не получится. Но на всякий случай глянул на прихожан. А вдруг… Но лица людей, возжелавших благодати вышних, были озарены предвкушением. Женщины в нарядных – точно для ярмарки – платьях, мужчины с радостными лицами, дети, затеявшие на пороге игру в чехарду, – все они явно жаждали если не проповеди, то развлечения уж точно.

Да уж… Как-то я не так представлял себе будни служителя богов. Тут скорее попахивало выступлением оратора. Ну хотя бы нудной лекцией. А к ней я был категорически не готов. Ни в зуб ногой.

Я только было начал прикидывать, под каким бы предлогом отменить предстоящую проповедь, как заметил странное: в толпе, утратившей интерес к начавшим браниться капитану и его благоверной, начало происходить движение – к исповедальне стала расти очередь. Натуральная.

Раздались даже возмущенные крики:

– Вас тут не стояло! – вопил какой-то мужик.

– Мне важнее покаяться, чем тебе! – бранилась ухватистая бабенка со своей соседкой.

– Думаешь, твои грехи тяжелее моих? – возмущалась та. – А нетушки! У меня знаешь какие проступки перед вышними… знаешь какие! Во такие, – и после этих слов толстушка погрозила кулаком товарке.

Мне даже пришлось поднять руки, призывая к молчанию. Тщетно. Никто этого жеста даже не заметил.

– Попрошу тишины! – произнес я.

Тот же результат. Видит тьма, восставшее кладбище и то производило меньше шума, да мертвяков и успокоить (и упокоить тоже) было куда как легче.

Может, у настоящих преподобных был какой-то тайный прием, чтобы призвать толпу к молчанию, но я им не владел. А вот свистом – мастерски.

Получилось не хуже, чем у разбойников, а стены храма еще и усилили звук. Зато вся толпа замерла и стихла. И тут я уже чинно, как и полагается светлейшеству, напомнил:

– Вы в доме божьем. Ведите себя подобающе…

Горожане несколько секунд переваривали услышанное, а потом дряхлый старичок робко спросил:

– А можно вы нам сразу грехи отпустите? Без проповеди. А то у всех столько накопилось со смерти отца Карфия…

После этих слов все синхронно посмотрели на гроб, что стоял рядом с алтарем. Я, конечно, не был спецом в богословии, но, как некромант, мог определить срок годности трупа, не поднимая крышки гроба.

Так вот, моя магия подсказывала, что в ящике лежит свежак – и недели покойнику нет.

– Так прежний светлейший умер совсем недавно. Как вы успели столько нагрешить? – вырвалось у меня изумленно.

– Да как обычно… – отозвался мальчишка из толпы. – Просто прежний преподобный говорил, что в каждом из грехов надлежит сразу каяться.

– Да-да… – поддакнула молодая конопатая девица. – Повздорила с подругой – сразу в храм, пока боги прогневаться не успели.

– Посквернословил – тоже надо исповедаться… – поддержала ее старушка.

Я прикинул, что таким макаром и вправду грехов наберется о-го-го сколько. Да уж… удружил мне мой мертвый коллега, неся доброе и светлое в темные умы горожан. Теперь как бы расхлебать…

– Это хорошо, чада мои, – начал я, еще не представляя, чем закончу речь, – что вы сегодня собрались здесь, чтобы исповедаться и вознести молитвы к Небесам. Каждый из вас – это частичка нашего общего пути. Я рад, что вы хотите открыть ваши сердца и души. Но покамест прошу вас понять меня и простить: я провел всю ночь у гроба преподобного Карфия… – вещал я почти правду. Ну подумаешь, не «у гроба», а «на» – разница-то небольшая. Зато народ проникся.

– Как-то мы не подумали, что вы до утра панихиду читать будете об усопшем… – крякнул тот самый старик, ратовавший за отмену проповеди и переход к исповедной сути.

Зато на меня сразу посмотрели с уважением. Если бы капитан успел удрать из храма, то было бы наверняка еще большим, но даже похмельный дух Райдо не смог сильно подпортить впечатление прихожан обо мне.

Толпа еще какое-то время помялась у входа. Я поизображал на лице вселенскую усталость, и мы негласно порешили на том, что месса переносится на послезавтра. А на завтра будет иное развлечение – похороны наконец-то отпетого (как думали горожане) Карфия.

Я же дал себе мысленное обещание – прочитать над телом не молитвы, а заклинание невоскрешения. Конечно, я сомневался, что усопший восстанет в виде зомби, но, как некромант, предпочел перестраховаться. А душа преподобного, мыслится мне, и без торжественных псалмов найдет дорогу в небесные кущи.

Пока же, после того как двери храма закрылись за прихожанами, я выдохнул и сел на крышку гроба. Уф… Кажется, выкрутился. И тут увидел стоявшего все это время рядом со мной служку.

Глава 6

Пацан прислонился к колонне и в своей белой хламиде почти сливался с мрамором столба. Глаза мальца блестели на белом, еще не тронутом загаром лице, рот был слегка приоткрыт. Ну точно у свежего дохляка. Одним словом, едва не сработали некромантские рефлексы и я не швырнул в него заклятием. Вот что значит недосып, погоня и мухоморовка, демоны б ее подрали. Как же трещит от этого пойла башка… А когда я плохо соображаю, я становлюсь особенно мрачен и неприветлив. Не то чтобы и в обычное время был образцом дружелюбия, но все же… одним словом, шанса у пацана на то, что обращусь к нему приветливо, не было никаких. Совсем. Совершенно.

– Что ты здесь забыл? – буркнул я.

Малец, струхнув и чуть спрятавшись за колонну, ответил с серьезностью, не свойственной его возрасту:

– Я служка, преподобный. Потому должен поддерживать здесь порядок: после мессы подмести пол, очистить от воска подсвечники, промыть кадило…

Хотелось бы сказать, что сейчас лучший из вариантов уборки для пацана – это убраться отсюда подобру-поздорову. Даже слова уже на кончике языка завертелись. Причем такие, от которых и дохлый зомби покраснеет, но тут мой взгляд упал на витраж с изображением вышних посланников, и я вспомнил, что все же в храме. И мало того – жрец вышних. Так что… пришлось слегка отредактировать речь.

– Думаю, дитя, тебе стоит сегодня, как и всем, отдохнуть и пойти домой.

– Но как же мое служение…

– А что с ним не так? – не понял я. Обычно, когда нас, приютских, освобождали от какой-то работы, мы были рады-радешеньки. Бежали так, что пятки сверкали. А этот стоит, уперся…

– Так преподобный Карфий наложил на меня наказание – месяц служения – за то, что я два яйца из курятника у соседки своровал. Так что я должен каждый день целый месяц поддерживать порядок в храме, иначе отлучат от церкви, – признался, краснея, паренек и вдруг запальчиво добавил: – А я те яйца не крал! У соседки курица – дура, сама их у нашего забора снесла. Ну я и унес их домой…

– А что, просто так, без угрозы отлучения, неужели никто в служки не шел? – уточнил я.

– Может, если бы и платили, то пошли бы… – помявшись, отозвался пацан.

Я же, выслушав ответ, задумчиво побарабанил по крышке гроба. Да-а-а… а мой предшественник, похоже, неплохо устроился, приторговывая божественной благодатью. Вернее, доступом к ней. Нужен тебе прислужник – ты выбрал мальца порасторопнее и бац – угроза ему отлучения за мелкий грешок. А кто из нас не безгрешен?

Так что неплохо устроился предыдущий преподобный тут, а теперь и улегся.

– А ты видишь здесь отца Карфия? – спросил я.

– Да, он под вами… – проблеял малец.

– Я имею в виду живого, – пришлось уточнить.

– Не-е-ет… – удивленно протянул служка.

– Значит, и епитимий он на тебя больше не наложит. Так что ступай, на сегодня ты свободен, придешь…

– А на завтра?

– А на завтра – приходи. – Я решил, что не стоит вовсе отказываться от дармовой силы.

Малец малость погрустнел, но всего на миг, а потом, шустро попрощавшись, удрал. А я и мой предшественник остались. И как бы мне ни было удобно сидеть на крышке гроба, пришлось встать и первым делом сотворить заклинание очищения. Если не мыслей, то хотя бы тела от ядов. Сразу стало легче. И ни одна из двух статуй богов мне при этом на применение черной магии не возразила.

Кстати, а каких именно богов? Подошел сначала к одному изваянию и сразу же узнал Эдьдора, набившего мне оскомину еще в приюте. Небесный правитель держал в руке солнце и олицетворял собой жизнь, огонь, свет… Одним словом, все то, от чего меня, как темного, воротило. Зато напротив него оказалась статуя бога смерти и земных богатств, с черепом в руке.

– Что ж, с тобой мы, может, и сработаемся, – задумчиво протянул я.

Никогда не считал себя не то что сильно, но и вообще верующим, но все же приятно встретить что-то знакомое в абсолютно чуждом тебе месте, когда у самого почти ничего нет, кроме надежд. Правда, были и одежды… Хотя немного – и то в той сумке, которую прихватил из таверны. Надо бы, кстати, глянуть в нее повнимательнее…

Задумано – сделано. Я подошел к своим сумкам, валявшимся недалеко от алтаря. С интересом заглянул в свою: в той ничего нового и звонко-золотого, увы, не прибавилось. Потом перешел к добытой в неравном бою… точнее, удирании торбе.

Сначала пальцы наткнулись на нечто мягкое и шероховатое. Я осторожно извлек из сумки пару портянок. Запах от них шел такой ядреный, что был способен оживить даже самых образцовых мертвецов. В этих портянках явно прошли немало дорог, а может, и участвовали в битвах минувших эпох. Возможно, даже в тех боях бывший владелец этих кусков ткани и не доставал меча, чтобы сразить врагов. Достаточно было вынуть ноги из сапог – и все. Оружие массового поражения было активировано.

Я же решил, что к столь убойному алхимическому средству наше неразумное поколение еще не готово, и просто сжег портянки в черном магическом пламени. На пол они осыпались кучкой пепла.

Далее мое внимание привлекла рубаха, грубо сшитая из плотной ткани, с вышивкой вокруг ворота. «А прошлый владелец был щеголем», – невольно подумал я, глядя на петушков, стеганных алой ниткой. В глубине сумки обнаружились и другие предметы: кожаный пояс, украшенный потускневшими от времени заклепками, пара перчаток и флакон с мутной жижей. Открыл пробку, и в нос ударил знакомый запах бодрящего эликсира. На самом дне обнаружился почти пустой – всего-то пара медяков – кошель и связка дешевеньких артефактов. Почти все я узнал. На удачу, от непогоды, от насморка… в общем, стандартный набор. Только одна бирюлька оказалась незнакомой. Ну да, может, личная разработка кого-то из мастеров…

Пожал плечами и закинул связку обратно. Все же я доверял лишь собственноручно изготовленным зельям, амулетам и лично упокоенным мертвякам.

И рядом был как раз один такой кандидат. Лежал в гробу и словно ждал, когда же я начну читать над ним псалмы. Ну я и начал. Только заклинания.

Как оказалось, если не вникать в детали, то ритуалы отпевания и упокоения нежити во многом схожи: нужно стоять над телом и произносить слова. Правда, светлейшество при этом обычно держит в руках четки и читает с молитвенника.

Мое же темнейшество помнило все слова наизусть, ведь не всегда приходится декларировать их в столь спокойной обстановке. Чаще за тобой несется дохляк, а то и целая толпа неупокойников. А ты резво возглавляешь этот забег, и во время него как-то не очень удобно искать конспект и нужную страницу.

Вместо кадила я достал ритуальный кинжал. Тот, правда, источал аромат не ладана, от него веяло кровью и окалиной, но свою функцию исполнял исправно – надрез на груди покойника, в районе сердца, вышел тонким и едва заметным.

Так что самым разительным отличием была, наверное, пентаграмма, которую я начертил вокруг гроба. Кстати, в ее лучах установил храмовые свечи. Горели те даже лучше тех, что обычно использовал я на кладбищах.

Ну и еще, что-то мне подсказывало, управился я куда быстрее преподобного. Солнце не успело дойти до зенита, а у усопшего патера уже не осталось ни одной надежды на воскрешение. Даже если его решит поднять из могилы архимаг.

Так что, закончив, я наскоро смыл следы пентаграммы и занялся делами насущными – добычей еды. Я, конечно, был не силен в религиозных вопросах, но логика мне подсказывала, что мой предшественник жил не в храме. Наверняка у него был рядом маленький домик или что-то подобное. И неплохо бы туда наведаться: может, есть что перекусить. Покойнику-то все эти мирские блага уже ни к чему, а вот я слегка озверел от голода.

Так что, подхватив обе сумки, вышел из храма и наконец впервые смог разглядеть, куда меня занесло. А то вчера была сначала толпа, какую обычно собирает аутодафе, потом отдел правопорядка, а затем ночь, когда не видно ни зги. А вот сейчас я смог наконец вдохнуть полной грудью и оценить городок. Марисмолл, кажется.

Небо было ясным и залитым мягким светом, какой бывает только в северных землях. Здесь даже в середине лета солнце не жарило, стирая все краски и оставляя после себя лишь выгоревшую белизну.

В воздухе витал аромат весны. Я различил древесную смолу, едва уловимый запах реки и навоза. Куда ж без него?

Внизу вилась, спускаясь с пригорка, улица, вымощенная булыжником. Пустая. Даже удивительно, с учетом того, как в храм не столь давно рвались прихожане.

Чуть поодаль стояли дома с их черепичными крышами и деревянными ставнями. Я успел заметить старый колодец, только-только начавшие зеленеть деревья и вольготно развалившегося на брусчатке кота, гревшего свое рыжее брюхо под солнцем.

Одним словом, вокруг были тишь, гладь и небесная благодать. «Отличное место, чтобы схорониться самому и похоронить чужие тайны», – пришло вдруг на ум.

Но тут желудок напомнил о себе. Да так, что стало понятно: есть я уже не хочу. Только жрать. Пуститься в разнузданную и безостановочную пищевую вакханалию с жареным мясом, свежими пшеничными лепешками, зеленью, сыром, сладостями, а главное – без вина! К нему у меня пока была стойкая непереносимость. Но это были запредельные мечты. В реальности, если удастся разжиться ковригой хлеба – уже хорошо.

Так что я отправился на обход храма, чувствуя себя при этом караульным. Ну и пусть. Зато, почти заложив круг вокруг обители, я нашел то, что искал, – маленький домик, который утопал в зелени. Похоже, это и был домик прошлого светлейшего. Причем замок, как я выяснил опытным путем, на двери у этого жилища был исключительно от честных людей. Даже отмычки не понадобилось, чтоб его вскрыть. Достаточно было пихнуть, и дужка отвалилась сама.

Я толкнул створку и вошел внутрь. Да, как-то скромно и тихо, точно в склепе. А их я повидал немало, было с чем сравнить. Полки же, как выяснилось чуть позже, были столь же пусты, как и мой резерв после того, как уложил целую стаю кладбищенских гулей.

«Ну что ж, – подумал я, – похоже, этот отец Карфий был не только настоящим священником, но и святым и питался не иначе как благодатью небесной и молитвами».

Дальнейшие поиски показали, что кое-что съестное в доме все же было: луковица, черствый до состояния гранита хлеб и… что-то, что мне так и не удалось распознать. Все потому, что в этом странном куске было слишком много жизни. В основном плесневелой. А я все же специализировался по смерти, так что одно мог сказать точно: если съем это нечто, есть все шансы сыграть в ящик. И я не о клавесине.

Положил свои находки на стол, соорудив картину, полную символизма. Лук как знак слез и страданий по голодному мне и напоминание о бренности бытия. Хлеб, твердый, как вера истинного праведника, – орудие убийцы: им можно было отлично пробить череп. А третье – прах и тлен во плоти.

Был бы я преподобным, наверное, взмолился бы вышним богам, чтобы те дали мне силы сотворить из этого трапезу, достойную хотя бы скромного жреца. Но я был практичным некромантом и прикинул, что лучше поищу местную харчевню.

И только я достал из сумки оставшиеся деньги, как раздался стук в дверь. Настойчивый такой, напористый. Я бы сказал, таранный. От подобных бодрых дробей я не ждал ничего хорошего. После таких обычно звучало: «Именем владыки…»

Но сегодня судьба ограничилась лишь ударами о створку.

– Кто там? – крикнул я, не спеша открывать.

– Это тетушка Майлика, преподобный, откройте…

Я решил, что хуже не будет, и, подойдя к двери, отодвинул засов.

На пороге стояла старушка – небесный одуванчик. Невысокая, щупленькая такая, что могла за швабру спрятаться – и никто не заметил бы, седая и… с пирогом в руках!

– Вот, испекла для вас, чтобы не голодали. А то я знаю нашего капитана. Он с дороги-то приветит, а накормить – не накормит.

И бабуля протянула мне пирог. Тот пах просто изумительно, был с поджаристой корочкой и так и манил. Одним словом, был типичной приманкой. Только если в мышеловке – сыр, то в маголовке – свежий пирог. Мясной. На него-то я и попался. Взял, наивный дурак.

– Благодарю вас, почтенная Майлика, за столь неожиданный и приятный дар, – ответил я, принимая снедь.

Тут-то выяснилось, что старушка и не собиралась уходить. Она прищурилась и, словно хитрая полярная лисица, добавила:

– А еще у меня есть совсем новенькое кадило. И ладана запас… они мне совсем не нужны. Могу отдать, у меня все с собой… Только исповедуете меня, преподобный, прямо сейчас, без очереди?

Никогда не думал, что полный песец может выглядеть так худо, старо и при этом напористо. Будучи некромантом, в своей жизни я повидал всякое. Меня многие пытались сожрать, покалечить, пару раз сжечь на костре… но чтоб дать взятку кадилом?

– Бабуля, какой грех тяжкий на вас, что вы так стремитесь к причастию? – осторожно полюбопытствовал я.

– Ой, не говорите, отче. Тяжкий. Я мужа своего, покойника, бывало, била. Как он придет на бровях домой за полночь, так в сердцах и голубила. То скалкой, то ухватом, то сковородой. Чем боги на душу положат, тем и я прикладывала. А полгода как помер благоверный мой… Поначалу все тихо было, а вот месяц назад как началось. Приходит по ночам его дух под окна, воет, меня с собой, видать, в сыру землю зовет. Я как к нашему прежнему патеру приду, исповедаюсь, он меня осенит благостью своей и святой водицей, так отпускает…

Бабулька все говорила, и ее голос дрожал, как осенний лист на ветру. Я же кивал с пониманием, изображая на лице грустную мину, как и положено добропорядочному светлейшему. Вот только мысли у меня были не о молитвах. Судя по всему, дело было не в грехах и раскаянии. Нет, это был зов восставшего из жальника мертвяка. Неупокойника либо плохо похоронили, либо, что вероятнее, муженька Майлики незадолго до смерти цапнула нежить вроде мертвицы. И как только его тело окоченело, слюна твари начала прорастать.

Только пока мертвяк не заматерел, его ненадолго могла отпугнуть святая вода. А старушка думала, что вся сила – в молитве. Только эффект от окропления не продлился бы долго. Месяц-два, и дохляк бы сожрал Майлику или кого другого из селян, кто попался на пути умертвия. Просто дом бывшей супруги был ближайшим к жальнику… Всего лишь совпадение.

Но говорить о своих догадках я старушке, конечно, не стал. Лишь выслушал покаяния, сотворил знамение всех богов и пообещал старушке, что приду поздним вечером окропить ее дом святой водой, а заодно прочесть молитвы, чтобы больше ее дух мужа не беспокоил.

Майлика благодарила меня горячо и истово и уходила несколько раз: только я закрывал за ней дверь, как спустя совсем немного времени – я только успевал сесть за стол и взяться за пирог – она стучалась снова и… благодарила. Еле спровадил.

И вот в очередной раз, когда я намеревался было откусить от сдобы, снова в дверь затарабанили.

– Да чтоб тебе провалиться сквозь землю! – пожелал я всего хорошего порядком поднадоевшей старухе, распахнул дверь и занес руку, чтобы осенить ее контрольный раз благодатью.

Но на пороге стоял мужик. Старушки, на удивление, не было.

– Светлейший! – выпалил бородач и бухнулся в ноги, протерев пузом порог. – Помоги…

– В чем именно? – уточнил я, уже понимая: свидание с пирогом мне не светит.

– Моя жена вот-вот помрет родами… Отпусти ей грехи перед смертью…

«Твою ж… исповедальню!» – было самым цензурным, что пришло на ум. Но делать нечего. Убедиться, что смерть прошла без осложнений, – это святой долг некроманта, а еще порой его единственная возможность подзаработать. Так что я прихватил плащ, на миг задумался, взял еще и свою сумку – ту, вторую, которая осталась в трактире при мне, – и, как оказалось чуть позже, сделал это не зря.

Глава 7

Всю дорогу до дома мужик что-то блеял про вышних богов и про то, что если они не простят супруге ее грехи, то она и нерожденное дитя не обретут покой в ином мире.

– Это такая удача, что вы так быстро приехали из столицы… Если бы вас не было, кто бы помог моей Марыське?

– Повитуха, – логично предположил я.

Мужик покачал головой и произнес:

– А нет ее у нас. Уже пару месяцев как. Была бабка Аника, да ее сын увез: сам на юг подался и мать свою прихватил, чтоб она его деток нянчила. Вот и нет у нас уже второй год повитухи. Бабы сами рожают…

– А как же недуги? Чем лечите?

– Так молитвами, – оторопело выдохнул мужик, мол, чего это ты, преподобный, шутишь, что ли, такое спрашивая.

Я скептически глянул на бородача, и тот, не иначе как подумав, что я уличаю его в грехе, начал превентивно каяться:

– Ну ежели молитва не помогает, то настойкой, конечно.

– Мухоморовкой?

– И ей тоже. Хотя особой разницы нет, на чем настаивать: корни, ягоды или листья… Главное, чтобы не на своем мнении, а на перваче. И чем тот крепче, тем недуг быстрее уходит. Ну и, знамо дело, надо побольше потреблять, чтоб заразу быстро изничтожить.

– А какие хвори случаются? – поинтересовался я.

– Так у нас в Марисмолле их всего две: телесная и душевная.

– Полагаю, чаще здесь страдают второй? – риторически вопросил я.

Мужик же принял это за утверждение и удивленно спросил:

– А вы откуда, светлый, знаете?

Я, как темный, конечно, промолчал. А бородач, глянув на меня с почтением, смолк. Так что конец пути мы провели в тишине.

Но это ровно до порога дома, к которому мужик меня привел. Еще с крыльца я услышал стоны. А когда же толкнул дверь и вошел, то увидел, как в полутемной комнате на кровати лежала его жена. Ее дыхание было прерывистым, глаза, открытые, смотрели вокруг, ничего не видя, а тело выгибалось от боли.

Вокруг несчастной суетились две уже немолодые женщины, но помочь ничем не могли. Лишь мешали, носясь, как испуганные курицы, и причитая.

– Вон! – рявкнул я, переходя на магическое зрение.

Еще не хватало, чтоб мне под руку лезли.

Как некромант, я видел, что жене бородача осталось недолго. Вот только, судя по тому, как вело себя дитя в утробе, родами тут и не пахло, а вот отравлением – еще как. Просто у тех, кто на сносях, все принято списывать на беременность.

Вот и сейчас резкие боли в теле, судороги, слабость приняли за потуги. А на деле я видел, как от руки женщины по венам распространялся яд. Он уже дошел до сердца. Еще немного – и заденет плод.

Я схватил женщину за укушенную руку. Две маленькие точки, будто уколы шипов. Если не знать, можно подумать, что задела нечаянно куст шиповника. Но я-то видел под кожей чернь, которая пульсировала, разносясь с током крови.

Больше всего было похоже на атаку врысы. Змееподобное тело покрыто влажной тонкой кожей, что мерцает в тусклом свете, а днем меняет цвет, подстраиваясь под окружающую среду. Что всегда остается неизменным у этой твари, так это глаза. Ярко-алые, желтые, с квадратным зрачком, они излучают холодный гипнотический свет, способный затянуть жертву в трясину.

Правда, обычно добычей врысы становятся зайцы, мелкий скот или дети… На взрослых гадина нападать опасается. Только если человек не подойдет к ее кладке слишком близко. Тогда она будет защищать своих детенышей.

– Твоя жена сегодня ходила в лес? – не оборачиваясь, бросил я бородатому.

– Д-д-да, – заикаясь, отозвался тот. – С утреца пошла с корзинкой – набрать померзшей клюквы. Я уж больно люблю морс из нее. Там, в лесу-то, ее и прихватило… Она с корзиной домой пришла и слегла…

Мне захотелось огреть мужика проклятьем: что за олух? Кто бабу на сносях в лес одну отпускает? А если ее роды там настигнут? На кровь же и на новую жизнь все твари сбегутся! Так что или нежить загрызет, или зверье. Или я, если удастся спасти эту бабу-дуру, которая, прости тьма, поперлась на свою голову в лес за ягодой, муженьку чтоб угодить.

– Так вы будете исповедовать-то? – между тем спросил мужик, и не подозревая о моих мыслях.

– И исповедаю, и приложу вдоль хребта… Вернее, причащу, – кровожадно пообещал я и рыкнул на единственного оставшегося в комнате лишнего свидетеля: – А теперь прочь!

– А как же… – заблеял было бородач.

– Тайна исповеди! – припечатал я.

Муженек начал пятиться к двери, но, напоровшись на мой злой взгляд, ускорил ход и пробкой вылетел вон.

А я закрыл дверь, задернул вышитые шторки на окнах и, взяв в руку начавшее холодеть женское запястье, со вздохом произнес:

– Ну что, будем тебя спасать…

– Душу?.. – на миг сфокусировав на мне взгляд, тихо простонала роженица.

– Пока тело, а там по обстоятельствам. Закрывай глаза давай. Не мешай молиться и звать богов на помощь.

После этих слов женщина послушно смежила веки.

Я же достал из своей сумки ритуальный клинок, рассек сначала свою ладонь, потом женскую и, соединив наши руки и кровь, начал читать заклинание очищения от ядов. То же самое, которое не далее как сегодня испытал на себе. Универсальное оно было и простое. Правда, сил сожрало прорву. Все же смертельная доза магического токсина – это вам не простое похмелье…

Сосредоточившись, я тихо шептал формулу активации, представляя плетение заклинания. Мой голос, сначала тихий и едва различимый, постепенно стал набирать силу, заполняя пространство вокруг. Каждое слово – как гвоздь в крышку гроба. Воздух вокруг меня и роженицы начал вибрировать.

Я чувствовал, как энергия заклинания пронизывает тело женщины, как ее длинные распущенные волосы начинают подниматься от подушки, паря над лицом, словно черное облако. Мои пальцы, которые держали женское запястье, начало печь. Но с этим темным огнем сжигался и яд, что был разлит в венах беременной.

В какой-то момент от нахлынувшей боли женщина заорала и выгнулась дугой, задышала часто-часто, распахнула глаза, и… уже ее рука вцепилась в мою сутану мертвой хваткой.

Цвет лица роженицы начал меняться – с бледного на алый. А я продолжил вливать силу в изможденное тело, которое почему-то не спешило расслабляться, а наоборот…

Я не сразу понял, что это, когда через магическую связь ощутил резкий краткий приступ боли, после которого женщина зашипела сквозь зубы.

А затем боль схлынула, и жена бородача расслабилась, откинувшись на подушки. Я же окинул ее еще раз магическим зрением, сканируя тело, и… До меня дошло, что это была за резь… Кажется, я был первым мужиком, который на себе ощутил, что такое схватки.

А роженица (теперь уже точно роженица) открыла глаза и тихо спросила:

– Я умерла?

– Еще нет, – разуверил ее я и пояснил: – После смерти не больно.

– Так мне и не больно, – отозвалась женщина.

Я поспешил ее огорчить:

– Это пока.

И только я произнес, как беременная тут же напряглась, зрачки ее расширились, пальцы, вцепившиеся в мое бедро, сжались, и… спустя несколько ударов сердца она вновь расслабилась.

– Что это? – ошарашенно спросила она.

– То, чем ты и должна заниматься, – роды. Так что давай приступай к ним сейчас, наверстывай. Раз уж с утра шлялась по болотам, – все же не сдержавшись, произнес я, поняв, что запрет на бранные слова мне не страшен. Как оказалось, я умел отлично матом смотреть.

После же я выдохнул и встал с края постели. Меня немного повело, так что ухватился за изголовье кровати, чтобы не упасть.

А затем, шатаясь, дошел до сумки, достал оттуда бутылек с тонизирующим зельем и опрокинул половину в себя. Потом глянул на беременную. Ей тоже не повредит…

– Что это? – спросила она, удивленно глядя на жидкость.

– Святая вода. Концентрированная. Для благости, – не моргнув глазом соврал я и вылил в женский рот остатки.

Беременная проглотила все, кажется, даже не различив противного вкуса. А я же подхватил с пола свою торбу и направился к двери.

Отпер ее и обнаружил, что на пороге торчали те самые две бабы и бородач. То ли подслушивали, то ли бдели. В общем, переживали.

– Преставилась? – скорбно спросила одна из теток.

– Тьфу тебе на язык, – в сердцах выдохнул я. – Рожает. Теперь исправно. Так что принимайте дитя…

Это все, на что меня хватило. Да и объяснять то, что схватки у этой дурехи, что стонала на постели, и вправду, похоже, начались в лесу, было незачем. Яд лишь остановил их. Благо не добрался до ребенка. И есть большая вероятность, что он родится здоровым. А вот на то, что с темным даром, все шансы.

Потому как, пока я выжигал магический токсин, кажется, не рассчитал силы и отсыпал мальцу в утробе чутка своей. Так что мрак пацану достался. До мага, конечно, не дотянет, но если решит проклясть кого, то это будут не только слова.

Я же, измотанный после ритуала очищения, переступил порог дома и замер на крыльце. Нет, похоже, я слегка переоценил свои силы и нужно немного отдохнуть, прежде чем идти обратно к храму. И к пирогу.

Так что опустился на скрипучие деревянные ступени и, прикрыв глаза, глубоко вдохнул. А когда вновь посмотрел на мир, то увидел, что солнце начинало свой неспешный закат, окрашивая небо в пастельные оттенки. Ветер шелестел едва распустившейся листвой молодой ивы, что росла рядом с окном дома. Створки последнего вдруг распахнулись, и всю улицу огласил женский крик.

Странно, но он меня даже успокоил: кричит – значит, жива. Так что я еще какое-то время сидел на ступенях, созерцая закат и слушая вопли. В какой-то момент они сменились истошным младенческим ором. Кажется, малец появился на свет. И как шустро. А еще быстрее он понял, что здесь гораздо хуже, и возмутился этим, не иначе.

Что ж, это значило, что и мне пора уносить отсюда ноги, пока новоиспеченный папаша не опомнился и не решил припахать меня и к освещению дитя, воспользовавшись тем, что я не ушел.

Так что поспешил исправить эту оплошность и… дал деру. И, лишь отойдя от дома, не удержался от смеха. Да уж, Дирк, кем ты только не был, но некромантом-повитухой – впервые. Узнай покойный мастер о таком – обсмеял бы: маг смерти – и помог даровать жизнь. Но, как говорится, сутана и положение обязали…

Так что до храма я дошел, ловя себя на том, что улыбаюсь. Я уже предвкушал, как сяду за стол, и тут услышал едва различимый вой. Этот звук вряд ли распознал бы простой смертный, но для тех, кто обладал темным даром, он был подобен скрежету ногтей по стеклу, раздражающему и тревожному. Я замер на месте, осознавая, что это не что иное, как тот самый мертвяк, что приходил к дому Майлики.

Выругался про себя. Что за день такой: ни нормально отдохнуть, ни пожрать. Теперь я даже не удивляюсь, отчего слег в гроб предыдущий патер. Да его просто загоняли!

Пробормотав под нос все, что я думаю о Марисмолле в целом и его горожанах (живых и не очень) в частности, я пошел на звук. Да уж… накрылись мои вечерние планы не мягким одеялом и не медным тазом, а крышкой гроба. Как всегда.

Пока я шагал к жальнику, в моей голове крутилась мысль: «Как же так, еще и до полуночи?» Это было странно, ведь обычно неупокойники вылезали из могил в более позднее время, когда ночь уже плотным полотном накрывала мир. Но, похоже, этот упырь решил нарушить все правила.

Я дошел до края городка, когда солнце почти село. Осталось миновать последний старый, слегка покосившийся дом и выйти уже на дорогу, что вела прочь из города. Хорошо, кстати, вела, добротно так. И не подумаешь даже, что это путь на кладбище, если не знать. Ну или не чуять, как я.

Вот только увидеть воочию жальник мне было, судя по всему, не судьба. Вначале в окне дома мелькнул платок – и почти тут же дверь распахнулась и на крыльцо вылетела радостная старушка-пирогодательница.

Караулила она меня – не иначе. И как бдительно – стражникам еще поучиться у нее!

Глаза старушенции светились любопытством и надеждой.

– О, ваше светлейшество! – радостно воскликнула она.

Мое темнейшество вынужденно остановилось.

– Как хорошо, что вы пришли! А я уже извелась вся! Пойдемте же, пойдемте, у меня уже все готово!

И с этими словами бабуля с энтузиазмом и напором юной, слегка беременной девы, что тащит суженого к алтарю, потянула меня в дом.

Там она усадила меня на единственный уцелевший стул, который угрожающе заскрипел под моим весом. Сама же взгромоздилась на лавку напротив и охотно, я бы даже сказал, отрепетированно, словно выступала на бис, начала:

– Грехов у меня, как у любой старой женщины, на всю жизнь хватит.

– Начни с малого, – предложил я, пытаясь незаметно зевнуть. – Расскажи о том, что тревожит твою душу.

– Ой, преподобный, – вздохнула старушка и лукаво стрельнула в мою сторону глазами, – вчера с соседкой повздорила. Она мне все про своих котов рассказывает, а я ей в сердцах сказала, что коты ее – бесполезные твари. Не то что собаки. Те и дом сторожат от воров, и тапки принесут…

Я усмехнулся, но быстро принял серьезный вид, достойный патера.

– А что по этому поводу говорит твое сердце?

– Сердце? – Старушка задумалась. – Да что ему говорить, оно знает, что я была права! – горячо закончила она.

Я кивнул, понимая, что если скажу что-то, то исключительно бранно. И это ее грехи?

Старушка задумалась, поглаживая передник, и продолжила:

– А еще, отче, я на днях видела, как дочка другой моей соседки, Золейны, миловалась с парнем… И как они обжимались-то, плотски утешались-то, целовались-то… грешно!

– Любовь между мужчиной и женщиной есть не грех, это природа, – все же не сдержав зевок, отозвался я.

– Какая это природа?! – бабуля аж подавилась вздохом.

– Обыкновенная, от которой продолжается весь наш род, созданный издревле богами, – нашелся я. Не знаю, что по этому поводу написано в священных трактатах, но я решил, что там столько талмудов. В каком-нибудь наверняка подобное есть. А если нет, то стоит написать. Чтоб отбиваться от моралистов.

Бабуля между тем как-то подрастеряла свой пыл и дальше начала рассказывать истории о своей жизни, перемежая их вопросами о спасении души и добрых делах. В общем, тратила зря мое время и тянула дракона за яй… подробности.

У меня уже сводило скулы от скуки, а живот от голодухи, когда она подошла к истории венчания со своим ныне покойным мужем, когда в моих кишках что-то заурчало. Да так громко…

Старушка сбилась на полуслове и спросила:

– Так вы голодный?

Пришлось признать, что да.

Исповедь плавно перетекла в ужин. Пока я с наслаждением уплетал блины, бабуля вещала о своих грехах, но как-то уже без энтузиазма, сама нет-нет да и таскала из тарелки кусочки пастилы. А между тем за окном смеркалось. И вой становился все ближе.

Так что я, поев и отдохнув, решил, что хорошего понемножку. Особенно для нежити. Пора бы наступить для неупокойника и плохому. То есть мне.

Так что, осенив бабулю знамением богов (кажется, даже не той рукой), я подхватил сумку и, пробормотав, что еще нужно окропить дом снаружи, вышел вон.

Глава 8

Вечерний туман начал окутывать все окрест, когда я подошел к старому дубу, что рос рядом с домом, и услышал, как густые вечерние сумерки вновь разрезал протяжный вой умертвия.

И чего муженьку Майлики в гробу не лежалось? Нет ведь. Из жизни ушел, а неприятности на этом свете оставил. И мне теперь их разгребать. В том числе и лопатой. Последнюю я позаимствовал в сенях у старушки, когда выходил из дома.

На ее удивленный вопрос, зачем это мне, ответил, что так знамения чертить в воздухе сподручнее. Больше по размеру божественные знаки выходят.

Не знаю, поверила ли бабулька, но на меня посмотрела с большим почтением. Но на засов все же заперлась. Потому как уважение уважением, но, как говорится, глупость не в том, чтобы встретить неупокойника, а в том, чтобы от него хотя бы не посторониться. А еще лучше – огородиться. Пентаграммой или хотя бы дверью. Это и первое правило некромантии, и негласный девиз. И Майлика, сама того не подозревая, свято его блюла.

И мне тоже следовало подготовиться к встрече – во-первых, защитить хозяйку чем-то понадежнее простого засова.

Потому-то сначала я обошел дом, окидывая его внимательным взглядом. В таких делах важны все детали: окна, ставни которых можно вышибить на раз, и даже черепица на крыше (ее разметать – раз дунуть), печная труба, пролезть в которую мог не только дух новогодия…

Удивительно, как умертвие еще не прикончило бабку с такой-то слабой защитой периметра?

Вскоре я выбрал подходящее место и начал чертить охранный контур. Ритуальный кинжал, которым я вспарывал дерн, скользил по земле, оставляя за собой тонкую борозду. В процессе я не удержался от легкой иронии: «Я так часто копаюсь в земле, что впору называть себя садистом-огородником. Ну или садоводом. Хотя с учетом того, что я после делаю с дохляками, садистом все же точнее…»

Когда контур был завершен, я встал в центр круга и начал читать заклинание. Думаю, со стороны это одинаково походило на молитву, колдовство и брань, когда костеришь клятых демонов, куда-то запрятавших твои порты, которые стали резко нужны.

Как магия окутывала дом защитным пологом, тоже невозможно было увидеть простым смертным, лишенным чародейского дара.

Закончив с плетением, я вспомнил про изгоняющее зелье и, достав еще один бутылек из сумки, побрызгал из него на углы дома.

Так вернее.

Когда выливал остатки эликсира, перевернув посудину, поймал на себе заинтересованный взгляд старухи. Та открыла ставни и, перевалившись через подоконник, таращилась на меня во все глаза.

Видимо, окропление дома она представляла слегка иначе.

– А вы, отче, уже все освятили? – с живейшим интересом произнесла она.

Я же заскрипел зубами. Вот ведь старая дуреха! Хотя, похоже, прожитые годы к этому отношения не имеют.

Того и гляди тут умертвие появится, а бабулька все любопытствует, нос свой между ставнями сует.

– Все. Но лучше из дома до утра не выходить. И ставни не открывать, чтобы благодать не спугнуть, – с намеком произнес я. – А то иначе все молитвы напрасны будут и к вам дух покойника снова явится…

До Майлики дошло не сразу. Через пару ударов сердца. Она потаращилась на меня, хлопая выцветшими ресницами, а потом всплеснула руками, и ставни захлопнулись. Да со свистом так.

То-то же!

Но я рано обрадовался. Из-за закрытого окна донеслось:

– А лопату-то… Лопату оставите, ваше светлейшество?

– Завтра занесу. А покамест пойду на могилу усопшего, отслужу и там молебен, чтоб вернее было.

– А-а-а, понятно, – тоном человека, который ничегошеньки не понял, протянула бабулька и стихла.

Я выдохнул. Все, можно не таиться. Хотя и до этого не особо маскировался…

Так что, перекинув заступ через плечо, отправился к кладбищу, откуда и доносился одному мне слышимый вой.

Луна, как любопытная сплетница, сопровождала меня, выглядывая из-за плеча. Ветер судачил в кронах деревьев с листьями, словно тихо перемывая кому-то кости.

Так я и шел по широкой – точно для свадебных церемоний предназначенной – дороге к кладбищу. Наконец я увидел впереди ажурную ограду и кованые ворота, миновав которые двинулся вдоль рядов могил. Взгляд скользил по потемневшим надгробиям, когда вдруг рев, разрезавший тишину, заставил вздрогнуть…

Я замер, затаив дыхание, оглянулся, а затем рука сама потянулась к еще одному зелью. На этот раз ночного видения. Пить загодя его не стал: оно действовало недолго, а запас свой я и так почти истратил.

Едва жидкость прокатилась по моему горлу, как мир стал четче и серее. Словно кто-то разом стер все цвета, зато обрисовал контуры. И тут я увидел, как через несколько могил от меня из земли вылезает дохляк.

Вот из взрытого дерна показалась костлявая рука, перемазанная глиной. Затем с хриплым стоном из могилы поднялось существо, уже мало чем напоминавшее человека. Провалы глазниц с вытекшими белками и угольями зрачков посмотрели прямо на меня, и умертвие взревело.

Я тоже. Потому как это был не просто дохляк, а, мать его, высшего уровня! О таких, помнится, мастер говорил: самый верный способ победить такого – не вступать в бой. А все потому, что атакующая магия их не брала.

Я решил, что советом почтенного мэтра, который при своем образе жизни умудрился скончаться лишь на шестом десятке, грех не воспользоваться, и… сиганул через ближайшую могилу, уходя в сторону.

Умертвие, издав жуткий рык дракона в брачный период, бросилось на меня. И, наверное, повалило бы, но удар лопатой хоть и не поцелуй прелестницы, но тоже произвел на дохляка неизгладимое впечатление, оглушив того на несколько мгновений.

Я же, воспользовавшись форой, отбросив заступ, помчался прочь.

Неупокойник, разъяренно рыча, бросился за мной. Видимо, живой мертвец очень огорчился, что я добровольно не захотел участвовать в пищевой цепочке: некромант – нежить – черви.

Бегство по кладбищу в свете луны – только звучит эпично и романтично. На деле я думал, как не навернуться на мокрой от росы траве, как не вписаться в ближайшее надгробие и как не прикусить себя язык, произнося заклинание: все же решил проверить, насколько чары не берут этого дохляка.

Наконец удалось завершить плетение, и я швырнул его в нежить. И… ничего. То обтекло ее, не причинив вреда. Вот гадство! Но самая пакость ситуации заключалась даже не в том, что отвратнее уже и быть не могло, а в том, что это было только начало…

Следующее заклинание я уже швырнул не в дохляка, а в статую, подгадав так, чтобы та упала ровнехонько на тварь, и… получилось! Изваяние грохнулось на неупокойника, придавив того, и тут я заметил боковым зрением еще одно умертвие.

Оно прыгнуло на меня сбоку, пытаясь впиться в мое плечо своими гнилыми клыками. Те клацнули от моего лица в какой-то пяди. А потом сверкнула сталь, и я коротким взмахом ритуального кинжала обезглавил нежить. Башка дохляка со спутанными серыми волосами, свисавшими колтунами, покатилась по траве. В небо уставились провалы глазниц.

Вот только мне некогда было радоваться победе. Этот, обезглавленный, был низкоуровневой нежитью. А вот тот, первый дохляк…

К слову, о трупах. Отброшенный дохляк как раз поднялся и рванул ко мне.

Я в ответ исполнил свой забег от смерти на бис. Удирая-догоняя, мы заложили пару кругов вокруг склепа, протаранили кусты акации, и тут я запнулся, рухнув на землю, а тварь, взявшая нехилый разгон, пролетела через меня и пропахала носом дерн.

Так что, когда мы оба: и я, и умертвие – вскочили, то оказались в паре шагов, глядя друг на друга. Нежить рявкнула, обнажив желтые зубы и напружинив ноги. Я сгорбился, сжал кинжал, понимая, что для создания пульсара мне нужна хотя бы пара мгновений. Но у меня не было и одного.

И тут умертвие прыгнуло на меня, взрыв ботинками дерн. Тот разлетелся грязными комьями, а я видел перед собой лишь черные провалы глаз, которые за удар сердца налились первозданной тьмой.

Зловонное дыхание живого трупа ударило мне в нос, но я в последний миг сумел уйти в сторону, в прыжке оттолкнулся от одного из надгробий. Мое тело оказалось на миг почти параллельным земле. Так что я пронесся под брюхом твари, вспоров то кинжалом.

Дохляк взвыл, прокатился по земле и… встал. После удара заговоренной сталью встал. Гад высокоуровневый. Кого послабее бы такой удар упокоил.

Кажется, совет мэтра не связываться с подобными тварями был не просто мудрым, а очень мудрым…

– Идиот! – нелестно оценил я сам себя.

Интересно, за что мне такое везение от госпожи Судьбы? Н-на тебе, Дирк, нежить, причем не абы какую, а прямо-таки элитную. Мало того что неубиваемую, так еще и социально активную. Вот как со мной пообщаться хочет. Внутрижелудочно.

Умертвие, готовясь к новому прыжку, согласно рыкнуло, мол, да, ты, дорогой некромант, еще какой идиот. И вкусный…

А я же лихорадочно просчитывал варианты спасения, и… Их было не особо много. Целый один. Хотя с учетом полупустого резерва даже не один, а половинка от цельного… но, как говорится, кто не рискует, тот в гробу бытует. Так что…

Ритуальный кинжал свистнул в воздухе, вписавшись ровнехонько нежити меж глазниц. Та покачнулась, но упасть и не подумала. Лишь замотала башкой и, взявшись за рукоять, шипя, начала вытаскивать из черепушки клинок.

Заговоренный металл обжигал мертвые пальцы, но было ясно: дохляк скоро избавится от оружия. Через пару мгновений.

Это всего дюжина ударов сердца. Но за это время я должен был сплести заклинание. Причем даже не классического упокоения. На него надежды уже не было. А вот на магию боевиков – да! И я успел! Ровно за миг до того, как тварь рванула на меня, я выбросил руку с атакующими чарами.

Я влил всю магию, что была в резерве. Так что сил на что-то еще точно бы не осталось. Заклинание молнией врезалось в рукоять ритуального кинжала, прошло по острию внутрь мертвого тела и ударило в нежить.

Миг ничего не происходило. На кладбище опустилась мертвая тишина, и… умертвие покачнулось, его тело начало осыпаться, как песок, возвращаясь в землю, из которой оно пришло. Я смотрел, как дохляк исчезает, и в этот момент почувствовал, как напряжение покидает меня, оставляя лишь тишину ночи.

Я сглотнул, глядя на ритуальный кинжал. Закопченный, исходивший дымом, но целый… я обернул руку рукавом и поднял клинок. Ладонь обдало жаром даже через слои ткани.

Я привалился спиной к ближайшему надгробию, оглядываясь вокруг. Руки подрагивали. Ноги едва держали. Так что понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя.

Кладбище снова стало тихим, как и прежде. Хотелось просто с чувством выполненного долга покинуть погост, но… надлежало прибрать за собой. Так что я подошел к оброненной лопате и взял ее, чтобы встретить утро, махая заступом и ровняя могилы.

Вернулся я к себе уже на заре. На столе все так же стоял пирог, но есть его уже не было никаких сил. Так что я просто рухнул спать, а проснулся от голосов.

Оторвал голову от подушки и увидел приоткрытую входную дверь. Похоже, на пороге домика спорили. Причем отчаянно и шепотом, который то и дело переходил в крик, но потом слышался шик, и голоса снова стихали. Ненадолго.

– А я вам говорю, не будите преподобного! Умаялся он! Всю ночь панихиду на кладбище служил! – раздалось с улицы.

Знакомо так раздалось. Неужели это Майлика? Она-то что тут забыла? А старушка между тем, отчитывая кого-то, ярилась:

– Богов бы постыдилась, Заринка! Поднимать человека, который только-только лег!

– Дык хоронить же отца Карфия надо… – возразил старухе звонкий девичий голосок.

– А мы и похороним! – воодушевилась бабулька. – Сами. Дирк наш преподобный его ж вчера как полагается отпел… А могилы мужики наши и сами выкопают.

– Не положено так… Не по порядку заведенному, – пробасил кто-то не столь уверенно…

– Положено все, что в гробу лежит. А касательно порядка – прежний отче был человеком порядочным! Так что нечего тут! Дайте новому светлейшему отдохнуть. А то он так, радея о нас, и преставиться может…

– Да, бабка Майлика права, – вдруг поддержал старуху… смутно знакомый мужской голос. – Светлейший Дирк сначала мою жену и сына у богов отмолил, потом кладбище святил. Не будем его трогать!

– А как же заупокойную прочесть… – уже робко поинтересовался кто-то еще.

– Так все молитвы светлейший еще вчера сотворил над гробом отца Карфия! – отозвался звонкий мальчишеский голос. – Как все ушли. Так и начал…

Вот уж бы не подумал, что у меня, некроманта, найдутся такие заступнички. Еще и сон будут оберегать… Впрочем, не очень-то у них получалось. Толпа шумела, и я понимал: надо выходить и закапывать. Сначала зелье в глаза, которые после эликсира ночного зрения при дневном свете жгло, а потом и отца Карфия в могилу.

Я уже было собрался с силами, чтобы оторвать голову от подушки, когда заговорил начальник стражи: повелел собраться всем после полудня и дать новому патеру выспаться.

Ему тут же возразили, что если так, то хоронить будем уже в сумерках, в бесовское время… И… чем закончился спор, я так и не узнал. Но, судя по тому, что меня так и не разбудили, жители городка решили сами.

А как именно, я узнал вечером, когда ко мне все же пришел служка. С кувшином молока и еще одним пирогом.

Парнишка-то мне и поведал, что неуемная бабулька сумела-таки убедить всех горожан, что похоронить можно и без участия преподобного. Отпеть-то он отпел покойника! А ежели тот встанет, так новый патер умеет духов урезонить.

– Ну, значит, мы в храм вошли, гроб взяли, и мужики нашенские понесли его к кладбищу, – рассказывал служка, жуя вместе со мной пирог. – Правда, вместо молитв бабка Майлика то с одним, то с другим бранилась. Но зато как задорно – аж заслушаешься. Многие венки сплели, плакальщицы отчаянно орехи лузгали, но и стенали иногда… Все по-людски, в общем. И перед тем, как гроб опустить, капитан Райдо речь произнес честь по чести… А потом поминки были. Пирог и молоко я вам оттуда принес…

После этих слов мальца я закашлялся. И пока бил себя в грудь, служка невинно спросил:

– А завтра месса-то будет? А то ее все ждут.

И тут я понял: преподобному откосить в Марисмолле можно от всего, даже похорон, но не от мессы! Если не проведу ее завтра, то меня закопают. Рядышком с предшественником.

Какие, однако, набожные эти местные. Или, если точнее, сколько же у них проблем накопилось…

Глава 9

То, что со своими бедами местные идут к преподобному, я уже понял. Как и то, что решать их словом и делом проще всего в исконно некромантских традициях: будет быстрее и эффективнее однозначно. И с этим я уж как-нибудь разберусь. Другое дело – месса. Я понятия не имел, как ее служить. Потому как был на подобном мероприятии давно, лет двадцать почти назад, еще будучи приютским. И мой скудный опыт заканчивался на том, как не зевать с закрытым ртом на особо скучной проповеди. А особо скучными те были каждый раз. Так что…

Аккуратными вопросами я вызнал у служки, что обычно читал мой предшественник на таких «увеселительных» мероприятиях. Оказалось, что начинал отец Карфий обычно с гимна всем богам, потом бубнил по священным свиткам что-то про житие какого-нибудь святого. При этом старик не опускался до презренного пересказа, а предпочитал цитирование. С листа, разумеется.

Ну а после покойный ныне преподобный начинал стращать. И, судя по тому, какой богобоязненной была местная паства, выходило это у Карфия преотлично.

– Ну а по окончании мессы желающие могли исповедаться, – закончил свой рассказ служка.

Я припомнил очередь к исповедальне и понял, что горожане жаждали покаяться в грехах все. Некоторые – по два раза. Видимо, второй заход был контрольным, как выстрел наемника из арбалета.

– А нельзя ли сократить мессу? – уточнил я.

– Как? – вытаращился на меня малой.

– Ну, скажем, опустить проповедь… – закинул я удочку.

Пацан встрепенулся:

– Что вы, преподобный! Лучше уж гимн! – богобоязненно отозвался парнишка.

Та-а-ак, значит, хотя бы гимн можно вычеркнуть. Это уже плюс. Минус в том, что плюс больше смахивал на надгробие, упокой вышние мою психику!

– А где находятся эти свитки с писаниями? – спросил я служку.

Тот задумался и спустя несколько глотков молока (пил я, мыслил служка) выдал:

– Обычно прежний патер хранил их у себя в домике. Ну, в смысле, здесь…

Я посмотрел вокруг. Полки были чисты, как гроб после сбежавшего из него умертвия. А я, как истинный некромант, что обнаружил пустую домовину, начал искать труп… Вернее, нужные мне свитки.

Заглянул на верх шкафа, под кровать, изучил пустой сундук. Я даже в кринку из-под молока нос сунул. Ничего. Неужели мой предшественник взял эту писанину с собой в могилу? Да быть такого не могло! Вот гад! Не мог на видном месте все оставить, а уже потом помереть… Хоть дух теперь вызывай, чтобы выпытать, где свитки…

– Дерьмо драконье! – выдохнул я в сердцах.

– Что? – тут же уточнил мой приспешник, в смысле служка.

– Я говорю, упокой вышние силы душу преподобного Карфия, – поправился я и сел на кровать. Тут-то что-то и ткнулось мне в бедро…

Оказалось, писания были спрятаны в матрасе! Тот был вспорот с одного края, и свитки запихнуты в дыру, как самая великая ценность. М-да, надо было заглянуть сюда в первую очередь…

Я раскрыл первую рукопись и почитал пару абзацев. Скука была смертная. А поскольку декларировал я все это вслух, то служка начал зевать точно так же, как и я в детстве, когда слушал проповеди.

Теперь уже, глядя на мальца, зевать хотелось мне. Но я сдержался, стиснул зубы и… Нет, все же не сдержался! И широко, от души зевнул, прикрыв рот рукой. А затем махнул служке, чтобы тот отправлялся домой отдыхать.

– А как же вы, преподобный? – спросил малец.

– Мне нужно подготовиться к завтрашней проповеди, – отозвался я, наконец прогнав зевоту.

– В чем же вы будете ее читать? – вдруг задал насущный вопрос парнишка. – Неужто в этой сутане?

И взглядом указал на меня. Я внимательно посмотрел на себя и увидел, что после вчерашнего дня мое одеяние слегка поизносилось. Сначала были роды и избавление от ядов. Но это ерунда. Пара капель крови, следы от расплескавшегося зелья…

Потом, когда я заглянул в гости к старушке и выслушал ее исповедь, на рукаве появилось масляное пятно от сдобы. Но, в принципе, больше ничего страшного с тканью не случилось.

Но вот ночной забег по погосту ее добил. Дырок на сутане было больше, чем целой ткани. С таким коленкором логично было бы провести завтрашнюю мессу в моей традиционной одежде – кожаных штанах и рубахе. Ну, можно еще было накинуть плащ поверх и шляпу вместо патерской биретты…

Только, боюсь, прихожане слегка бы не оценили мой облик. Все-таки у них были традиционные представления о том, как должен выглядеть местный патер. И вот тут у меня была проблема, потому как, если бы я вышел в традиционной сутане, которая у меня ныне имелась, я бы выглядел очень нетрадиционно, и в своей одежде – тоже…

– А у вас запасной сутаны нет? – ворвался в мои мысли голос мальца.

– К сожалению, нет, – констатировал я.

– А может быть, вы возьмете одеяние преподобного Карфия? Мы вроде бы видели в шкафу, когда искали свитки, сутану. Она очень даже парадная. А то, что на пару размеров меньше, – так может, придется все-таки вам впору?

Конечно, было отрадно думать, что в тебя верят с такой силой… Но лично у меня были большие сомнения. Правда, чем некромант не шутит, пока маг жизни спит… Я решил испытать судьбу, достал сверток ткани и развернул тот.

Ну что сказать? Я, конечно, помнил, когда я читал заклинание упокоения, что мой предшественник был не столь широк, высок и еще много чего «-ок», как я, но не думал, что разница такая большая… Его сутана доходила мне ровно до колен. А по ширине… что ж, если я похудею за эту ночь вдвое, то, возможно, и влезу. Понял это и малец.

– Преподобный, а ваша сутана не такая уж и рваная… Ее только чуть-чуть подштопать надо, – осторожно заметил служка и предложил: – Давайте я заберу ее, и вечером моя мама зашьет все дырки. Она отличная портниха! – заверил он меня.

Я же критически глянул на свое одеяние. Конечно, мне не раз доводилось работать иглой и заделывать прорехи. Правда, те были чаще не на ткани, а на мне самом… Выходило добротно, и заживало все хорошо. Хотя было при этом не очень красиво. Уж точно не гладью и крестиком. Так что решил: женские руки с тканью справятся лучше…

– Хорошо, – ответил я, прикидывая, надо бы дать матери парнишки плату за работу. Не деньгами, так хоть чем-нибудь… Вроде у меня в сумке фибула была. Хоть и латунная, но сделанная мастерски. И полы плаща хорошо держала.

Так что вместе с порванной одеждой я отдал ее мальцу со словами:

– Это матери за работу.

– А давайте я еще и сутану преподобного Карфия возьму. Ну, на всякий случай… Вдруг матушке удастся ее расставить хотя бы в плечах, – неуверенно предложил парнишка.

Мне по-щегольски модного (лет сто так назад) облачения было не жаль. Никогда не любил желтый цвет. А этот еще и был с претензией на золото. Выцветшее такое золото, пыльное…

Парнишка, забрав обе сутаны, ушел. Я же сел за стол и впервые в своей жизни стал писать шпаргалку. В приюте это делать было не надо, поскольку директора не сильно-то и заботило образование детей. А когда уже был подмастерьем некроманта, о шпаргалках речи и не шло: либо ты знаешь заклинание наизусть, либо лежишь в могиле, повторяешь невыученное, но уже на том свете. Эта метода преподавания мессира была проста, но очень действенна: зубрил я все так, что даже буду подыхать – вспомню и плетения, и слова призыва.

А вот сегодня пришлось строчить подсказку. Писал я не сильно мелко и не очень аккуратно – все же с каллиграфией у меня отношения были как с инквизицией: мы о существовании друг друга знали, но старались не встречаться по моей инициативе. Так что как умел, но подобие конспекта со свитка все же набросал. Закончил за полночь и лег спать, когда на небе уже вызвездило.

На этот раз в бок из матраса мне уже ничего не упиралось.

Утро разбудило меня лучами солнца. Те проникали сквозь слюдяное, расстеклованное на мелкие грязные ромбы окошко. В лучах, что падали на деревянный, не шибко чисто выскобленный пол, танцевали пылинки. Было утро. Я потянулся на постели и встал. Доел остатки пирога и начал собираться. Поскольку из вещей у меня были лишь сапоги, штаны да рубашка, управился я быстро. А потом отправился в храм.

Там, в ризнице, меня уже ждал служка, довольный парнишка сиял как новенький медный грош.

– У мамы все получилось, – радостно сообщил он и развернул сверток, который держал в руках.

Ткань размоталась, ударила об пол, и я увидел свою сутану. Или не совсем мою… Надо сказать, что мое прежнее одеяние было неприметного, почти черного цвета, практичного и удобного в дороге, а главное, не привлекавшего внимания.

Сутана же отца Карфия была цвета куриного желтка. Пижонистая, насколько может быть пижоном почти столетний старик.

– Мать моя упырица! – вырвалось невольно, когда я увидел оригинальное портновское решение.

А все потому, что нынешняя сутана больше всего напоминала шубу шмеля. Здоровенного такого, отъевшегося и матерого… Видимо, швея там, где не смогла заштопать дыры, просто поставила латки… И чтобы те были хоть как-то симметричны, пустила желтую ткань полосами…

А еще, видимо посчитав, что дуоколор будет смотреться не так эффектно, как два оттенка и вышивка, мать служки украсила сутану еще затейливым узором: колосками и цветочками. На черном фоне они были желтыми, а на желтом – черными. Вот такой шмель, больной ветрянкой.

Но делать нечего, пришлось облачаться в то, что принес парнишка.

На удивление, в плечах не жало и длина была соответствующая: не волочилась и не оголяла голени. Так что, если закрыть глаза (во всех смыслах этого слова) на то, как выглядела сутана, она была вполне сносной.

Потому, лишь вздохнув, я достал свой листок с конспектом. Как говорил один мой знакомый адепт о защите выпускной работы: одна лучина времени – и вы дипломированный специалист. С патерами, наверное, та же история: одна месса – и вы преподобный. Ну даже если нет – может, вышние все же парочку грехов спишут…

Малой вопросительно взглянул на меня: можно ли начинать? Кивнул ему, что да. От мессы, как и от смерти, не скрыться…

Служка тут же застучал пятками по полу и побежал к дверям. Распахнув массивные дубовые створки, он проорал с порога:

– Можно!

Толпа, которая уже собралась у дверей храма, поначалу робким ручейком, а потом и бурным потоком влилась в зал, под своды храма. Люди рассаживались на скамьи, перешептывались, я же стоял и наблюдал за приоткрытой боковой дверью, что вела в ризницу, за происходящим.

Первые ряды заняли почетные матроны и не менее досточтимые господа. Был среди них и бургомистр с женой. Рядом с той сидел какой-то пузан в едва сходившемся на животе, шитом золотой нитью бархатном сюртуке.

Чуть дальше разместились стражи, а потом уже и горожане среднего, так сказать, возраста и достатка. А на галерке – молодежь. А ребятня… та была везде: и на коленях у родителей, и под лавками, и подпирала стены, подпихивая друг друга локтями…

Все ждали меня, а я – служку. Когда тот появился, пришлось признаться кучерявому:

– Знаешь, мне что-то сегодня нехорошо… Если что, подсказывай.

– Да вы не переживайте! – махнув рукой, отозвался малец. – Вы хоть как прочитайте. Главное, говорите от чистого сердца…

Судя по интонации и одухотворенному взгляду, последние слова парень явно откуда-то цитировал.

– А что мне сейчас делать? – уточнил я. Все же меня интересовали не возвышенные эпиграфы, а приземленная практика.

Благо малец это понял и уже по-деловому ответил:

– Идите к алтарю и встаньте рядом с ним.

Я так и сделал. Правда, когда облокотился о его край, малец прошипел из боковой двери:

– Другой рядом. По центру.

Пришлось пододвинуться. А затем служка, точно юнга на корабле, начал жестикулировать: как поднять руки, взмахнуть или как опустить.

Я, наблюдая за парнишкой краем глаза, повторял, а толпа сначала синхронно встала со своих скамеек, потом склонила головы в молитвенном жесте, а затем и села. «Загрузи меня тролль, я точно дирижер», – промелькнуло в голове. А после стало не до наблюдений: наступило самое сложное – речь. Начал я по заготовленному.

– Дорогие братья и сестры, я рад приветствовать вас в этом святом месте, где мы собрались, чтобы разделить утреннюю мессу. Пусть этот день принесет каждому из нас мир и благодать…

Голос мой разносился по храму, окутанному мягким светом утреннего солнца. Его лучи, пробиваясь сквозь витражи, наполняли пространство яркими красками. Высокие своды, которые, кажется, устремлялись в небеса, напоминая нам о величии и бесконечности могущества богов. Тихий шепот молитв, раздающийся по залу, сливался с мелодией органа и шепотом сплетниц.

– Не стоит, Матильда, нам привыкать к новенькому, – вещала своей соседке одна старушенция с первого ряда, в белом накрахмаленном чепце. – Очень уж он старательный. Такие долго не задерживаются. Либо в столице в синод попадет, либо помрет от усердия, надорвавшись…

Краем уха услышав это заявление, едва не поперхнулся. Но тьма миловала, и я продолжил:

– Сегодня я хочу поговорить с вами о важности веры в нашей жизни. Вера – это не просто убеждение, это сила, которая движет нами в трудные времена. Она как свет маяка, который ведет нас через бурю, направляя к безопасной гавани. Вера помогает нам находить ответы на самые сложные вопросы и дает нам надежду, когда кажется, что все потеряно.

– А я вот намедни ключ от калитки потерял… – донесся с пятого ряда оглушительно громкий шепот, какой бывает лишь у тугих на ухо.

– Совесть ты потерял, Бартор, преподобного перебивать! – тут же, пихнув локтем растеряшу, пробасил другой мужик, напоминавший медведя: столь он был широк и волосат.

– Да я ничё, только к слову сказал, – оправдываясь, так же шепотом на весь храм отозвался первый детина.

Но и это я проигнорировал и, подглядывая в листок, продолжил:

– Позвольте мне привести пример из Священного Писания. Вспомните историю о том, как Эльдор шел по раскаленной лаве, а Фресс, увидев его, тоже захотел сделать шаг навстречу. Но, испугавшись, что раскаленная магма обожжет его, Фресс все же ступил в алую жижу и закричал, ибо плоть его и вправду опалилась. Эльдор протянул ему руку и сказал: «Маловерный, зачем ты усомнился?» Эта история учит нас, что даже когда мы ощущаем страх и сомнение, мы можем найти силу… Твой же ж драконий зад!

Последнее было не совсем по плану, зато очень хорошо отражало суть происходящего.

А случилось вот что.

Служка перед моим приходом в храм зажег свечи. Те горели на алтаре, разнося по залу запах лаванды и шалфея. И как-то так случилось, что один из фитилей чуть накренился, искры с него упали на лист, и тот загорелся.

Я же в этот момент слегка отвлекся. Не сказать, чтобы чтением проповеди… Скорее на слушавших и комментировавших оную. Потому и заметил вспыхнувшую бумагу, лишь когда она занялась. Потушил, конечно, вмиг, но часть листа как раз с тем текстом, который еще не прочитал, обуглилась.

– Вот, даже бог огня Эльдор снизошел к нам, дабы подтвердить мои слова о вере, – попытался выкрутиться я, надеясь, что восклицание про задницу ящера забудется. Не тут-то было.

– А при чем здесь драконий зад? – прозвенел в тишине под сводами храма любопытный ребячий голос.

Судя по заинтересованным лицам прихожан, стало понятно: о подхвостье крылатого сейчас думали все. И даже загоравшийся лист никого не отвлек. Но озвучил вопрос, как всегда, самый шустрый на язык и ноги, чтоб если что – успеть удрать от ответа. И на вопрос, и за содеянное, точнее, сказанное.

– Твой же дракон, как я рад! – пришлось выкручиваться мне снова. – «При чем здесь радость и драконы?» – спросите вы. А я отвечу. Драконы всегда защищали людей от демонов… – начал я, не упомянув, что и жрали чешуйчатые нашего брата только в путь. – Их пламя, словно огонь самого Эльдара, выжигало все хвори и напасти (а вместе с тем – и деревни). Поэтому будем же как драконы: сильны духом, могучи телом и ближе к небесным богам помыслами. Я думаю, что за это можно и поднять ритуальную чашу со святой водой… – закончил я и взял кубок, стоявший на алтаре.

Кажется, именно после этого проповедь и заканчивалась. Прихожане, поняв это, воодушевленно подскочили со своих мест, ведь наконец можно было переходить к основному – исповеди!

Я же поднес кубок к лицу и… В чаше плескалось что-то хмельное. Принюхался. Ну точно, пиво. Я недоуменно глянул на служку, торчавшего сбоку, у входа в ризницу.

– Отец Карфий всегда велел наливать хмель, – прошептал малец, оправдываясь.

Я задумчиво глянул на напиток. Моя жизнь как никогда напоминала сейчас это пиво: позади темное прошлое, впереди, надеюсь, светлое будущее, а ныне – нефильтрованное настоящее. И смело пригубил жидкость.

А спустя некоторое время понял, зачем моему предшественнику был нужен хмель: на трезвую голову выслушивать исповеди горожан было просто невозможно!

Глава 10

Последней – правда, не каплей, а прихожанкой – оказалась женщина. Она куталась в шаль, так что и лицо было почти не разглядеть через частую решетку из деревянных реек. Меня же скрывал сумрак исповедальни. Так что никаких лиц, лишь голоса.

– Светлейший, молю вас и вышних о помощи, – произнесла горожанка и начала рассказывать свою историю тихим надтреснутым голосом.

Женщину звали Иридия. Семь лет назад ее отец и родители будущего супруга сговорились о свадьбе. Обе семьи были из богатых, потому и решили объединить свои состояния.

Но уже на свадьбе невеста поняла: семейная жизнь будет ой какой непростой. Потому что, когда делили свадебный пирог и Иридия отломила большую половину, жених Матеуш с размаху отвесил ей за это оплеуху.

Матушка Иридии было подорвалась с места, чтобы увести дочь, но… Отец не дал матери этого сделать: схватил за запястье и усадил на место.

Жениха, конечно, за то, что распустил руки, пожурили, новоиспеченная свекровь Иридии пошутила, что ее сын, значит, так крепко любит молодую жену. Но на том и все.

– Первые несколько лет, пока торговая лавка процветала, мне жилось сносно, – тяжело вздохнув, продолжила женщина свой рассказ. – А после случился пожар. Что-то уцелело, и был шанс удержаться на плаву, но Матеуш был человеком рискового нрава, да и выпить не дурак, так что спустил все быстро. Мы остались ни с чем. И вот супруг попытался найти решение проблем на дне бутылки… Когда он пил, ему казалось, что он вот-вот придумает, как все уладить и вновь зажить на широкую ногу, но… – Иридия на этих словах замолчала и всхлипнула.

– Но как только наступало утро, а с ним и похмелье, кручина одолевала вашего супруга с новой силой? – подсказал я.

– Да, – согласилась прихожанка, шмыгнув носом. – Он начал меня поколачивать… – И, сглотнув, на некоторое время замолчала, а затем добавила: – Хорошо, что детей не нажили, видимо, боги отвели, а вот меня от брака не смогли. И раз уж так случилось, может быть, вы, ваше светлейшество, вразумите моего супруга?

Этого не хотелось, но я понимал: больше эту женщину защитить некому…

– А ты уйти от такого мужика пробовала? – спросил я уже совсем не по-преподобному.

Судя по тому, как затихла Иридия, такого вопроса от служителя богов она не ожидала. Ну да, светлейшие же не должны говорить о разводах. Хорошо еще, что я не поинтересовался, как некромант, не думала ли женщина превратить свой брак из постылого в просто остывший… Как труп в гробу. А что, многим молодым женам яд помогал наладить веселую вдовью жизнь…

Сглотнув, Иридия все же ответила.

– Пробовала. И несколько раз. Сначала к родителям сбежала. Да отец сам меня вернул, сказал, что нечего такому позору дома делать. У меня же еще три сестры на выданье. Как он их сосватает, если старшая из брака сбежала… В другой раз я просто на дилижансе хотела уехать куда глаза глядят. Да супруг догнал и так отходил, что я сама думала: отойду… в мир иной. А после я в храм ходила, отца Карфия просила поговорить с мужем. На что светлейший ответил: «Такова твоя женская участь, и надобно со смирением молиться и принимать свою женскую долю». Вот я и принимаю. И ее, и отвар, что боль утоляет да успокаивает…

Мысли о яде становились все заманчивее. Жаль, что посоветовать я такого Иридии, как преподобный, не мог.

– Хорошо. Подойду завтра, – наконец выдохнул я. – Ты скажи куда?

– Отче, а можете сегодня? Я боюсь, до утра могу не дожить: мой супружник отправился в кабак с друзьями обмыть новые порты. И боюсь, что придет он навеселе. Вразумите его добрым словом, чтобы он меня не трогал, – женский голос звенел от слез.

«Каково же отчаяние этой женщины, которая пришла искать спасение в словах, уже не надеясь на дела?» – подумал я, слушая эту исповедь загнанной, израненной души.

– Ладно, пойдем сейчас… Только подожди. Я сутану сниму, а то уж больно мне ее жалко будет, если доведется порвать. Она у меня такая единственная…

Женщина в ответ на это начала неистово благодарить… А я ведь только пообещал.

Велел ей ждать меня у двери храма. Сам же вернулся в ризницу, снял сутану, оставшись в удобных штанах и рубашке. Подумал, не накинуть ли плащ, но решил, что нет.

Так мы и отправились к Иридии.

Уже вечерело. Солнце, до этого желтое, окрасилось в багрянец, будто предупреждая о чем-то. Впрочем, не оно одно.

– Вы уж берегите себя, – сказала Иридия. – Будьте поосторожнее. А то у Матеуша моего рука горячая да тяжелая. И ничего, ирод, не боится. А все потому, что силы немереной и велик, как горный тролль. Постоянно макушкой притолоку подпирает.

Мы шли по мостовой, и сейчас, при вечернем свете, я смог наконец-то разглядеть лицо женщины: еще молодое, довольно привлекательное, с правильными чертами. Соболиный разлет бровей, доверчивый, как у олененка, взгляд карих глаз и угасшая улыбка… А еще след от почти зажившегося синяка на скуле. Наверняка и на теле таких желтоватых пятен было изрядно. Но женщина, словно стесняясь самой себя, все куталась в шаль, старалась сгорбиться, стать меньше и незаметнее. Хотя и так была ростом мне по плечо и как тростинка.

– Я уж постараюсь быть поосторожнее, – заверил Иридию.

Она лишь благодарно кивнула и не догадывалась, что в исполнении некроманта «постараюсь быть поосторожнее» означает, что он попробует не отсечь лопатой голову от тела, но не обещает. Ведь воскрешение – дело такое… Непредсказуемое. А разница в том, чтобы поднять покойника или призвать пьяного муженька, как по мне, не столь уж и велика…

К слову, супружника ждать пришлось не так уж и долго. Закат не успел отгореть. Его алые лучи еще целовали подоконник, когда с улицы раздались шум и ругань. А затем от крыльца прогремел бас:

– Открывай, курва! Муженька встречай!

Дальше послышались лязг засова, неровные шаги, и в дом ввалился, собственно, Матеуш. Был он и правда рослым, а еще рыхловатым, лысоватым и пьяноватым аж в стельку. Несло от него сивухой так, что даже умертвия бы в гробы обратно попадали. Но я устоял. И тихонько так сказал Иридии:

– Выйди на улицу. Нам с твоим супругом нужно побеседовать.

Тот же при этих словах перестал блуждать своим осоловелым взглядом по комнате и сумел сфокусироваться на моей фигуре. Окинул ее и взвыл раненым кабаном:

– Ты что, стервь, при живом муже кобеля домой привела? Да я тебя за это… – И потянулся своей волосатой лапищей за ухватом.

Правда, тот стоял гораздо дальше печи, так что пятерня мазнула по воздуху. Пьянчуга заметил это не сразу, но, когда понял, что ладонь пуста, с возмущением глянул уже на верткий ухват.

– Я тут те черенок-то ща обломаю, паразит, – пообещал Матеуш утвари. Но та оказалась стойкой – как на месте, так и к угрозам.

Иридия же бросила испуганный взгляд на меня, потом на муженька, снова на меня и, потоптавшись на месте… осталась! Отчаянная женщина. Знала же, что ей сейчас прилетит, и все же пеклась обо мне больше, чем о себе.

– Убирайся уже поскорее, – шикнул я, забыв о своей светлейшей роли.

Иридия глянула испуганно. Мне пришлось на нее еще и цыкнуть. Сработало. Женщина заполошной полевкой подпрыгнула на месте и рванула прочь, через другую дверь в клеть. Лишь когда створка за ней хлопнула, я зло усмехнулся и призвал тьму. Сдается мне, с ней и добрым словом проповеди будут эффективнее, чем с одним добрым словом.

Матеуш же даже не понял, что произошло, когда вокруг моих сжатых кулаков заклубилась тьма. Мужик лишь плюнул на то, чтоб поймать ухват, и попер на меня с голыми руками. Ну точно племенной бык, даже из носа пар пошел.

– Да я тебя щас на лоскуты порву, гаденыша… А потом и эту шаболду! – пообещал мне этот пьяный и таранным бревном… пронесся мимо и врезался в стенку так, словно решил ее забодать.

А я-то всего лишь сделал шаг в сторону! И даже иллюзию отвода глаз не использовал. Мужик приходил в себя несколько мгновений. Наконец, отлепившись от стены, он повернулся ко мне и помотал башкой, как пес, только что вылезший из воды. И после, уже не говоря ни слова, пошел в повторную атаку. В этот раз я поступил опять по-рыцарски – уступил дорогу. Правда, не даме, но все же…

Матеуш пронесся мимо на бреющем полете и поприветствовал лбом дверь. Ту самую, через которую совсем недавно и вошел. Звук был точно встретились два дуба: один, правда, рос в лесу, а второй на родительских харчах. Но это детали.

Вот только даже удар лбом на бис не угомонил драчуна. Шатаясь, он уже не стал брать разбег, а двинулся на меня тяжелой драконьей поступью и, когда подошел, выдохнул, точно приказ:

– Не вертись!

И замахнулся. Он, наверное, ожидал, что его массивный кулак врежется мне в скулу, а я тряпичной куклой упаду на пол. Ну, с женой же это прокатывало…

Вот только его сжатой пятерне в этот раз повстречался я. Ну и некромантский щит против нежити. По последнему-то и пришелся хук Матеуша. Раздались звук удара и треск, с которым обычно дробятся кости.

Муженек Иридии взвыл, как побитая псина, и, уже не обращая на меня внимания, начал баюкать свою руку, которая на глазах стала раздуваться, превращаясь в натуральную кувалду.

Переломы – они такие. А если перелом еще не только в костях, но и в жизненных ориентирах – это вообще плохо для психики. А вот для семейного благополучия может быть очень даже хорошо. В случае с браком Иридии – так точно.

Я же, глядя на порастратившего боевой пыл пьянчугу, подошел и с размаху пару раз ткнул его в солнечное сплетение так, что мужик пошатнулся и сел на месте. А затем и завыл белугой. Я же был сама милосердная тьма и, сотворив заклинание очищения от токсинов, осенил им набравшегося Матеуша.

Протрезвление было мгновенным и очень болезненным. Так что муженек Иридии даже забыл на несколько мгновений о сломанной руке. А когда вспомнил и взгляд его прояснился…

– А теперь поговорим, – произнес я, присаживаясь на скамью напротив плюхнувшегося на половицы задом супружника Иридии.

– Ты кто такой? – недовольно выдохнул муженек.

«Хм, кажется, начал соображать, раз стал задавать вопросы, а не вешать ярлыки», – констатировал я и, собственно, представился:

– Новый священник Марисмолла.

– А старый где? – собрав мысли в кучу, а глаза – к переносице, спросил Матеуш.

Судя по заданному вопросу, не просыхал мужик долго.

– Ушел… – многообещающе отозвался я.

– На покой? – отчего-то уточнил муженек, как будто у духовников могла быть пенсия.

– На вечный, – отозвался я.

Мужик гулко сглотнул, не иначе как решив, что это я перевел за руку старичка на тот свет.

– А где тво… – заикнулся было Матеуш, но я выразительно размял пальцы, и он быстро исправился: – Ваша сутана? Прошлый преподобный без нее даже в сорт… солнцем любоваться не ходил…

– А чтоб быть преподобным, нужна обязательно сутана? – уточнил я. – Так она есть. Только в ней с грешниками разговаривать не сподручно. А ты, брат мой, очень грешен… Жену свою побиваешь? – спросил я тоном самой Смерти у муженька.

Его пусть и не сразу, но поняло. А может, причиной испуга стали тени… Они полезли из углов комнаты, почувствовав во мне мрак, и потянулись к нему.

– П-п-побиваю, – заикаясь, отозвался Матеуш. – Так за дело же! Она, калабродина такая, меня… – тут он задумался, видимо прикидывая, что именно «меня», и наконец выдал: – Не уважает!

– А уважение нужно заслужить, – начал я и добавил: – Впрочем, как говорят, мужья, которые своих жен сильно обижают, рано или поздно получают чашку кафы или тарелку свекольника с редкой, я бы сказал, уникальной специей. Называется яд. Смекаешь?

– Да как она… – начал было муженек, поняв, к чему я клоню.

Но я остановил его речь одним только взглядом.

– Может? – подсказал Матеушу. – Легко! Тем более я выдал твоей жене индульгенцию, так что на один смертный грех у Иридии теперь перед вышними право есть. Как ты думаешь, что предпочтет твоя жена? Быть веселой вдовушкой или, скажем, украсть пирожок с прилавка?

Матеуш икнул. Матеуш затрясся, напрочь уже позабыв о сломанной руке. Матеуш побледнел.

– Нет, нет, нет! – До него, как до тугодумного тролля, начал доходить смысл угрозы.

Он заелозил задом по половицам, стараясь отползти от меня как можно дальше.

– Зря стараешься, – хмыкнул я. – Кара небесная – она и в подполе найдет. А вот как вымолить прощение у богов, только мне ведомо. И я, так и быть, поделюсь с тобой этим секретом. – Сделал паузу, окинув притихшего супружника взглядом. – Если ты еще хоть раз даже пальцем или взглядом или повысишь голос… Знай, рука твоей жены может дрогнуть и пролить, скажем, настойку белладонны над твоим завтраком. Или эликсир фапии, чьи пары смертельно ядовиты, на подушку…

– Она не посмеет, – уже с сомнением отозвался муженек.

– Хочешь проверить? Мест на погосте еще много… – протянул я.

Судя по виду абсолютно трезвого, белого как полотно, с расширенными от испуга зрачками Матеуша, проверять он не жаждал.

– То-то же, – хмыкнул в ответ. – Так что веди себя хорошо.

С этими словами я поднялся слитным движением со скамьи, на которой сидел, и направился к двери. Правда, на пути у меня лежали ноги Матеуша. Я их перешагнул, а заодно наложил заклятие онемения на всю нижнюю часть тела у мужика. А пока у него мысли дойдут до головы, ноги могут дойти до Иридии. А там детина решит поднять на жену руку.

Так что пусть сейчас посидит, испугается как следует, еще больше осознает все – и тогда-то уже сможет встать.

Уже на пороге обернулся и добавил как бы между прочим:

– Жду тебя на мою следующую мессу. И чтобы сидел с женой в первом ряду. Я проверю.

Матеуш испуганно икнул, но перечить не посмел. Хотя по глазам видно было: ой как хотелось!

Я же остановился не просто так, но на всякий случай оставил сигналку. Хотя и сомневался, что мужик рискнет поднять руку: трусом он был изрядным. А распоясался потому, что не встретил отпора от самой Иридии и ее родни. Когда же понял, что за жену не только есть кому заступиться, но и она стала опасной, враз стих.

Но хоть я и был уверен в том, что больше Иридию не обидят, все же решил перебдеть с охранкой. Беспокоился за дуреху. Жалко ее было.

Глава 11

Когда я вышел на улицу, по городу уже ползли сумерки. Мягкие, они ступали, как черные коты. Выглядывали из подворотен, расстилались по углам… Солнце садилось, а мне хотелось… Нет, не есть. Жрать.

Только вот память услужливо напомнила, что дома шаром покати. Последний кусок пирога доел еще утром, перед мессой.

Я шел по мостовой, прикидывая, не завернуть ли в харчевню, и перебирая в уме, сколько монет у меня осталось в кармане. По подсчетам выходило, что ноль целых фиг десятых. Уже прикинул было, не проверить ли копилку с подаяниями у входа в храм. Вроде стояла там такая… На замке. Но тут из-за очередного поворота, которых было много на моем пути, выскочил мужик. Да не просто мужик, а тот самый, у которого я намедни спасал брюхатую жену. Ну, ту бабу, что поперлась на болото накануне родов…

– Ваше светлейшество! – радостно возвестил молодой папаша, который был навеселе. Везло мне сегодня на хмельных, что сказать. – А я в храм приходил после мессы сегодня, а вас уже не было… Вы извините, что я на проповедь не заглянул. Так больно повод был хороший. Родины отмечали! Второй день подряд. Мы думали завтра позвать вас, чтобы вы дитя наше освятили перед ликом богов. Уж расстроились, что в храме вас нету. И дома никто не отворил… А тут такая радость: вы – и мне навстречу. Не иначе как провидение! – тараторил мужичок. – Пойдемте со мной! Вы же, наверное, голодный… А у нас столько наварили…

Предложение было заманчиво, особенно для моего желудка, потому-то я и согласился. И вот когда меня привели в уже знакомый дом, я понял: варили мужики. И в основном первача. Чтоб нажраться…

Впрочем, кроме запотевших, чуть мутноватых бутылей на столе действительно была и еда. Так я увидел полуразделанного запеченного гуся, мелкие пирожки (целую огромную миску), нарезанные овощи, отварную картошку, зелень… И понял: остаюсь!

Правда, о своем решении я уже скоро пожалел. Но только после того, как наелся. О чем и сообщил, попытавшись встать.

– Вы как, сытый? – заботливо уточнил молодой папаша.

– По горло, – заверил я, думая, что с тем и отпустят.

Ха! Как бы не так! Меня усадили, заверив, что вот-вот будет пирог с куриными потрошками. А пока его ждали, в меня постоянно пытались что-то влить: то злополучный первач, то мухоморовку, то эль, то настойку…

Я не представлял, как люди могут столько пить и при этом не сдохнуть! Но марисмольцы назло всем смертям опровергали мыслимые и немыслимые законы логики, физиологии и магии и… наливали!

Когда уже ночь вступила в свои права, я попытался тихо улизнуть, прихватив остатки гуся. Но на пути к двери мне подсунули вместо гуся под мышку бутыль. Пришлось возвращаться и делать замену. И так – несколько раз!

В итоге я принес домой и гуся, и бутыль, и еще корзину с мочеными яблоками! Что ж, неплохой улов, а главное – сытный! С такими мыслями я уже был готов завалиться спать, искренне надеясь, что следующий день будет лучше, но тут вспомнил про Одо.

А точнее, о том, что не отписал своему приятелю, который сюда меня отправил (хотя по ощущениям – просто послал) в качестве преподобного.

Другу нужно знать, что преподобный Карфий скончался. Так что я, тяжело вздохнув, взял в руки бумагу, очиненное писчее перо и засел за послание.

Закончив, я свернул лист, запечатал его магической печатью и призадумался… Конечно, проще и надежнее всего было отправить весточку с зачарованным посланником. А что? Птиц в Марисмолле много – выбирай любую. Хоть того же ворона, что сидел на ветке дуба, росшего рядом с домом, и приветствовал, а также провожал меня каждый раз своим карканьем.

Такой посланник, одурманенный заклинанием, донесет письмо быстро. Да только боюсь, что, если ворон влетит в храм и сядет на плечо Одо во время проповеди, моему другу тяжело будет объяснить всем собравшимся, что общего у него с демонским вестником. Да и вообще почему ему, святейшему, приходят магические послания.

Сделать же так, чтобы птица выждала нужный момент для вручения… Увы, такое даже архимагам не под силу. Так что придется по старинке отправлять почтарней.

Единственное, это будет стоить денег, которых у меня нет. Раздумья о чеканной монете были печальными и вернули меня вновь к мысли о копилке с пожертвованиями для храма. Придется все же ее вскрыть. Тем более деньги пойдут на богоугодное дело – спасение репутации друга! И не просто друга, а настоящего (в отличие от меня) патера.

Решив все это для себя, я, наконец, с чистой совестью и темными мыслями лег спать. Искренне при этом надеялся, что больше в городке ничего важного не случится хотя бы с пару недель.

Утро поначалу оправдало мои ожидания. Позавтракав остатками гуся и спрятав под кровать бутыль – та, мерзавка, все норовила выкатиться из схрона, – я отправился в храм.

Первым делом заглянул в копилку. Ну как заглянул… Железный короб с прорезью сверху оказался надежно заперт на большой амбарный замок. Тот был едва ли не размером с сам ящичек. При взгляде на такой запор создавалось ощущение, что в жестянке хранится минимум корона короля. Но, воспользовавшись заклинанием взлома, я убедился: не так ценно богатство, как замок, что его охраняет. На дне копилки лежали всего две гнутые метки. Но их для отправки письма должно было хватить.

Так что, взяв монеты (а послание у меня было уже при себе), я отправился на почтарню. Спускаясь от храма с холма, встретил спешащего ко мне служку.

– А вы… – начал было парнишка.

Но я перебил его:

– Вчера ты очень помог мне с мессой, так что на сегодня – свободен.

Служка просиял и, больше не задавая вопросов, развернулся на пятках и помчался в город. Я даже не успел спросить его про дорогу на почтарню.

Впрочем, разобрался и без мальца…

Идти до отделения оказалось недалеко. Но, увы, не быстро. А все потому, что хоть местные дорогу мне и подсказывали услужливо, но взамен часто приходилось осенять всех страждущих знамениями богов.

Зайдя в отделение и обратившись к посыльному, я объяснил, куда нужно доставить письмо. Заплатил оговоренную сумму – те самые две метки. На метки почтарь посмотрел с сомнением, но шмелиная сутана сделала свое дело – парнишка смолчал и заверил, что постарается, чтобы послание в столицу доставили как можно скорее.

– Да озарит тебя свет богов и пусть каждый шаг твой будет защищен от тьмы! Пусть надежда и вера ведут тебя по жизненному пути, а сердце твое будет наполнено любовью и состраданием, – выдал я разом все отрепетированные за время пути в почтарню фразы.

Парень в форменной фуражке на это аж дернул глазом от неожиданности и почтительно поблагодарил. М-да, похоже, банального «до свидания» было бы достаточно.

Так что, распрощавшись с почтарем, я отправился в храм. А на его пороге меня уже поджидала сухонькая старушка…

Выглядела бабулька – ну чисто небесный одуванчик: из-под нарядного платка выбивались седые волосы, на белую, расшитую узорами рубашку был накинут вязаный пуховый жилет, из-под которого выглядывал передник с оборочками. На фоне кумачово-алой юбки в пол он смотрелся особенно парадно. Сразу видно: старушка принарядилась как на праздник. Все честь по чести…

– Светлейший, покаяться хочу, – обратилась старушенция ко мне.

Я, еще не подозревая всей глубины засады, жестом пригласил ее пройти к исповедальне с вопросом:

– Как зовут тебя, дочь моя?

– Варика, – охотно отозвалась та и засеменила в указанном направлении, а затем и села на скамеечку перед окошком, закрытым частой решеткой деревянных реек.

Я же зашел в кабинку, не притворив за собой дверь. Это-то меня и спасло. От скуки смертной.

А все потому, что бабулька начала каяться в грехах, которые совершила с самого раннего детства:

– Вот, помнится, была я сеголеткой, мы на пасеку бегали, к дядьке Исходню, когда он мед качал… Тот был золотистый, ароматный и тек из медогонки точно вода – тоненькой струйкой. Дядька, бывало, отвернется, а я кружку хвать – и подставлю, наберу, а потом к ручью холодному бегу, ставлю кружку под воду и соломинкой вожу в ней. Мед, как кудель, на стебель наматывается, густеет. А потом его в рот. И до чего ж вкусный был… Да только я тогда малой была, не понимала, что все это воровство. А сие есть грех. И чревоугодие – грех… – вещала Варика.

И ладно бы просто каялась, но постоянные лирические отступления, воспоминания, ощущения от этих воспоминаний… Я думал, что сдохну!

К обеду мозги начали плавиться. Уже взмолился первородной теме и всем богам разом, чтоб в храме появился хоть кто-то еще! Хотя бы один прихожанин. А лучше два или три! Может, они бы как-нибудь поторопили старушку с изложением сути.

Но, увы, как назло – ни души. Кроме Варики, которая душила мой разум почище, чем удавка шею.

Эх, не иначе как после вчерашней мессы все богобоязненные марисмольцы поставили себе мысленную галочку о том, что помыслы и сердца их очистились… Можно идти и грешить по новой!

А я сидел и слушал, слушал и седел… Казалось, выйду я из кабинки уже не рыжим, а белым как лунь.

Наконец-то мой организм сообщил, что желает сходить до ветру. Да так, что терпеть уже не было мочи. И я решился – сотворил фантом, который бы периодически угукал и вздыхал. А сам под заклинанием отвода глаз отправился прочь.

Благо приоткрытая дверь не скрипнула, когда вышел из кабинки.

Справив нужду, я вернулся и осторожно заглянул в зал. Увидел, что старушка все еще сидит и рассказывает о себе…

Прикинув, что есть дела более интересные, чем сочувственно вздыхать, я занялся более насущным. Навел порядок дома. Наконец-то осмотрел как следует ризницу. Сделал инвентаризацию в сумках на предмет того, какие зелья у меня еще остались, а запас каких стоило бы пополнить…

Все это заняло изрядно времени и сил. Так что под конец даже солнце притомилось и начало клониться к закату. А бабулька все исповедовалась.

«Так и храм скоро нужно будет закрывать», – подумал я, глядя на это дело.

Потому осторожно вернулся в кабинку и прислушался:

– Так вот, когда Комай целовал меня под ракитой, я еще девка была молоденькая, сердце так и замирало, а соловьи как пели в ту пору – заслушаешься…

Какая, однако, грешница мне попалась. За это время рыцарский отряд до пещеры дракона мог дойти и вынести сокровищницу того, вернуться в столицу и прокутить награб… добытое. А Варика еще только дошла в своем рассказе до поры юности и первых поцелуев.

Я прикинул возраст этой карги, то, сколько еще времени займет ее рассказ, и понял: иногда проклятия – это благо. Во всяком случае, для того, кто их насылает. Потому и наградил бабулю злословием.

Голос Варики начал сипнуть, и наконец она тихо зашептала:

– Кажется, я не могу говорить…

– Может, святой воды? – предложил я, прекрасно зная, что та не поможет. Проклятие было коротеньким, но стойким и должно было само развеяться к закату. А пока – поберечь мои уши и старческие связки.

Бабулька же, не подозревая ни о чем, согласно закивала на мой вопрос. Я же, выйдя из исповедальни, принес ей полный кубок. Тот она выхлебала залпом.

А после я благословил старушку и наконец-то ее выпроводил!

Что ж, можно было считать, что этот день прошел вполне удачно. Надеюсь, что и следующий будет таким же. Как же я был наивен! Впрочем, утро, которое началось почти так же, как и предыдущее, радовало солнцем, теплом, птичьим щебетом и запахом весны.

До обеда все было вполне себе нормально. Ну, кроме того, что гусь почил смертью храбрых окончательно. До единой обглоданной косточки. Последние мы грызли со служкой вместе.

Малец же после этого подмел пол в храме и протер алтарь, и я отпустил парня.

Правда, перед этим радостно поведал, что, дескать, я лучше прежнего патера. Намного.

– С чего ты взял? – спросил я служку. – Я раньше отпускаю?

– И это тоже, – согласился кучерявый, – но еще про вас на заборах пишут…

– Знаешь, на тыне тоже три руны начертано, а там дрова, – хмыкнул я. – Не стоит верить всему, что царапают на заборах.

– Да не, – вскинулся служка. – Там хорошее пишут. Благодарности…

Это было уже интересно…

– А кто – не знаешь? – полюбопытствовал я.

– Весь Марисмолл знает! Бабка Варика. Она вчерась осипла, но высказаться ей надо было, добрых слов о вас сказать, какой вы чуткий, понимающий, внимательный. Да так, чтобы все знали. Вот она и…

Я представил этот небесный одуванчик с краской у забора. А если еще учесть словоохотливость старушки, то там точно парой слов не обошлось.

– Лучше бы она брань написала, – пришел я к выводу.

– А горожанам нравится, – возразил служка. – С ней многие согласны. Особенно когда Варика молчит!

И засим служка, довольный, ушел. А я остался.

«Да уж… Дирк, ничего не предвещало, что тебе будут писать на заборе… причем оды благодарности», – хмыкнул я себе под нос, решив было, что эта новость будет главной и единственной на сегодня.

А что? Имел право понадеяться, потому как ничего не предвещало…

Но после обеда, когда я был в храме один, пересчитывал свечи и прикидывал, сгодятся ли те для некромантских ритуалов, в зал вбежала растрепанная девка. Босоногая, со сбившимся платком и юбкой, задравшейся едва ли не до колен. Она завопила:

– Патер! Помогите! В моего брата вселился демон!

И почти тут же за ее спиной возникли четверо мужиков, которые держали извивавшегося ужом и оравшего недуром мальца. Парнишка, точно змея, пытался вырваться, кусался, брыкался. Он действительно выглядел как одержимый.

Рубашка на пацане была вся изорвана, а короткие, едва ли не по колено, штаны – изгвазданы в грязи. Но главное – босая нога мелкого в щиколотке отекла, точно баклажка.

Мне одного взгляда магическим зрением хватило, чтобы увидеть, как в раздувшейся ноге под кожей мечется малый риштий, который относился к болотной нечисти третьего класса опасности.

Это была топяная бестия, которая, точно явка, присасывалась, а потом вбуравливалась в тело и начинала тянуть силы. Вместе с этим у зараженного, если не лечить, начинались дикие боли, возбуждение, помешательство, агония.

Будь это взрослый человек – продержался бы гораздо дольше. Да и таких адских мук не испытывал бы. Сам бы добрался до лекаря. А то и вовсе смог бы без чужой помощи поймать эту пакость, благо ее было видно и так, если хорошо приглядеться.

Там, где в теле проползал риштий, кожа чуть приподнималась, точно земля над кротом, который проделывал себе новый ход. Увидели это и мужики, когда я приказал уложить мальца на лавку и крепко держать того, особенно за ногу.

– Ты глянь! Ты глянь! Демонюка! – выдохнул один из них, указав другим на кочевавшее по ноге вздутие.

Мне же было не до разговоров. Я точным ударом среднего и указательного пальцев прижал внутри ноги гадину. А затем, призвав магию, подцепил нежить, точно крюком. А после другой рукой достал из голенища ритуальный кинжал и сделал небольшой надрез на коже щиколотки. Через него-то рывком и вытянул риштия.

– Моровый потрох! – выдохнул сквозь зубы ругательство и швырнул тварь в сторону горевших свечей, послав ей вслед магический импульс.

Со стороны могло показаться, что тварь сгорела в пламени фитиля. Но на самом деле она сдохла, еще не долетев до горевших свечей, от моего заклинания. Только это было простым мужикам невдомек.

Мальчишка же расслабился, перестав вырываться, прикрыл глаза, в которых расширенный от боли зрачок стал уменьшаться, и обмяк.

– Сейчас принесу святую воду, промою и перевяжу рану, – произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно.

Сказано это было не для мужиков, которые уже облегченно выдыхали, а для девки, которая ничего не понимала, все еще лупила глаза и тряслась как осиновый лист.

Я же, глядя на нее, вспомнил, что все же не некромант, а, демоны меня дери, патер, и добавил:

– И дочитаю молитву об изгнании.

Искренне надеялся, что вырвавшаяся брань сойдет за начало таковой. Но ни девка, ни мужики, кажется, не заметили моего прокола. Русоволосая даже, кажется, не услышала этого. Ей важнее было другое. Об этом и спросила:

– Мой брат будет жить?

Кажется, до ее сознания еще не дошло, что все уже закончилось. Вот так быстро и решительно, за несколько ударов в сердце…

– Будет-будет! Еще на свадьбе погуляешь, – сказал, постаравшись добавить в голос тепла.

Девка на это шмыгнула, еще раз хлопнула глазами и, завыв, разревелась. На этот раз от счастья. И пока она так радовалась, а мужики мялись у скамьи с мальцом, я промывал тому рану, бинтовал, бубня под нос неправильные глаголы на праязыке и искренне надеясь, что это сойдет за чтение молитвы по изгнанию демона.

Провожал пришедших гораздо дольше, чем расправлялся с нечистью. Наконец, когда все же они ушли (а пацана – унесли), я подошел к дверям храма, собираясь их затворить до следующего дня, как увидел, что в гору поднимается женщина. Знакомая такая. Та же самая шаль. То же платье… только плечи уже не сгорблены. Голова не опущена так, будто вот-вот ждет затрещины.

Ко мне шла Иридия, держа в руках узелок.

Глава 12

– А я вот к вам… – подойдя ко мне, робко произнесла женщина. – Принесла поесть и еще… – Тут ее взгляд остановился на рукаве моей сутаны, и Иридия воскликнула: – Вы ранены?!

Я посмотрел туда же, куда и она. На желтой манжете было багровое пятно. Похоже, когда надрезал кожу на щиколотке у ребенка, кровь брызнула, а я и не заметил.

– Ничего страшного. Это демона из мальца выгоняли. Вот чуть-чуть и замарался, – небрежно махнул рукой.

– А можно… – снова замявшись, словно не решаясь сказать, протянула Иридия и замолкла. Но, вздохнув и набравшись смелости, продолжила: – Можно я возьму постирать вашу сутану? – И торопливо, будто опасаясь, что я откажусь, добавила: – А замена у меня есть. Я как раз с ней к вам пришла. Вы уж не обессудьте. Примите в дар.

С этими словами она протянула тот сверток, который держала в руках. Я взял его, раскрыл и увидел вторую сутану! Только, в отличие от моей, шмелевидной, это была перламутрового оттенка.

– Сп-п-пасибо, – единственное, что сумел выдавить из себя я и при этом нервно не рассмеяться.

Все потому, что в таком цвете обычно в столице зажиточные шли к алтарю. Кристально-белый им по статусу не полагался, но хотелось быть в самый важный день своей жизни такой же красавицей, как иная аристократка. Вот и ухищрялись простолюдинки, добавляя к белому едва заметные оттенки.

Мои мысли подтвердили и следующие слова Иридии:

– Это из ткани платья, в котором я венчалась. У него был очень длинный шлейф, вот и хватило… – И, оправдываясь, добавила: – У нас с Матеушем денег нет на новый отрез, но мне очень-очень хотелось вас отблагодарить.

Я не знал, что сказать. Нет, слышал легенды о том, что девицы отдавали порой самое дорогое ради мужчин. И я не про те пошлые шуточки о чести, а об отрезанных косах, чтобы вызволить любимого, о последней рубашке, отданной ради брата… Но вот о перешитых в сутану свадебных платьях я легенд припомнить не мог…

Но Иридия была столь искренней, что пришлось взять ее дар. И чтобы не обидеть, и чтоб было в чем ходить. Потому как пятно оказалось и правда большим.

Когда же я, переодевшись, вернулся из ризницы в зал, то увидел, что Иридия все так же кусает губы. Похоже, меня ждало что-то еще. И оказался прав. Женщина, кроме сутаны, принесла еще и блинчиков.

Последним я обрадовался даже больше, чем одежде. Потому как после встречи с нежитью ужасно проголодался.

Попрощался я с Иридией уже на закате. Она ушла, радостно прижимая к себе мою грязную сутану, перед этим заверив, что завтра непременно ее принесет. А я же, сытно поужинав, счастливо лег спать.

Кажется, жизнь моя в Марисмолле наконец-то начала налаживаться… только я не знал, что в моем случае налаживаться и лажать – это одно и то же…

Судьба оповестила меня об этом решительным стуком в дверь. Когда я отпер ту, сонно зевая, то увидел капитана Райдо. Тот был взволнован. Брови едва ли не сошлись на переносице стража. Бисеринки пота на висках и одышка говорили без слов: ко мне законник едва ли не бежал.

– Спасайте, преподобный Дирк! Только вы можете что-то сделать!

– Кого на этот раз спасти? – обреченно выдохнул я.

– Ведьму! – выпалил Райдо. – Ее горожане жечь собрались.

– Разве в городе есть ведьма? – уточнил я.

Новость была, мягко говоря, неожиданная. Опасался я не столько конкуренции, сколько разоблачения…

– До вчерашнего вечера и не было, – в сердцах воскликнул капитан стражи. – А вот принесла нелегкая по раз-приди-ленью, – последнее, явно не сильно знакомое слово он выговорил с трудом. А может, артикуляции помешала одышка уже немолодого и упитанного капитана. Сделав пару глубоких вдохов, он продолжил: – Мы же травницу просили из столицы. Вот и отправили. Да только жители возмутились, что с таким патером, как вы, никакие колдовки тут не нужны. И никакая нечисть не страшна. А теперь того и гляди поднимут девку на вилы. Ежели ее убьют – отвечать же нам, стражам. Почему не уберегли?! Так что выручайте, патер, без вас никак.

Я лишь выругался, собрался, накинув на себя свадебную сутану и нахлобучив широкополую шляпу – весеннее солнце палило вовсю, – а затем вместе с Райдо и другими стражниками направился к домику ведьмы.

Оказалось, что тот располагался в самом центре Марисмолла. Невысокий, одноэтажный, с покосившейся черепичной крышей – как и положено жилью, принадлежащему муниципалитету. Облупившаяся краска на стенах скорее намекала на обитель безобидного старьевщика, чем логово злой (как считали горожане) колдуньи.

Вокруг домика уже собралась толпа горожан, вооруженная вилами и кольями, готовая устроить зажигательную вечеринку.

Правда, марисмолльцы больше сотрясали воздух криками, чем трясли своим оружием:

– Гнать эту ведьму отсюда поганой метлой! – кричала какая-то баба.

– Во-во, нечего здесь всякой пакости быть!

– И без ведьмы нам хорошо жилось! А теперь – еще лучше! У нас патер появился.

– Да новый светлейший любую нечисть в бараний рог согнет!

– Приперлась тут!

– Пусть убирается, откуда явилась!

Эти и другие выкрики доносились издалека. А когда же мы с Райдо подошли к двери домика, все стихло. И безмолвие воцарилось такое, что было слышно, как кружит над головами муха.

Под ее аккомпанемент я и постучал в створку.

Тук-тук-тук…

Тишина.

Еще один стук.

Опять никакого ответа.

«Ну почему темные никогда сами не выходят?» – задал мысленно риторический вопрос. Ответа он не требовал, потому как я, сам будучи темным, в такой ситуации точно бы не открыл. Но надо же с чего-то начинать диалог?

Например, с выбитой двери.

Поэтому, вложив в кулак магию, я долбанул что есть силы. Сухая, покосившаяся от времени створка брызнула щепой в разные стороны.

Вот тут-то ведьма и дала о себе знать.

– Какого темного? – закричала она из глубины дома.

Перешагнув через порог, я показал своей персоной, какого, собственно, темного.

Вот только едва я оказался внутри и увидел в комнате девушку, как остановился.

Если бы это была демоница, драконица, упырица… Да даже главный имперский казначей, я бы не так удивился. Но передо мной стояла та самая девица, к которой я умудрился залезть в комнату, убегая от преследователей.

Те же пепельные волосы, голубые глаза с черным зрачком, который отливал алым. Они мне снились порой так, что просыпался я иногда с очень твердыми… намерениями. Правда, те все были исключительно ниже пояса.

Эта девица что – и есть новая марисмольская ведьма? Каким проклятием ее сюда занесло?

Чародейка же меня пока не узнала. Широкополая шляпа скрывала бо́льшую часть лица.

Но вот как приветствовать незнакомцев, эта дева была в курсе. В ее руке тут же вспыхнул пульсар, и блондинка пригрозила:

– Выметайся отсюда!

– А то что? – спросил я.

– А то все! Хана тебе, – доходчиво объяснила магичка.

– Поднимать голос и пульсар на слугу богов? – вкрадчиво спросил я и с этими словами указательным пальцем толкнул снизу вверх край полей шляпы, открыв лицо.

Чародейка меня узнала. И ее пульсар все же сорвался, так что пришлось пригнуться. Он просвистел над моей головой, чиркнув по кончику шляпы, и унесся куда-то на улицу, к заголосившей враз толпе.

– Ты? – потрясенно выдохнула чародейка.

– Вижу, узнала, – самодовольно хмыкнул я.

– Патор? – меж тем, не веря, спросила скорее у мироздания, чем у меня, магичка.

– Похоже, как выглядит духовенство, в курсе, – я не удержался от сарказма.

– Да какой ты, к демонам, духовник?! Ты, паразит, забрался в мой дом и перепугал меня… – начала чародейка свою обличительную речь.

Но я ее прервал:

– Ну, ты не сильно и испугалась…

– Да если бы я испугалась как следует, от тебя мокрого места не осталось бы! – выпалила магичка.

– Хорошо, учту, – хмыкнул я.

– Так какого ты пришел?

– Конкретно сейчас? Чтобы не осталось мокрого места уже от тебя, милая. Ты знаешь, что толпа на улице жаждет твоей крови? – уточнил я.

– Ее и нечисть часто жаждала на практикумах. Но пока еще никто не отведал, – огрызнулась чародейка, складывая руки на груди.

– Пока еще нет, – покладисто согласился я. – Но все когда-то случается в первый раз.

А после, приметив один из стульев, хотел было оседлать его задом наперед, но вспомнил о рясе и просто сел.

– Неужели ты, как благочестивый патер, решил помешать простолюдинам вершить суд над ведьмой? – иронично поинтересовалась чародейка.

– Представь себе, – хмыкнул я и пояснил: – Видишь ли, твоя смерть запятнает безупречно чистую репутацию одного человека.

– Неужели тебя? – хмыкнула магичка.

– Нет, моя достаточно темна для того, чтобы на ней были заметны свежие пятна крови… Я говорю о капитане городской стражи. Мужик он уже пожилой, честный… Жалко его.

– То есть меня тебе вообще не жалко? – прошипела змеей чародейка.

– Почему же, жаль… – Я сделал патетическую паузу и, выдержав ее, продолжил: – Очень жаль, если мы с тобой не сможем договориться о взаимовыгодном сотрудничестве.

Девица вместо ответа нервно побарабанила пальцами по подоконнику, рядом с которым стояла, созерцая разгневанную толпу, а после окинула меня уже другим, заинтересованным взглядом.

– И в чем же моя выгода, если я заключу с тобой соглашение? – поинтересовалась магичка.

– Ну, тебя не будут пытаться жечь… По-моему, это однозначный плюс, – выдал я.

– Плюс-то плюс, но слегка сомнительный, как крест на погосте. Отдает некромантией, ты не находишь? – не осталась в долгу чародейка.

– Ну какой уж есть, – пожал я плечами и задал интересовавший меня с самого начала нашего разговора вопрос: – Кстати, а что ты здесь забыла?

– Диплом, – без обиняков ответила чародейка. Я нахмурился. Видя это, магичка пояснила: – Мне нужно собрать информацию по старому капищу, которое здесь находится. Замерить его остаточный магический фон, провести исследование…

Старое капище… А вот это было уже интересно. Потому как меня насторожило число случаев, когда местные наталкивались на нечисть.

Нет, конечно, по всей империи каждый день кто-то из людей встречался с бестиями, но не так же часто! Единственное, что еще больше настораживало, так это то, что в основном марисмольцы напарывались на молодняк.

Вылупков, детенышей бестий, еще не набравших силу. Что, если это из-за капища? А вдруг то еще и темное… Надо бы было его проверить.

Впрочем, вслух я ничего не сказал. А вот моя собеседница спросила:

– А ты здесь что забыл?

– Не поверишь, искупаю грехи… – протянул я.

– Мило искупляешь, – подколола меня магичка. – Тебе, кстати, идет этот цвет сутаны.

Эту шпильку я стерпел. Не потому, что она была справедливой, а потому, что женщинам иногда нужно уступать. Особенно тем язвам, которые тебе нравятся. И вдвойне тем ведьмам, с которыми ты планируешь плодотворное деловое, а может быть, и не только деловое сотрудничество. Надо, и все тут.

– Так мы договорились? Я помогаю тебе, а ты помогаешь мне, – подытожил я наш с блондинкой разговор.

– Хорошо, что мне нужно сделать, чтобы местные от меня отстали? – нехотя спросила она.

– Особо – ничего. Можешь прийти в храм, сделать вид, что помолилась и что ты – светлая ведьма, а не темная… Но насчет отстать – это ты зря. Горожане, конечно, в тебя не будут больше метать вилы и колья, только…

– Что только? – насторожилась магичка.

– Только помяни мое слово: через пару дней к тебе потянутся за помощью. И это будет хуже любого приглашения на костер, – закончил я.

– А ты не перегибаешь палку?

– Перегибает палку массивная ведьма, привязанная к шесту на аутодафе, а я тебе говорю чистую правду, – хмыкнул я. – Ну так как? Ждать тебя завтра в храме?

Ведьма помялась. Ей явно не нравилось мое предложение. Но она понимала, что как-то налаживать контакты надо, пока тебя не убили, и недовольно согласилась.

– Ладно, – процедила она. – Там и побеседуем. – И многоугрожающе добавила: – У меня к тебе будет много вопросов…

– На все вопросы есть ответы в Священных Писаниях, – тоном настоящего патера ответил я. – А пока же располагайся…

С этими словами я поднялся со стула и пошел к выходу. Уже у самого порога обернулся и решил представиться, а то все же вторая встреча – и мы опять не знакомы…

– Кстати, меня зовут Дирк, Дирк Лайер.

– Алесия Уоллис, выпускница академии высшей магии.

– Буду иметь в виду, Алесия. Приятного дня, – приподняв шляпу, светски отозвался я и вышел.

И уже на крыльце притихшей толпе объявил, что аутодафе откладывается по той причине, что ведьма светлая настолько, что целительница. То есть жечь ее нельзя. Совсем. Ибо пригодится.

На том марисмольцы нехотя и разошлись.

Глава 13

Как мы договаривались, на следующее утро Алесия пришла в храм. Вот только поговорить нам не удалось. В храме было людно. Видимо, народ пришел поглазеть, как молится ведьма и не загорится ли она при этом.

Чародейка было скосила взгляд на кабинку, но… исповедаться желающих было много.

Так что мы, как два мага, лишь обменялись понимающими взглядами и кивками.

После, уже освободившись, я начеркал быструю записку и, приметив каркающего ворона, кинул на него подчиняющее волю заклинание. Птица села мне на плечо, схватила клювом записку и, повинуясь моему мысленному приказу, понеслась к домику ведьмы.

А ближе к вечеру я ждал Алесию в указанном в записке месте.

Она пришла, почти не опоздав, и, поприветствовав ее, я сразу перешел к делу:

– Ну и где твое капище?

– Вот так сразу, без прелюдий? – хмыкнула чародейка.

– Хорошо. Пытки, шантаж, уговоры, подкуп… – перечислил я приемы соблазнения.

– Предпочитаю последнее, – включилась в игру чародейка.

– Извини, но денег нет. Так что держись.

– Я всегда знала, что с темными связываться не стоит, – фыркнула Алесия.

– А у тебя, значит, светлый дар? – уточнил я.

Чародейка отозвалась:

– Наисветлейший.

– А специальность тогда какая, о светлейшая?

– Теоретическая магия, – поджав губы, произнесла магичка. – Мой диплом посвящен расчету замеров остаточного фона древнемагических объектов.

– И тебя с такой специальностью отправили сюда? В качестве лекарки? – удивился я.

– Больше никто ехать не хотел, – развела руками Алесия. – А капище было интересным, поэтому я и согласилась, – пожав плечами, отозвалась магичка.

Мне же все стало понятно. И почему она не оказала сопротивления при нашей первой встрече, хотя дар-то был. Потому что теоретик! А знания этой братии велики и простираются далеко… ровно до пределов практики.

Да уж, эта Алесия отчаянная. Со своими-то боевыми навыками соваться в такую глушь.

– А ты что делал в ту ночь, когда забрался ко мне? – спросила магичка. – Только не говори о внезапной влюбленности.

– Знаешь, а влюбленность была, – отозвался я и, увидев, как светло-пшеничные брови сходятся к переносице, добавил: – К жизни. За мной гнались убийцы, а я хотел всего лишь от них скрыться.

– Убийцы, случаем, были не из инквизиции? – поинтересовалась Алесия «невинно». – Я же заметила, что заклятие, которое ты наложил на ворона, отнюдь не из светлых…

– Скажем так, за мной гнались поклонники моего темного таланта, – не стал отрицать очевидное.

– Я понимаю, поклоняться они предпочитали в основном твоей могиле, когда ты в ней лежишь? – хмыкнула магичка.

– А ты смекалиста. Если будешь еще и молчаливой – лучше тебя в мире женщины будет не найти, – довольным тоном произнес я.

– А ты умеешь оглушить комплиментом… Как дубиной примерно… – прокомментировала Алесия.

Вот так, перебрасываясь подколками, мы и шли по весеннему лесу. Заходящее солнце играло в тонкой сквозистой листве. Где-то вдалеке пела иволга. Шелестела изумрудно-зеленая молодая трава. В воздухе витал аромат цветов.

Если бы не конечная точка нашего маршрута и не изначальные особенности нашего с Алесией знакомства, можно было бы подумать, что это свидание.

По-деловому расчетливое свидание, когда с одной стороны практикантка, которая хочет нарыть материал на диплом, даже если ради этого придется поработать лопатой, а с другой – дурак. Причем абсолютный дурак. Потому как, по идее, мне не должно было быть дела до капища бестий, которые атаковали жителей Марисмолла, да и вообще ни до чего.

Однако я тащился за этой светловолосой ведьмой (пусть не по духу, но по сути), которая не давала мне покоя в сновидениях.

Алесия же то и дело доставала карту, вертела головой, закусывала губы…

Когда мы наконец заложили третий круг на одном и том же месте, я невзначай обронил:

– Конечно, понимаю, что ты хочешь продлить наше рандеву, но… Может быть, мы хотя бы не будем при этом топтаться, раз за разом проходя по одному и тому же сосняку?

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Алесия.

– Я имею в виду то, что, кажется, ты заблудилась, – пояснил я.

– Мы заблудились, если уж на то, – фыркнула магичка. – Потому как мы идем вместе.

– Да, вместе. Но я знаю куда. А ты? – спросил я, иронично приподняв бровь.

– А ты всегда говоришь правду так противно? – скривилась Алесия.

– Правда вообще не сильно приятная штука, – отозвался я и, протянув руку, попросил: – Дай, пожалуйста, карту.

Не сразу, помявшись несколько мгновений, словно пытаясь придушить свою гордость, чародейка все же протянула мне сложенный вчетверо лист. Я развернул его и, сориентировавшись, уверенно ткнул пальцем:

– Нам туда!

– Откуда ты знаешь? – усомнилась магичка.

– Поверь мне, я находился не только по городским улицам, но и по погостам, и по болотам изрядно за свою жизнь…

Ответом мне стали поджатые девичьи губы. Но Алесия все же пошла следом, и, к ее удивлению, мы совсем скоро оказались на нужном месте.

Капище представляло собой абсолютно лысый пригорок. Лишь у подножия росли чахлые кусты, а уже за ними начинался лес.

Неровный круг камней опоясывал холм посреди его подъема. В центре этого кольца находилось подобие алтаря – расколотого и непригодного для обрядов. И все это поросло мхом.

Было сразу видно, что ритуалов здесь давно не проводилось. Да и, прислушавшись к дару, я понял, что отголосков такой магии, которая была бы вызвана сильным заклинанием, нет. А вот общий фон оказался повышен.

– Чувствуешь? – спросил я Алесию.

Чародейка не ответила, лишь прищурилась и шустро полезла в сумку, которую прихватила с собой. Достала оттуда артефакт, замеряющий остаточный магический след, и начала ходить с ним по периметру круга, все больше хмурясь.

– Так, я буду диктовать, а ты записывай, – приказным тоном сказала она и достала уголек и бумагу, дав те мне. – Первый камень – тринадцать единиц. Второй камень – шестнадцать единиц… Седьмой камень – пять единиц, – ее монотонный голос в другой момент успокоил бы, но… Мне и самому многое не нравилось.

Когда чародейка закончила с записями, исследовать уже начал я. Запустил поисковое заклинание, прощупывая сначала воздух, потом землю. Чары погрузились на два локтя ниже поверхности дерна, и я ощутил ее – печать. Магическую. Древнюю. Только почему-то она была треснута. Кто же мог ее разбить?

Причем разбить слегка не так, как будто по ней долбанули темным заклинанием, а скорее попробовали на зуб, осторожно надкусив.

Если магов вокруг не было, то что же могло повредить печать? На ум приходили одни молитвы… Не иначе как Карфий все же был слабеньким, но магом?

Правда, жертв он здесь не приносил. Но что, если неистовый в своей фанатичной вере жрец, дабы напрочь искоренить всю нежить, решил устроить молебен на поганом месте? Да нечаянно повредил заклинание своим усердным призывом к Богам?

А тьма, которая была закрыта до этого, начала сочиться вовне. Отсюда и молодая нечисть, которая появилась, похоже, не так давно.

Интересно, преподобный умер мгновенно? Или после похода сюда его могло зацепить откатом тьма, вырвавшаяся при вскрытии печати с темной магией? Вполне вероятно, что второе…

Все эти мысли прокрутились в моей голове, а вслух я спросил магичку:

– Ну что скажешь?

Думал, чародейка пожмет плечами или не удостоит меня ответом, но она отозвалась. И мало того, наши мысли оказались созвучны:

– Похоже, недавно здесь вскрыли печать. Не нарочно и не ты, – добавила Алесия.

– Откуда знаешь? – удивился я.

Неужто светлая мне стала доверять? Сомнительно… Но оказалось, что магичка и правда доверилась. После тщательной проверки.

– Смотри, это формула Керика-Брука. – Алесия ткнула мне листом, исписанным мелким, убористым почерком. – В зависимости от направления фона можно сказать, какое примерно заклинание было применено. Так вот, мои вычисления показывают, что это были не чары, а скорее молитва, но произнесенная не менее чем две недели назад.

– Интересно, а что же запечатывало чары? – я нечаянно произнес вслух.

Алесия же, не заметив оговорки, решила ответить на вопрос:

– Ставлю на темную магическую жилу. Скорее всего, она была источником происхождения нечисти в этих краях когда-то. Очень давно, но это лишь мое предположение. Мне нужно гораздо больше информации и данных. Но если копнуть летописи в столичной библиотеке… наверняка выяснится, что когда-то здесь обитала нечисть, а потом черный маг запечатал темный источник, который питал бестий, и с тех пор…

– …в Марисмолле воцарились тишь, гладь и божественная благодать, – закончил я за чародейку. – Сейчас же печать повредили.

– И нужно запечатать, пока не случилось беды! – заключила Алесия и глянула на меня своими голубыми глазищами, в которых сейчас плясали алые сполохи.

Я выразительно поднял брови и хмыкнул. Мол, а что мне за это будет? Хорошего… или горячего?

– Это темный источник, и легче всего запечатать его тебе, тем более новое заклятье не надо накладывать, лишь подкрепить старое, – не пошла на подкуп чародейка и добавила: – Только я сначала все исследую, а потом запечатаем.

– И сколько ты будешь исследовать? – уточнил я, начиная понимать суть наших с магичкой взаимоотношений. Те сводились к тому, что мы поговорили, все обсудили и потом Алесия решила…

Я приготовился к ответу: что-то около месяца или двух…

– Думаю, за ночь управлюсь. Если ты мне, конечно, поможешь, – отозвалась магичка.

Не то чтобы я жаждал, но…

«Да, Дирк… – произнес я мысленно. – Порой у тебя случались с девицами жаркие ночи. Иногда просто жаркие ночки, но уже с неприятностями. Но вот проводить время от заката до рассвета, записывая кучу цифр, держа, закапывая, размахивая измерительными артефактами, – этого не было никогда!»

Я устал, как будто пытался переупрямить мула. Нет, десять. Нет, тысячу мулов. Но чародейка была все равно упрямее, чем они. Но наконец и она сдалась. И мы, уставшие и изможденные, вышли из леса на окраину Марисмолла, где нас тут же увидела одна из горожанок. Эта дородная баба, наверняка почтенная матрона и мать многочисленного семейства, шла спозаранку то ли на рынок, то ли еще куда. Она всплеснула руками и выдохнула:

– Глядите-ка! – И на ее крик из-за поворота тут же высунулась вторая товарка.

Тощая, как щепка, и охочая до сплетен, как стая гончих до зверя.

Матрона же, увидев, что есть зрители, с еще большим воодушевлением прокричала на всю улицу:

– Смотри-ка, Люка, что творится! Ведьма совратила нашего патера!

Мы с чародейкой синхронно посмотрели друг на друга. Ну да, выглядели мы помятыми. Ну да, в светлой девичьей голове помимо пары идей застряла еще веточка липы, будто мы кувыркались на траве. А подол моей сутаны извозился в грязи. Но почему сразу совратили? И не я, а меня?

Не сговариваясь, мы свернули с Алисией за ближайший угол и там уже захохотали.

А после пошли в сторону ее дома, целенаправленно так пошли. Рысью. Когда же оказались на пороге покосившегося зданьица, я не удержался от подколки.

– Говорят, ты меня совратила? – произнес я.

– Еще скажи, что после этого обязан на мне жениться? – поддакнула Алесия.

– Ну… не знаю… Как честный патер, я мог бы благословить тебя на этот брак.

– А как честный темный? – поинтересовалась чародейка.

– Выдать замуж, – хмыкнул я, резким движением притянул магичку к себе и впился в ее губы. Алесия пискнула и попыталась вырваться в первые мгновения. Я сжал ее сильнее. А потом ощутил, как она откликается. И не просто откликается. Затягивает, пьянит и…

Моя тьма потянулась к ее свету. Магия коснулась магии, и они переплелись причудливым узором тысячи серых оттенков. А наши тела просто переплелись. Руками, ногами, губами – еще немного, и я подхватил бы ее под ягодицы, чтобы внести в дом.

Но тут раздался истошный кошачий мяв. Он-то и отрезвил нас обоих.

Магичка вдруг отпрянула, будто испугавшись самой себя, и, протараторив: «Увидимся вечером», испуганной мышью метнулась в дом.

А мы остались: я и мое желание. Очень конкретное такое желание. Благо сутана не чета штанам. Ее свободный крой скрыл все мои намерения.

Я же направился к себе.

Шел по улице, залитой утренним светом, уставший, но счастливый, и такой же радостный уснул. А вот проснулся я от стука в дверь. На пороге стоял почтальон в форменной фуражке, и отнюдь не для исповеди.

В руках он держал конверт.

– Вам срочное послание из столицы, – протягивая мне запечатанную сургучом бумагу, произнес он.

Я, лишь глянув на отправителя, подобрался: писал Одо.

Поблагодарив, а заодно и почти машинально благословив посыльного, я сломал печать. Краем глаза отметил удаляющуюся фигуру парня и вчитался в строки: «Друг мой, срочно. Уезжай оттуда. До столицы дошла новость о кончине Карфия, и намедни в Марисмолл отправили нового патера».

Новость была не из приятных. Но я не так драматизировал события, как Одо.

«Ну появится патер, разберусь. Да, разминуться было бы хорошо, но если столкнемся нос к носу – ничего страшного», – так я размышлял, пока одевался в постиранную полосатую сутану. Ту, кстати, я обнаружил поутру, когда возвращался домой, на пороге.

Правда, я не предполагал, что мои размышления о столкновениях и способах их урегулирования так скоро перейдут в действия.

Потому как я, едва пришел в храм, столкнулся в ризнице нос к носу с тем самым преподобным, которого направили из столицы.

Этот патер, в отличие от меня, был одет с иголочки, и благостью от него несло за сотню шагов, не меньше.

Увидев меня, преподобный поменялся в лице и выкрикнул:

– Как ты посмел? Самозванец!

Зря преподобный оказался столь сообразительным. А еще разговорчивым.

Мой кулак тут же встретился с его носом. А спустя мгновение затылок новоявленного патера – с каменным полом. Вырубился светлейший моментально и, главное, качественно. Жаль… Жаль, жаль, я бы хотел задержаться в этом городке подольше, но…

Наложил на бессознательное тело заклинание стазиса. Его хватит на сутки, должно хватить. В первую очередь мне. Чтобы убраться отсюда подальше.

С такими мыслями я и запихнул бездвижное тело в сундук.

Уходить мучительно не хотелось, но…

Вернувшись в дом, начал собираться. Возрадовался, что, удирая из города, прихватил две сумки. И хоть одну из них поменял в трактире, но вторая-то осталась при мне. И главное – в ней были зелья. Не весь набор, но все же…

Время было уже послеполуденное, ближе к вечеру. Так что уйду по темноте… Только жаль, что с Алесией не увижусь.

Но стоило только вспомнить о ведьме, как та появилась на пороге. Вошла без стука и с возмущением выдохнула:

– Удираешь? А как же капище? И я?!

Глава 14

Алесия стояла и смотрела на меня, уперев руки в бока. Никакой мольбы, никаких вздохов и просящих взглядов – ничего из этого набора, который вызывал в каждом мужчине зубную боль и чувство вины. Только требование. Только ультиматум, как у настоящей ведьмы.

– А что заклинание? Что капище? Оно без меня стояло и после простоит. Сделаешь запрос в академию. Пришлют опытного магистра…

О самой Алесии я ничего не говорил, потому что не хотел, да и не знал, что сказать. Мне не хотелось ее покидать. Но закончить жизнь с пеньковым галстуком на шее не хотелось еще больше.

– Да пока идет запрос в академию и решают, кого сюда сосл… отправить, нежить может половину Марисмолла сожрать! Ты же сам видишь, что сейчас один молодняк. А пройдет неделя-две-месяц – и она наберет силу! А местные даже не знают, как толком от бестий защищаться! Надеются лишь на храм да молитвы! Я одна буду отбиваться от всего этого?! – с возмущением закончила магичка свою яростную речь.

Я вздохнул. Я замер. Прикрыл глаза. А потом решительно стал запихивать остатки вещей в сумку.

– Ну ты и… – Алесия не договорила.

Я перекинул сумку через плечо и перебил магичку:

– Пошли на твое капище, запечатаю.

Времени у меня было не очень много, но все же было… Пока настоящий патор находился под магическим заклинанием стазиса и немагическим заклинанием, именуемым хук в нос, и должен был пролежать под ними еще сутки, так что можно было бы и успеть залатать печать.

Сначала магичка опешила. Это длилось всего долю мига, а потом она задала тот вопрос, от которого я надеялся, что уже ушел:

– А как же я?

– А ты прекрасная девушка и найдешь себе здесь прекрасн…

– Жениха? – саркастически перебила меня чародейка.

– Прекрасные приключения. Главное, когда будешь в них вляпываться, постарайся делать это аккуратнее…

– Чтобы я – и аккуратно вляпываться? – усмехнулась Алесия. – Извини, такого не получится. Я уже вляпалась в тебя.

– А я – в тебя, – без обиняков ответил я, вышел на улицу и затем уверенно взял курс на капище.

Карта мне больше не требовалась: я всегда мог найти дорогу, по которой хоть раз прошел. За спиной недовольно сопела Алесия. Кажется, ее раздирали такие противоречивые чувства, что еще немного – и порвет на сотню маленьких Алесиечек.

Наконец мы добрались до капища. Я устало вздохнул. Достал свечи. Те самые, из храма. Они оказались очень хорошими, добротными, твердыми и устойчивыми. А то, что освященными, – так моя темная магия перебивала все молитвы на раз.

Я расставил свечи ровным кругом и начал вычерчивать внутри него пентаграмму. Алесия следила за мной с пристальным интересом. Мошкара, проснувшаяся при нашем приходе, впрочем, тоже своим вниманием меня не обделяла. Нужно было бы сотворить отпугивающее заклинание, но я не хотел тратить силы попусту. Еще пригодятся.

Наконец, когда с подготовкой к ритуалу было закончено, я встал в центр пентаграммы.

– Присоединишься? – спросил, жестом приглашая чародейку встать внутрь.

– У меня же светлая магия, – напомнила она, – она будет тебе мешать во время ритуала.

– Поверь мне, когда тебя начнут жрать, это будет мне мешать еще больше, – ответил я.

– Ты о чем? – не поняла девушка.

– О том, что, как только я начну закрывать печать, сюда сразу же потянется вся нечисть, чтобы помешать. И отделять нас от нее будет только барьер круга.

– Не знала… – с досадой протянула чародейка.

– А вам что, чернокнижие в академии не преподавали? – усмехнулся я.

– С учетом того, что темная магия карается смертью, – нет, – хмыкнула Алесия.

– Что ж, тогда предлагаю тебе нарушить законы империи, прислушавшись к законам здравого смысла, – подытожил я.

Девушка мне попалась законо-здраво-послушная… В том плане, что свою жизнь ценила все-таки выше параграфов, написанных на бумаге.

Когда мы встали спина к спине, я ощутил меж лопаток тепло ее тела, проникавшее через несколько слоев ткани, что разделяли нас. Странно… Это тепло было таким родным, даже умиротворяющим. Точка спокойствия посреди урагана, который вот-вот начнется. С этими мыслями я призвал свою силу.

– Энре прес ордо! – произнес я слова заклинания, вкладывая в них магию и отпуская созданное плетение на волю. Оно ушло под землю, и оттуда вернулся отклик. Там, внизу, пробудилась печать. А вместе с ней – темная жила, что пульсировала подо мной, запертая древним заклинанием. Она была готова прорвать многовековой заслон, который едва сдерживал ее натиск.

Я начал вливать в плетение, созданное моими предшественниками столетия назад, свою силу. Почувствовал, как разлом затягивается. А вместе с ним и небо свинцовыми тучами затягивалось, и кольцо вокруг нас – нежитью. Алесию затрясло от страха.

Но я продолжал латать печать. Нужно было заделать пробоину до конца. Сила уходила. Уходила быстро и рывками. Я чувствовал, что еще немного – и отдавать будет просто нечего. В тот момент, когда на дне резерва осталась лишь пара капель, я ощутил: все, проход закрыт. Это произошло, как со всех сторон завыло, заклокотало, загрохотало и заскрежетало.

Я глянул на тварей и подумал: именно так и выглядит преисподняя! Не мог поверить, что в окрестностях Марисмолла расплодилось столько гадин за две недели: их уже тьма! Да, молодые, да, еще не вошедшие в силу, но не менее опасные.

– Ты закончил? – услышал я за спиной девичий голос.

– Да.

– А силы остались? – задала Алесия второй вопрос.

– Не сказал бы, – ответил честно. В такой ситуации позерство было ни к чему.

– Значит, теперь начинать придется мне, – отозвалась магичка.

– Что ты намерена делать? – спросил я.

– Прорубить проход, – выдохнула она.

М-да… боевого опыта у нее явно не было.

– Не хватит ни сил, ни времени, – вынес вердикт.

– А что ты предлагаешь? – нервно огрызнулась Алесия.

– Для начала убить самых крупных и пригодных в пищу тварей. На них могут отвлечься некоторые самые глупые бестии. А потом уже… У меня в сумке есть пара разрывных зелий. Ну и на несколько проклятий магии еще осталось. А ты лучше прикрывай мою спину.

– Хорошо, – выдохнула она и уточнила: – Мы побежим к городу?

– Нет, к тракту. Слишком опасно выводить такое полчище к беззащитным людям.

– Хорошо, – кивнула она.

После этих слов моя рука нырнула в сумку, что так и висела на плече, и достала оттуда пару пробирок. Первую из них я швырнул в жабаглота – здоровенную тварь выше меня в холке, с шестью перепончатыми лапами и ядовитыми железами по всему телу. Гадина заглотила пробирку, приняв ее за добычу, не иначе, и ее начало пучить изнутри.

Еще несколько пробирок, которые я кинул в волкогрыза со свалявшейся шерстью и кладбищенского гуля, взорвались, ударившись о землю. Поляну заволокло едким дымом, от которого закашлялись не только твари, но и мы с Алесией. И я, закрывая нос локтем, соткал свободной рукой проклятие. Оно прокатилось огненным шаром, проделав просеку среди нежити и через кусты.

Крикнул:

– За мной!

И мы сорвались в бег. С пальцев девушки сорвалось несколько пульсаров, когда нам навстречу бросились бестии. Я же швырял из сумки наугад бутылки, склянки с эликсирами. Все, что могло взрываться, обжигать кислотой, отравлять ядом…

Мы вырвались из круга нежити. Я схватил начавшую было отставать Алесию за руку, и мы помчались прочь. За нами гнались, скалились, ревели, выли, щелкали клыками, шипели и плевались. А мы отбивались. Отбивались как могли.

Наконец моя рука добралась до бутылька, который я оставлял на крайний случай. Живой огонь. Он мог спалить пол-леса, но вместе с деревьями и тварей. Бросать или нет? Бросать… или… нет? Пожар мог сгубить не только тварей, но и нас.

Швырнул.

Пламя буквально взорвалось.

Оно вспыхнуло и понеслось по стволам вековых деревьев, отрезая нас от нежити. Сердце колотилось так, будто готово было проломить ребра. Воздух буквально сжигал легкие. Руки тряслись от слабости, но я упрямо тянул за собой Алесию, которая спотыкалась и, казалось, уже не могла бежать.

– Оставь меня, – выдохнула она.

– Вот еще, – зло огрызнулся я и, подхватив ее, перекинул через плечо. Да, не так я представлял, как буду носить магичку на руках, но… как уж получилось.

Подбородок девушки стучал о ту часть моего тела, где спина заканчивает свое благородное название. А я бежал. Вперед. Вперед. Вперед. До тех пор, пока впереди не появился просвет.

Так-то нужно будет сообщить о пожаре горожанам и… Взглянул на небо. Тучи – тяжелые, свинцовые, собравшиеся на небе во время ритуала… Они несли в себе воду. Много воды. Если я сейчас правильно выгадаю время, то пламя сожжет большую часть нежити, а потом я вызову дождь и смогу затушить пожар. Правда, скорее всего, выгорю при этом сам.

Дирк, Дирк… Дожил… Когда-то для тебя главной ценностью была твоя собственная шкура. Что же сейчас изменилось? Может, в этом виновата демоническая сутана, с которой я натянул на себя личину правильного парня? Или та девчонка, что сейчас висит у меня через плечо?

Так или иначе, что есть – то есть…

Я выдохнул, посадил магичку под густую ель. Алесия едва не падала, хоть и сидела, опершись спиной о ствол. Уронила голову на грудь. Да и в целом чародейка была изможденной, готовой вот-вот потерять сознание. Теоретик… Но выложилась до конца, до последней капли.

Магии не было и у меня. Оставался лишь резерв. Неприкосновенный запас – аура. Та, что питала тело и поддерживала его. Можно использовать ее… И сдохнуть.

Вышел из-под шатра еловых веток. Взглянул на небо и начал про себя отсчет: сто, девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь… И, когда подошел к единице, на кончиках моих пальцев клубилась черная магия. Последняя, наверное, которая будет мне доступна.

А дальше?.. Живут же люди как-то без нее, а тут будет жить целый город. И никто в нем не умрет больше от бестий.

Я вскинул руки, и магия ударила в готовую пролиться дождем тучу. После того как энергия прошила черное облако, оно заклокотало, будто пытаясь переварить ударившую в него силу. Громыхнуло, сверкнуло и… прорвалось каплями дождя.

А следом за ними хлынуло и из остальных. Потоки начали лупить, а потом и лить как из ведра. Я спрятался под ель, чувствуя, как меня ведет.

А там, под колючим хвойным зонтом, сидела Алесия и улыбалась. Усталая, но счастливая.

– Ты сумасшедший, – выдохнула она.

– Кто бы говорил, – усмехнулся ей в ответ.

Я не знаю, чьи губы потянулись первыми друг к другу, но… Мы целовались как одержимые, упав на иголки опада, под барабанящий по веткам дождь.

Она оказалась нежной, мягкой и податливой. Горячей и страстной. Совсем как в том моем сне. И невинной настолько, что непонятно, кто еще кого совратил.

Мы были безумны этим мигом, который подарила нам судьба. Между нами творилась какая-то магия… Или не какая-то, а конкретная. Когда дар Алисии вдруг потянулся ко мне, наполняя и… латая раны на ауре.

Я не слышал, чтобы от выгорания восстанавливались, но, похоже, у меня все же появился шанс не остаться полной бездарностью.

Хотя для регенерации потребуется не месяц и не два…

Это были последние связные мысли, а дальше наступило полное помешательство женскими губами, руками и телом. И я ему предался целиком.

Дождь закончился быстрее, чем мы смогли остановиться. Но когда это все же произошло и удалось выбраться из-под шатра ели, то пошли к тракту. Это был самый короткий путь в город.

Вот только едва мы с чародейкой оказались на дороге, как напоролись на отряд инквизиции.

Я и рыпнуться не успел, как схватили. Да и сопротивляться было нечем. Магии не осталось ни капли.

– Вяжите этого гада! Долго мы за ним гонялись! – приказал капитан отряда.

Алесия было дернулась, чтобы помочь, но я лишь покачал головой.

– А ты кто такая, девка? – жестко спросил инквизитор.

– Я-то? Провожатая, – тут же отреклась от меня магичка.

– И куда же ты его провожала?

– В долину света, солнца и удовольствия. По мне не видно? – хмыкнула чародейка.

– А в этой долине света тебя не смутило, что он – темный маг? И обвиняется… да в чем только нет его вины! – словно выплюнул инквизитор.

– Темный?! – вполне натурально возмутилась чародейка. – Ах ты гад! Знала бы – не дала бы тебе и… шанса встретиться со мной!

Затем она подошла ко мне, связанному, бросив молодчикам, скрутившим меня: «Держите крепче!» – и залепила пощечину со словами:

– Как ты мог! Все вы, мужики, одинаковые! – гордо развернулась и отправилась в Марисмолл.

Я не стал ее окликать. Лучше так, чем если бы ее обвинили в пособничестве чернокнижию. Меня же пинками и толчками погрузили в клетку, сковали руки и заперли. Путь до столицы я помнил смутно. Врезалось в память лишь то, что было сонно, холодно, голодно… Но это все прошло мимо сознания, как и застенки, пытки, допрос и быстрый суд, на котором вынесли смертный приговор.

Добегался, доигрался, доспасался…

А вот день казни я запомнил хорошо. Светило яркое солнце, природа спешила жить, пели птицы, обильно и пышно зеленело все вокруг. Над дощатым помостом висела одна петля. Пустая. Пока.

На мою казнь собралась целая толпа. Люди с азартом ждали начала представления… убиения. Кто-то лузгал семечки, другие чавкали мочеными яблоками, переговаривались, смеялись. Им абсолютно не было дела до того, что совсем скоро меня не станет.

Когда я уже поднялся на эшафот и был зачитан приговор, вдруг из толпы раздался смутно знакомый голос. Мужской и зычный.

– А как же древний обычай?

– Какой еще обычай? – инквизитор, только-только зачитавший приговор и не успевший отвести взгляд от листа, встрепенулся.

Тут в разговор вмешалась женщина с младенцем на руках, и под его плач она выкрикнула:

– Да тот самый, когда приговоренному к смерти последний шанс давался!

– Да, да, шанс! – протянул парнишка из первого ряда. Он стоял на одной ноге, вторая была перебинтована, и малец опирался на костыль. Простенький, деревянный, новый…

И тут я услышал еще один голос, старческий:

– Раньше, если кто-то среди собравшихся, какая-нибудь девица пожалела приговоренного и пожелала связать свою судьбу с ним, то кандалы узника заменяли на брачные!

– Да разве ж найдется такая дура? – пробасил стоявший рядом со старушкой детина и тут же получил от бабульки тычок в бок.

Инквизитор посмотрел с сомнением на толпу, которая начала волноваться: кто-то желал, чтобы меня казнили, кто-то – чтобы женили. Но вот только и я даже не знал, что хуже: закончить жизнь с удавкой на шее или до смерти тянуть брачное ярмо с постылой бабой.

Но тут среди зрителей начало раздаваться все больше криков:

– Да-да, давай!

– Последний шанс!

– Пусть спросят у девок…

А я все больше хмурился, потому что стал среди толпы узнавать все больше и больше марисмольцев. Многих. Почти всех. Тех, кого я неделю назад еще видел на мессе. Сейчас все они стояли в толпе.

Инквизитор же, не понимая, что происходит, но чувствуя, что если не согласится дать этот последний шанс, то его самого следующим засунут в петлю, процедил:

– Ладно. Есть среди собравшихся здесь та ненормальная, которая хочет загубить свою жизнь, взяв этого преступника в мужья?

Секунда тишины. Вторая. И тут звонкий девичий голос раздался с заднего ряда:

– А может, и есть! В хозяйстве здоровый мужик всегда пригодится. Будь хоть темный маг, лишь бы хороший батрак!

Я сначала не поверил, но, когда увидел копну светлых волос, лишь каким-то чудом удержался, чтобы не засмеяться. Алесия стояла в платье простой горожанки, и никто не мог бы сейчас заподозрить в ней магичку.

Толпа перед девушкой расступилась, и она легко зашла на помост. Окинула меня взглядом, словно покупая породистого поросенка, и бросила:

– Беру!

– Берешь? – с удивлением протянул инквизитор.

А чародейка решила ковать железо, пока горячо, и, пока мой палач не успел опомниться, спросила у всех и каждого:

– А патер тут есть, чтобы нас обвенчать?

Каково же было мое удивление, когда такой мигом нашелся. Из второго ряда вышел… Одо со словами:

– Да, есть.

И обвенчал нас!

Лишь когда мы с Алесией поклялись друг другу в вечной верности на глазах у всех присутствующих, я выдохнул:

– Надо же, сработало.

И по тому, как расширились зрачки моей уже жены, я понял: моя ведьма догадалась о коварном плане, который только что и осуществился!

Но чувствую, что после этого меня ждут брачные затрещины и оплеухи, а не брачная ночь. Жалел ли я? Ни разу! Это был самый быстрый способ взять ведьму в жены. Потому как я знал одного темного мага, которому пришлось вокруг своей любимой ходить десять лет. Десять! Чтобы она согласилась пойти с ним к алтарю. Я же столько терпеть не мог. Застенки, пытки, суд… – да! Но они длились не больше недели. Ради этой сумасшедшей ведьмы можно и вынести.

– Люблю тебя, мое чудо… вище, – выдохнул я и поцеловал свою ведьму.

* * *

Вместо эпилога

Семейная жизнь с ведьмой – дело непростое, даже если ты черный маг. Но, как оказалось, это был не единственный сюрприз, который преподнесла мне судьба. Потому что марисмольцы возмутились моей заменой и настояли на том, чтобы служителем в храме был я и никто другой. Мол, нечисть шалит, ваш настоящий против прежнего липового преподобного не справляется…

Меня же поставили перед фактом: либо я становлюсь жрецом богов, а вместе с тем почтенным гражданином империи, либо, хоть мои прошлые прегрешения и были забыты, никто не мешал инквизиции нарыть будущие. Как говорится, был бы некромант, а дело отыщется! Так что я вздохнул и стал патором. Правда, пришлось выучить писания, священные свитки и сдать экзамен…

Не сказать, чтобы храмовникам это очень понравилось. Но с учетом того, в какой глуши находился Марисмолл, туда особо не рвались… Так что, в принципе, все остались довольны. Даже Алесия, которая променяла столичную жизнь на провинцию. Потому что именно благодаря капищу, что было рядом с ней, моя жена сумела защитить сначала кандидатскую, а потом докторскую степень магистра. А материал для ее защит часто приходилось добывать мне. Во всех смыслах добывать. Чаще всего лопатой. Но некромантам не привыкать!

А наши дети росли. И мы, как родители, радовались тому, что живем не в столице, потому что три юных мага способны были бы разнести даже императорский дворец. А оплатить починку того гораздо дороже, чем хлева или сарая.

Content

Викки Латта
Дирк Лайер. Мое темнейшество

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Вместо эпилога