Михаил Михайлович Бородкин

История Финляндии. Время императора Николая I

История и потомство должны воздвигнуть Вашему Императорскому Величеству памятник, достойный бессмертных и отечественному святилищу наук.

Из адреса Александровского университета от 7–19 июня 1832 г.

Смело могу уверить Ваше Императорское Величество, что минувшие 25 лет были годами благоденствия и процветания сей страны... Финляндцы свято хранят и передадут потомкам своим драгоценное воспоминание о сих счастливых годах.

Всепод. отчет. Сб. Имп. Р. И. Общ., т. 98, стр. 627.

Предисловие

Вяйнямёйнен

В истории Финляндии нет другого столь интересного и поучительного периода, как царствование Императора Николая I: оно — время пробуждения финского национального самосознания, оно — весна финляндской жизни. И, тем не менее, и у нас, и у финляндцев, время Николая Павловича остается неисследованным.

До русского завоевания Финляндии (1809 г.) не существовало финского национального самосознания. Швеция поставляла в свой заботническую провинцию администраторов и пасторов, строила шведские школы, содержала в Або шведский университет. Врата просвещения и возможность участия в государственной жизни для финнов были закрыты. Стокгольмские власти видели в финнах безгласных и терпеливых плательщиков податей. Финны оставались нацией крестьян. Кто из них по своему образованию перерастал требования крестьянской избы, неизбежно попадал в среду шведского влияния. Высшего общественного положения никто, оставаясь финном, не достигал.

Когда «жребий битв» разлучил финнов со Швецией, их предоставили самим себе, рассчитывая, таким образом, наиболее прочно привязать завоеванный край к новой метрополии. Обрусение никогда не входило в программу нашего правительства. Через весь русский период финляндской истории широкой светлой полосой проходят искреннее доброжелательство и расположение к финнам, простиравшиеся иногда до забвения первейших государственных интересов России.

Финны, пользуясь полной свободой, естественно, занялись собой и на заре своей новой жизни уже заявили: «мы более не шведы, русскими мы быть не хотим, будем финнами». Под этим знаменем они скоро сплотились и принялись за работу. В царствование Николая I у финнов особенно сильно и отчетливо выступило стремление обосновать черты своей духовной национальной физиономии. Элиас Лённрот ходил в Карельские леса собирать забытые финские предания и сведения о финской мифологии; Снелльман стал будить лежавших в шведском гробу соотечественников; М. Кастрён побывал на Алтае, отыскивая затерянную колыбель финского племени... По всей линии укрепления финской народности работа поведена была с большим оживлением и настойчивостью. Каждый усердно трудился в своей маленькой области. Людей типа Рудиных финский характер не знает. Молодое общество точно жаждало деятельности. Не менее финнов работали шведы. Национальное движение охватило всех. Финнам нужен был свой литературный язык, финский суд, финская школа. Шведам желательно было возделать, унаследованное от отцов, культурное достояние. Все почувствовали собственную почву под ногами, у всех была теперь своя политическая родина. Все полюбили ее, все несли и жертвовали на родной алтарь самое священное и дорогое. Финляндия представляла огромное, открытое поле. Его засевали. Все, что недавно дремало, пробудилось и пришло в движение. Во всех областях деятельности народились достойные представители: имя Рунеберга ярко засверкало в поэзии, 3. Топелиус с успехом подымал публицистику, Л. Гартман улучшал экономическое положение края, студенты сплотились по своим землячествам и понесли дань признательности тем, которые, подобно профессору Портану, наиболее усердно работали для блага своего народа.

В виду такого широкого разлива волны национальности в рассматриваемое время, описание её не улеглось в отдельных главах. Признаки пробуждения национального сознания встретят поэтому читателя повсюду: на субботних вечерах бодрой и талантливой молодежи, на заседаниях финского литературного общества, на студенческой маевке, в периодической печати, в университетской аудитории, на религиозных собраниях пиэтистов, в полемике Вассера с Арвидссоном и т. д. Какую отрасль деятельности ни возьмете в годы царствования Николая I, везде слышится биение национального пульса, повсюду чувствуется зарождение более сильной любви к родине.

Но мало этого. Нередко замечается, что общая деятельность одухотворена высокими порывами, окрашена идеальными стремлениями. Идеалистической мечтательностью полна незлобивая душа 3. Топелиуса; планы Фр. Сигнеуса всегда требуют широких рамок; Рунеберг, как истинный поэт, не мог не витать в области идеала; идеализмом проникнуты мысли профессора Ильмони; Вассер возвышенно говорит о мировом положении Финляндии. И т. д. Все это создало в обществе потребность духовного интереса и влило в общую работу много свежих нравственных сил, что в свой очередь придало прочную устойчивость всем начинаниям, подведя под закладываемое национальное сооружение широкую духовную основу. Такое движение, как пиэтизм, глубоко проникшее в слои народа, было полно духовными и идеалистическими началами.

Большие дела зарождались тогда нередко в бедности; учреждения, работавшие на пользу всего народа, начинались на скудные гроши. Такие деятели, как Лённрот и Снелльман, вдохнули в молодое поколение нравственную бодрость и духовную крепость. Во всей начавшейся тогда работе чувствовалось великое воспитательное начало.

Перед такой картиной созидательной работы мы не раз останавливались с истинным восхищением. Высоко ценя честный упорный труд, мы готовы преклониться пред ним, у кого бы он ни проявился, и потому успехи и энергия финнов, и их сердечная привязанность к своему родному очагу многократно получили должное наше признание. Нашим пером в подобных случаях овладевало чувство полного расположения и самый тон изложения, надеемся, свидетельствует о теплоте сердца и искренности сочувствия.

Но история — «священная книга царей и народов», — чтобы быть полезной, как урок прошлого, должна быть, прежде всего, правдивой и беспристрастной. Этой заповеди мы строго следовали во всех наших исторических работах, желая «Царю быть другом до конца и верноподданным России». Все это обязывает нас и в данном случае показать оборотную сторону недавнего финляндского прошлого.

Перед нами яркий и поучительный эпизод с Я. К. Гротом. Его влечет в Финляндию; он полюбил её природные красоты, он привязался к её населению. В увлечении он пишет хвалебную статью за статьей, искренно хлопочет о сердечном сближении финляндцев с русскими. Финляндцы в свой очередь не могут нахвалиться Гротом. Но вот они узнают, что этот молодой, изящный, высокообразованный человек назначен профессором русского языка в их университет. Их мины и тон сразу изменились. Грот с открытой душой спешит с визитами и, к своему изумлению, принят у большинства настолько холодно, с такими несносными высокомерными поучениями, что должен был дать волю накопившимся слезам. Ни в чем неповинный Грот горько плакал... Его сердце, полное любви к финляндцам, было глубоко ранено скрытым до сих пор острием их нерасположения. Он вступает в университет и ведет преподавание государственного языка самым добросовестным образом. В ответ камни трижды летят в окна его квартиры, а в стенах университета ему устраивают грубую демонстрацию. Невысокая нравственность финляндцев была налицо. Забыты были его услуги, оказанные Финляндии, его совершенно исключительная привязанность к краю, его редкие нравственные качества. Грот, почувствовав себя одиноким, вернулся в Петроград, в родную ему русскую среду.

Протекли долгие десятилетия со времени отъезда Я. К. Грота из Финляндии и в 1890 г. маститый ученый сделал историку К. Ордину следующее, очевидно, лежавшее на дне его души, признание: «Финляндию по её природе, благоустройству и многим свойствам её коренных жителей, я люблю; финляндцев за их нравы в частной жизни, за их основательность и прямодушие уважаю; со многими из них был и нахожусь в дружеских отношениях; но не могу не жалеть и не досадовать, что они так недружелюбно относятся к России и забываются в своих претензиях... Действительно, нет никакого сомнения, что именно это враждебное чувство, которое в стольких случаях проявлялось у финляндцев против русских, вызвало и в последних неудовольствие, которое постепенно возрастало и, наконец, обострилось и распространилось до нынешних размеров. Русский народ — добродушный, и без такого беспрестанно повторяющегося вызова, конечно, не было бы у нас существующего общего раздражения. Мы у себя всегда трактовали финнов, как своих братьев, а они нас — как ненавистных иноземцев. Вот что, наконец, надобно им высказать прямо и резко. Это истина неоспоримая». (Собран. соч. Ордина, I, стр. 286 — 287). Как нам близок Я. К. Грот этими своими мыслями и чувствами! Сколько раз мы проверяли на себе и видели подтверждение его слов на страницах прошлого.

На той же оборотной стороне русско-финляндских отношений рассматриваемого времени темными пятнами выделяются план изворотливого Арвидссона, необузданный порыв поручика Сольдана и проект Эм. ф.-Квантена. Едва прошло тридцать лет со дня присоединения Финляндии к России; едва финляндцы успели оглядеться в новых своих условиях и выяснить свое положение в составе Российской Державы, как Арвидссон стал обдумывать план расширения политических прав края и ходы для возбуждения европейского внимания к участи своих соотечественников. Несколько позже, Сольдан задумывается над средствами избавления финнов от русского «ига», а Квантен печатает трактат об отделении Финляндии от России. Все эти случаи широкого распространения не получили, кроме идеи Арвидссона, которую местные агитаторы использовали весьма разнообразно в период финляндского сопротивления. Население в главной своей массе всегда отличалось хорошим и надежным поведением.

Зная, насколько доброжелательной русская власть была к Финляндии, невольно ожидаешь встретить в отношениях к нам финляндских руководящих классов проявления доверия, искренности и некоторой теплоты. Эпизод с Гротом наглядно раскрывает историческую правду об истинных отношениях к нам финляндцев за все время их нахождения под русским владычеством. Все льготы и привилегии, царские милости и русские ласки они принимали, как должное и заслуженное, и все это питало их высокомерие и рождало новую требовательность. Сердца финляндского просвещенного люда оставались непокоренными и чувства признательности вглубь их натуры не проникли.

Наглядно измерить глубину финляндских чувств не трудно.

Сколько похвал и благодарений неслось в свое время к трону Николая I с разных концов Финляндии! И, действительно, было за что изливать свой признательность. Горит университет, и Царь создает финнам еще более великолепный храм науки. Голодают на севере, ужасная холера посетила юг, пламя пожаров испепелило целые кварталы в разных городах — и Царь широко распахивает двери русских казенных магазинов, щедрой рукой одаряет нуждающихся из собственных средств. История Финляндии не знает другого столь щедрого царствования. Николай Павлович, несомненно, являлся истинным благодетелем края. Хвалу пели Монарху в университете, с трибуны выборгского гофгерихта, в периодической печати, даже в частных письмах. Профессора вместе с докладчиком по финляндским делам, заверяли Государя, что потомство воздвигнет ему памятник, достойный его неисчислимых благодеяний, что сердца признательных его финских граждан свято сохранят и передадут будущим поколениям воспоминания о его царствовании, как о счастливейших годах их жизни.

Напрасно будете оглядываться и искать признаков осуществления столь торжественных заверений или следов влияния столь многочисленных благодеяний. Прошло едва полстолетия со дня кончины великого благодетеля Финляндии, и современные нам писатели и профессора изощряются друг перед другом в осуждении и порицании личности и царствования Николая I. Финляндцы уже успели забыть, кто сохранил им истинную конституцию — образование, кто наполнил их библиотеки, музеи и ученые кабинеты. По отношению к Николаю Павловичу в крае восторжествовало отрицательное направление. Финляндцы воздвигли памятник, но не тому, кто сохранил краю высшее образование, а тому, кто возродил сейм. Они отдали предпочтение политике пред наукой. И если история народа есть постепенное раскрытие его внутренних сил, способностей и свойств, то Николаевский период в Финляндии во многих отношениях особенно поучителен. Черты духовно-национальной физиономии финляндцев стали вырисовываться все ярче и определеннее.

Император Николай I дал финляндцам возможность приступить к развитию своих национальных особенностей. К его времени относятся заботы о финском языке, он утвердил финскую кафедру в университете и пр. Все финское стало счастливо расти и развиваться.

Взгляните на современную нам Финляндию. Вся она охвачена национальной идеей, принявшей форму широкого автономического стремления. Она живет и пылает национализмом. Все её высшие интересы сосредоточены около одного национального вопроса. Ему единому она служит и ему единому поклоняется. Запросы религии, философии, чистого искусства — все отодвинуто на второй план, все поставлено позади национального кумира. Финляндия находится в таких исключительно счастливых условиях, в каких едва ли найдете другую завоеванную страну в мире. Ей дарованы обширные льготы, она ничем не обременена по отношению к своей метрополии. Она на просторе культивирует свои национальные особенности. её автономия очень широка. И при всем том Финляндия, в лице её образованных классов, русскому владычеству не сочувствует. Об австрийском управлении Ломбардией было кем-то сказано: «Мы не требуем, чтобы они управляли хорошо, но мы требуем от них, чтобы они ушли». В тайниках души современного образованного финляндца вы прочтете подобное же пожелание. В официальных, лучших и исключительных случаях отношение к нам финляндцев покрыто лоском строго размеренной и холодной корректности.

«В наше смутное и неуравновешенное время принято как то злобно относиться к Николаевской эпохе, но настанут другие времена, и, я убежден, — писал великий князь Николай Михайлович, — будет сделана более беспристрастная оценка этому периоду русской жизни, когда на Руси жили Пушкин, Лермонтов, Гоголь... (Ген.-Адъютанты Императ. Александра I, Спб. 1913 г., стр. 20).

Николай I всегда был и объектом поклонения, и предметом осуждения. Доходило до того, что в списке лиц, изображения которых имелось в виду поместить на памятнике тысячелетия России, имя Императора Николая I было пропущено (Рус. Арх. 1870 г., стр. 999). Известное направление в науке и жизни считает для себя как бы обязательным осуждение всего Николаевского. К сожалению, время Николая Павловича остается еще неисследованным. H. К. Шильдер не успел закончить первого спокойного описания этого царствования. Писатели радикального направления ограничиваются отдельными беглыми очерками по некоторым излюбленным вопросам. И мы их понимаем. Когда они подходят ближе к предмету исследования, им приходится поступить так же, как поступил в свое время академик Якоби. Он задумал написать картину «Свадьба декабриста Анненкова в Читинской тюрьме». Сделав набросок, он пригласил в свою мастерскую дочь Анненкова. На картине жених Анненков стоял у аналоя в ножных кандалах и наручниках. Шафера также были опутаны кандалами. Комендант пренебрежительно развалился в кресле. Когда же дочь Анненкова пояснила художнику, что ни у кого кандалов не было, что комендант гуманный человек и пр., то Якоби прервал ее словами: «в таком случае и картины писать не стоит». То же, — полагаем мы, — происходит с огульными хулителями Николаевской эпохи. Им постоянно приходится путаться в противоречиях. Осуждая Николаевское время, они вынуждены признать, что сороковые годы — эпоха умственного оживления и подъема, что время Николая I — расцвет русской литературы и Московского университета, период заметного экономического роста России, период подготовления крестьянской реформы и пр. Едва ли все это могло взойти на каменистой почве «тирании» и «гонений». «Почему век Николая I был веком Пушкина, Лермонтова, Гоголя, а не веком Ермолова, Воронцова и др.?» (В. Розанов). Да потому, что каждый век говорит своим языком, живет своей жизнью.

Исследуя Финляндию за время Николая I, мы не могли не очертить его редкой личности и не коснуться его царствования, во 1-х, потому, что, совершенно не разделяя ходячего о нем мнения, должны были установить свое воззрение на этого замечательного Государя и его время, во 2-х, история Финляндии не может быть правильно представлена и понята иначе, как в известном соотношении к истории России. Своей отдельной истории Финляндия никогда не имела, так как её политическое существование всегда находилось в зависимости от ближайших соседей. В царствование Николая I многое, что делалось в России, немедленно и неизбежно отражалось на Финляндии. В вопросах о таможне, монете, школе, университете и печати действовала одна и та же система. Цензурные правила, положение кафедры философии в университете, отношение к местному масонству и пр., одинаково устанавливаются здесь и там; многое идет параллельно и исходит из одного общего источника власти.

В последние годы у нас появились: колоссальное описание военного ведомства, многотомные истории Сената, разных министерств и канцелярий, но напрасно вы будете искать в них отношения названных учреждений к Финляндии. Тоже приходится сказать об изданиях, в которых описывается царствование Николая I, в роде «Три века», «Книга для чтения по новейшей истории», «Курс истории России XIX в.» А. Корнилова и др. — Составители этих книг обошли Финляндию полным молчанием, точно она не является составной частью нашей Империи. В самой Финляндии период Николая I остается совершенно неисследованным. Ясно, таким образом, что сведения по истории Финляндии времени Николая I большей частью оставались в архивах, куда нам и пришлось обратиться за нужным материалом.

Поехав в Гельсингфорс, мы имели в виду ознакомиться также с перепиской гр. А. Армфельта, зная, что она сохраняется в Статс-Архиве. Но от начальника его узнали, что доступ к этому материалу дается его наследниками. Просить специального разрешения у наследников мы, конечно, не пожелали, отлично поняв, что весь этот своеобразный порядок в официальном учреждении изобретен с единственной целью затруднить работу русским исследователям, несклонным заниматься перепевами с финляндского голоса.

Отыскивая документы, нам удалось в русских архивах подойти к двум важным и совершенно нетронутым источникам: к бумагам генерал-губернаторов гр. А. Закревского и кн. Меншикова.

Среди их бумаг оказалось немало писем финляндских деятелей — Л. Гартмана, Фишера, Фалька, Ребиндера, Армфельта, Котена, Клинковстрёма и др. Этими документами до нас никто для финляндской истории не пользовался. Благодаря тому, что большая часть нашего труда обоснована исключительно на первоисточниках, нам, надеемся, удалось заложить прочную основу для Николаевского периода Финляндской истории и вместе с тем дать новую характеристику гр. А. Закревского и кн. Меншикова, имевших большое значение в истории Финляндии.

Из печатных источников значительную помощь оказали нам воспоминания Августа Шаумана (Frän sex årtionden) и Андерса Рамзая (Frän barnaår till silfverhâr). Первый из них при составлении своих записок, обращался к газетам и по ним установил хронологию описываемых им событий, что сделало его заявления более обоснованными и надежными. У Андерса Рамзая рассказ интереснее и красочнее, но кругозор более ограничен, а симпатии почти исключительно отданы первенствующему сословию — дворянству.

Проф. Эстландер повел свои воспоминания (в Finsk Tidskrift, 1913) также от Николаевских дней, но он писал их на склоне лет, не только пережив период финляндских сопротивлений русским объединительным реформам, но лично приняв в нем деятельное участие, почему его очерки проникнуты современным финляндским недоброжелательством в тех частях, которые касаются России и наших представителей. Вызывающе тенденциозно написана также маленькая финская брошюра Вайно Валлина о «Восточной войне 1854 — 1856 гг. в Финляндии».

В 1908 г. появились в «Историч. Вестнике» записки сенатора К. И. Фишера. Он был близким лицом к замкнутому по натуре князю Меншикову и в течение двадцати лет находился в центре финляндских дел, почему мы были в праве ожидать многого от его рассказа. Но нас постигло полное разочарование. Его размашистый, часто иронизирующий, рассказ скользит по поверхности, не следуя при передаче событий никакому порядку. А главное — у него совершенно отсутствует хронология. В авторе чувствуется показное самодовольство и неустанное самовосхваление. В то же время он пытается обелить своего патрона и благодетеля, но это ему плохо удается.

Неисчерпаемым и драгоценным источником для описания Финляндии сороковых годов являются письма Я. К. Грота (1840 — 1853 гг.). Я. К. Грот, будучи профессором Гельсингфорсского университета, хотя и жил главным образом в аудитории, библиотеке и своем рабочем кабинете, вращался, однако, в лучших кругах местного общества, стоял в центре тогдашнего взаимного духовного сближения и имел возможность близко следить за биением жизненного пульса края. Он владел шведским и финским языками и знал всех главнейших деятелей. Сам же он был человеком высокообразованным, беспристрастным, доброжелательным, подвижным, любознательным и наблюдательным. Грот сознавал, что он не только профессор, он также «русский литератор, обязанный особливо знакомить своих соотечественников с новым миром, в котором он поставлен». В нем и вокруг него сгруппировались все благоприятные данные, чтобы оставить потомству надежный документ. И мы получили его в дружеской переписке с П. А. Плетневым и многочисленных статьях, посвященных Финляндии. В его письмах и трудах ярко и правдиво отражена вся жизнь университета, начиная со смены ректоров и кончая студенческими историями, им дана полная и правдивая картина гельсингфорсского общества, нарисованы портреты главных деятелей в их официальной жизни и домашней обстановке; он метко набросал очертания зарождавшейся новой культурной эпохи. Сами финляндцы признают его описания вполне удачными, интересными и крайне полезными.

Все, что он дал из финского и скандинавского мира, явилось в свое время для русского читателя крупными и поучительными новинками. Грот был полон жизни, научных стремлений и возвышенных чувств. «Изложение истины» было его потребностью.

Я перед Ангелом благим

Добру и правде обещаю

Всегда служить пером моим».

Свой трогательный обет он свято исполнил.

Среди бумаг кн. Меншикова нашлись две тетради, составленные из писем к нему казацкого офицера E. В. Иванова с 1833 по 1838 гг. Эти письма принадлежат перу человека образованного и наблюдательного; написаны они хорошо, иногда с примесью легкой иронии и острот. Автор их жил все время в Або, и будничная и праздничная жизнь этого города проходит в его письмах, как в ярком занимательном калейдоскопе.

Некоторые подробности, введенные в нашу книгу, быть может, покажутся излишними. Но, строго говоря, по финляндской истории мы находимся пока еще в периоде накопления достоверного материала, и нами руководило также желание создать нечто в роде запасного фонда для будущей русской историографии по Финляндии. Вместе с тем, в виду нервности русско-финляндских отношений, нам хотелось ближе держаться документов, почему мы не отходили от «перила цитат» и не остановились перед тяжелым грузом ссылок. Мы сделали все, дабы осуществить свой мечту о том, чтобы настоящая книга явилась верным отражением рассматриваемой эпохи, зеркалом описанного прошлого. В видах беспристрастия, мы, как на параде, пропустили по страницам книги целые фаланги финляндских мнений, дав им возможность проявиться в их собственном виде. Кроме того, мы терпеливо выслушивали показания каждого мало-мальски выдающегося современника и, чтобы эхо его слов достигло до читателя, часто сохраняли его заявления почти в дословной передаче.

Два последних года царствования Императора Николая I ознаменованы Восточной войной. Финляндии за время этой войны нами уже в 1904 г. посвящена особая монография — «Война 1854 — 1855 гг. на Финском побережье», — которая была весьма одобрительно встречена русской, финляндской и стокгольмской критикой и переведена на шведский язык (Kriget vid Finlands kuster). Названная книга представляет собой непосредственное продолжение настоящего описания Финляндии за время Николая I и может служить вторым её подробным томом. Пересмотр её убедил нас, что она пока не нуждается в существенных исправлениях. В ней недостает лишь подробного описания недоразумений и переговоров по русско-норвежскому разграничению. И так как этот вопрос до сих пор у нас не расследован, а между тем Швеция ссылается на него как на причину нарушения своего нейтралитета в 1855 г., то мы восполнили замеченный пробел, обосновав свое описание (гл. VII), на первоисточниках. В то же время, желая, чтобы настоящая книга явилась законченным воспроизведением Финляндии за время Николая I, мы кратко рассказали, в последней её главе, ход войны 1854 — 1855 гг. на Финском побережье и описали в общих чертах поведение финляндцев.

В виду того, что наше расследование разрослось, мы вынуждены очерк развития науки, литературы и искусства за время Николая I ввести в следующий том Истории Финляндии.

Много раз в течение нашей жизни мы восторгались рыцарской душой Николая Павловича, его чистым и пылким стремлением к правде, его глубоким патриотизмом, его редкой энергией и еще более редкой и сильной волей, и наконец, умилялись его страдальческой кончиной за Россию. Юношей, — когда отец ослеп, а мать оказалась неизлечимо больной, — нас приютил Институт славного имени Николая I в Гатчине. Посвящаем поэтому настоящий посильный труд незабвенному имени Венчанного Рыцаря, как скромную дань духовного преклонения пред ним и глубокой признательности.

Петроград. Август 1914 г.

I. Венчанный рыцарь — Повелитель Империи

«Экий богатырь!» — воскликнула Екатерина II, впервые благословляя своего здорового внука Николая, родившегося 25-го июня 1796 г. В тот же день она писала барону Гримму: «он кричит басом, голову держит прямо, смотрит во все глаза. У нянек просто руки опускались от удивления». Несколько позже Императрица прибавила: «в жизнь не видала такого рыцаря».

Раннее детство Великого Князя Николая Павловича протекло среди суровых условий. Его воспитателем сделался (1801 г.) черствый и малообразованный директор 1-го кадетского корпуса Матвей Иванович Ламздорф, не обладавший ни одним из качеств, необходимых для исполнения столь почетной и столь ответственной обязанности. Под его наблюдением Великий Князь не мог свободно ни встать, ни сесть, ни детски-беззаботно порезвиться. На каждом шагу ребенок, с добрым сердцем, прекрасными природными задатками, но несколько строптивый и вспыльчивый, преследовался сухими приказаниями, холодными выговорами и нередко грубыми толчками и ударами. Строгие взыскания применялись даже за обычные детские шалости. Система М. И. Ламздорфа сводилась к тому, чтобы сломить волю своего воспитанника, идя наперекор всем его наклонностям.

М. И. Ламздорф

Мать Великого Князя — Мария Феодоровна — в деле воспитания также держалась пуританских воззрений и потому, зная о карательной системе генерала, не противодействовала ей. Одного она желала: оберечь сына от увлечения крайностями военного дела; но они находились в крови деда и отца и были унаследованы маленьким Николаем. Носить ружье, махать шашкой, бить в барабан было первым удовольствием мальчика. Иногда ночью он вскакивал с постели, чтобы провести несколько отрадных минут с ружьем на часах у постели брата Михаила. Утром, в гренадерской шапке и с алебардой на плече, он спешил разбудить его. Оловянные солдатики, ружья и пушки, а несколько позже — планы укреплений, вахтпарады и, наконец, разводы и маневры — все последовательно занимало и радовало его.

Кроме того, миролюбивые стремления Матери Императрицы должны были уступить указанию Александра Павловича, что братья его предназначены стать во главе армии. С целью военной подготовки, учреждена была специальная л.-гв. Дворянская рота, в которой штабс-капитану Романову — будущему Повелителю России — пришлось играть видную роль. Люди роты сделались «потешными» Николая Павловича. Распоряжаясь в роте, Великий Князь всей своей восприимчивой душой проникся военным духом.

Обстоятельства сложились так, что военная сфера окружала его от колыбели до могилы. Он рос в героическую эпоху наполеоновских войн, когда армия сосредоточивала на себе все взоры и все надежды, поглощала цвет русского общества и главные заботы правительства. В военной обстановке сложился его характер; из военной среды он вынес привычки к дисциплине и порядку, а также высокое представление о долге службы. Инженерное искусство сделалось его страстью.

Образование Николай Павлович получил самое скудное, одностороннее, отрывочное. О своем религиозно-нравственном воспитании он впоследствии говорил, что его с братом «учили только креститься в известное время обедни, да говорить наизусть разные молитвы, не заботясь о том, что делалось в душе ребенка». На его русскую орфографию не было обращено должного внимания; политические науки заняли едва заметное место в программе его обучения. Предметы умозрительные и отвлеченные, по складу характера Великого Князя, не возбуждали его внимания. Подбор преподавателей не был удачен. Гувернер, французский эмигрант Дю-Пюже, обучавший французскому языку, преподавал почему-то и историю, академик Шторх и профессор Болугьянский считались хорошими специалистами, первый по политической экономии, а второй — по финансам. Но лекции Шторха были снотворны. Единственная его заслуга заключалась в том, что он внушал своему ученику мысль о необходимости уничтожения крепостного права. (По другим указаниям, думы об участи крестьян были навеяны учением Оуэна). «На лекциях наших преподавателей, — читаем в собственном признании Николая Павловича, — мы или дремали, или рисовали, а потом к экзамену выучивали кое-что в долбежку, без плода и пользы для будущего». Сознавая, что его научное и литературное образование недостаточно, он сказал графу Киселеву: «Да и могло ли быть иначе! Дядька, к нам приставленный, не умел ни руководить нашими уроками, ни внушить нам любовь к литературе и к наукам; он вечно ворчал, под-час разражался сильнейшим гневом из-за пустяков, бранился и нередко наделял нас толчками и щипками, которых особенно много доставалось на мой долю... Бог ему судья за бедное образование, нами полученное».

В 1811 г. к Великому Князю едва не был определен гувернером финляндец Одерт Грипенберг. Этого домогался барон Г. М. Армфельт. Одерт Грипенберг уже в молодости проявил себя человеком идеи и желал посвятить себя общеполезной деятельности. Окончив курс в Фридрихсгамском кадетском корпусе, он начал службу офицером, но рано увлекся педагогией и сделался горячим последователем Песталоцци. Выходец из Швеции гр. Г. М. Армфельт, в расцвете своего влияния при Петербургском Дворе, представил Грипенберга Императору Александру I. Молодой и красивый офицер понравился Государю, который выразил желание назначить его начальником оптического телеграфа в России. Это блестящее предложение Грипенберг отклонил словами: «Сир, я существую только ради образования молодежи и образования для себя». Тогда Государь сделал молодому финляндскому дворянину еще более блестящее предложение, оказав при этом «быть может, самое большое доверие, какое когда-либо было оказано Государем финляндцу», — прибавляет его биограф. Александр I желал сделать Грипенберга гувернером своего младшего брата, Великого Князя Николая Павловича. Какое значение это могло бы иметь для Финляндии — трудно определить, в виду того, что после Александра I Всероссийская корона перешла к Николаю Павловичу. План этот не осуществился. Одни рассказывали, что Грипенберг отказался, убедившись в том, что занятия его будут связаны придворными влияниями и что ему не дадут свободно воздействовать на Великого Князя, согласно его собственным педагогическим убеждениям и методам, которыми он не желал поступиться. Другие говорили, что Грипенберг женился на дочери пономаря финского прихода в Петербурге и тем закрыл себе доступ во Дворец. Яков Грот, знавший лично Грипенберга, признавал его одним из самых достойных граждан Финляндии, человеком благородной души и возвышенных понятий.

В лице Николая Павловича в царской семье рос и креп красавец с классической наружностью. Правильные черты лица, высокий рост, воинственная осанка, звучный голос, слегка саркастическая улыбка, прирожденное величие и «сердечное красноречие» делали его особенно привлекательным.

Он женился (1817 г.) на старшей дочери короля Фридриха Вильгельма III, прусской принцессе Луизе-Шарлотте, в крещении — Александре Феодоровне.

Женитьбу Николай Павлович признавал единственным прочным своим счастьем. «Если кто-нибудь спросит, — сказал он Великой Княгине, — в каком углу мира скрывается истинное счастье, сделай одолжение, пошли его в Аничковский рай». В свободное от службы время Великий Князь наслаждался среди своей семьи: резвился с детьми, пел под аккомпанемент своей супруги, играл на флейте, рисовал батальные картины. Когда не было музыки, читались новейшие произведения русской и иностранной литературы. «Мы, — пишет в своих воспоминаниях Александра Феодоровна, — он, как и я, были поистине счастливы и довольны только тогда, когда оставались наедине в наших комнатах».

«Прошли наши блаженные дни», — сказал Император своей супруге, когда им пришлось переехать в Зимний Дворец.

Императрица Александра Феодоровна имела болезненный вид; её движения и разговор были отрывисты, в ней замечалась склонность к мечтательности и мистицизму. её профиль, хотя немного суровый, находили прекрасным. Она пользовалась большой любовью за свой доброту и за умиротворяющее влияние на Государя.

Командир полка, а затем генерал-инспектор по инженерной части — таковы главнейшие ступени военной службы Николая Павловича. В дела государственного управления и высшей политики Александр I его не посвящал. Великий Князь Николай Павлович начал присутствовать иногда в кабинете Императора Александра при докладах не ранее 1819 г., и только с 1825 г. замечается его участие в Государственном Совете. H. М. Греч полагает, что Александр боялся превосходства своего брата и потому так упорно и долго держал его на незначительных должностях. Между тем обстоятельства рано показали, что ему предстояло принять корону и скипетр своих державных предков.

19 ноября 1825 г. в Таганроге неожиданно скончался Александр I. Наступило трехнедельное бесцарствие, при наличности двух Императоров. Началось беспримерное в истории соревнование двух братьев, но не за власть, «а о пожертвовании чести и долгу троном», как выразился В. А. Жуковский.

Печальная весть о кончине Александра I мчалась и в Варшаву, и в Петербург. Константин Павлович из Варшавы частным письмом уведомляет брата Николая о своей непреклонной воле не занимать престола и приносит ему свой верноподданническую присягу. Николай Павлович, со своей стороны, немедленно присягает на верность Константину. В первый же день, по получении в Петербурге скорбного известия из Таганрога, был распечатан таинственный пакет, хранившийся в Государственном Совете и Сенате. Воля Александра I о согласии на отречение от Престола Константина Павловича сделалась известной, но Николай Павлович не меняет своего поведения, приводит к присяге Государственный Совет и заявляет: «Я приму корону только в том случае, если Константин будет настаивать на своем отречении».

В Варшаву мчится посланец с уведомлением Николая: «Любезный Константин. Предстой пред моим Государем с присягой»... Далее говорилось, что гвардия, город и Государственный Совет присягнули Константину и ожидают его распоряжений. «Твой брат, твой верный подданный на жизнь и смерть, Николай».

Константин удивлен, огорчен и разгневан. Он повторяет свое прежнее непоколебимое решение, не придает значения присяге Николая и Г. Совета, находит, что они действовали вопреки воле покойного Государя, и именует себя вернейшим подданным Николая Павловича.

Пререкания между братьями продлились до 12 декабря. Тем временем Правительствующий Сенат издал указ о присяге Константину Павловичу. Имя Константина успели внести в текст церковной ектении и обозначить на монетах новой чеканки.

Но печальнее всего было то, что междуцарствием решили воспользоваться заговорщики — декабристы. Они желали установить, на каких условиях допустить Николая царствовать. К счастью, они действовали вяло и без общего определенного плана. Число заговорщиков было ничтожное, но единомышленников у них было много (Кн. П. А. Вяземский). Заговор был военный и к нему примкнули даже генералы и полковники.

— Где же общество, о котором столько рассказывал ты? — спросил Н. А. Бестужев Рылеева. Общества в столице не оказалось. «Знаете ли вы по крайней мере, — спросил Булатов Якубовича, — отечественную пользу сего заговора? — Нет. — Как велико число наших солдат? — И того нет». Ясно, что руководители обманывали членов Общества. Постановили действовать, хотя успели в гвардии склонить на свой сторону лишь некоторую незначительную её часть. «Завтра — говорил М. Бестужев, — решится страшный вопрос». «Предвижу, что не будет успеха, — сказал Рылеев, — но потрясение необходимо». «Дерзай, — твердили ему, — обстоятельства покажут, что делать».

В спорах и при обсуждении способа действия несколько раз раздались ужасные слова: убить Государя. — «А если он не будет нами схвачен?» — В таком случае занять крепость и овладеть дворцом.

Решили 14 декабря, — в день, назначенный для новой присяги, — собраться на Сенатской площади, для поддержания прав Константина. У заговорщиков мелькала слабая надежда на возможность установления временного правления.

Наступило сумрачное петербургское утро 14 декабря. Было 8° мороза, падал снег, дул резкий восточный ветер.

Граф Милорадович доложил Государю, что в городе все спокойно. А между тем рано утром на Екатерининском канале слышался шум и крики. Шли подвыпившие солдаты лейб-гвардии Московского полка, окруженные буйной толпой. Они направлялись к Исаакиевской площади. «Что вы здесь делаете, братцы? — спросили их. — Мы присягали Константину, а Николай, который держит его в неволе, хочет вытеснить его с престола»... Солдаты говорили еще: «У нас одна душа, мы не можем, как жиды, каждую неделю присягать другому». «Гвардия бунтует, — пронеслось по улицам Петербурга; войска не хотят присягать!» На площади у Сената собралось несколько разрозненных воинских частей. они толпились в беспорядке, представляя пестрое сборище. Тут был целый маскарад распутства. Солдаты в расстегнутых шинелях, с заваленными на затылок киверами, мешались с гражданскими лицами в полушубках и мужицких шапках. Многих успели напоить вином. Вокруг, на бульваре, на площади много народу. Деревья, крыши, дощатые ограды вокруг строившегося Исаакиевского собора полны людей.

У Зимнего Дворца показался Император в Андреевской ленте, без шинели. Его окружил народ. Он прочел ему длинный манифест. «Сердце замирало, — признавался Государь, — и единый Бог меня поддержал». Народ целует руки и мундир нового Повелителя России.

По площади, мимо Зимнего Дворца, идет войсковая часть. «Мы за Константина», — слышится дерзкий голос из её нестройных рядов. «Когда так, так вот вам дорога», — ответил Государь, и мимо него прошли мятежники к своим товарищам, стоявшим у памятника Петра Великого. — «Ура, Константин!», «Ура, конституция!», — неслись дикие крики из мятежной толпы, наполнившей Сенатскую площадь.

Мятежников, коих всего было около 2-х тысяч, поочередно увещевают Милорадович, Сухозанет, Великий Князь Михаил Павлович, митрополит Серафим. Первого убили, остальные вернулись, не достигнув цели. «Какой ты митрополит, когда на двух неделях двум Императорам присягнул... Не верим вам!», кричали из рядов.

Государь, сев на коня, объезжал некоторые воинские части, отдавал приказания, просил народ разойтись. «По мне стрелять будут и могут в вас попасть. Не хочу, — прибавил он, — чтобы кто-нибудь пострадал за меня. Ступайте по домам. Наденьте шапки». Император был величественно строг. Окружавшие Государя умоляли его не подвергать себя опасности. Был момент, когда он, желая ближе рассмотреть положение мятежников, подъехал к краю Сенатской площади.

Его узнали, встретили буйными криками и ружейными выстрелами, убившими около него несколько человек народа. «Отличное начало правления», — вырвался грустный вздох из груди Монарха.

Представители иностранных дворов, собравшиеся из любопытства на бульваре, пожелали встать в свиту Государя, чтобы тем наглядно показать народу признание его законных прав на престол, но Николай Павлович, поблагодарив их, стойко ответил: «что эта сцена была семейным делом, к которому Европа не имеет никакого отношения».

Проходят томительные часы в разных попытках образумить заговорщиков. Двинули на них, наконец, конный отряд, но гололедица помешала успеху атаки.

Короткий декабрьский день стал склоняться к вечеру. «Ваше Величество, теперь не должно терять ни одной минуты: добром нечего здесь взять; необходима картечь», — сказал князь Васильчиков.

— Итак, вы хотите, чтоб я в первый день царствования пролил кровь моих подданных?

— Чтобы спасти Ваше царство.

Мысль князя Васильчикова повторил гр. Толль.

Было 3 часа. Наступала темнота и город нельзя было оставить на произвол нескольких тысяч вооруженных солдат.

Проходит еще некоторое время и затем раздается роковая команда, произнесенная самим Государем: «Пальба орудиями по порядку, правый фланг начинай!». Полковник Нестеровский навел орудие, канонир перекрестился, и грянул выстрел. За ним последовал второй, третий. В рядах мятежников полное смятение и «неистовый крик»; они стали спасаться бегством. Картечь все решила. Заговор был рассеян. Тишина и порядок сохранились по всей России. Государь удалился во дворец.

Там наблюдалась иная картина: в залах вдовствующей Императрицы собрался блестящий двор. Тут же находился митрополит с многочисленным духовенством. Предполагался молебен по случаю восшествия на престол. Все направились в придворную церковь. Ожидали Государя. По его прибытии, пропели только: «Тебе, Бога хвалим». Благодарили Всевышнего за избавление от опасности.

В это же время в конногвардейских казармах мужественно умирал храбрый гр. Милорадович — главная жертва мятежа. Государь почтил его прекрасным письмом, в котором, между прочим, значилось: ...«Я имел в тебе друга и верных детей в русском народе, за которого обещаюсь не жалеть своей жизни».

Первый день царствования сразу поднял Государя и показал его чудные качества. Он сразу нравственно вырос в глазах всех.

Историограф H. М. Карамзин сообщал своему другу, И. И. Дмитриеву: «14 декабря я был во дворце, выходил и на Исаакиевскую площадь, видел ужасные лица, слышал ужасные слова, и камней пять — шесть упало к моим ногам. Новый Император оказал неустрашимость и твердость. Первые два выстрела рассеяли безумцев с Полярной Звездой, Бестужевым, Рылеевым и достойными им клевретами. Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятежа. Ни крест, ни митрополит не действовали». В. А. Жуковский в письме к Александру Ив. Тургеневу с отрадой отметил: ...«Одним словом, во все эти решительные минуты Государь явился таким, каков он быть должен: спокойным, хладнокровным, неустрашимым. Он представился нам совершенно другим человеком, он покрылся честью в минуту, почти безнадежную для России»... «Государь отстоял свой трон... Отечество вдруг познакомилось с ним, и надежда на него родилась посреди опасности, устраненной его духом».

«Еще утром этого дня, — читаем у графини М. Д. Нессельроде, — не знали его громадных достоинств, которые неожиданно обнаружились под влиянием этих грустных обстоятельств. В несколько часов, своей храбростью, присутствием духа, твёрдостью, гуманностью он сумел привлечь к себе сердца и доверие войск, обитателей столицы... Какая речь, какое благородство, какое величие! И где до сих пор он скрывал все это?».

«Я Император, — писал Николай брату Константину, — но какой ценой, Боже мой, ценой крови моих подданных!». — «Никто не в состоянии понять ту жгучую боль, которую я испытываю и буду испытывать всю жизнь, при воспоминании об этом дне», — сказал Николай Павлович французскому послу Лаферронэ, вскоре после своего воцарения. При этих словах, слезы текли из глаз Императора и рыдания заглушили его голос. «Сердце мое раздирается и у меня постоянно пред глазами ужасное зрелище, ознаменовавшее день моего вступления на престол». Правильно поэтому указывают, что происшествия 14 декабря произвели на Императора тяжелое, удручающее впечатление, отразившееся на характере правления всего последовавшего затем тридцатилетия. 14-ый декабрь потряс железную натуру Николая Павловича. Его жизни грозила опасность: «Якубович сознался, что намеревался убить Императора». «Меня не с чем поздравлять, — обо мне сожалеть должно», сказал Николай Павлович в день восшествия на престол.

В продолжение царствования Николая 14 декабря служили благодарственное молебствие об «избавлении от крамолы, угрожавшей бедствием всему российскому государству». В разговоре Николай Павлович не раз вспоминал о декабристах, называя их «мои друзья из четырнадцатого». Даже умирая, Государь просил Наследника престола поблагодарить войска за спасение России (в 1825 г.). Столь сильно задето было рыцарское чувство Государя, столь глубока была рана 14 декабря.

В книге шведа «La Scandinavie», предназначенной для европейской публики, рассказывались разные небылицы. В Зимнем дворце, накануне решающего дня, внезапно произведена была смена гвардейского гренадерского полка другим полком, в котором офицеры были финны. В то же время, когда доверили важный пост этим офицерам, им объявили манифест, коим утверждались права и свобода Финляндии. «С этого момента финны считали себя связанными узами благодарности и долга, и несколько часов спустя с геройским мужеством защищали Государя от возмутившейся гвардии. Достоверно можно утверждать, — прибавляет швед, — что Николай в эту решительную минуту обязан был сынам Финляндии короной и жизнью». Автор «слышал звон», но смешал л.-гв. финляндский полк с финляндцами.

Узнав о роковом событии в Таганроге, и. д. председателя Комиссии Финляндских дел, барон Р. Ребиндер, устремился к Великому Князю Николаю Павловичу и в то же время сделал попытку достать нужные ему справки у статс-секретаря Польши гр. Грабовского. Не узнав ни здесь, ни там ничего определенного, Ребиндер сам присягнул и предложил своим подчиненным принести присягу Константину Павловичу. Об этом он написал финляндскому генерал-губернатору А. Закревскому.

Уведомление о скорбном событии генерал-губернатор получил в Гельсингфорсе 29 ноября «в 12 часов утра» эстафетой, которая привезла «партикулярное письмо; не имея однакож никакого официального известия, — прибавляет Закревский в своем дневнике, — содержал оное в тайне». Но в тот же день он получил официальные уведомления, почти единовременно от и. д. председателя Комиссии Финляндских дел, барона Р. Ребиндера, и от военного министра, генерала Татищева. — Ребиндер, не имея никакого предписания, тем не менее, просил о приводе к присяге. Генерал же Татищев приложил к своему уведомлению ту форму верноподданнической присяги, которая рассыпалась повсеместно от Правительствующего Сената. Закревский немедлен-ленно предписал финляндскому Сенату присягнуть Его Императорскому Величеству Константину Павловичу и просил озаботиться о приведении к присяге всех учреждений и сословий края, кроме крестьян, по препровожденной при этом форме присяги, «изданной от Правительствующего Сената».

Третий курьер из Петербурга примчался от дежурного генерала А. Потапова, который, по повелению Вел. Кн. Николая Павловича, запрашивал Закревского, какие им сделаны распоряжения о приводе к присяге Константину Павловичу. Особенно торопился с присягой войск. От себя А. Потапов приписал, что Вел. Кн. Николай Павлович «не менее желает, чтобы вся Финляндия приведена была сколь возможно скорее к присяге».

О том, что делалось в Финляндии, видно из письма к Ребиндеру от 2 — 14 декабря вице-президента Сената К. Эр. Маннергейма, который сообщал, что 12 дек. (30 ноября) его разбудил в шесть часов утра адъютант, звавший его к генерал-губернатору. Ему сообщено было о горестном событии и приказано созвать членов Сената и властей разных управлений, для верноподданнической присяги новому Государю. К. Маннергейм сделал несколько замечаний относительно присяжного листа Правительствующего Сената, попросил дать возможность принести присягу по обычной для Финляндии форме, но отказался от дальнейшего спора, когда генерал-губернатор определенно заявил, что в виду серьезной ответственности по этому делу он не может допустить какого-либо изменения и промедления.

В тот же день, 30 ноября — 12 дек., собран был пленум Сената. В кратко составленном протоколе говорится лишь, что генерал-губернатор, присутствовавший в Сенате, представил уведомление о кончине Императора Александра и восшествии на Престол Вел. Кн. Константина, которое К. Маннергейм прочел по-шведски. Затем последовала присяга по форме, исходившей от Правительствующего Сената, прочитанной прокурором Валленом. После присяги сенаторов и чиновников, генерал-губернатор удалился. Сенаторы же, устроив новое совещание, решили приказать властям края присягнуть и заставить других дать присягу, согласно сообщенной из Петербурга форме. И действительно, присяга была принесена во всем крае по русскому присяжному листу.

Судя по протоколу Сената, все прошло спокойно и без пререканий. Но из частного письма председателя Вазаского гофгерихта, Ротчирка, к губернатору Улеоборгской губернии, С. Ф. фон-Борну, узнаем, что в протокол не внесено все происходившее в заседании. Ротчирк рассказывает, что на заседании Сената, после ухода Закревского, Фридрих-Вильгельм Эдельгейм стал порицать К. Маннергейма за происшедшее, указывая на незаконность приносить присягу самодержавному Государю. К. Эр. Маннергейм, разгорячась, просил избавить его от всяких замечаний в присутствии Сената. Клинковстрём хотел высказать свое мнение, но его остановил А. Г. Фальк словами: «Молчи, не мешай члену высказаться до конца». Эдельгейм продолжал говорить долго и горячо. Однако к нему присоединилось лишь меньшинство, большинство же осталось при решении, чтобы та форма присяги, по которой присягал Сенат, была применена по всему краю. «Эту ссору», прибавляет Ротчирк, «не следует распространять, ибо она только напрасно возбудит умы».

Рассказанное происшествие устанавливается исключительно письмом одного Ротчирка.

О поведении Эдельгейма в Сенате существует еще семейное предание, сообщенное внучкой Ф. В. Эдельгейма, Анной Эдельгейм, но оно возбуждает сомнение от начала до конца. рассказывают, что Эдельгейм выразил свой протест во время самой присяги, громко спросив: «Что это за присяга, которую вы, прокурор, читаете?». Этими словами церемония присяги была прервана. Все в смущении переглянулись. Закревский вскипел и гневно принялся угрожать Сенату, будущности страны и всем вообще ослушникам. Он, якобы, дошел до того, что, положив рядом с Библией свое оружие, и, ударив по нем рукой, вскричал: «Единственно в нем закон Финляндии!». Эдельгейм, протестуя, с твердостью заявил: «Нет, у нас есть другой закон». Семейное предание прибавляет, что Эдельгейм был затем арестован на две недели. Финляндия, давно уже жаждавшая героев и выдумывающая их, успела даже создать варианты этой легенды. Но историк Финляндии, повторив приведенный рассказ, должен был прибавить: «Жаль, что историческое исследование не может подтвердить этой семейной традиции. Хотя этой легенде уже семьдесят лет, она напрасно ожидает солидного удостоверения».

Полагаем, что в действительности все прошло спокойно, обычным порядком, и 30-го же ноября (12 дек.) Сенат донес генерал-губернатору, что все «принесли присягу на верность подданства по сообщенной форме», а на другой день Закревский о том же послал рапорт Его Императорскому Величеству.

1-го декабря Закревский получил письмо от Ребиндера, который уведомлял, что Его Императорское Высочество Николай Павлович осведомился о форме клятвенного обещания. Ребиндер доложил, что никакой формы он генерал-губернатору не послал, ибо «полагал, что в сем случае будут в Финляндии руководствоваться либо той формой, которая уповательно сообщена вашему превосходительству по военной части, для приведения к присяге находящихся там Российских войск, либо присягой, которая учинена была в Финляндии на верноподданство Его Величеству в Бозе почивающему Государю Императору Александру Павловичу». Великий Князь приказал, для избежания всякого недоразумения, «сообщить вашему превосходительству, посредством частного письма, что Его Высочество не находит различия в том, по которой из вышеупомянутых двух форм учинена будет присяга на верноподданство Его Величеству Государю Императору Константину Павловичу, если только в оной присяге, согласно с изданной от Правительствующего Сената для Империи формой, включаются обещание на верноподданство Государю Императору и Его Величества Всероссийского престола Наследнику, который назначен будет, с обязательством верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, и все к высокой Его Императорского Величества силе и власти принадлежащие права и преимущества по крайнему разумению и силе возможности предостерегать и оборонять».

На первых же порах генерал-губернатор распорядился, «сообразно бывшим прежде при подобных горестных происшествиях примерам», установить: 1) поминание скончавшегося Императора в молитвах, 2) производство в известный час колокольного звона, 3) траур и 4) воспрещение театральных зрелищ и «музыки в церквах».

Прошло две недели, и в России сделалось общеизвестным отречение Вел. Князя Константина Павловича от престола.

В день восшествия на престол Императора Николая I, 12 — 24 декабря, барон Ребиндер представился Государю и предложил к подписанию манифест финляндских прав и привилегий, имея при себе копию прежнего подобного манифеста. Финляндский историк, Роберт Кастрён, передает неизвестно от кого исходивший, рассказ о том, что с этим представлением Государю связана торжественная минута в жизни Ребиндера. Государь, прочтя поданную ему копию, намеревался произвести в ней некоторые изменения. Ребиндер, заметив это, положил руку на бумагу и гордо произнес: «Sire, tout ou rien!» — Подобный рассказ никакого доверия, конечно, не заслуживает, так как совершенно не согласуется с характером действующих лиц: Ребиндер, по натуре, был очень робок и до крайности осторожен, непреклонная же воля Николая I — общеизвестна. Ясно, что весь рассказ о геройском подвиге барона приходится отнести к области праздной фантазии.

Манифест был подписан 12 декабря и затем переведен на шведский язык. «Верность перевода удостоверена по милостивому повелению Робертом Г. Ребиндером, состоящим при особе Его Величества Государя по финским делам» и, тем не менее, перевод не вполне соответствует подлиннику.

14 декабря 1825 г. исправляющий должность Председателя Комиссии Финляндских дел, барон Ребиндер, писал генерал-губернатору о восшествии на Всероссийский Императорский престол Великого Князя Николая Павловича. К письму приложены были Манифест и отречение Цесаревича Константина Павловича. Ребиндер просил об обнародовании этих документов по приведении к присяге «на верноподданство по приложенным у сего Высочайше утвержденным собственноручной Его Императорского Величества подписью двум формам, каковую присягу, сообразно точной Высочайшей воле, имеет прежним обыкновенным порядком исполнить и крестьянское сословие Финляндии; те же из жителей Финляндии, кои исповедуют православную греко-российскую веру, должны учинить клятвенное обещание по утвержденной для прочих жителей Империи форме, которая будет к вашему превосходительству доставлена от военного начальства».

Из рапорта А. А. Закревского Его Императорскому Величеству видно, что все было исполнено в точности; приведены были к присяге войска Российские и Финляндские, «как все сословие Финляндского Сената по особой форме присяги», а равномерно все граждане «сей финляндской столицы».

Ко всей этой истории, рассказанной по первейшим документам, остается лишь прибавить: до сведения Его Величества дошло, что поселяне ближайших к Петербургской губернии приходов Выборгской губ. обратили внимание на то, что им надлежало учинить присягу пред городскими судами. В виду того, что прежде им разрешалось присягать в церквах, Государь и теперь повелел принести присягу в церквах, в присутствии пасторов и судей.

Биограф гр. Ар. Андр. Закревского, Д. В. Друцкой-Соколинский, говорит, что, приведя финляндцев к присяге Константину Павловичу по общей русской форме, граф считал обособленное положение Финляндии фактически уничтоженным. «Но Государь впоследствии, несмотря на все настояния его, подтвердил основания Фридрихсгамского мира и тем возвратил самостоятельность Финляндии. Граф подчинился, как всегда, распоряжению самодержавной власти; но до конца своей жизни горячо доказывал, что если бы было поддержано его распоряжение, даже пожертвовав им лично, можно было достигнуть полного слияния Финляндии с Россией.

Высочайший манифест об утверждении Николаем I финляндских прав и преимуществ передан был в Сенат, который, «приняв с чувством благоговения» столь «драгоценный залог», поставил себе в священную обязанность изъявить Его Импер. Величеству «от имени здешнего народа глубочайшую благодарность в особом начертании», которое ген.-адъютант Закревский 2 представил Государю. В адресе Сената говорилось: «Ваше Величество. Финляндский Сенат имел счастье получить сегодня акт, коим Ваше Имп. Величество, при восшествии на престол своих предков, благоволили обеспечить жителям Финляндии сохранение их веры, законов и конституционной свободы... Ничто не могло лучше осушить наши слезы и открыть сердца для надежды, как сей великодушный акт... Ваше Импер. Величество явили Себя... благодетелем Финляндии... и найдете в жителях сей страны любовь и испытанную верность... Сохраняя постановления, кои в течение многих столетий составляли основание нашего благоденствия и образованности, будучи покровительствуемы под щитом могущественной Империи Вашего Величества и гордясь принадлежать к оной, чего могли бы мы пожелать еще более, как только заслужить беспредельной привязанностью и чувствами достойными Вашего оправдания, цветущую судьбу, которую Небо в милосердии своем нам предоставило и которую царствование Вашего Величества исполнит...».

Едва кончилась «нелепая трагедия наших безумных либералистов», как вечером того же 14 декабря началось дознание, и последовали аресты. Государь с крайним душевным прискорбием соглашался на заключение преступников в крепость.

По окончании суда, часть декабристов содержалась недолго в Финляндских крепостях. В Выборге были заключены Мих. Сергеевич Лукин, Мих. Фотиевич Митьков и Петр Александрович Муханов. Из них Митьков был, кажется, переведен в Свеаборг на остров Лонгерн, где содержались еще двое; из Выборга были (в 1829 г.) переведены, по представлению Закревского, в Нейшлот офицер Лушников и чиновник ХП класса Критский. Во время допроса, в Петербурге, один из молодых декабристов, упав к ногам Императора, чистосердечно сознался в своей вине. Его наказание ограничено было шестимесячным заключением в Выборгском замке. В Выборгской же крепости сидел Анненков. Из письменного его признания узнаем, что «в Выборге сидеть было довольно сносно, офицеры и солдаты были народ добрый и сговорчивый, большой строгости не соблюдалось, комендант был человек простой, офицеры часто собирались «в шлосс» как на раут: там всегда было вино, потому что у меня были деньги; я был рад угостить, офицеры были рады выпить и каждый день расходились очень довольные, а комендант добродушно говаривал: я полагаюсь на ваше благоразумие, а вы моих-то поберегите. Чувствительные немки, узнав о моей участи, присылали выборгских кренделей и разной провизии, даже носки своей работы. Однажды кто-то бросил в окно букет фиалок, который я встретил с глубоким чувством благодарности: цветы эти доставили мне несказанное удовольствие»...

В Кексгольм были отправлены Ив. Ив. Горбачевский, Александр Викторович Поджи о, Вильгельм Карлович Кюхельбекер.

Едва ли не более всего их было сосредоточено в Роченсальме, в форте Слава. Тут временно находились (с августа 1826 г.) Александр Александрович Бестужев (Марлинский), отправленный затем (в октябре 1827 г.) в Якутск, Алексей Иванович Тютчев, Ив. Дм. Якушин, А. И. Арбузов, Матвей Ив. Муравьев-Апостол. «Здесь все содержались в темных сырых комнатах, питались гнилой ветчиной, не всегда выпеченным хлебом и часто пили воду с примесью соленой морской, попадавшей в единственный колодец». В форте Слава А. Бестужев успел написать повесть «Андрей Переяславский», не имея ни одной книги. Написал он жестяным обломком, на котором зубами сделал расщеп, на табачной обертке, по ночам. Чернилами служил толченый уголь. «Можете судить об отделке и вдохновении», — писал впоследствии А. Бестужев Полевому.

B. С. Норов, привлеченный к делу о тайном обществе декабристов, содержался частью в Петропавловской, частью Свеаборгской крепости[1].

По словам Греча, декабрист Гавриил Степанович Батеньков пробыл два года в Свартгольмской крепости. Там же содержался В. И. Штейнгель. Его посадили в маленький каземат, с маленьким окошком и железной решеткой. По его словам, это была самая ужасная минута в его жизни: он вообразил, что тут ему определено умереть. Он упал на колени и стал со слезами молиться. Потом вошел смотритель и ласково извинился, что не все для него приготовлено. Смотритель заявил, что Штейнгеля велено содержать «пристойно» (с июня 1826 г. до февраля 1827 г.). В феврале 1827 г. крепость посетил генерал-губернатор А. А. Закревский и облегчил положение всех. Он приказал допускать заключенных к общему обеду, выводить на прогулку в одиночку и в баню. Коронационный манифест смягчил участь государственных преступников. Штейнгелю определена была каторга на 15 лет. В июле 1827 г. его в кандалах отвезли в Сибирь. Комендант Свартгольма Карл Федорович Бракель, при отправлении первой партии из крепости в Сибирь, читая узникам полученное приказание, при словах «заковать в железо» зарыдал. Преступники утешили его, высказывая свое равнодушие и готовность на всякое оскорбление.

Финляндским крепостям пришлось принять в своих казематах и других русских преступников. На докладе дела «о братьях Критских», Государь надписал: «Суду не предавать, а послать по два: в Свартгольм, в Шлиссельбург и в Соловецкий остров».

Финляндские депутации не имели счастья принести Его Величеству всеподданнейшего поздравления, по случаю вступления на престол, почему им предложено было прибыть в Петербург, в виду коронации. Представители четырех сословий приготовили приветственные речи, но они не были произнесены. Тексты речей сохранились. Гр. Аминов предполагал указать, что Александр Благословенный «предуготовил счастливейшую эпоху, представляющуюся в летописях Финляндии... Ваше Величество благоволили даровать нам охранение наших древних конституционных учреждений... Будучи бедны и суровы действием нашего климата, уединены среди морей и скал, мы довольны той участью, которую даровали нам наши Государи, и мудростью законодательства, которую завещали нам отцы наши...». В речи епископа Меландера, между прочим, значилось, что «величественная корона обширного государства на священной главе Вашего Величества получила новый блеск от мудрости Государя-героя...».

Царствование Императора Николая I обычно характеризуется как время реакции и полного застоя, когда всюду водворялся казарменный порядок и тишина кладбища; в нем самом усматривают деспота-поработителя всех полезных знаний, воплощенное противодействие «всему, что шевелилось в Европе».

Все это преувеличения и крайности. В действительности его царствование является «удивительным временем наружного рабства и внутреннего освобождения» (А. И. Герцен). Что же касается личности Николая I, то заря правды в его оценке, к сожалению, еще не занялась.

Прежде всего справедливость требует отметить, что тяжелое и запущенное наследие досталось Николаю Павловичу от старшего его брата. Все пришло в расстройство, — писал П. Д. Дивов, — и страна изнемогла под тяжкими последствиями перенесенных войн. Ханжество стало законом, цензура не знала сдержек. Процветало одно лишь крепостное право, причем о крестьянской реформе запрещено было писать. Два миллиона дел в судебных учреждениях оставались без движения и 127 тыс. заключенных тщетно ожидали решения своей участи. Власть была дезорганизована. Указы Сената оставались без внимания, а сам Сенат низведен до степени простой типографии. «Заражение умов было генеральное».

Вступив на престол, Николай Павлович делал все, чтобы искоренить зло, уврачевать раны, поднять внутреннее благосостояние, поддержать внешнее значение самоотверженно любимой им России. Время его царствования — время неустанной работы. Он не увлекался стремлением все пересоздать в государстве по отвлеченным философским системам; им руководило скромное желание сохранить существующий строй, введя в него постепенно нужные исправления и порядок. «Подвигаться не колебля, открывать пути не потрясая», — таково было его желание.

Николай Павлович начал с того, что учредил, под председательством гр. В. П. Кочубея, особый комитет. Ему надлежало выяснить: 1) что предполагалось сделать при Александре I; 2) что имелось в наличности; 3) что можно было признать удовлетворительным и что нельзя было оставить незамененным. Очевидно, что Государь желал прежде всего уяснить себе истинное положение дела.

Началась обширная работа. Но чтобы не возбудить в обществе несбыточных надежд, все производилось тайно в ряде секретных комитетов. К помощи общественной самодеятельности правительство почти не прибегало, за что подвергается граду упреков. Но и впоследствии правительство долго не обращалось к ней, имея к тому немало серьезных оснований: большинство нашего дворянства коснело в невежестве, а небольшая часть образованного общества была охвачена мечтательным идеализмом, соединенным с пренебрежительным отношением к реальной действительности. Кроме того, печальные результаты местного сословного и дворянского самоуправления были у всех перед глазами.

Однако Николаевское правительство не совсем чуждалось общественной самодеятельности. С целью развития местного самоуправления в губерниях учреждены были комиссии, ведавшие местное хозяйство, земские повинности, санитарную часть и т. п. Новым законом 1831 г. определен был круг ведомства дворянских собраний. Новым «городовым положением» 1846 г. привлечены были к заведыванию городскими делами представители сословий. Вместе с тем Император Николай I имел в виду достигнуть некоторой децентрализации. Его резолюция 1826 года гласила: «не вносить в Комитет Министров таких предметов, по которым разрешения их собственного совершенно достаточно по власти, им дарованной». Но робкому начальству всегда удобнее было снять с себя ответственность и потому оно входило к высшим учреждениям за разъяснениями и приказаниями. Иные же власти, по свойственной им лени и боязни, избегали всякого труда и малейшей инициативы. Не верховная власть отказывалась от помощи, а общественные учреждения и сословия не в состоянии были дать её.

Сильнейшей движущей пружиной периода 1825 — 1855 гг. была могучая и даровитая личность Монарха. Крупнейшие дела царствования Императора Николая I проведены были по собственному его почину и настоянию. Так, исключительно благодаря личной настойчивости Николая Павловича началось у нас железнодорожное строительство, Волга покрылась пароходами, на многие тысячи верст проведены были шоссейные дороги, улучшена финансовая система, обсуждался вопрос о крестьянской реформе и пр.

Техника на Западе делала свое дело; она облегчила и ускорила сообщения, но общественное мнение не скоро примирилось с железнодорожными новшествами. Даже в английском парламенте билль о первой дороге прошел большинством лишь одного голоса. Печать же кричала, что пары локомотива отравят воздух, искры его будут угрожать пожарами домам и лесам, жизнь пассажиров — находиться в зависимости от множества опасностей.

Тоже повторилось у нас. Даже профессора Института инженеров путей сообщения читали тогда публичные лекции о невозможности в России устроить сеть железных дорог. Энергичное противодействие постройке железных дорог оказал влиятельный министр финансов Канкрин. Первая проложенная дорога оканчивалась известным Павловским вокзалом, что дало повод гр. Канкрину с усмешкой заметить, что дорогу построили к трактиру. Противники железных дорог находили, что они не только не нужны, но даже вредны. Не нужны в виду наличности в России водяных путей сообщений, вредны потому, что могут помешать извозному промыслу и вызвать ропот народа, а также содействовать истреблению лесов, за ненахождением в России каменного угля,[2] и, наконец, могут приучить население к праздным передвижениям.

В виду отсутствия частной предприимчивости, Государь решил Николаевскую дорогу построить на счет правительства. Линейка и карандаш в царских руках указали её наилучшее и кратчайшее направление. После Севастополя русскому обществу пришлось горько пожалеть о неотзывчивости своих частных капиталов на железнодорожное строительство.

Второе большое дело, начатое по почину Государя, — военное пароходство. Окружавшие Николая Павловича влиятельные моряки, в роде князя Меншикова, не верили в пользу парового двигателя во флоте и называли «самоварниками» тех, которые желали введения его на наших судах. Несмотря на это, Государь заказал винтовой фрегат «Архимед» в Англии. Когда он был построен, капитану 1 ранга В. Глазенапу надлежало привести его в Россию. Но 6-го октября 1850 г. фрегат застигнут был у острова Борнгольма сильным ветром, загнавшим его на мель, где фрегату пробило дно, и он залит был водой, причем погибло 6 матросов. Все усилия спасти первый русский винтовой фрегат оказались тщетными. Его случайное крушение замедлило введение винтового двигателя в нашем флоте и война 1855 г. застала нас без винтовых линейных судов.

Граф Канкрин

Следующим большим делом, осуществленным благодаря Государю, явилось упорядочение денежной системы. Реформа эта сводилась к восстановлению металлического обращения в России, понижением ценности основной денежной единицы — серебряного рубля. Такая реформа была не только неизбежна, необходима, но и полезна в экономическом отношении: она шла навстречу не только потребностям государственной казны, но и нуждам развивавшейся промышленности и торговли. Проведение этой реформы должно быть признано безусловно удачным и составляет положительную страницу в истории царствования Николая I.

Остается непонятным, почему всегда скрывается, что важнейший шаг в этом крупном и удачном деле произведен по мысли, предложенной лично Императором в его собственноручной записке.

В январе 1839 г. в особом Комитете рассматривался вопрос о замене государственных ассигнаций другими денежными представителями. Государь не только лично вел эти заседания, но передал Комитету на обсуждение записку, с собственноручным изложением своего проекта. После обсуждения, мысль Государя восторжествовала, и она была всеми единодушно принята, так как оказалась наиболее основательной и рациональной. Записка Государя привела всех в совершенный восторг. Обширность сведений в таком специальном предмете, обилие и точность мыслей, энергическая краткость, отнюдь не вредившая отчетливости, наконец, самая изящность простого и ясного изложения все это вместе обличало в авторе-мыслителе и искусного редактора. «Поистине, — сказал Канкрин, — я совершенно остолбенел, когда вы, Государь Император, изволили прислать мне вашу записку и я ее прочел. Дай Бог — и скажу так без всякой неприличной лести — дай Бог нашему брату, поседевшему в этих делах, уметь написать что-либо подобное». И таково же было общее мнение, действительно без всякой лести, прибавляет М. Корф, впервые огласивший этот факт.

Не менее красива и славна следующая страница в истории его времени. Император Николай I накануне официального восшествия на престол заявил: «Я желаю положить в основу государственного строя и управления всю силу и прочность закона». Выйдя в другую комнату, Император вынес бюст Петра Великого, поставил его на свой письменный стол и с большим воодушевлением произнес: «Вот образец, которому я намерен следовать за время моего царствования». Сперанский, возвратясь 13 декабря из дворца, сказал дочери, что Император обещает нового Петра Великого.

Граф Сперанский М.М.

Государю Николаю Павловичу приписывают еще другие слова: «Я не хочу умереть, не совершив двух дел: издания Свода Законов и уничтожения крепостного права».

В 1833 г. Россия получила Свод Законов, который состоял из 15 томов, и Полное Собрание Законов, которое заключало в себе 45 томов и 30 тысяч актов. Этой колоссальной работой удовлетворена была давно назревшая потребность суда и управления, оказана была огромная помощь русской исторической науке и положено прочное основание науке русского права. Свод и Собрание Законов — величественный памятник государственному уму Николая I и его настойчивости.

Особенно ярко сказался личный почин Государя в вопросе об освобождении крестьян от крепостной зависимости. Беседуя однажды с гр. Киселевым, Государь произнес: «ты говоришь об освобождении крестьян; мы займемся этим когда-нибудь; я знаю, что могу рассчитывать на тебя, ибо мы оба имеем те же идеи, питаем те же чувства в этом важном вопросе, которого мои министры не понимают и который их пугает. Видишь ли эти картоны на полках моего кабинета? Здесь я со вступления моего на престол собрал все бумаги, относящиеся до процесса, который я хочу вести против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян во всей Империи».

Результатом убеждения Государя в необходимости улучшения положения крестьян явилось обилие комитетов и проектов, а впоследствии — и учреждение 1838 г. особого министерства государственных имуществ.

Образование первого секретного комитета относится к 6 декабря 1826 г. Предложения комитета не были осуществлены. По Западу пронеслась революционная буря 1830 г., да кроме того, Цесаревич Константин Павлович усмотрел в проекте комитета едва ли не продукт политической неблагонадежности высших сановников.

Николай I глубоко любил свой народ. Он знал его молодость и малую развитость, необузданность, неустойчивость. Он видел отношения к крепостным людям помещиков-дворян и, где возможно было, карал злоупотребления. За жестокое обращение с крестьянами в одном 1838 г. под опеку отдано было 140 имений. Где только он замечал излишнее обременение населения, немедленно подымал свой голос. Во время поездки по некоторым русским губерниям, он обратил внимание, что почтовая дорога была для него усыпана песком, а мосты и лес иногда освещались фонарями. Государь нашел это излишним и воспретил повторение подобных личных для него услуг.

В 1839 г. выступил со своими предложениями гр. Киселев. Они рассматривались новым Комитетом. Возникли разные сомнения; с одной стороны опасались обезземелья дворянства, а с другой — пролетариата, при безземельном освобождении крестьян.

Проект рассматривался затем в Государственном Совете (30 марта 1842 г.). Против проекта поднялись сильнейшие сановники и прежде всего кн. А. С. Меншиков. Разные обстоятельства вызвали колебание даже Государя Императора: «Нет сомнения, — сказал он, — что крепостное право в нынешнем его у нас положении есть зло для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к оному теперь было бы злом еще более видимым». Это заявление усиленно подчеркивается, между тем очевидно, что оно сделано было под влиянием минуты, так как не остановило дальнейших стремлений Государя к намеченной цели.

Работы в разных Комитетах не только возобновлялись и продолжались, но Государь сам выступил с предложением. В 1848 г. Г. Совет обсуждал закон, по которому крестьяне могли приобретать собственность с дозволения помещика. «Замечательно, что инициатива этого закона вышла от Государя», — сообщил В. И. Боткин 17 февраля И. В. Анненкову.

И это не первое личное выступление Государя по крестьянскому делу. В Комитет 1826 г. он внес собственноручную записку, о ревизии дворовых людей, а 5 октября 1831 г. писал наместнику гр. Паскевичу: «Обрати, пожалуйста, внимание на участь крестьян, нельзя-ли-б было упрочить их благосостояние».

Исполнить свой заветную мечту Государю не удалось, несмотря на 9 «секретных», и «особых» комитетов, но огромная брешь в крепостной стене была пробита. «Уже самый факт неоднократного обсуждения вопроса, хотя бы в секретных комитетах, должен был повлиять на крепостническую часть крупного дворянства».

Все вокруг громко и определенно говорило крепостникам: близится день окончания вашей вековой власти. Все явно свидетельствовало о решимости правительства облегчить участь меньшей братии. Помещики должны были свыкнуться с мыслью о неизбежности освобождения. И оно надвигалось.

Но кроме общих разговоров и стремлений, налицо имелись и реальные результаты. Была воспрещена продажа людей с раздроблением семейств или без приписки к земле; ограничен был круг лиц, имевших право владеть крепостными; указаны наказания, кои мог налагать помещик. Число освобожденных значительно возросло. Литература вопроса исподволь вспахивала целину и подготовляла ее для посева реформы. Попутно выяснился вред безземельного освобождения. Благосостояние крестьян стало улучшаться. Когда имение продавалось с аукциона, крестьяне могли выкупаться на свободу. Огромное влияние на падение крепостного права оказало также улучшение положения крестьян западнорусских губерний (1844 г.). Наконец, новое министерство государственных имуществ, руководимое гр. Киселевым, много содействовало применению к крестьянскому сословию принципа законности, подвинуло дело крестьянского самоуправления, способствовало поднятию в среде крестьян образования, стремления их к самостоятельности и т. п. Для крестьян стали издавать газету, писать книги, устраивать школы.

Даже такой могущественный Повелитель России, как Николай I, не справился с делом освобождения. Но причин тому — целая непреодолимая гора. Главное затруднение проистекало из того, что правительство решительно не хотело дать свободы крестьянам без земли, опасаясь пролетариата. Тормозили дело окружавшие Государя лица, мешали делу дворяне, препятствовали политические движения на Западе и крестьянские волнения в России.

Вышел, например, скромный закон 1842 г. об обязанных крестьянах, и он вызвал столь шумный переполох в дворянской среде и между представителями власти, что министр внутренних дел, граф Перовский, вынужден был издать успокоительный циркуляр губернаторам, ослаблявший закон искусственным толкованием.

Еще случай. Государь принял смоленских депутатов, ободрил их и побудил их к совещаниям по крестьянскому вопросу. Они вернулись в губернию. Прошло некоторое время и гр. Перовский получил от Смоленского губернатора донесение, что двое из дворян смущают губернию, распространяя гибельные либеральные мысли. Узнав об этом, Государь приказал ответить, чтобы губернатор молчал и не мешался не в свое дело.

В 1845 г. гр. Перовский, не являвшийся вовсе сторонником полного освобождения, предложил ряд мер к улучшению положения крепостных. Заработал новый Комитет 1847 года. Дело поддерживал гр. Киселев, но Государственный Совет его затормозил. В оппозиции опять оказалось дворянство, а в его руках находился ключ от той цепи — неволи, которую правительство силилось снять.

Но едва ли не печальнее всего было то, что благия стремления Государя неизменно встречали неодолимую стену среди его окружающих, начиная с членов царской семьи. Из личного признания Государя узнаем: «Я говорил со многими из своих сотрудников и ни в одном не нашел прямого сочувствия; даже в семействе моем некоторые (Константин и Михаил Павловичи) были совершенно противны». В среде министров и сановников дело тормозилось столь влиятельными лицами, как митрополит Филарет, Канкрин, Уваров, кн. Чернышев, Волконский, Васильчиков, А. А. Закревский, Орлов и особенно — кн. А. С. Меншиков, который пугал Государя «негодованием против правительства всего образованного класса». Князь Меншиков усматривал в поземельной общине гибельное муниципальное начало. Карамзин на долгие годы отдалял дело освобождения, М. Сперанский также имел в виду отсрочить его разрешение. Мордвинов полагал, что освобождение станет тогда возможным, когда народонаселение России будет пропорционально её пространству. Он даже мечтал об отмене обязанности помещиков прокармливать своих крестьян во время неурожаев.

В консервативном смысле высказывался в то время даже Наследник Цесаревич Александр Николаевич; известно, что он был недоволен деятельностью Бибикова за введение инвентарий в Западном крае, а в комитете 1848 г. он высказался за отмену закона, дарующего крепостным право выкупаться на волю, при продаже имений с аукциона. О том, что Наследник первоначально был противником освобождения свидетельствует также ген.-адъютант А. Г. Тимашев.

Тем большего преклонения заслуживает убежденность Государя, который весьма определенно шел к намеченной цели.

В передовом обществе, если и сочувствовали Государю, то не содействовали ему. Там много рассуждали, но почти ничего не делали. Даже такие сторонники освобождения, как А. И. Тургенев, Якушкин, Герцен, Огарев и др. топтались на месте, предпочитая сохранить за собой крепостных. Когда Герцен в «Колоколе» стал требовать освобождения с землей, многие из помещичьей среды охладели к прежнему своему кумиру.

Освобождение являлось делом большим, очень серьезным и требовавшим всесторонней обдуманной подготовки. Вот маленькая, но многоговорящая по этому поводу иллюстрация. Дмитрий Гаврилович Бибиков, как член Государственного Совета, получил предложение прислать свое мнение по вопросу об отмене крепостного права. Но так как он не был достаточно знаком с делом, то обратился за советом к очень умному полтавскому предводителю дворянства, Ивану Васильевичу Капнисту, зная, что последний всю жизнь мечтал об освобождении крестьян. Капнист обрадовался случаю и с жаром присел за ответ. Но, видимо, что Капнист ранее довольствовался теоретическими положениями, с высоты которых все обычно решается легко и просто. Из под его пера сразу вылилось вступление, заключавшее в себе общую историю закрепощения крестьян. Далее предстояло дать практический совет, как осуществить великое дело. И тут — на деловой почве — встретилась целая серия серьезнейших затруднений. Оказалось, предварительно необходимым подготовить школы, создать новые суды, развить в народе понятия о правах и о налагаемых ими обязанностях и пр. и пр. Словом, глубоко вдумавшись в предмет, Капнист, — в принципе убежденный поборник реформы, — дал Бибикову отрицательный ответ, сказав, что освобождение несвоевременно и принесет более вреда, чем пользы. Нельзя сомневаться, что это был искренний голос умного человека из недр России. Большой государственный вопрос, при переходе от слов к делу, получил в его глазах совершенно иную окраску.

Не удивительно поэтому, что глубокий практический ум Николая I побудил его десять раз примерить прежде, чем отрезать. «Три раза начинал я это дело, — сказал Государь графу П. Д. Киселеву в 1854 г., и три раза не мог продолжать: видно, это перст Божий».

Граф П. Д. Киселев.

При всем том, никто другой, как именно Николай Павлович положил прочное основание будущему освобождению крестьян.

Крик освобождения наиболее сильно вырвался из его груди. Он вынес на себе главную тягость подготовления дела. К сожалению, его личным стремлениям и планам упорно противодействовали с разных сторон и он, видимо, пришел к сознанию необходимости «передать сыну», но «с возможным облегчением при исполнении». И действительно, «предварительное следствие» по вековому тяжебному процессу было закончено, осталось произвести суд и постановить приговор. Имеется указание, что сам сын просил оставить это дело на его долю. Сохранилось и другое предание, что одним из предсмертных заветов Императора Николая I своему державному сыну было освобождение крестьян. Иные утверждают даже, что отец приказал сыну освобождение.

Таким образом, теснейшая связь великого преобразования царствования Александра II с царствованием Николая I не может быть оспариваема. Николай Павлович выполнил труднейшую часть дела — подготовил почву и деятелей. Не без основания поэтому накануне 19 февраля Александр II ездил молиться к гробу отца, воспитавшего в нем сознание всей важности дарования народу свободного существования. Если день 19 февраля 1861 г. прошел столь спокойно, то также благодаря подготовке Николая I: он создал ту удивительную покорность, которая была проявлена в радостный исторический момент.

«В продолжение всего царствования Императора Николая I правительственная власть неуклонно идет по пути гуманизации телесного наказания»… В отношении военнослужащих освобождение от телесного наказания постепенно распространялось на все более и более широкие группы нижних чинов.

Телесные наказания не были отменены, но было обращено внимание на искоренение вошедших в обыкновение самовластных его применений за маловажные проступки и даже при учебных упражнениях.

Граф Чернышев А.И., военный министр

Англичанин Фр. Г. Скрин указал что «в сущности Николай I был гораздо гуманнее своих современников. В то время, когда английский уголовный кодекс не успел еще избавиться от следов средневекового варварства, в России, в 1826 г., смертная казнь была оставлена только для государственных преступников».

Николай I поднял русского солдата, воспитал его по-военному, по-николаевски. Солдат того времени — закаленный, бесстрашный воин. Дух в армии был прекрасный. Самое поражение под Севастополем — стяжало славу русскому воину.

Раскрепощение воина началось в царствование Николая I. Действительный срок службы был сокращен с 25 до 20 лет. Новый устав о пенсиях положил прочное основание обеспечению старого офицера. При Николае Павловиче начались маневры, и военная игра, принесшие огромную пользу в дальнейшем их развитии. Лично Государю Россия обязана улучшением фортификационного дела. Он думал о лучших ружьях, оценивал значение стрельбы, понял необходимость надлежащего запаса для армии и пр.

Лично Государь внимательно следил за нововведениями в иностранных армиях и побуждал своих сотрудников к самостоятельной работе в области военного искусства. Многие нововведения разбились, как о гранитную скалу, о недостаток финансовых средств и тормозились окружающими. В сороковых годах мы стояли впереди иностранцев по применению к военному делу гальванизма, т. е. наше подрывное дело и минная оборона заслуживали особого внимания. Наша артиллерия под Севастополем не уступала иностранной.

Историк Н. Ф. Дубровин утверждает, что Николаю I — «ему одному принадлежит вся слава обороны Севастополя, находчивость и смелость, о которых кричали в Европе, не подозревая, кто был виновником изобретательности, и приписывая всю славу людям, бывшим только простыми исполнителями его смелых предначертаний. беспристрастная история укажет в будущем на ту громадную деятельность и тот переворот в инженерном искусстве, который был сделан в царствование Императора Николая I и который привел к блестящим результатам. Императору исключительно принадлежит мысль контрапрошных работ, занятие холма впереди Малахова кургана и заложение трех передовых редутов. «Все это совершенно сходно с мыслями нашего незабвенного Государя, — писал Император Александр II князю Горчакову, — и верно его бы порадовало… Три новых укрепления, возведенных под носом неприятеля, есть уже весьма важный результат. Жаль только, что устройство их не было исполнено тремя месяцами раньше, на что незабвенный наш благодетель неоднократно указывал кн. Меншикову».

При наличности подобных фактов, неосновательно думать, что Николай I увлекался только фронтом, что в его время процветала исключительно шагистика. Под влиянием Севастопольской неудачи, мы излишне строго и крайне односторонне осудили и наше военное дело, и все царствование.

Русская душа Государя сказывалась и чувствовалась во всем.

Назначая М. И. Глинку регентом придворной капеллы, Государь сказал: «Мои певчие известны по всей Европе... Прошу, чтобы они не были у тебя итальянцами».

В марте 1837 г. Государь позвал композитора А. Ф. Львова и сказал ему: «вот моя просьба к тебе; хочу поручить тебе важное дело. Ты будешь работать не для меня, а для России. Можешь ли ты написать русский народный гимн?». Львов заколебался. «Можешь, — прервал его Государь, — ты русский, и сразу понял, что надо; сегодня я слушал в твоем распеве молитву Господню и понял, что ты можешь сделать...». В мае русский народный гимн был написан.

Кому не известно отношение Государя к Геннадию Ивановичу Невельскому. Отправленный с экспедицией на Восток, ему воспрещено было касаться лимана реки Амура. Однако, з убедившись на месте, что на всем пространстве по берегам Амура нет ни одного китайского или маньчжурского поста, Невельской объявил Приамурье достоянием России и поднял русский военный флаг. В Петербурге особая комиссия, с гр. Нессельроде во главе, осудила поступок Невельского и предложила его разжаловать. Государь, бросив грозный взгляд на смельчака, сказал: «Так это ты осмеливаешься не исполнять моих приказаний»... Невельской объяснил дело, и Государь поцеловал его, вдел в его петлицу Владимирский крест и сказал: «Спасибо, Невельской, за твой патриотический поступок»... Довольный молодецким и благородным поступком, Император, при гордом сознании величия своего государства, заявил: «где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен»...

Иностранцы, характеризуя царствование Николая I высоко оценили его русское национальное чувство: «Что касается творческого процесса, то с той минуты, как он объявил основанием своей внутренней политики самодержавие, православие и народность, получил возможность расти и он как бы еще раз обозначился. С этой точки зрения правительство было прогрессивно. Император Николай инстинктивно, своей русской душой, понял значение исторического момента и стал на стороне тех, которые хотели покончить с подражанием и работать так или иначе независимо от иностранного влияния». И действительно, великая заслуга Николая I заключается в том, что он стал возвращать Россию к её естественным историческим основам; он желал видеть Россию русской, национальной. Этого не поняли ни полки наших «либералистов», ши люди западнического толка вследствие того, что у них не было и нет капли крови, общей со своим народом; они русские подданные, но душа их «принадлежит короне французской».

Дух национальной самобытности наблюдается также в отношениях правительства к учебному делу. Нужно было командировать 20 лучших студентов сперва в «профессорский институт» при Дерптском университете, а затем на два года в Берлин и Париж. «Согласен, — гласила резолюция Государя (в 1827 г.), — но с тем, чтобы непременно все были природные русские». После коронации, осматривая университет, Государь выразил представлявшимся профессорам свое желание видеть в питомцах их «прямо русских, воспитанных ко благу единого отечества».

В 1850 г. Грановскому министерство поручает составить план учебника всеобщей истории и прибавляет, что существует потребность в хорошем руководстве, написанном «в русском духе и с русской точки зрения».

Особое место среди начинаний по учебному ведомству Николаевского царствования занимает университетский устав 1835 года. Для своего времени он явился актом первостепенной важности. Мало того, он «был лучшим из всех доныне изданных уставов» и в сравнении с уставом германских университетов того времени мог считаться либеральным. Сам Уваров — автор его — был одним из лучших русских министров народного просвещения. — Николай Павлович лично не любил C. С. Уварова, но пятнадцать лет продержал его во главе учебного дела, понимая его достоинства, как выдающегося администратора. — Государь жертвовал личным расположением в пользу государственного дела.

Граф Уваров С.С.

Реформа 1835 года, по словам Уварова, имела целью: «во-первых, возвысить университетское учение до рациональной формы и, поставив его на степень, доступную лишь труду долговременному и постоянному, воздвигнуть благоразумную преграду преждевременному вступлению в службу молодежи еще незрелой; во-вторых, привлечь в университеты детей высшего класса в Империи и положить конец превратному домашнему воспитанию их иностранцами; уменьшить господство страсти к иноземному образованию, блестящему по наружности, но чуждому основательности и истинной учености, наконец, водворить, как между молодыми людьми высших сословий, так и вообще в университетском юношестве, стремление к образованию народному, самостоятельному».

Устав ставил высокие требования университету в умственном и нравственном отношениях. Учебные заведения того времени развивали не только ум, но и характер молодого поколения.

Университеты в Николаевскую эпоху сделались «выразителями и глашатаями прогрессивных идей времени». Особенно значительная роль выпала на долю старейшего Московского университета: он был воспитателем и руководителем культурной деятельности образованного русского общества. Кафедры являлись для ученых того времени «светлыми налоями, с которых они были призваны благовестить истину». Среди жрецов науки находились такие даровитые профессора, как Грановский, Кудрявцев, Буслаев, Тихонравов, С. Соловьев, Кавелин, Пирогов и др.

Культурная и общественная миссия университета встречала гармоническое созвучие в настроении передовых слоев общества, которые видели в нем вождя и руководителя. Каждое университетское начинание находило горячий отклик; каждая публичная лекция Грановского была в буквальном смысле слова «историческим событием».

На юбилейном акте 1869 г. в С.-Петербургском университете было сказано, что вторая половина 30-х и начало 40-х годов явились самым поэтическим и самым производительным временем его существования; тогда выдвинулись лучшие его ученые силы, сложились студенческие песни и проч. Даже враги устава, например, Спасович, свидетельствуют о том, что это время было лучшим временем существования Петербургского университета. Университет этой эпохи был, по его словам, «не немецкий, не французский, не английский, но свой оригинальный — русский, такой, каким его создали потребности общества». Галахов называет 40-е годы «временем усиленного интеллектуального движения», «выдающимся пунктом культурного прогресса». Ф. И. Буслаев признает сороковые годы эрой обновления университетского строя. Университеты наши стали в уровень с европейскими. Число студентов возрастало: в 1836 г. их было 2 тыс., а в 1848 году — 4 тыс. Представители нежелательных направлений — Магницкий, Рунич, Фотий, Аракчеев — были устранены.

Сороковые годы составили эпоху в истории развития наших общественных движений. Они послужили основой наших самостоятельных научных исследований. Им Россия обязана многими крупными художественными и литературными силами. Они подготовили родине просвещенных исполнителей реформ Царя-Освободителя.

Материально школы при Николае I были поставлены в лучшее положение, чем находились прежде. Уваровские гимназии стояли выше последующих классических гимназий, в виду того, что давали значительную свободу ученикам старших классов и самостоятельное положение учителю.

К сожалению, события 1848 г. поколебали доверие Государя к гуманитарной школе. Школа, как на Западе, так и у нас, была выставлена главным источником революционных идей, почему против неё направлен был ряд стеснительных распоряжений. Прекратились отпуски и командировки заграницу; число своекоштных студентов сокращено, а это, в свой очередь, повело к значительному уменьшению общего контингента университетских слушателей. Студенты подверглись более бдительному надзору.

Преподавание философии в высших учебных заведениях было признано «не соответствующим видам правительства и не обещающим благоприятных последствий», почему министр распорядился (в янв. 1800 г.) ограничить преподавание философии логикой и психологией. Чтение логики и психологии поручено было профессорам богословия, которые должны были «сроднить» их с истинами Откровения.

В период этой «моровой полосы» юридический факультет лишился целого цикла наук, но зато получил целый ряд специальных курсов русского законодательства; на философском факультете состоялось учреждение кафедры русской истории и литературы славянских наречий.

Государь, несомненно, желал и стремился увеличить учение, но его остановил страх, что оно породит в его царстве революцию. Он желал науки и не хотел, чтобы кафедры и аудитории превратились в орудия политической пропаганды. Создалось новое трагическое положение Николая I, причина которой пришла извне.

Цензурный Устав 1826 г., прозванный «чугунным», вышел из под пера министра народного просвещения, адмирала Шишкова и кн. Ширинского-Шихматова. По этому уставу запрещалось печатать книги, наполненные бесплодными и пагубными мудрствованиями новейшего времени; книги о правах и законах, основанных на теории об естественном состоянии, о договоре, о происхождении власти не от Бога, и, наконец, предлагалось обращать внимание на цель и дух исторических и географических сочинений. Устав воспрещал произведения, возбуждавшие против правительства, или неблагоприятные для монархического правления, а также всякие предположения о преобразовании каких-либо частей государственного управления, пока правительство само не предложит их. Нельзя было писать о власти, чтобы не ослабить «должное к ней почтение» и «чувства преданности, верности и добровольного повиновения». Нельзя было оглашать чего-либо обидного для иностранных держав, особенно членов Священного Союза.

Между прочим, закон о цензуре требовал, чтобы статьи о Польше и о Финляндии заимствовались исключительно из официальных варшавских и гельсингфорсских газет (§ 148).

Устав 1828 г. ввел значительные смягчения. Общая цель, поставленная цензуре, сводилась к наблюдению за вредными изданиями. Цензуре вменялось в обязанность обращать внимание на дух книги, принимая за основание ясный смысл речи, не дозволяя произвольного толкования оной в дурную сторону и «не делая привязки к словам и отдельным выражениям».

Таковы главнейшие положения закона. Ничего «драконовского» они в себе не заключали и, тем не менее, цензурная хроника Николаевской эпохи представляет обширный скорбный лист, с длинным перечнем преждевременно погребенных изданий; литература же непрерывно была поставлена в положение усиленной охраны, при чем каждый литератор чувствовал себя контрабандистом.

Объяснения указанного печального явления кроются в следующих обстоятельствах. Во-первых, уставы 1826 и 1828 гг. страдали неопределенностью своих основных положений, откуда получился широкий простор для всяких произвольных толкований цензоров. В руках их оказались не карандаши, а скипетры. Во-вторых, в область цензуры стали вмешиваться представители всех ведомств Империи и, кроме главной цензуры, создалось еще 22 специальных цензуры. Даже умный Канкрин требовал строгой цензуры, находя, что газеты вреднее всякого нашествия дикарей. Главное же зло заключалось в том, что среди цензоров нашлись люди, пренебрегшие прямым указанием закона и голосом совести. Все это, вместе взятое, создало из цензурного учреждения какого-то специального гасителя просвещения и наше печатное «слово искривилось», как выразился И. С. Аксаков.

Общее недовольство цензурой вызвано, следовательно, не уставом, а личным составом цензурных установлений. Каждый цензор толковал закон по своему, в меру своего разумения и в зависимости от нравственной своей основы, почему некоторые договорились до изумительных положений.

В цензуре нашей находился, между прочим, финляндец Мехелин (Адольф Иванович), который едва ли вполне хорошо знал по-русски. По уверению Булгарина, он помещен по протекции и был совершенно ничтожный человек. Заметив, что в учебниках Смарагдова оставались имена Аристида, Перикла, Брута, Гракхов, цензор Мехелин (в 1849 г.) стал «вымарывать» не только рассуждение о героях Греции и Рима, но и самые их имена.

Повторилось старое правило: законы святы, но исполнители лихие супостаты. Так именно и говорили современники. Ф. Ф. Вигель писал, 28 декабря 1850 г., Загоскину: ...цензоры трусы и дураки и по русской пословице: «заставь его Богу молиться, он и лоб расшибет». Даже сдержанный П. А. Плетнев, в переписке с Я. К. Гротом, заявил: «Презираю цензоров, как глупейших и подлейших людей не потому, что они цензоры, а потому, что, быв председателем в их комитете, я имел случай узнать лично каждого из них, как человека». Такой либерал, как Никитенко изуродовал книгу Гоголя «Выборные места переписки с друзьями», но из цензуры не ушел.

С другой стороны само общество того времени находилось «на такой ступени развития, что оно удовлетворялось только животными потребностями». В его среде лишь единицы «взыскают града иного». На девять томов «Истории Государства Российского» второго издания подписалось только 453 человека. Один Крылов видел 40 тыс. своих экземпляров распроданными, а остальные писатели считали себя счастливыми, когда расходилось две тысячи их экземпляров; тогда они «надевали венок бессмертия и засыпали на лаврах». В 1845 г. во всех русских журналах красовалось объявление: «Продаются по весьма уменьшенной цене сочинения Александра Пушкина». Это объявление касалось первого посмертного издания величайшего нашего поэта. Пушкин не находил сбыта! Роман же Булгарина «Иван Выжигин» был раскуплен в две недели (в 1829 г.). Монополия Булгарина и Греча, видимо, удовлетворяла общество. Серьезные идейные журналы, объединявшие лучшие литературные силы, подписчиков не находили.

Удивительно: цензурные тиски не помешали литературному расцвету художественной литературы. Свежее вдохновение било ключом. Цензура устраивала аутодафе, но преимущественно исключительным сочинениям. Мелкая литература, журналы и газеты страдали, но лучшие произведения лучших писателей, составляющих гордость России, увидели свет в дни Николаевского режима. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Крылов, Кольцов, Жуковский, И. С. Тургенев, Гончаров, Писемский, Достоевский, Л. Н. Толстой и другие — все это созвездие первоклассных самобытных художников слова заслужило известность в царствование, которое хотят ославить, как «моровую полосу» нашей истории. Вот почему у исследователей нашей литературы, совершенно не склонных к прославлению Николаевского режима, находим такие заявления: «Русская литература 30 годов — непревзойденная точка развития». (P. В. Иванов-Разумник), 30 годы «сделали большой вклад в художественную литературу и в критику» (И. И. Замотин) и т. д. Таким образом, несомненно, что расцвет художественной нашей литературы приходится на время царствования Николая Павловича.

«Десять лет тому назад, — писал Пушкин в 1831 г., — литературой занимались у нас весьма малое число любителей. Они видели в ней приятное, благородное упражнение». Теперь литература перестала быть на содержании у казны. Писатель перестал быть «чиновником» литературы. Он не ищет покровительства вельмож и сильных мира сего. Он обращается к обществу, ко всей массе образованных людей и ждет её одобрения. Это одобрение он может получить лишь благодаря таланту, отзывчивости, широте своего ума и сердца, глубине идей. Только с этой минуты стала возможной свободная мысль.

«Поэзия научилась и чувствовать, и изображать по-русски». Пейзаж Пушкина вполне наш родной, русский. В 20 годах Пушкин писал по-русски, думая по-французски, в 30 годах он пишет и думает по-русски, только по-русски. Начался поток русской национальной литературы. Лермонтов подарил нам «Купца Калашникова», Загоскин — «Юрия Милославского» и «Рославлева». В национальном направлении писали Кукольник, Даль, Погодин, Морошкин, Савельев-Ростиславич, Терещенко, Сахаров. Идею национальности поддерживал Плетнев и Надеждин; ее исповедовали Жуковский, кн. Вяземский, Гоголь...

Короче — царствование Николая Павловича — золотой век русской литературы.

Тоже надо сказать и про литературу финляндскую, где появились Рунеберг, Топелиус, Сигнеус, Нервандер, Стенбек и Другие.

Почему расцвет литературы и пробуждение национального самосознания пришлись на время Николая I? Полагают, ответил на этот вопрос вел. кн. Николай Михайлович, что тогда было более патриотизма, более гордились величием и славой своего отечества.

Личное отношение Николая Павловича к светилам нашей литературы нельзя иначе назвать, как трогательным и является одной из красивейших страниц русской истории. Начать с того, что он поручил самое дорогое, что у него было, — воспитание Наследника Престола — писателю В. А. Жуковскому. В 1826 г. Государь повелел предоставить в распоряжение Н. Карамзина военный корабль, желая, чтобы знаменитый историограф отправился в Италию для поправления здоровья. Вдове Грибоедова и его матери выданы были большое пособие и большая пенсия. Крылову, в день пятидесятилетия литературной деятельности, пожалованы Станиславская звезда и усиленная пенсия. H. В. Гоголь, находясь в стесненных денежных условиях, получил пенсию. И т. д.

Политические условия побудили Николая Павловича подписать смертный приговор Рылееву, но сердце Царево сейчас же шлет 3.000 р. его вдове, с заявлением, что берет на себя заботу о семье поэта. «Милосердие Государя и поступок его с тобой потрясли мой душу», — писал жене Рылеев из своего каземата.

«Не жесток в нем дух державный...

Тому, кого карает явно,

Он в тайне милости творит».

Не одна литература, но и нарождавшееся русское искусство пользовалось высоким вниманием Николая Павловича. Прекрасное являлось для него жизненной потребностью. В живописи блистали Брюллов, Иванов, Айвазовский, Бруни, Венецианов и мн. др., в музыке — Глинка, Верстовский, А. Ф. Львов..., в скульптуре — барон Клодт, Пименов..., в архитектуре — А. Л. Витберг. «Русская архитектура и декоративное художество времени Николая Павловича не уступали ни обилием талантов, ни проявившимися знаниями, ни изобретательностью тому, что было создано в то время на Западе». В стиле построек Николаевского времени нет ничего сурового казарменного, да и не могло быть, так как Государь увлекался сперва классическим стилем, затем немного готикой и, наконец, пытался возродить русский стиль, особенно в церковном строительстве.

Николай I знал науку царствовать. «Он, безусловно, был такой работник на троне, каких немного видела Россия».

Как величествен Государь в его стремлении к правде, как глубока и искренна его царская ласка, когда он желал загладить свой невольную вину. Как-то раз он резко обошелся с генералом, который оказался правым в своих действиях. Узнав правду, Государь созвал войсковых начальников и сказал: «Я пригласил вас, господа, чтобы вы были свидетелями моего суда над самим собой». И, обратясь к обиженному генералу, прибавил: «Я погорячился вчера и оскорбил тебя; прошу, извини меня. Я много работал над собой и много успел изменить в себе, но все же иногда не могу удержать своих порывов. Ну, прости же, брат, не гневайся». Это факт не единственный; и много ли найдется в нашей среде лиц, способных на подобное покаяние? «Какое сердце не дрожит», читая о подобных задушевных порывах Монарха великой Империи.

Придя однажды в студию Брюллова, Государь узнал, что художник, запершись работает. Его Величество не велел его тревожить и скромно прибавил: «Я зайду в другой раз». — Возможно ли проявить более уважения и деликатности к личности и художнику?

Кабинет Государя, — по определению барона М. Корфа, — был мастерской вечного работника на троне. Но Государю недоставало главного, — писал А. В. Никитенко, — а именно людей, которые могли бы быть ему настоящими помощниками. «У нас есть придворные, но нет министров; есть люди деловые, но нет людей с умом самостоятельным и душой возвышенной». Величайшая неудача для властей — не иметь около себя просвещенных и честных сотрудников. При их отсутствии на все дела царствования неизбежно ложится печать неудачи и лучшие намерения Монарха извращаются. Голос правды редко и случайно доходил до него. Даже столь приближенный сановник, как кн. А. С. Меншиков руководился личным эгоизмом и не раскрывал истицы перед Царем. Напротив, когда Государь имел в виду произвести импровизированный смотр подчиненной князю части, его курьер мчался грозным вестником, предупреждая соответствующих начальников.

«И ты, — писал В. А. Жуковскому Тургенев, — имеющий доступ, ты не берешь на себя быть указателем подобных нелепостей и, опершись на право рассудка и истины, требовать более уважения к человеческому достоинству». А между тем Государь жаждал узнать правду. Собственноручный рескрипт 7 декабря 1831 г. на имя графа В. П. Кочубея заключает в себе замечательные слова: «Всякое мнение, всякое замечание, клонящееся к охранению справедливости или к пользе общей, Я принимаю с живейшим удовольствием, как несомненный, лучший знак верноподданнического ко мне и престолу Моему усердия. «Я люблю откровенность, — говорил и повторял Государь, — и сам готов за правду умереть». В заседании, в котором участвовал гр. Канкрин, Государь заявил: «Прошу сказать ваше мнение откровенно, нисколько не щадя авторского моего самолюбия». Тем не менее, министр финансов в конце изложения своего мнения прибавил: «Впрочем, как Вашему Величеству угодно». — «Здесь не в угодности дело — возразил Государь; — знаю, что если Я велю, то вы должны исполнить, а теперь вы собраны, чтобы рассуждать и просветить меня».

И Царь никогда не упорствовал по отношению к своим предположениям — раз только возражения были вески и хорошо обоснованы.

Но беда в том, что окружавшие Николая I, занимали Царя «частностями и подробностями, развлекали формами и церемониями». Делать это — «величайшее гражданское преступление», — «несчастная система», писал проф. Погодин. «В порыве своего неограниченного усердия ко благу отечества, Николай I хотел делать все сам», а окружающие потакали его слабостям. Другие очаровывали Монарха блестящими отчетами, подобно кн. Меншикову и Чернышеву.

Между царем и его слугами наблюдался резкий контраст и естественно, что подобное противоречие отразилось на ходе внутренних дел и на политике русского двора. Общая неудовлетворительность личного состава сановников явилась главным тормозом осуществления многих прекрасных начинаний Николая Павловича. Имелись, конечно, и честные деятели, как например, Блудов, Канкрин, гр. Киселев, кн. Воронцов, гр. Толль, гр. Мордвинов и др. Но их было мало.

Министры, — по мнению К. И. Фишера, — перестали быть государственными мужами и сделались чиновниками, или еще хуже, «угождали Государю по-лакейски и обманывали его, как лакеи».

«Император русский вмешивается в мелочи, часто компрометируется, но надобно войти в его положение: он приведен к убеждению, что во всей Империи он — единственный честный человек, а между тем он любил правду выше всего: поневоле он сделался полицеймейстером»... Государь — один, или окруженный толпой предателей, — опутывался невидимой сетью.

C. С. Татищев идет далее и утверждает, что «катастрофой, завершившей царствование Императора Николая, Россия главным образом обязана коренному недоразумению между волей решающей и теми руками, коим вверялось приведение в исполнение её решений»[3].

Несомненно, Николай Павлович шел впереди своих сотрудников, нередко грубо тормозивших его благия начинания. По здравомыслию, ясности взгляда и сознанию своих государственных обязанностей Николай I стоял много выше своего брата Константина Павловича, отрекшегося от престола. К сожалению, Николай Павлович мало доверял своим замечательным в некоторых отношениях способностям. Многие приближенные незаслуженно пользовались его высоким доверием. Николай I был несколькими головами выше своих министерств, военного и морского, своих полководцев, вроде Паскевича и Меншикова. «Если бы то чувство долга, тот характер, та преданность России, которыми отличался Николай Павлович, находили сколько-нибудь живой отклик в его министрах и в массе общества, Николаевская эпоха имела бы иной колорит и иные результаты» и Россия могла бы благоденствовать. При Императоре Николае была система в управлении, все знали, что от них требовалось.

Государь сделал все, что от него зависело, чтобы подготовить почву для развития нашего самосознания. В этом главное значение его царствования. «Мы становились духом в сто раз свободнее, чем потом, когда воцарился у нас произвол мысли и воли».

Главным виновником создавшегося положения признается, как везде и всегда, правительство и еще чаще Верховная власть, хотя в установлении бытовых и общественных условий крайне рискованно винить одно лицо даже и такое могучее и влиятельное, каким был Николай I. В России до такой степени это вошло в плоть и кровь, что когда у декабриста кн. Трубецкого пропала шуба во дворце, то он стал изливать свое недовольство на Государя. Между тем ни та или иная правительственная система является залогом успеха или неуспеха в государственной жизни, а степень умственного и нравственного развития общества. Возникает, таким образом, вопрос, насколько общество уровнем своего умственного и нравственного развития содействовало улучшению государственной жизни? Оказывается, что очень значительная часть передового общества жила совершенно изолированной умственной и нравственной жизнью, ничем существенным, не содействуя государственному преуспеянию. Вера Сергеевна Аксакова, сведя в своем дневнике счеты с правительством, обратилась к другой стороне, к обществу, и тут её наблюдательному взору представилась очень безотрадная картина. «Что еще более приводит в отчаяние, — читаем в её воспоминаниях, — это наше собственное бессилие...». Виденные ею молодые люди были и добры, и не глупы, но жалким было их внутреннее бессилие, «которым столько страдает молодых людей в наше время». Это поколение живо чувствовало, но у него не доставало активной силы; не было у него внутренней крепости. Оно не умело высказать своего мнения настолько дружно и сильно, чтобы невольно заставить его уважать. Наконец, оно было разобщено с народом, а без народа, какая может быть сила в отдельных лицах и даже сословиях?

Передовые люди Николаевского времени, томившиеся «духовной жаждой», интеллигенты, болевшие философией, оказались неспособными к энергичному и плодотворному труду.

Обстоятельства тогда сложились так. Европа увлекалась романтизмом. Русским образованным людям 30 — 40 годов эта атмосфера пришлась особенно по душе, ибо романтизм находился в их крови. И они принялись мечтать, идеализировать. А так как русская натура всегда была шире натуры западного европейца, то и планы её оказались более грандиозными, и горизонты её мечтаний значительно расширенными. Передовые люди 30 — 40 годов мечтали не о частных усовершенствованиях, а о полном преобразовании всей жизни. Профессора «являлись в аудитории не цеховыми учеными, а миссионерами человеческой религии». Тентетников много лет обдумывал «колоссальное сочинение, долженствовавшее обнять всю Россию со всех точек зрения». Станкевич, Герцен, Огарев, Белинский и др. были люди экзальтированные. Сфера их мечтаний обнимала все человечество.

Мысли людей сороковых годов вырабатывали стройные принципы, но без особой заботы об их применимости к жизни. Принципы для них были только предметы созерцания.

Из беспочвенного идеализма наших мечтателей почти ничего практического, жизненного не выходило. Их энергия не имела внутреннего содержания. Никакой реформы они не предложили. На Западе в 30 годах сильно пробудилось национальное чувство. В нашем же русском романтизме, долго еще отсутствовал национально-патриотический элемент.

России наши мечтатели почти не замечали, о ней они мало вспоминали, мало заботились. Их занимали чисто моральные задачи. Они довольствовались своим умственным эпикурейством, их удовлетворяли иллюзии. Насущные заботы отдельных живых людей, реальные стремления народов их не трогали. Их интересовала или собственная личность, или задача всего человечества. Но там нет живого общественного развития, где между личностью и обществом не имеется никакой связи. Наши мечтатели, как Гамлеты, все думали и думали, и никогда не действовали.

При таких условиях, естественно, что они остались чуждыми великому практическому двигателю — национальному чувству. Не поняв вопроса о своей народности, они оказались ненужными, бесполезными.

Они проглядели и другой не менее важный двигатель культуры — труд. Они знали одну работу — работу мысли; их борьба была борьбой ума, но стойкости и выдержки в труде они не имели и не проявили. Люди 30 и 40 годов только говорили и говорили. А между тем всякое культурное дело есть плод труда. Оно требует черной упорной работы и творится в долгие утомительные будни. У наших образованных людей были только праздничные излияния речей. Спорили днем, спорили ночью; философские книги зачитывали до дыр на страницах; за словесными схватками. забывали о пище и сне. Запад же вырабатывал все в суровой школе жизненной борьбы. Весьма значительная часть нашего передового общества тратила время и силы на метафизические словопрения, на завитушки красноречия. Все остальное они предоставили своим преемникам.

«Что мы собственно проповедовали, — спрашивал Герцен, — трудно сказать. Идеи были смутны: мы проповедовали французскую революцию, потом... сенсимонизм и тут же революцию, мы проповедовали конституцию и республику, чтение политических книг».

Наиболее ярким представителем поколения 40 годов в художественном произведении надо признать, конечно, Рудина, в котором имеется нечто непреходящее — одно из основных свойств культурного русского человека. Общественно-историческое значение Рудина очень велико: он основной тип нескольких поколений, он — олицетворение известного момента пережитого нашим обществом. Эпоха, в которой он блистал — Рудинская эпоха. Русский интеллигент на исходе крепостного права — Рудин. «Кто тогда из образованных людей не походил на Рудина?» —спрашивает профессор Ив. Иванов.

Из храма русской науки Рудин вынес главным образом общие философские положения, ибо запросы и нужды действительной жизни университет оставил в стороне нетронутыми. Проф. Павлову надлежало читать физику и сельское хозяйство, а он читал Шеллинга; проф. Максимовичу следовало преподавать естественную историю, а читал Шеллинга. Народная и общественная жизнь осталась слушателям незнакома. Слушатели сделались поэтому беспочвенными, пустоцветом, «складочным местом общих мест». России они не знали. Вот главное их несчастье. А раз Рудины не знали России, то ничего и не могли дать ей жизнедеятельного, прочного. В гражданских делах они участия принять не могли, потому что поколение Рудиных, начитанное в философских книгах, было граждански безграмотно. Ни жизни, ни людей они не знали.

И родная нива по-прежнему стояла одинокой и тщетно ждала своих настоящих пахарей. Родные сыны только красиво разглагольствовали, иногда они произносили тирады даже о самопожертвовании, о необходимости действовать. Краснобайствовали до того, что не раз собственные слова становились им противны. Они были невыносимо рассудительны, отталкивающе равнодушны и вялы. Строить они никогда ничего не умели. Анибаловская клятва ненависти к крепостному праву была дана, но только ненависти, а не борьбы с ним. Действительность была предметом их размышления, но она не мучила их.

Дряблость их характера, болезнь воли — послужили преградой к развитию дальнейшей их деятельности. Да кроме того, в Рудине, Гамлете Щигровского уезда, во всех лишних людях и их предках — Онегине, «Герое нашего времени» и др. наблюдались явные черты обломовщины. Обломовщина — нечто для них всех родное, семейное. Умеренная обломовщина была присуща большинству идейных людей 40-х годов.

Обломовщина — ключ к разумению многих явлений русской жизни. Обломов — итог целому ряду предшествовавших типов. Обломов — нечто чисто русское. Про обломовщину вполне можно сказать: «здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Обломов — последняя ступень лишних людей, полная отвычка от труда. Обломов — ужасное напоминание русским; это своего рода memento mori, если лень и безволие не будут сброшены, если не вернется охота к общественной деятельности. Обломову, как и людям 30 — 40 годов, доступны наслаждения высокими помыслами. Он учился в московском университете — центре тогдашнего идеализма.

Не реакция Николаевского времени создала этих лишних людей, она могла лишь сделать их в известной мере еще более лишними, но и только. Если русская жизнь представляла тогда мало возможности действовать, то Рудины, — да еще с признаками обломовщины, — менее всего способны были действовать. Лишние люди суть последствия недостатка энергии, вялости чувств и мыслей, неспособности к правильному труду... «Лишние люди» и обломовщина естественный продукт русской психики и потому они не скоро сойдут с арены.

Говорят, Николаю I надлежало призвать на помощь общественные силы. Но где были те, которые могли отдать всего себя на служение общественному делу? Где те, у которых имелись навык к усиленному труду и привычка к порядку? Куда годились лучшие люди того времени без навыка к труду и без знания русской жизни? Поколение Рудиных, как указал Писарев, заботилось о том, чтобы в их идеях была система и, толкуя о стремлениях, сами не трогались с места и не умели изменить к лучшему даже особенности своего домашнего быта. На что были годны все эти фразерствующие умники с безграничной ленью, непрестанным отлыниванием от работы, с эпикурейской критикой, людей, неспособных пальцем двинуть, людей, у которых отсутствовал служилый и смиренный идеал?

Служить человечеству словом легче, чем служить делом родному народу. В первом случае достаточно фразы и позы... Идеалисты могли лишь сидеть на реках Вавилонских да плакаться. Эти друзья книги не знали ни жизни, ни людей. Секрет перерождения им не был известен.

Герцен сделался другом не России, а поляков. На что живое, жизненное он был необходим? Он и сам под конец жизни видел, что ни к чему не пристроился. Метался из стороны в сторону, пока не нашел места вечного упокоения на роскошном, залитом солнцем и утопающем в цветах, кладбище Ниццы.

Очень значительная часть нашей интеллигенции 20 — 40 годов, в известной мере, должна быть причислена к лишним людям, к странникам в родной земле, как выразился Достоевский. На родную почву они не могли, не умели ступить твердой ногой. Они умные и честные люди, но в «битве жизни» не могли отстоять своего и потому они были бесполезными «гражданами».

Мысль родилась, работала, но еще ни до чего не доходила. Таково признание Герцена. Если с одной стороны говорить было опасно, то с другой у значительной части передовых мечтателей нечего было сказать дельного и полезного.

Мысль просыпалась, национальное самосознание дало первые ростки. Была группа людей, которая интересовалась вопросом: чего желает родина? По какому пути ей следует пойти, чтобы достичь своего расцвета? Но эта группа была невелика. В её стремлениях намечалась политическая программа будущего, чувствовался реальный интерес, в жилах людей этой группы переливалась патриотическая кровь. Из её среды вышли будущие деятели первой особенно плодотворной половины царствования Императора Александра II. Наибольшую пользу родине принесли те из них, в которых Москва не возбуждала иронической улыбки, которые видели в ней нечто более, чем Царь-колокол, который не звонил, или Царь-пушку, которая не палила. — Те только искренно могли любить свой народ, которые сами проникнуты были народным духом и не уклонились от «духа земли своей». Те только могли стать полезными, которые сумели оценить значение национальной идеи, а главное — сумели претворить свои мысли в дело, не гнушались труда, не ограничиваясь одними словами, те которые, подобно А. С. Пушкину, с открытой душой могли сказать: «Клянусь вам честью, что ни за что в мире не желал бы иметь другой истории, кроме той, какую Бог нам послал». А много ли было таких?

II. Гр. А. А. Закревский. Финские войска

О графе А. А. Закревском составилось ходячее мнение, которое передается из уст в уста, переходит, без проверки, со страниц одного издания на страницы другого и в конечном выводе обычно повторяют: Ар. Андр. Закревский — «своевольный солдат», деспот, узкий и самовластный сановник, «надежный оплот против разрушительных идей, грозивших с Запада». Некоторые считали его каким-то зверем, которого в Москве все боялись.

В дни наибольшей своей известности, Арсений Андреевич Закревский имел полную осанистую фигуру, круглое, гладко выбритое лицо, выдвинутую вперед нижнюю губу, маленькие хитрые глаза и совершенно лысую голову. Говорил лаконически, определенно и обдуманно. С подчиненными обходился патриархально. Подобно сановникам старого закала, он говорил всем молодым людям «ты».

Родился он 13 сентября 1786 г. в Тверской губернии. — Происходил из старинного дворянского рода; воспитывался в Шкловском кадетском корпусе. «Предки мои издревле находились в России, родитель мой никогда в Польше не находился», — ответил гр. Арсений Андреевич поляку, навязывавшемуся ему в родственники. Служба графа началась в пехотном полку; жить приходилось молодому прапорщику в пограничной курной литовской избе, питаться — почти исключительно яйцами. Вскоре он, выказав свое хладнокровие и распорядительность, сделался личным адъютантом главнокомандующего гр. Ник. Мих. Каменского, умершего тридцати с небольшим лет загадочной смертью. Закревский был известен как верный спутник графа, в разных его походах; в пылу жаркого сражения около Брюнна, он уступает своего коня Каменскому и тем дает ему возможность привести в порядок полк, сильно поредевший под неприятельскими ядрами. А. А. Закревский благоговел перед гр. H. М. Каменским и впоследствии в своих имениях поставил два памятника своему «благодетелю» и горячо защищал его от разных нападок. Закревский говорил, что Наполеон признавал гр. H. М. Каменского гениальным и самым даровитым учеником Суворова. Вот первая черта «солдата» Закревского — солдата честного, храброго и высоко благородного. В 1812 г. Закревский на службе у фельдмаршала Барклая-де-Толли. В день Бородина он находился рядом с Барклаем, искавшим честной смерти и подвергавшим себя тысячам опасностей.

Генерал-губернатор, генерал-адъютант, граф Арсений Андреевич Закревский

В течение великой и страдной годины Отечественной войны, А. Закревский пылал патриотизмом и болел душой за родину. В его переписке с Михаилом Семеновичем Воронцовым читаем: «Проклятого Фуля надо повесить, расстрелять и истиранить, как вредного человека нашему государству». Закревский находил ненужным оставление Смоленска и горько сетовал на виновника печального события. «Теперь мы не русские, — восклицал он, — вставляем город старый. Нет, министр наш не полководец; он не может командовать русскими»... Чувство горя так сильно охватило его, что он дошел до обвинения министра (Барклая) в измене (совершенной), под внушением Вольцогена. «И идет Бог знает куда и без всякой цели для разорения России. Я говорю о сем с сердцем, как Русский со слезами. Когда были эти времена, чтобы мы кидали старинные города? ...Я не могу смотреть без слез на жителей, с воплем идущих за нами с малолетними детьми, кинувшими свой родину и имущество. В грусти весь ваш А. 3.». Ворчал он потом и на Кутузова и Беннигсена (мямлю и бабу). В октябре 1812 г. пошли слухи о мире. А. Закревский опять вознегодовал и желавших мира называл «первейшими России врагами», «бездельниками». Вот каковы патриоты в России! негодовал он. Наполеон у него — «злодей», Французская нация — «ветренная» и т. д. Недовольство Барклаем не помешало, однако, молодому патриоту стать за него грудью, когда взбунтовавшийся народ во Владимире требовал выдачи изменника: Закревский обнажил саблю и натиском проложил дорогу своему начальнику до кареты.

В 1813 г. Закревский участвует в делах под Люценом и Лейпцигом и получает звание генерал-адъютанта, коих было тогда всего 8 человек.

В течение 1814 года А. Закревский почти безотлучно находился при Александре I. Затем его назначили дежурным генералом главного штаба, а в 1817 — 1818 гг. он вновь заграницей, вместе с Государем.

Почету и орденов было много, но денег мало. Закревский жил жалованьем и постоянно нуждался. Даже впоследствии, когда он уже получил звезду с бриллиантами, то сказал адъютанту: «Настоящие-то бриллианты продай, заплатим долги и на остальные деньги будем жить». Государь, зная положение Закревского и высоко ценя генерала, женил его на графине Аграфене Феодоровне Толстой -- очень богатой и красивой невесте. Она любила другого, но решилась выйти за Арсения Андреевича условно, не желая перечить воле Августейшего свата. Впоследствии отношения изменились и у них родилась дочь Лидия, вышедшая за сына известного графа Нессельроде. Графиня А. Ф. Закревская, — о которой Боратынский писал «как Магдалина плачешь ты и как русалка ты хохочешь», — была женщина умная, бойкая и имевшая, благодаря своей красоте, немало приключений.

Ни Аграфена Феодоровна, ни её дочь, Лидия Арсеньевна строгими нравственными правилами не отличались.

Разбогатевший Арсений Андреевич вполне доверил свои дела и имения управляющему. Последний внезапно исчез с значительной суммой. Граф не преследовал вора и называл его даже своим благодетелем потому, что, по силе данной ему доверенности, он мог лишить графа всего состояния, но похитил лишь часть.

Высшего образования А. А. Закревский не получил, но обладал здравым практическим умом, большой энергией и сильным характером. Своих целей он достигал всегда прямыми путями и чистыми средствами. Он благороден, скромен и спины своей никогда ни перед кем не гнул.

На старый известный вопрос: назови мне своих друзей, и я скажу, кто ты таков, Закревский с гордостью мог сказать: я находился в наилучших отношениях с честным государевым слугой кн. Петром Михайловичем Волконским, умным Павлом Дмитриевичем Киселевым, правдивым и храбрым Алексеем Петровичем Ермоловым, славным бойцом и поэтом Денисом Вас. Давыдовым. Моими друзьями были гр. Фед. Вас. Ростопчин, князь Мих. Сем. Воронцов, Ив. Вас. Сабанеев, Конст. Яковл. Булгаков, кн. Алексей Федор. Орлов, высоко правдивый Илларион Васильевич Васильчиков и мн. др.

«Что делает честный Закревский» (Que fait l’honnête Sa-krefski?), спрашивает в письме Императрица Мария Феодоровна своих сыновей Никош (Николая Павловича) и Михаила (Павловича).

Все его уважали и жаловали. «Гвардии полковник Закревский, — писал А. П. Ермолов, — офицер отлично-благородных свойств». С ним Ермолов делил и горести войны, и приятные минуты дружбы. Сам А. П. Ермолов — один из достойнейших сынов России и потому его оценка имеет особое значение.

Душа человека раскрывается не столько в официальной общественной деятельности, сколько в интимной дружеской переписке, в домашней беседе и в ежедневной обстановке. История давно нескромно читает чужие письма и заглядывает в домашнюю обстановку тех, которых обстоятельства ставили высоко на общественной арене.

А. А. Закревский был очень дружен с П. Д. Киселевым; они вели непрерывную переписку самого задушевного содержания. Граф же П. Д. Киселев, как известно, являлся одним из передовых людей своего времени. Советы и откровения Закревского своему другу, гр. П. Д. Киселеву, очень многочисленны и в них до дна отражаются душа и ум Арсения Андреевича. «Несмотря ни на кого, делай свое дело, как благородный человек... если сие другим не нравится, то смотреть не должно, всем угодить нельзя... Мошенников удали отличным манером из главной квартиры. Усердных поощряй, а ленивых брани порядочно и никакой вины не спускай». Зная характер своего приятеля, А. А. Закревский умолял его «умерить свой нрав» и жить в ладу с главнокомандующим; «не манкируй и покажи пред всеми свой подчиненность», чтобы «все могли брать с тебя пример». Быть всегда строгим и справедливым — первое правило Закревского. «Всякое пренебрежение, или неуважение более всего огорчает человека», — поучал он... «Не всякого чиновника можно погонять палкой; мы к этому не привыкли». У Закревского все идеалы сосредоточивались, по его выражению, «в пользе службы».

Гельсингфорс и Свеаборг. 1854 г.

Заблоцкий-Десятовский, более других изучивший переписку Закревского, признал его «несомненно умным и горячо относившимся к государственным делам». Не без основания, поэтому, Киселев просил указаний Закревского по самым разнообразным вопросам: о ланкастерских школах, военно-судебной части и пр.. Указания Закревского полны практического ума.

Очень основательны также суждения его в области политики. Он находил, например, что в царствование Александра I «нерешительность по всему удивительная» и она приносила «более вреда, нежели пользы». Коснувшись вопроса о Польше, он писал: «Царство сумасбродное Польское (1819 г.) никогда не может русских любить, чем хочешь их ласкай». Когда речь зашла об австрийцах, Киселев услыхал, что «не только австрийские комиссары, но и вся нация пренесносная и претяжелая». Поведение Турции (в 1821 г.) Закревский находил крайне дерзким и сожалел, что мы мешкали войной; «а головы несчастных летят», вздыхал он... «Турки поступают злодейски, а мы смотрим хладнокровно». «Турки оскорбляют русских и тем унижают наше величие перед прочими державами»... При первом вступлении в Молдавию и Валахию, надо вводить гражданское управление, — настаивал Закревский.

Перелистывая далее многочисленные письма А. Закревского, узнаем новые и новые благородные черты его характера и ума. Он нередко спорил с гр. Мих. Сем. Воронцовым, который дружески называл его милым Мазепой, но сумел вполне оценить его высокие качества и сказать: «все благомыслящие в России люди знают, что у нас Воронцовых не много». В дни Александра I и Аракчеева А. А. Закревский, в котором иные усматривали «порядочного фронтовика», не был поклонником знаменитой шагистики, ружистики и учебного шага. «Что ноги без головы, и куда годятся», писал он Киселеву. А. А. Закревский не сочувствовал системе усиленных фронтовых занятий, и когда генерал Желтухин выдумал новый учебный шаг, Арсений Андреевич с негодованием отозвался об этом изобретении. Знаменательно, что здравый голос Закревского раздался в то время, когда красота фронта доводилась до акробатства, когда даже благородный Барклай де-Толли нагибал свой высокую, украшенную звездами, фигуру до земли, равняя носки гренадер. Чтобы в то время поднять свой голос против общего течения, нужно было обладать значительным гражданским мужеством, и Закревский, несомненно, обладал им. В военных поселениях он усматривает несчастие России. Р. Г. Ребиндеру Закревский писал (28 авг. 1830 г.): «Государь Император намеревается вовсе уничтожить военные поселения. Дай Бог, чтобы это совершилось; это будет самое большое благодеяние Его царствования, сделанное для России». В том же смысле он писал гр. А. П. Толстому.

В военных вопросах Закревский, видимо, обладал также весьма верным взглядом. Как только назначили Шварца командиром Семеновского полка, он сразу определил его непригодность и вскоре, как мы знаем, разыгралась печальная семеновская история.

Самостоятельные воззрения А. А. Закревского по военным вопросам причинили ему немало неприятностей. На него был сделан даже донос.

Закревский не только дерзал свое мнение иметь относительно шагистики, но осмеливался осуждать самого всесильного Аракчеева — это яркое олицетворение военного формализма того времени. Закревский всегда признавал грузинского отшельника самым вредным человеком в России, относился скептически к его страданиям, а в письмах называл его не иначе, как змеей или Змеем Горынычем.

И видно, что сердце сердцу весть подавало. Аракчеев чувствовал отношение к нему Закревского и платил ему той же монетой. Очень может быть, что Аракчеев воспользовался случаем, чтобы удалить его от Государя. Во время отъезда кн. П. М. Волконского, он добился того, что Закревский неожиданно получи л должность генерал-губернатора в Финляндии. Сам Закревский допускал тут более влияние немца Дибича. «Поступили со мной как нельзя гаже», прибавляет Арсений Андреевич.

Итак, Закревский — генерал-губернатор Финляндии. Что означало его назначение? Можно полагать, что Александр I избранием А. А. Закревского обнаружил то изменение своих воззрений, которое ни для кого уже не составляло тайны. По конституционному пути Государь далее идти не желал. Закревский такой мысли вполне сочувствовал.

30 августа 1823 г., рескриптом на его имя, состоялось назначение генерал-адъютанта, генерал-лейтенанта, дежурного генерала Гл. Штаба А. А. Закревского генерал-губернатором и командующим отдельного финляндского корпуса. (О Закревском см. История Финляндии. Время Александра I, стр. 550).

В Финляндию Закревский отправился лишь в начале 1824 г. 15 Марта, при проезде им г. Борго, епископ Меландер приветствовал нового начальника края, прося его покровительством оживить науки, земледелие, торговлю и ремесла. «Сияющие военные дела вашего превосходительства открыли храм славы, а мирные занятия, принеся спасение обывателям Финляндии, уготовят вашему превосходительству новое бессмертие и благословение нынешних и будущих поколений».

В день приезда в Гельсингфорс, Сенат приветствовал А. А. Закревского «с сердечной радостью», в надежде найти в его особе мудрого и правдивого начальника, искреннего друга их родины и покровителя их законов.

24 марта — 5 апреля А. Закревский присутствовал в Сенате. В речи своей он заявил, что, соблюдая местные законы, будет обращать внимание на все, что может принести существенную пользу финляндцам. Трудиться на пользу края ему тем более будет приятно, что уже давно «питает к финляндской нации уважение, которое еще со времени прежнего служения его в сей стране твердо в нем поселилось». В приветствии, которое Сенат высказал теперь вновь прибывшему начальнику края, между прочим, говорилось:

«15 лет уже минуло после присоединения Великого Княжества Финляндии к могущественной всероссийской Державе, и в течение сего времени народ финляндский беспрерывно пользовался отличнейшими знаками щедрот и попечения Великого и Мудрого Монарха о благе новых подданных. Между тем как война и междоусобные раздоры потрясли другие государства, Финляндия под отеческим скипетром Августейшего Покровителя своего наслаждалась ненарушимой тишиной и беспрепятственно продолжала мирные свои занятия: земледелие и промыслы процветали и усовершенствовались; торговля и мореходство были покровительствуемы, сколько обстоятельства времени позволяли, и изобильные жатвы, кроме малых изъятий, награждали труды земледельцев. Законы, под управлением и надзором соотчичей тщательно были соблюдаемы; права и преимущества всех сословий, Его Императорским Величеством. Высочайше утвержденные, хранились в полной их силе; общественный порядок и тишина во всем были ненарушимы; суд и закон — сии важные основы существования гражданских обществ — оставались равными для всех: от пахаря и до сановника. Завидно нынешнее счастие Финляндии — и кто бы из нас не чувствовал достоинства оного. Верность и преданность к Царю и отечеству — сии всегдашние качества финского народа — остаются залогом благодарности его и любви к Монарху, которого благодеяниям, при помощи Всевышнего, Финляндия обязана своим благоденствием».

Как честный слуга Царя и Отечества, Закревский, попав в Гельсингфорс, с особым усердием принялся за всестороннее изучение вверенного ему края. Работа в его канцелярии не прерывалась до 10 часов вечера, и все скоро оценили редкую деятельность, подвижность и справедливость нового главного начальника, — писал сенатор Й. В. Хисингер. Закревскому было всего 37 лет. Он ежегодно объезжал край для ознакомления с местными нуждами, для наблюдения за деятельностью администрации и для осмотра войск. Он выслушивал всюду заявления и принимал жалобы. Его адъютант H. В. Путята описал одну из подобных поездок. «Вот уже около месяца, любезный Муханов, как мы странствуем по Финляндии целым караваном. Герцог (т. е. Закревский) наш разъезжает по своим областям великолепнее всякого азиатского сатрапа: с ним толпа адъютантов, чиновников, дворовых рабов... Караван наш обыкновенно разделяется на две части: одна, в которой находится сам герцог и мученики его аккуратности и мелочной деятельности, отправляется всегда вперед, приводит все в движение, опрятность и чистоту, ранжирует войско и старые дела. Между тем другая остается в городах на роскошных квартирах, под защитой графов и князей».

«Теперь мы путешествуем по Остроботнии, в самом богатом краю Финляндии; беспрестанно встречаем хорошенькие торговые города, хорошо обработанные поля, прекрасные крестьянские домики и жителей опрятных и живущих в довольстве. Но что выигрываешь на счет удобности жизни, то теряешь для взоров и впечатлений: здесь природа уже не финляндская, ибо страна совершенно плоская. Чистота, порядок и спокойствие — вот характеристические черты этого края».

«Не распространяюсь более о путешествии нашем; скажу только, что оно доставило мне несколько новых и сильных впечатлений. Необыкновенное зрелище полуночного солнца в Торнео, Лапландская природа, бурное Ладожское озеро, по коему мне случилось плавать в сильное ненастье, и некоторые другие места сего края запечатлелись навсегда в моем воображении».

О поездках и осмотрах Закревского сохранились подробные дневники и отчеты. В них попадаются иногда весьма своеобразные заметки. В январе 1825 г. Закревский посетил в Гельсингфорсе богадельню. «Содержательница показала, что белья имеется только по одной рубашке и простыне на человека, так что когда они отдаются в мытье, то больные и слабые тут содержимые остаются без оных». Другая заметка гласит: «Со станции Пютерлакс ездили смотреть гранитную ломку Питкенем, где приготовлялись колонны для Исаакиевского собора». Закревский осмотрел их; в каждой колонне было до 9.000 пудов весу. Из письма Закревского к Фальку от 10 июня 1831 г. видно, что одна из колонн, предназначенных для собора, вследствие недостатка в размере, была подарена Государем Финляндии для какого-либо памятника, и Закревский предложил употребить ее для памятника Александру I на сенатской площади в Гельсингфорсе. Дальнейшую судьбу колонны нам установить не удалось, не смотря на многочисленные поиски и справки. Объезжая край, Закревский заметил, что в магистрате Улеоборга хранилась золотая медаль, дарованная Александром I городу за усердие жителей, оказанное русским войскам во время войны 1808 — 1809 гг. Около магистрата, под навесом, сохранялась шлюпка, на которой Государь в 1819 г. переправился через Улеоборгское озеро. В пяти верстах за городом, в помещении лазарета, в 1808 г. корпус офицеров давал бал графу H. М. Каменскому. «Доселе (до июня 1825 г.) в некоторых комнатах сохранилась живопись на стенках, кои были разрисованы самими офицерами для этого праздника». «В Торнео жители много пьют, не ходят в церковь и пасторы весьма плохи». Из записи А. Закревского узнаем, что 6-го декабря 1826 г., в тезоименитство Государя, «обедни в Гельсингфорсе не было, за отсутствием священника». Закревский не раз устраивал балы, на которых было по 150 и по 200 человек приглашенных.

Как человек аккуратный и военный, Закревский старался ввести во всем порядок и должную субординацию. При его слабом предместнике, ген. Штейнгеле, центр тяжести административного механизма передвинулся в Петербург и сосредоточился в руках министра статс-секретаря Р. Ребиндера. — Закревский решился восстановить права и положение генерал-губернатора. Об этом в архиве Закревского сохранилась интересная, необнародованная до сих пор, переписка, которая возникла в 1824 г. и грозила поссорить корреспондентов.

Переписку можно назвать исторической по её значению для уяснения взаимных отношений двух главных представителей Финляндии. Министру статс-секретарю и генерал-губернатору всегда трудно было размежеваться в административной области. Генерал-губернатор, отвечавший за край, естественно желал быть единственным хозяином дела; но статс-секретари всегда вмешивались в очередные вопросы, более, чем допускала их инструкция. Граф Густав М. Армфельт открыто игнорировал Штейнгеля, подымая и направляя вопросы, согласно своим воззрениям. — А. А. Закревский первый решился указать статс-секретарям их надлежащее место и сделал это весьма определенно. Уличенный недавними примерами превышения своей власти, Р. Ребиндер должен был извиниться. Но его заместители вновь и вновь стали переходить демаркационную линию.

А. Закревскому стало известно, что рефендарии секретари Финляндского Сената ведут непосредственную переписку с правителем Канцелярии Комиссии Финляндских дел. А. Закревский просил барона Р. Ребиндера «пресечь» такое нарушение учрежденного порядка. «Со всем почтением, которое я имею к лицу и к званию вашего превосходительства, — отвечал Р. Ребиндер, — не могу однако же согласиться, чтоб я не сдержал данного мной слова не преступать границы власти генерал-губернатора». Далее Р. Ребиндер пояснял, что не усматривает особого преступления в том порядке, который существует уже более 12 лет. «Если, например, губернаторы или другие чиновники будут писать ко мне официально, я не знаю, чтобы существовал какой-нибудь закон или постановление, запрещающее мне отвечать им... Повторяю, мне нечего скрывать, и вся Финляндия может засвидетельствовать, что не мое дело трудиться во мраке. Напротив того, я радуюсь тому, что имею дело с генерал-губернатором, который видит все собственными глазами. Я также, как и все, плачу дань слабостям людским, но если я заслужил снисхождение справедливейшего и великодушнейшего Монарха, то льщу себя надеждой заслужить оное и со стороны вашего превосходительства. Я пользуюсь правом, которое вы мне дали, говорить с вами откровенно».

А. Закревский не согласился «столь легким образом и без дальней огласки» прекратить дело... «Подобный род сношений Высочайше не установлен, а я и по долгу службы, и по характеру моему ревнителен к точному исполнению учреждений. По чувству откровенности не могу также скрыть от вас и другие неприятные для меня встречи». И далее А. Закревский пояснил, что архитектору Энгелю дано, помимо генерал-губернатора, предписание отправиться в Або. Естественно, что А. Закревский усмотрел в этом нарушение порядка службы. «Вынуждаюсь сказать вашему превосходительству не обинуясь», что если подобный ход дел продолжится, то должен принять соответствующие меры и «донести о том Государю Императору, ибо начальство над здешним краем вверено одному, а не двум».

Р. Ребиндер, отвечая, писал: «Признаюсь, что я виноват, ибо архитектор сей находится под начальством вашего превосходительства, и прошу извинения, но в то же время ссылаюсь на вашу справедливость... Запамятование есть, конечно, ошибка, которая заслуживала от вас выговора, но я не думал, чтобы сия ошибка была такого рода, чтобы могла заслужить угрозу жалобы Государю Императору и явного противоречия в отечестве, которому я с честью служил 29 лет».

А. Закревский возражал на некоторые положения Р. Ребиндера и пополнил свои пункты обвинения новым примером. Он узнал, что известным представителям духовенства края Ребиндер передал Высочайшее повеление собраться в Або, «о чем я доселе ничего не знаю»... В заключение А. Закревский прибавляет: «говорю о всем с вашим превосходительством с чистосердечной откровенностью и поистине без всякого желания причинять вам досады».

Урок, данный Ребиндеру, не прошел бесследно, и он признал, что «законопослушание должно бы согласоваться с финской нацией». Ребиндер в письмах к своим знакомым жаловался потом на трудность своего положения и признавался, что более не рисковал обходить генерал-губернатора. В 1826 г. (26 апреля) он писал архиепископу Тенгстрёму: «В силу порядка, который теперь установлен по Высочайшему повелению, все дела, какого бы состава они ни были, должны проходить через руки ген.-губернатора, прежде чем докладываются Императору». Один из подчиненных Ребиндера сообщал о нем: «Он лишен всякого влияния у Монарха».

В том же 1826 г. прокурор Сената, Валлен, получил частное письмо от барона Ребиндера. Оно полно с одной стороны опасений, а с другой дружеских советов. «Я не скрой от тебя, что мы все еще живем на вулкане, который от одной искры может взорваться. Неотступно прошу тебя употребить все свое влияние на успокоение умов и совет сенаторам нашим быть осторожными, хитрыми и хладнокровно обсуждать наше особое положение. Здесь далеко от того, чтобы общее настроение было в нашу пользу, наоборот, оно, безусловно, против нас; и если что-либо у нас случится невыгодное, это будет выигрышем в глазах тех, которые всегда нас презирали и нам завидовали. У престола у нас нет защиты ни в ком, кроме самих себя. Наши внутренние споры, зависть, интриги и несчастья являются здесь страшным оружием против Финляндии».

Какими обстоятельствами вызвано подобное письмо — неизвестно. Надо полагать, что местные власти были смущены и расстроены напором энергичных генерал-губернаторских требований и тем громадным расположением, каким в это время пользовался А. А. Закревский у Государя.

Покончив со статс-секретарем, Закревский принялся за Сенат. Он тоже злоупотреблял своим положением, требуя, например, по всевозможным делам мнения прокурора, ранее дачи своего заключения. Закревский настоял на том, что Сенат мог просить у прокурора лишь нужных ему сведений. Кроме того, сенаторы усвоили привычку брать на дом дела, по коим требовали их заключения, и держали их месяцами, тормозя вопросы, кои должны были восходить на Высочайшее усмотрение. А. Закревский ограничил право сенаторов держать у себя дело недельным сроком.

Тавастгус 1839 г.

А. Закревский старался относиться ко всем одинаково, требуя от всех соблюдения закона. Сделав указания Сенату и министру статс-секретарю, он преподал подобные же указания и другим. Кюменьгородский губернатор стал непосредственно сноситься с начальником финляндской Паспортной экспедиции в Петербурге; Закревский разъяснил ему неправильность таких сношений.

Из жалоб, поданных в Куопиоской губернии, А. А. Закревский узнал, что коронные фохты, ленсмана и другие казенные служителя брали иногда с крестьян более положенного законом. Жалоба подтвердилась. Но как искоренить зло? Предоставить крестьянам искать с виновных удовлетворение по суду, значило обречь их на долгую и дорогую волокиту. Закревский лично доложил дело Государю и получил разрешение, дабы губернаторы немедленно удаляли виновных с занимаемых должностей, руководствуясь ландсгевдингской инструкцией 4 ноября 1734 года. Сенат, в числе прочих дел, оставил и это без исполнения. — Тогда Закревский (2 июня 1826 г.) вновь представил дело Государю и через статс-секретариат оно было направлено к исполнению. Рескриптом от 9 июня 1826 г. Высочайше повелено было присвоить каждому губернатору право отрешать провинившихся коронных фохтов, ленсманов и прочих служителей от исправления должностей.

Надо полагать, что последствием начавшихся трений с Сенатом явился другой рескрипт, коим генерал-губернатору предоставлено было, как председателю Сената и главноуправляющему исполнительной частью, право объявлять к исполнению, как статс-секретарю Финляндии, так и Финляндскому Сенату, изустно полученные повеления Его Императорского Величества, при условии, чтобы особо переданное Сенату повеление сообщалось также статс-секретарю, для надлежащей связи в общем делопроизводительстве края.

Объезжая край летом 1827 г., А. Закревский из отдельных жалоб узнал, что герадсгевдинги (судьи) своевременно не выдавали копий с протоколов и решений герадских судов, не смотря на то, что пошлина за них бывала уже уплачена тяжущимися. Адвокат-фискалам Абоского и Вазаского гофгерихтов предписано было наблюсти, чтобы названные судьи (герадсгевдинги) не съезжали с мест заседаний герадских судов, пока не выдадут нужных копий и свидетельств.

В следующем году, посетив другие части края, и заметив возраставшее среди населения пьянство, Закревский испросил у Государя позволения поставить это важное дело на «неукоснительное рассмотрение Сената». Гр. А. А. Закревский, внимательно вникая во все, всюду требовал справедливости и зорко наблюдал за исполнением русских требований и за интересами населения. Последовало, напр., в 1827 г. распоряжение, переданное министру внутренних дел, о сохранении остатков древних замков и крепостей и Закревский сейчас же осведомляется, распространяется ли это распоряжение на Финляндию?

Доклады А. Закревского, наглядно свидетельствуют, что им проявлена была большая инициатива, обращено внимание на все отрасли администрации, и, видимо, ничто не ускользало от опытного его взгляда и здравого практического ума. Эти доклады и отчеты были собраны в отдельную книгу коллежским советником фон-Витте в 1832 г. для кн. Меншикова.

В 1822 г. Император Александр I заметил, что в разных государствах возникли беспорядки, вследствие существования в них тайных обществ. Под наименованием масонских лож, они первоначально преследовали благотворительные цели, но затем «сокровенно» занялись предметами политики. «Обращая всегда бдительное внимание, дабы твердая преграда была полагаема» всему, что может послужить ко вреду государства, Александр I воспретил впредь все тайные общества. Об этом последовал Высочайший рескрипт (1-го Августа 1822 г.) на имя гр. Виктора Павловича Кочубея. Но неизвестно, по каким причинам это требование не было тогда же распространено на Финляндию.

Арсений Андреевич Закревский, усмотрев это упущение, вступил в сношение с бароном Гебиндером, который заявил, что после присоединения к России Финляндии в ней «тайных обществ не существовало». — Тем не менее, Ребиндер и чины статс-секретариата, желая исполнить требование рескрипта 1822 г., сейчас же выразили готовность дать установленные расписки о том, что они ни в каких тайных обществах членами не состоят.

Но помимо сего, 21 апреля 1826 г. последовал Высочайший рескрипт, потребовавший от всех находившихся на финляндской службе, а также от отставных чиновников и не служащих дворян, обязательства в том, что они впредь ни к каким тайным обществам принадлежать не будут. 11-го мая 1826 г. на имя генерал-губернатора Закревского последовал новый рескрипт, коим предписывалось закрытие в Финляндии всех масонских и иных тайных обществ, под каким бы названием они ни существовали. В виду этого, чиновники и должностные лица обязаны были дать подписки в том, что впредь не будут принадлежать к подобным обществам, Сенат циркуляром опросил все ведомства и учреждения края, а 30 марта 1827 г. ген.-адъютант Закревский представил рапорт Его Императорскому Величеству, с приложением списка служащих лиц, которые ранее считались членами разных тайных обществ. Таких чиновников оказалась целая сотня. В Финляндии имели последователей: Франк-масонский орден (поддерживавший связь с ложами в Ливорно, Тулоне, Марселе), Дубовая долина верности, Александровское общество, Тосское общество (в Гейнола), Шотландские ложи, Плотничье и Космополитическое (в Свеаборге) Св. Августина, Гипотенузское, Пылающая Звезда (в Петербурге), Колданское любви к ближнему, Честный Швед, Друзья человечества, Нептуновская ложа, Амаритский Орден и др. Членами этих обществ чиновники состояли преимущественно до присоединения Финляндии к России. К тайным обществам были причастны чиновники статс-секретариата, члены сената (Гюльденстольпе, фон-Борн, барон В. Клинковстрём, Хисингер, И. Эдельгейм и др.), члены гофгерихтов, губернаторы (Аминов, Лангеншельд), бургомистры и т. п. Короче — не было, кажется, ведомства или учреждения, в котором не находились представители какой-либо тайной организации.

В бумагах А. А. Закревского имеется смелый по содержанию документ, подписанный (16 — 28 мая 1826 г.) рефендарий-секретарем Финляндского Сената, с. с. Иоганном Фридрихом Стихеусом. Он имел звание магистра и исправлял должность секретаря в масонской ложе св. Августина и в обществах Плотничем, Космополитическом и Гипотенузском. Стихеус писал генерал-губернатору, что завтра будет Сенату доложено дело о закрытии в Финляндии масонских лож и всех тайных обществ. «Не много уже в Финляндии тех лиц, — продолжает Стихеус, — кои принадлежат бывшей Финляндской масонской ложе, и я жизнью своей ответствую в том, что меж ними нет ни одного, который бы со мной не разделял беспредельнейшее благоволение и верность Государю». Далее он перечисляет бывших масонов и прибавляет, что после 1815 г. они «не занимались ложевой работой, и как полагаю не имели связи с большой ложей в Стокгольме».

Жизнь в Финляндии текла мирно и тихо, почему особых мер по отношению к ней не требовалось.

Не мог однако столь бдительный администратор, как А. А. Закревский, не обратить внимание на евреев в крае. Их было в 1831 г. немного: в Або — 1 с женой, в Гельсингфорсе — 7, в Выборге — 1 с женой и 7 детьми. — Циркулярным предписанием А. А. Закревский потребовал не впускать в пределы губерний евреев. Он просил министра юстиции, дабы в плакатных паспортах, выданных евреям в Империю, обозначалось, что въезд им в Великое Княжество Финляндское воспрещен. Министр предложил Правительствующему Сенату исполнить это желание. Узнав, что генеральные консулы иногда выдавали паспорта евреям, А. А. Закревский добился вопрещения им впредь свидетельствовать паспорта.

Как человек энергичный и подвижный, Закревский не заставлял себя ждать там, где присутствие его являлось необходимым. В 1831 г. (в сент.) загорелся Тавастгус; в течение ночи пламя истребило 102 дома. А. А. Закревский немедленно выехал к пострадавшим, для оказания им помощи. Подобным образом он поступал и в других случаях.

В Гельсингфорсе находился Финский учебный батальон, сформированный в 1818 г. в Тавастгусе. В 1827 г. он получил 4-х ротный состав, а в 1829 г. переименован в Л. Гв. Финский стрелковый батальон.

По первоначальному штату в нем полагалось 600 чел., с жалованьем по «1^1/2» бочки хлеба». Офицеры и унтер-офицеры с барабанщиками командировались в этот батальон из финских полков поочередно, на год. Рядовые же набирались ротными командирами вербовкой. В 1822 г. при этом батальоне учреждена была школа, для обучения военным и математическим наукам, а также русскому языку. Всеми финскими войсками начальствовал генерал из финляндских уроженцев, в звании дивизионного начальника, с общим окладом в 8.203 р. банковыми ассигнациями. При Финляндском генерал-губернаторе, по части финских войск, находился один старший адъютант с жалованьем 150 бочек хлеба и 1 рацион или 200 р. При Начальнике Главного Штаба Его Императорского Величества состояли: один офицер финских войск и один чиновник.

В бумагах, относившихся к финским войскам, упоминалось еще о «Главном Штабе Финляндской Армии». Это поразило гр. Закревского. Прежде всего оказалось, что этот Главный Штаб состоял всего из двух офицеров (Каи. Тавастшерна и Кап. Грипенберга). Ясно было, что такое название могло родиться лишь вследствие какого-либо недоразумения. По поверке, произведенной деятельным генерал-адъютантом А. А. Закревским, догадка подтвердилась. В 1817 г. поди. Егершельд подал Начальнику Штаба Его Императорского Величества записку о том, чтобы в финских войсках серый цвет мундиров был заменен зеленым, а чтобы ему, Егершельду, и прочим офицерам, причисленным к Главному Штабу Его Императорского Величества по части финских войск, присвоены были мундиры одинаковые с существующими в России, с разницей лишь в выпушках и даны были пуговицы с Финляндским гербом. Начальник Главного Штаба Его Императорского Величества положил следующую резолюцию: «Утверждаю, кроме мундира Главного Штаба, который должен быть одинаковый с мундиром Хаапаниемского Кадетского Корпуса (ныне Фридрихсгамского), с желтой выпушкой». Ясно, что здесь шла речь лишь о мундире, а не об основании Главного Штаба Финской армии. Тем не менее, генерал-майор Эрнрот, рапортом от 7/19 Июля 1822 г., просил, чтобы кап. Тавастшерна определен был из отставки учителем в школе при учебной команде «тем же чином при Главном Штабе Финляндской Армии, коего мундир считает он, Эрнрот, для Тавастшерна приличнейшим». Генерал гр. Штейнгель повторил те же выражения, и они попали, наконец, в Высочайший приказ 1 Февраля 1823 г. Получилось, что кап. Тавастшерна определяется в службу тем же чином «в Главный Штаб Финляндской Армии». Итак, при семи финских батальонах, носивших наименование дивизии финских войск, неожиданно оказался особый Главный Штаб.

Несоответственное название было оставлено, и в течение некоторого времени писали: «По Канцелярии Начальника Главного Штаба, Отделение финских войск».

В феврале 1826 г. А. А. Закревский поднял вопрос о преобразовании финских войск. Учебный Гельсингфорсский батальон он предлагал сохранить. Остальные батальоны двух егерских полков он находил полезным преобразовать в стрелковые, разделив их на три бригады. Обмундировать их надлежало по образцу егерей. Состоявшие при 2-х финских пехотных полках знамена нужно было оставить при стрелковых батальонах, а в случае войны их предписывалось отдавать на хранение «в Российские арсеналы — Свеаборгский и Выборгский». Служебная переписка происходила на шведском языке. Дивизионный начальник являлся вместе с тем и председателем верховного военного суда. Суд производился на шведском языке и по шведским законам. Все эти предположения генерал-адъютанта Закревского удостоились 22 февраля 1826 г. Высочайшего утверждения.

Однако осуществление этой реформы крайне замедлилось.

Положение финских войск в некоторых отношениях являлось довольно своеобразным. Лекарь Первого Финского флотского экипажа был, например, подчинен Медицинскому Управлению Финляндии. За неимением военных госпиталей нижних чинов финских войск приходилось отправлять в гражданские больницы. Хотя имелись финские войска, но Высший Военный Суд в 1831 г. был упразднен, и военное судопроизводство было подчинено Абоскому Гофгерихту. В конце 1836 г. этот суд был восстановлен.

Установить, какой существовал в финских войсках внутренний порядок и в какой мере у них применялись прежние шведские военные законоположения и уставы весьма затруднительно.

В 1827 г. возникла значительная переписка между генерал-губернатором Закревским и Начальником Главного Штаба Его Императорского Величества по вопросу о том, не будет ли противно коренным законам Финляндии, если, при преобразовании финских войск в стрелковые батальоны, пять комплектных капитанов останутся без рот, и если допустить, что Дивизионный Начальник сих войск утверждает ротных командиров? А. А. Закревский, отвечая, указал прежде всего на то, что при составлении штатов финских стрелковых батальонов руководились Высочайше высказанным желанием, дабы устройство сих батальонов возможно приблизить к Российским егерским полкам. «Таковое преобразование не колеблет финляндских постановлений, точно, как и сделанное в 1819 г. волей Монаршей преобразование двух финских егерских полков в линейные». Далее следует ссылка на § 1 Акта Соединения и Безопасности 1789 г., предоставляющий королю во всех делах управления употреблять способы, кои он признает наиболее полезными. «Основные Законы Финляндии, изображенные в вышеупомянутом Акте 1789 г. и в Постановлении об образе Правления 1772 г.», обязывают Государя не лишать, без законного суждения, должностей, «а оные капитаны ничего не потеряют, сохраняя все законно им принадлежащее».

Точно также А. А. Закревский не усмотрел никакого «колебания финляндских законов» в предоставлении Дивизионному Начальнику права назначать, переводить и отставлять ротных командиров и это тем более, что в строевом отношении финские войска уже ранее сближены с русскими. «Замечу еще, что сами финляндцы, в представлении о замещении военных вакансий, не держатся строго Королевских шведских постановлений, и особливо изданных 1716 и 1756 гг., сближаясь к существующему в войсках Российских легчайшему порядку»... Между прочим, при отставках и переводах, не взирая на шведские постановления, искали должностей ниже своего чина.

В 1819 г., под председательством гр. Штейнгеля, образован был особый Комитет для пересмотра военных законов Финляндии во всем их объеме, с целью исключения устаревших и введения новых положений, вызываемых временем. До 1852 г. Комитет ничего не сделал и многие члены его успели умереть, почему положено было пересмотреть воинские артикулы, переставшие совершенно соответствовать своему назначению. Обязанность эту возложили на Верховный Военный Суд. По поводу переводов разных шведских и русских воинских уставов велась обширная переписка. В Октябре 1826 г. майор I Финского пехотного полка Шернваль представил генерал-адъютанту А. А. Закревскому большой отчет, из которого видно, что Его Величества Короля Шведского устав для пехотных полков 23 Мая 1731 г. только частью был переведен на русский язык, так как большая его половина об учении, эволюциях, пальбе и построениях, конечно, давно устарела. В бумагах Закревского имеются выписки и переводы из разных старых шведских военных законов и положений. Один штабс-капитан Кронстедт перевел 95 различных постановлений, относившихся к периоду времени с 1723 по 1806 гг. Некоторые русские уставы были переведены на шведский язык, но не были напечатаны и находились у Начальника дивизии, генерал-майора Эрнрота.

Рядовые лейб-гвардии финского стрелкового батальона

Из бумаг А. А. Закревского видно, что по вопросу о применимости к финским войскам прежних старых шведских воинских законов — как в области обучения, так и управления сими войсками — царил большой хаос, в котором едва ли вполне разбирались тогда даже высшие начальники.

На финский язык воинский артикул был переведен впервые в конце 1834 г.

В требованиях знания в финских войсках русского языка всегда происходили заметные колебания и неизбежно наблюдаются стремления уклониться от исполнения существовавших предписаний. 23 Декабря 1825 г. (4 января 1826 г.) Финляндский генерал-губернатор и Командир Отдельного Финляндского корпуса, генерал-адъютант Закревский, в весьма энергичных выражениях, писал начальнику дивизии финских войск, генерал-майору и кавалеру Эрнроту, следующее: постановление 10 апреля 1813 г. требовало, чтобы «юноши, желающие вступить в военную и статскую службу Финляндии, обязаны приобретать познания Российского языка»... А потому «уклонение вашего предместника и ваше от исполнения по Финским войскам ясного разума и намерения сих слов, нарушает цель, указанную правительством»... «Имея главный долг» блюсти, дабы законы и постановления в точности были исполняемы, — продолжал Закревский, — предлагаю вашему превосходительству: «Отныне впредь не принимать в войска вашего начальства на службу из финляндских уроженцев, кто бы он ни был, не имеющего свидетельства»... в познании Российского языка. «Токмо одни солдаты, вербуемые по пассеволанту, из того исключаются». Далее он воспрещал представлять к производству унтер-офицеров в офицеры без наличности свидетельства о знании сего языка.

Царствование Николая Павловича ознаменовалось несколькими нововведениями, направленными к сближению финских войск с русской армией.

Начиная с 1829 г., предписано было выбирать в финских батальонах 12 унтер-офицеров и определять их на год в русские воинские части, расположенные преимущественно в Свеаборге, для изучения разговорного русского языка. Бывали случаи, когда А. Закревский хлопотал о переводе финляндцев в русские полки, находя это полезным, для изучения ими русского языка и для усвоения постановлений «для них вовсе чуждых».

В том же 1829 г. Государь Император повелел ввести в финских батальонах русские командные слова.

Мысль об этом возникала и ранее и если она теперь была осуществлена, то благодаря личному донесению Командира Финского Учебного Стрелкового батальона, полковника Рамзая, во время бытности его в Петербурге. Во вверенном ему батальоне он признал «удобнейшим употреблять командные слова Российские». Государь велел спросить мнения Дивизионного Начальника Финских войск, генерал-майора графа Штевена-Штейнгеля, не встретится ли какого-либо затруднения в исполнении предположения полковника Рамзая, и граф ответил, что «батальонные командиры Финских войск единогласно предпочитают российские командные слова финским», и что новые командные слова он предполагает ввести исподволь в шести линейных стрелковых батальонах.

В конце года, в целях сближения войск, последовало новое распоряжение. Государь разрешил принимать сверх штата в лейб-гвардию Финский стрелковый батальон всех тех молодых финляндских дворян, которые в состоянии содержать себя на свой счет. По изучении же ими русского языка, желающие могли вступить в школу Гвардейских подпрапорщиков.

В виду того, что студенты русских университетов имели право поступать в полевые полки и, по прослужении в нижних чинах шести месяцев, производились в офицеры, эти же льготные правила были, в 1831 году, распространены на студентов Гельсингфорсского университета, прослушавших в нем трехгодичный курс и отмеченных хорошим поведением.

В 1835 г. разрешено было детям финляндских купцов поступать в военную службу, о чем последовало определение Правительствующего Сената.

Таким образом, финляндцам открыто было новое широкое поприще, и, действительно, многие из них сделали в России блестящую карьеру. В русской армии с этих пор всегда находилось значительное число финляндцев. Служили они исправно и заявили себя хорошими товарищами.

Естественной и постоянной заботой правительства являлось упорядочение комплектования финских войск хорошими и надежными солдатами. Это повело к тому, что в 1839 г. утвержден был для финских войск новый капитуляционный контракт, которым руководствовались при вербовке солдат, как для гвардейского стрелкового батальона, так и для 1-го Финского флотского экипажа. В виду того, что Финляндия не знала рекрутства, дозволена была одна лишь добровольная вербовка охотников.

Забота по вербовке возлагалась на ротных командиров: они обязаны были содержать вверенные им части в положенном комплекте. Люди вербовались исключительно из числа финляндских уроженцев хорошего поведения, без телесных недостатков, в возрасте от 18 до 35 лет. Каждый «капитулянт» завербовывался более нежели на шесть лет, за установленное вознаграждение в 60 р. ассигнациями. Возобновление «капитуляции» дозволялось не менее, как на три года.

Система вербовки, как и везде, наполняла ряды войска худшими элементами населения, с расшатанными нравственными устоями и с пониженной работоспособностью. Вне строевых и служебных занятий солдат погружался в однообразную казарменную обстановку. Отсутствовали подходящие развивающие и облагораживающие развлечения, не имелось солдатской книжки и журнала и потому неудивительно, если в своем тупом бездействии он предавался пьянству. Пьянство среди финских солдат являлось очень распространенным и бороться с этим губительным пороком не имелось надлежащих средств. Шведский воинский устав 1798 г. ввел, в виде наказания за пьянство, «для солдатских жен, детей и служителей гарнизона в крепостях и казармах», так называемую, «испанскую скрипку» (spanska fiolen). Этот инструмент состоял из деревянной доски формы скрипки. Доска разделялась на две части, имея по середине отверстие; все было так приспособлено, чтобы его можно было надеть на шею преступника. К доске прикреплялась стальная пружина с колокольчиком или бубенчиком, которые приходились над головой провинившегося. С такими приспособлениями и украшениями преступника водили по казармам, в сопровождении палача, державшего в одной руке саблю, а в другой — ведро с водой. Водой «освежали» лицо тем из преступников, которые не соглашались безмолвно сносить насмешки и брань публики.

В конце XVII столетия землевладельцы Финляндии приняли на себя обязательство поставлять и содержать известное число милиционного войска. Обыкновенно два геймата или более, смотря по их величине, поставляли одного солдата. От этой повинности были освобождены дворянские имения, казенные гейматы, предназначенные на общественные надобности, бостели и почтовые гейматы. В 1840 г. последовало Высочайшее повеление, освобождавшее все гейматы в Финляндии от поставки натурой солдат. Поставка эта была заменена податью, деньгами и хлебом, называвшейся вакантной податью. Но так как не все земли были размежеваны и обоброчены, то в 1849 г. был поднят вопрос о распределении милиционной повинности (в виде вакантной подати) также на прежнюю Саволакскую область, т. e. С. Михельскую и Куопиоскую губернии.

Что касается Выборгской губернии, то уже постановлением 1 февраля 1817 г. на её гейматы была распространена подать, взамен содержания поселенных солдат, хотя таковая подать не собиралась до 1840 г., когда министр статс-секретарь, гр. Ребиндер, просил Государя разрешения обложить все вообще гейматы и имения, за исключением гейматов Сестрорецкого Оружейного Завода, податью, взамен содержания поселенных солдат. Государь повелел.

Финляндских уроженцев разрешено было нанимать в рекруты за Российских мещан и крестьян на службу вне Финляндии. Для этого требовалось прежде всего, чтобы финляндец был совершеннолетним и выразил сам свое добровольное согласие. Первоначально они допускались к приему только по Петербургской губ., но после 1831 г. это положение. Высочайше распространено было на все части Империи. Обыкновенно они прибывали в Петербург с паспортом на неопределенное время, являлись в Финляндскую паспортную экспедицию, где на гербовой бумаге заключались контракты, причем часть наемной суммы вносилась в экспедицию. Подобные же условия заключались в губернских Казенных Палатах.

По найму рекрут стали возникать злоупотребления: начали промышлять торгом рекрут. Ландсгевдингам предписано было не мешать найму, но преследовать тех, которые приезжали в Финляндию «для закупки или найма нескольких рекрутов с намерением продавать их в другие руки».

Отставные чиновники, купцы, мещане выпрашивали у помещиков и даже у крестьян доверенности для найма финляндцев за 400 — 500 р. и перепродавали за 2 т. р. А если поставляемый крестьянин оказывался неспособным, то крестьянин, ставивший рекрута, оставался без квитанции и без денег.

Занимались этим промыслом одновременно 16 человек.

В 1833 г. наем финляндских уроженцев «впредь до времени» был прекращен. Однако из этого правила делались некоторые исключения.

В 1839 г. вопрос о найме рекрут из финляндцев вновь был поднят. Чтобы нормировать это дело, решено было производить наем охотников от казны в Петербургской Казенной Палате, а засим рассылать квитанции в другие Казенные Палаты, для продажи желающим. На это предложение, исходившее от гр. П. Д. Киселева, гр. P. Н. Ребиндер ответил согласием, но выговорил одно условие: если нанимаемый будет женатым, то из следуемых ему 350 р. сер. должны быть обязательно удержаны 150 р., в пользу его семейства, остающегося в Финляндии, дабы оно не обременяло собой прихода. Положение это было узаконено.

Штаб-офицер лейб-гвардии финского стрелкового батальона

Вскоре обнаружено было новое злоупотребление. Министерство Государственных Имуществ заметило, что финляндцы, перечисляющиеся в сословие государственных крестьян Олонецкой губ., вслед за перечислением поступают в военную службу по найму за семейства местных государственных крестьян. Между тем, в силу указа Правительствующего Сената от 16 Февраля 1833г., финляндским уроженцам «впредь воспрещалось наниматься в рекруты за лиц податного сословия в России. Таким образом, перечисление финляндцев в сословие государственных крестьян являлось способом обхода Высочайшего повеления. Приходилось подумать о борьбе с ним.

Сохранились народные рассказы, собранные Р. Энгельбертом, о том, как русские наемщики рекрут бродили по Карелии в таких пограничных местностях, где легче было укрываться. Здесь они десятками покупали и подряжали финнов на русскую службу, иногда за каких-нибудь сто рублей. Иные финны устроили для себя выгодный промысел из продажи себя в рекруты. Запродав себя, они приходили на сдаточный пункт, но затем бежали на родину и там опять запродавали себя новому наемщику рекрут. Бывали и такие, которые попав на службу в Кронштадт, оттуда легко перебирались на финский берег и благополучно селились на родине.

Имеются указания на то, что в Петербурге подымался вопрос о введении в Финляндии рекрутского набора, и если мысль эта не была осуществлена, то благодаря будто бы энергичному вмешательству кн. Меншикова. «Он одержал верх, но у Двора понизился». Рассказывают еще, что Государь, во время посещения Гельсингфорса в 1854 г., сказал Л. Г. ф.-Гартману: «Об этом и речи не может быть после того, как Я утвердил права края. Кажется, должно быть известно, что раз мной сказано, то не отменяется и в этом отношении финский народ может быть спокоен».

Наименование Отдельного Финляндского Корпуса было уничтожено 19 ноября 1831 г. и приказано было войска эти подчинить главному начальству генерал-губернатора, коим тогда был вице-адмирал генерал-адъютант князь Меншиков. Штаб сих войск находился в Гельсингфорсе. Управляющий Штабом состоял генерал-майор Чепурнов, а дивизионным квартирмейстером — подполковник барон Любекер. Начальником дивизии был генерал-лейтенант Мандерштерн. Линейные Финляндские батальоны, коих всего было 12, расположены были в Гельсингфорсе, Выборге, Ловизе, Або, Экенесе, Тавастгусе, на Аланде, в Свеаборге и Кронштадте (2 батальона). Инспектором стрелковых батальонов состоял генерал-майор Рамзай. Кроме Л. Гв. Финского стрелкового батальона налицо имелись лишь 4-й батальон в Гельсингфорсе и 5-й — в Роченсальме. Наконец, князю Меншикову был подчинен один Донской казачий полк и Морской Кадетский Корпус, находившийся в С.-Петербург.

Князю Меншикову было известно, что первоначально финские войска предназначались только для защиты их края и владений Российской Империи по берегам Балтийского моря. Но затем в 1822 г. Дивизионный Начальник ходатайствовал об отмене этой статьи рескрипта (1 августа 1812 г.), на что последовало Высочайшее соизволение. Государь разрешил употреблять финские войска везде, дабы они могли разделять с русскими войсками «честь и славу военных подвигов».

«Эти постановления составляют основные начала образования и Л.-Гв. Финского батальона, которое, получив дальнейшие развития, по общим военным постановлениям Империи, сблизилось, таким образом, с общим устройством Российских войск без малейшего нарушения Высочайших обещаний, данных рескриптом 15 марта 1810 г.»

В 1828 г. финляндские стрелковые батальоны были уменьшены с 600 до 400 человек, а сумма внесена на хранение в Финляндский банк, всего около 38 тыс. р.

В начале 1845 г. на имя генерал-губернатора Финляндии последовал особый рескрипт, в котором Государь, выразив свое удовольствие о росте финансов края настолько, что из сумм княжества возможно содержать четыре батальона регулярных войск, повелел озаботиться сформированием одного из них «из тамошних уроженцев» вербовкой на 10 лет. Гр. Ребиндер, узнав об этом и понимая, что желание Государя — повеление для подданных, принял меры к уяснению для себя вопроса. Через год приступили к вербовке двух рот.

Новый отдельный батальон должен был состоять из 920 чел. под наблюдением Инспектора стрелковых батальонов. В 1847 г. надлежало сформировать остальные две роты и расположить их в Роченсальме. В 1848 г. состоялось перечисление этого финского стрелкового батальона в 1.085 нижних чинов к гренадерскому корпусу. Продовольствие и обмундирование оплачивалось из финляндских средств, «способами, какие признает Сенат выгоднейшими для казны и полезнейшими для промышленности края», оружие же (драгунские ружья) «безденежно» отпускалось военным министерством из С.-Петербургского арсенала, подобно тому, как раньше гвардейскому батальону ружья были отпущены с Тульского завода.

В 1849 г. Финляндия имела: один гвардейский стрелковый батальон (1.000 чел.), один гренадерский стрелковый батальон (1.000 чел.) и морской экипаж (1.000 чел.).

В Финляндии имелось два инженерных округа, но в 1835 г. Выборг и «Слава» (Роченсальми) были присоединены к ново-финляндскому округу и таким образом создался один.

Воинские здания в крепостях находились в ведении департамента военных поселений, но фактически обслуживались до 1843 г. инженерным ведомством, а с этого года перешли в ведение Финляндского генерал-губернатора.

В разных местах Финляндии разбросано было старое казенное имущество. В Кексгольме, в крепостной соборной церкви, находилось 12 Российских знамен, в Куопио — три чугунные пушки, в Варгаузе — одна пушка и т. д.

Экономические соображения заставили Николая Павловича (в 1836 г.) уничтожить верки в крепостях: Фридрихсгаме, Роченсальме, Кюменьгороде, Кексгольме и Вильманстранде. Верки эти были переданы в гражданское ведомство, с одним условием: «хотя оные и не будут поддерживаться починками, должны быть, однако ж, предохраняемы от всякого разорения и повреждения жителями».

В 1844 г. предстояло испытать новый минный перемет Нобеля. Государь избрал для этого Свеаборг, но вскоре убедился, что «соблюдение тайны при опытах было бы крайне затруднительно», почему выбор пал на Роченсальми, но там не оказалось нужных портовых средств. Тревога была поднята кн. А. С. Меншиковым, который доложил Государю, что одно прибытие Нобеля в Свеаборг произведет огромную и нежелательную сенсацию, ибо шведские газеты уже ранее обратили внимание на его службу в России. Кончили тем, что опыты произвели в плесе у Биоркэ (Березовых островов), в окрестностях Выборга.

В апреле 1833 г. выражена была Высочайшая воля, дабы собраны были сведения, «могут ли быть отливаемы в Финляндии крепостные чугунные орудия для крепостей». Обратились к ландсгевдингам (губернаторам) и через них истребовали сведения от местных заводчиков. Сенатор Фальк и барон Меллин предлагали «иждивением Финляндской казны» устроить особый завод для отливки орудий или на р. Кюро, или в Вихтисском кирхшпиле, недалеко от Гельсингфорса, т. е. в местностях нахождения горной руды. Из отзывов ландсгевдингов выяснилось, что решительно никто из заводчиков не брался за это трудное дело, в виду с одной стороны, отсутствия «нужных обзаведений», а с другой — неизвестности и многосложности дела.

Окрестности города Выборга (Монрепо) 1839 г.

В это же время обер-интендант Норденшельд был отправлен в Швецию, для осмотра имевшихся там литейных заводов. По изучении дела, он пришел к заключению о крайней затруднительности учреждения на счет Финляндской казны пушечного завода, как вследствие весьма значительных издержек, так и по недостатку в казне денег. Мысль о финляндском пушечном заводе была после этого оставлена.

Порох финляндцы поставляли раньше и 14 — 26 января 1841 г. кн. Меншиков вновь уведомил т. с. Гартмана, что «Государь разрешил морскому ведомству заключить новый контракт с Вел. Княжеством о доставлении пороха». Производство пороха была давнишней отраслью промышленности в крае и пороховой завод в Эстермюра давал хороший доход. Покупала порох финляндская казна, которая перепродавала его морскому министерству.

Кн. Меншиков вообще не забывал Финляндию большими казенными заказами. В январе 1842 г. он спрашивал Л. Гартмана: «Думаете ли вы, что ваши заводы возьмутся делать рельсы?» Изготовлять рельсы Финляндия не взялась, но Л. Гартман делает другое предложение и желает, чтобы заводы края так или иначе «содействовали изготовлению материалов для новой московской железной дороги».

Первые свои военные лавры финский батальон заслужил не на поле брани, а в мирном состязании. Был заведен порядок, чтобы финский стрелковый батальон являлся в Красное Село на общие сборы частей Петербургского округа. Прибыв в 1829 г. в Красносельский лагерь, батальон узнал, что на другой же день его будет смотреть Государь Император. Репетицию смотра батальон произвел ночью. На смотр Государь выехал в мундире, совершенно неизвестном его многочисленной свите. Смотр прошел блестяще, Николай I остался очень доволен выправкой финнов. По окончании смотра, Монарх благодарил батальон и тут же поздравил его молодой гвардией. «Вот ваша новая форма», прибавил Он, указывая на свой мундир. Естественно, что ликование в батальоне было всеобщим.

Частное письмо командира батальона, полковника А. Рамзая, А. Закревскому отражает общее настроение: «Будучи исполнен чувствами глубочайшего благоволения и вечной признательности, спешу уведомить... что сего числа (15 июля 1829 г.) имел счастье представить вверенный мне батальон Его Величеству и в самых лестных выражениях удостоился получить за оный изустное Высочайшее благоволение, вместе с поздравлением батальона молодой гвардией. При сем случае Государь Император объявить соизволил, что ежели батальон и впредь будет продолжать с таким же рвением службу Его Величеству, то и права старой гвардии не надолго отложены... Государь вышел к нам в финском мундире. Все офицеры были представлены Его Величеству и все были поздравлены гвардейцами. Восторг всех гг. офицеров и нижних чинов не нахожу слов описать, они все торжественно клялись до последней капли крови примерным усердием служить Царю и отечеству».

Генерал Рамзай

Начальство и нижние чины вскоре показались в лагере в новых своих гвардейских мундирах. А. А. Закревский сейчас же в письмах сенатору Фальку и генералу А. К. Штевен-Штейгелю выразил желание, чтобы «гельсингфорсскую гвардию» по возвращении из Петербурга приняли как можно лучше, что «и Государю будет приятно». «Граждане города могут офицерам и батальону дать обед, где приличнее будет». Город охотно согласился выразить свой признательность и радушие батальону, оправдавшему в глазах Монарха честь нации.

Обед был устроен в ратгаузе. Присутствовали представители администрации. После тостов за Государя и Наследника, поднимались здравицы за российских храбрых военачальников и нашу армию. Вечером ратгауз был иллюминован.

Вследствие новых постановлений (29 сент. — 11 окт. 1829 г.) ряды гвардейских офицеров пополнялись молодыми дворянами края, которые обязаны были своевременно озаботиться приобретением познаний в русском языке.

Хорошими стрелками финны были всегда и без призов они с состязаний обычно не возвращались. Начиная с 1830 г., в батальоне было введено обучение гимнастике. С 1837 г. по Высочайшему повелению, стали ежегодно откомандировывать одного из офицеров батальона в состав войск Кавказского округа, для участия в многочисленных горных экспедициях и приобретения навыка в походной жизни.

Обычно смотрами финской гвардии Государь оставался очень доволен. Был случай награждения нижних чинов батальона двойным жалованьем за прекрасный смотр и усердную службу. По рассказам финляндцев, появление Государя пред строем финского батальона вызывало заметный подъем; и солдаты и гг. офицеры были искренно преданы Государю и восторгались им. Он олицетворял в их глазах единую Россию. Благорасположение Государя к батальону отражалось на его отношении ко всему краю. Финский батальон являлся тогда единственным представителем Финляндии, по которому русские делали свои заключения о всей окраине.

Л.-Гв. Финский стрелковый батальон имел свое знамя. До 1831 г. в гербе на груди русского орла, вместо Московского герба, помещался финский лев. После 1831 г. финский лев был снят с груди орла и сохранился в двух углах полотнища, вместо вензелей.

Александр I воскресил Польшу. Дарованные ей законы водворили порядок, правосудие, личную безопасность и неприкосновенность собственности. Александром I всегда владело желание снискивать себе льстивое удивление чужих народов, желание показать себя на уровне новомодных идей, и благодаря этому Польша получила сейм и конституцию, для которой не была подготовлена, получила армию и университет. Россия снабдила Польшу значительной артиллерией и выдала ей вперед такие средства, собрать которые она сама решительно не могла.

Край благоденствовал, население его в первое же десятилетие удвоилось. Но легкомысленные магнаты и паны стали мечтать о восстановлении Речи Посполитой, со включением в её пределы западнорусских губерний. В Варшаве и Вильне начали возникать тайные общества, руководимые профессором Лелевелем и князем Адамом Чарторыжским. Они подготовили Польшу к преступному шагу, воспитывая в поляках любовь не к общему отечеству, а к угасшему королевству Ягеллонов. Завязаны были сношения с декабристами. Оппозиция была возведена в гражданскую обязанность, расположение к правительству пятналось позором. Июльская революция подлила масла в огонь и 17 ноября 1830 г. возгорелся мятеж. Президент города Варшавы предупреждал великого князя о грозившей опасности, но напрасно. Цесаревич Константин Павлович спасся, благодаря случайности. Безмерно доверяя полякам, он поддался внушению своего адъютанта гр. Замойского, посоветовавшего, для успокоения поляков, вывести русские войска из Варшавы и их (7 т.) вывели. Мятежникам этого только и нужно было. Они овладели арсеналами, вооружили чернь и образовали временное правительство. Великий Князь бездействовал, и потому робкая и неуверенная вначале революция разрослась. Полномочия диктатора были вверены генералу Хлопицкому. В Петербург послали депутацию просить о присоединении западных губерний, а в Лондоне и Париже агенты Польши искали заступничества и денег. Поляки, увлеченные борьбой и надеждами, объявили дом Романовых ниспровергнутым с польского престола.

Ослепленный льстивыми поляками, великий князь Константин Павлович молит «дорогого и несравненного брата» о милосердии к заблудшему народу. Но державный брат, строго руководившийся в польских делах законами, честью и совестью, понимал, что в споре Польши с Россией выбора для него быть не могло, особенно после лишений его династии польского престола. На «наглое забвение всех прав и клятв» он ответил: «Прошла пора великодушия»... «Пока я царствую я сумею заставить повиноваться Моей воле». Николай I не забывал, что он «прежде всего Русский Император».

Государь лично объявил войскам в Петербурге о выступлении в поход. Известие было принято с энтузиазмом, при общих громких криках «ура». Многие бросились целовать руки Государя. Сцена была самая торжественная. Провожая русскую гвардию в поход, Государь сказал: «Господа, не увлекайтесь постыдным чувством мщения. Помните, что вам предстоит карать виновных... но все же они — братья».

2 — 14 декабря 1830 г. командир финского батальона, флигель-адъютант, полковник Рамзай, с эстафетой из Петербурга, получил повеление Государя, переданное начальником Главного Штаба, генерал-адъютантом Чернышевым, выступить с батальоном к западной границе Империи, для принятия участия, вместе с остальными гвардейскими частями, в польском походе. Эта большая новость была объявлена выстроенному батальону и принята офицерами и солдатами с восторгом, как значится в рапорте дежурного штаб-офицера Чепурнова к Закревскому. Финским войскам в первый раз, после присоединения Финляндии к России, пришлось участвовать в войне в составе русской армии. На выступление батальона за пределы края финляндцев «смотрели тогда, как на неизбежную необходимость». Мало того, «это сильно польстило маленькому национальному тщеславию» и финляндцы «гордились своим участием в польской войне», которая привлекла тогда всеобщее внимание.

Военные действия «с мятежниками польскими» потребовали усиления офицерского состава. — А. Закревский предложил Государю мысль о приглашении на службу в действующие войска «офицеров финляндской нации». Государь согласился пригласить «только из распущенных шести финских батальонов», предоставив им разные льготы.

Государь выразил затем А. Закревскому свое желание, чтобы батальон выступил из Гельсингфорса немедленно и следовал в Петербург форсированным маршем. В батальоне закипела мобилизационная работа, под руководством энергичного его командира. Но так как снабжение батальона всем необходимым несколько замедлилось, и он не в состоянии был изготовиться к выступлению ранее 25 декабря ст. ст., то, по просьбе Начальника дивизии, генерал-лейтенанта гр. Штевена-Штейнгеля, и командира батальона, статс-секретарь гр. Ребиндер ходатайствовал о разрешении отправить людей до Петербурга на подводах, согласно постановления 15 октября 1791 г. (полевому транспортному регламенту — felttransportreglementet) «к поспешнейшему соединению батальона с прочими гвардейскими полками». На это требовалось до 4.000 руб. банковыми ассигнациями. Государь надписал: «Согласен, если не будет сопряжено с стеснением придорожных жителей».

Форсированный марш для батальона оказался очень тяжелым. По пути следования до Польши он потерял всего 86 чел. (13,2%), оставленных в разных больницах. Из них 81 чел. отморозили руки и ноги, причем 56 человекам пришлось произвести ампутации. Такая большая потеря в людях побудила А. Закревского начать переписку, с целью выяснения её причин, а Государь высказал свое неудовольствие малой заботливостью начальства о здоровье солдата.

Выступление батальона совпало с большими морозами (в 26°); кроме того, заказанные тулупы были им розданы лишь по прибытии в Выборг. Надо полагать, что не малое влияние оказало обмундирование того времени, более приспособленное для парадов, чем для походов, и многочисленные формальности, требовавшие, например, чтобы войска вступали в город с надлежащими церемониями, тщательно почищенными и с музыкой, если мороз не превышал 5°.

13 — 25 февраля 1831 г. последовал кровавый бой перед Прагой при Грохове. Поляки потеряли 12 тыс. чел., русские — 8.000. Странное поведение главнокомандующего гр. Дибича остается неразъясненным: он прекратил бой и расположился биваком в одной версте от Праги, лишив себя плодов победы и дав полякам возможность оправиться. Почти невероятно, сказал Государь, что после такого успеха неприятель мог спасти артиллерию и перейти Вислу. Такая потеря и никакого результата! «Да будет воля Божия». Бенкендорф полагает, что Дибич внял советам великого князя Константина Павловича и опустил меч.

Кампания вследствие этого затянулась на семь месяцев. Дибич стал колебаться; поляки захватили инициативу действий. Ясно, что «мантия полководца была не по росту Дибичу». У поляков было 80 т. у нас 189 т. чел. — Государь излагал Дибичу свои мысли, но не желая насиловать намерений и воли главнокомандующего, прибавил: «требую письменного опровержения».

В марте Финскому батальону пришлось совершить переправу через р. Неман у г. Ковно. Затем, на долю финнов досталась долгая рекогносцировка вдоль р. Буга и охрана её берегов, для чего им пришлось, в течение апреля, расположиться в Випикове. Вместе с гвардейским корпусом, финны совершили общее отступление от Снядова, в виду сильного наступления неприятеля.

Дибич, наконец, отозвался и 14 — 26 мая дал новое кровопролитное сражение при Остроленке. Повторилась прежняя печальная история: русские одержали блестящую победу, но нерешительность главнокомандующего вновь спасла польскую армию. Написав гр. И. И. Дибичу, Государь закончил: «Прощайте, любезный друг, поступите же, наконец, таким образом, чтобы я мог понять вас».

29 мая — 9 июня Дибича скосила холера.

15 — 27 июня скончался от холеры Великий Князь Константин Павлович.

Начальствование над войсками перешло к фельдмаршалу гр. Е. Ф. Паскевичу. Осторожно переправил он армии на левый берег Вислы и стал наступать к Варшаве, которую и взял штурмом 25 — 26 августа (6 — 7 сентября). «Варшава у ног Вашего Императорского Величества», — донес он. «Слава тебе, мой старый отец-командир, слава геройской нашей армии, — ответил Государь. — Отныне ты светлейший князь Варшавский». Вместе с главной армией финский гвардейский батальон наступал к Пултуску, а во время штурма Варшавы находился в её окрестностях. Война закончилась, но польская эмиграция разнесла свою ненависть и свой вопль по Европе и Америке.

Кампания окончилась для финнов особенно благополучно; на поле битвы они потеряли лишь одного офицера и 9 нижних чинов; всего же в течение похода выбыло у них из строя больными, умершими и без вести пропавшими около 400 чел. Молодой поручик Люра (Lyra), не поняв сигнала об отступлении, попал в плен со своим маленьким отрядом и отведен был в Варшаву, откуда вернулся в строй, по взятии этого города русскими. Раны полковника Рамзая побудили его передать начальствование над батальоном подполковнику Лагербергу и отправиться в Ломжу для лечения.

В марте 1832 г. батальон высадился на берег в Гельсингфорсе, где на казарменной площади был встречен громадным стечением горожан всех сословий и состояний, сливших на торжественном богослужении свои молитвы с молитвами возвратившихся. Радость была всеобщей. Вновь наступили дни благодатного мира. Сыны Финляндии вернулись с сознанием честно исполненного долга. Миновали опасности боевой жизни и трудности долгих тяжелых переходов, неизбежно соединенных с лишениями и страданиями. Члены местной военной семьи чествовали их (1 — 13 апреля) большим торжественным обедом с задушевными речами и здравицами. Финляндское общество гордилось удачами и похвалами, выпавшими на долю их воинов. Участие батальона в усмирении мятежников — почиталось честью для финского имени. «Отличная храбрость и усердие», оказанные финскими стрелками в войне с повстанцами и при штурме Варшавы (25 — 26 апреля 1831 г.), были почтены особым отличием. Государь, при рескрипте, пожаловал батальону георгиевское знамя. «Пусть это знамя, — сказал полковник Рамзай, передавая его батальону, — гордость нашей нации, послужит сынам Финляндии в будущем призывом к высшим гражданским доблестям: любви к долгу и славе, верности Монарху и родине». «Ура! Да здравствует Император», — гремело в ответ по рядам батальона.

Казармы Л.-Гв. Финского стрелкового батальона

Батальон, не имея своего интендантства, довольствовался во время похода Главной Полевой Комиссариатской Комиссией действующей Армии, находившейся в зависимости от Провиантского и Комиссариатского департамента Военного Министерства. По окончании кампании, финляндскому Сенату велено было возвратить израсходованную сумму из милиционных доходов. Всего финляндская казна внесла, в два приема, 75.155 р. 30 к. ассигнациями, и 3.023 — червонцами.

Поведение Польши навело Императора на грустные мысли, которые он изложил в собственноручной записке. В ней, между прочим, значилось: «Польша всегда была соперница и непримиримый враг России. Во время нашествия 1812 г. ни один из народов, ставших под знамена Наполеона, не обнаружил столько ненависти и мести, как поляки...» Император Александр полагал, что он лучше всего обеспечит интересы России, восстановив Польшу. Он даровал ей конституцию. Такова была месть благородной души. Но разве цель Императора Александра была достигнута?

«В продолжении пятнадцати лет Россия не скупилась ни на какие жертвы для поддержания польской армии, для снабжения её всем нужным и для вооружения крепостей Царства. Даже на её иждивение содержались русские войска, служившие для образования польских войск.

Империя была наводнена польскими произведениями, в ущерб её собственной промышленности. Словом, все бремя этого нового приобретения падало на Империю.

То, что было ложно в самом основании, не могло долго держаться. При первом сотрясении все здание развалилось. И так как интересы различно понимались в обеих странах, обнаружилось разногласие мнения по самому жизненному вопросу, а именно: как понимать и судить преступления против безопасности государства и личности государя. То, что рассматривалось и наказывалось как преступление в Империи, оправдывалось и даже восхвалялось в Царстве Польском»?

Торжественные клятвы нарушались... и наконец, Государь спрашивает: «В чем будет заключаться в этом важном деле истинная польза России?» И отвечает: «Интересы России не допускают ни восстановления Царства Польского, ни сохранения его конституции». Конституцию отменили.

Поляки на все ответили ложью и клеветой, которые распространялись в печати Запада, нерасположенной к России. Пришлось бороться с печатью. Одна из статей, приготовленных, видимо, для опровержения польской лжи, сохранилась в бумагах историка H. К. Шильдера. Она касается Финляндии. Статья была исправлена рукой Государя. Итак, перед нами полемическая статья, удостоившаяся особого внимания Монарха. Приводим эту статью, не зная была ли она напечатана.

«Во многих иностранных газетах помещают ныне разные статьи о Финляндии. В одних рассказывают, что жителисего княжества одобряют возникший в Польше мятеж, в других уверяют, что они и сами уже возмутились, чтобы действовать за одно с поляками, и даже, что правительство в Финляндии нашлось принужденным принять против таковых  преступных намерений предупредительные меры, и для того отобрало оружие у всей нации, сменило многих чиновников, и т. п. Из всех сих известий нет ни одного справедливого; но это обыкновенная тактика партии демагогов, — которая на короткое время приобрела пагубное влияние во многих государствах Европы и приверженцев её между журналистами, — они выдумывают и распускают такие лживые известия, в намерении поддержать неправое дело, которое они защищают, или соблазнить миролюбивых, но слабоумных людей к самым необузданным поступкам, которые уже наперед им приписали. Подобные клеветы достойны однако презрения, но поелику Финляндия мало имеет сообщений с другими землями и потому весьма мало известна, то не излишне будет довести истинное положение дел до сведения публики.

Когда известие о происшествиях, случившихся в Польше в ноябре прошедшего года, получено было в Финляндии, во всем княжестве было одно мнение — все изъявляли отвращение и негодование к ненавистному предприятию зачинщиков бунта. Сие единодушное мнение основывалось столько же на образе мыслей жителей Финляндии, как и на убеждении их в истинном своем благоденствии. Со времени присоединения к России, Великое Княжество было осыпаемо благодеяниями правительства и всегда было предметом отеческих его попечений. Сохранив свои законы и преимущества, оно не только продолжало наслаждаться прежними своими выгодами, но приобрело еще и другие важнейшие. Тягости и налоги в княжестве уменьшены, и доходы его были употребляемы только на собственные его потребности и к действительной его пользе. Внутреннее управление по возможности улучшено и благосостояние жителей упрочено и умножено разными новыми учреждениями. Признавая сии выгоды, как могли жители Финляндии желать какой-либо перемены, столь же противоречащей и признательности, и собственной их пользе?

Кто имеет хотя малейшее понятие о праве и характере финляндской нации и о действительном положении Княжества, знает впрочем и то, что собственная революция в Финляндии даже невозможна. Флегматический характер народа причиной, что его не легко ввести в заблуждение обманчивыми внушениями. Финляндцы трудолюбивые, честные, преданные своей вере, неоспоримо имеют великие преимущества в нравственном отношении, хотя в умственном до сего времени еще должны уступать многим другим народам. Такой народ трудно довести до возмущения. Пока дойдет до того, надобно, чтобы с ним в продолжение долгого времени поступали жестоко и несправедливо, и притеснениями довели его до отчаяния. Но этого нет в Финляндии, где счастливо живут в кругу своем, под кровом благотворных законов (положивших основание благоденствию предков и коих исполнение никогда не зависит от лицеприятия».

«Взгляд на различные классы народа в Финляндии подтверждает мнение о невероятности мятежа в сем Княжестве. Что касается до протестантского духовенства, то, по справедливости, можно сказать, что оно просвещено, образовано в нравственном отношении и искренно предано правительству. В Финляндии духовенство имеет значительное влияние на низшие классы народа и заслуживает того, ибо достаточным образом употребляет оное. Добрая нравственность, коей отличается большая часть прихожан, есть плод неусыпных попечений и наставлений духовенства. Дворянство в Финляндии небогато, не блистательно великими историческими воспоминаниями, но оно от предков своих наследовало любовь к отечеству и правительству и во всем отношении может выдержать сравнение с дворянством всякого другого государства.

Оно никогда не обнажало меча иначе как по гласу долга, и никогда не обращало оружия против правительства. Такие же чувства одушевляют и граждан, и крестьян. Довольные своим жребием и от всей души преданные отеческому правительству, они никогда не водрузят знамя бунта. К тому же Финляндия так счастлива, что не только не имеет больших многолюдных городов, в коем праздная с низкими помышлениями чернь легко может быть соблазняема к отчаяннейшим предприятиям, но не знает и тех искусителей народа, которые под личиной усердия к свободе и правам имеют в виду только притеснения и собственную выгоду.

«Неблагонамеренные люди не преминули воспользоваться переменой, сделанной в финляндском войске, и объяснили оную самым ненавистным образом, т. е. объявили сию меру обезоружением нации. Кто бывал в Финляндии, тот знает, что о сем никогда не было и речи, и что не было к тому ни малейшего повода, но для тех, которые не имеют в сем деле ближайших сведений, заметим здесь только то, что распущение прежнего финляндского войска положено было уже давно, отчасти потому, что оно не совершенно было устроено, и в начале только в виде земского ополчения, а отчасти потому, что учреждение финляндской морской силы казалось гораздо полезнее как для собственной защиты Финляндии, так и для России, поелику между многочисленными прибрежными жителями можно найти отличных моряков. Даже в отношении ко времени распущения финляндских стрелковых батальонов не состояло ни в малейшей связи с Польским мятежом. Еще 12 апреля прошедшего года, когда учрежден Морской Финляндский Корпус, получивший название 1 Финляндского морского экипажа, положено было распустить два стрелковые батальона. 29 числа того же месяца распущены еще два батальона, а 3 августа и два последние, следовательно, за долго до бунта в Польше».

Далее в статье зачеркнуто Императором Николаем несколько строк о генерале Штевен-Штейнгеле и написано, «по восстании бунта в Польше, когда решено было гвардии идти в поход, призван был участвовать в оном и л.-гв. Финляндский стрелковый батальон, за два года пред сим сформированный. Усердие и восторг, с коим сей призыв принят был, неизъясним; батальон следовал по целой Финляндии на подводах по собственному вызову жителей. Уже во многих делах успел сей прекрасный батальон доказать свой храбрость и отличное искусство в меткой стрельбе и ныне в последних делах гвардии батальоном командовал достойный полковник Рамзай и получил рану.

«Конечно, Финляндия не имела счастья оказать России важных услуг, но жители её всегда были готовы делать для общего блага все, что от них зависело. Еще в 1812 г., вскоре по присоединении к России, Финляндия финляндцы участвовали в достославных походах, в коих Российские воины пожали обильные лавры. И после, во время войны с Пруссией и Турцией, а наконец и в борьбе против польских мятежников, многие из сынов Финляндии жертвовали кровью и жизнью за Государя и часто имели счастье заслуживать свидетельство своих начальников в храбрости и достославном поведении.

Барон Густав фон Котен

Во всей Финляндии господствует совершенное спокойствие, но для людей злонамеренных нет ничего священного. В спокойствии, происходящем от довольства своей участью, видят они только робость бессилия и при всей неосновательности и унизительности сего истолкования люди не рассуждающие легко могут с оным согласиться. Но финляндская нация, не обращая внимания на сию клевету, с достоверностью взирает на великодушного и мудрого Государя, правящего судьбами её отеческой рукой. Жители Финляндии, привязанные к нему узами благодарности, найдут в его уверенности о их честности и преданности наилучшее возражение на клевету и Высочайшую награду за верное исполнение долга. Они надеются, что настанет день, когда небесный свет истины рассеет мрак и справедливость восторжествует над гнусной клеветой». Над приведенной статьей рукой Императора Николая I отмечено: «исправить по отметке».

После кампании 1831 г., финский гвардейский батальон в царствование Николая I еще два раза выводился далеко за пределы края: в 1835 г. для участия в грандиозном сборе войск (до 58 тыс. чел.) под Калишем, и в 1849 г. — для следования в Венгерский поход.

Венгерский поход финской гвардии продолжался с 2 — 14 мая по 5 — 17 октября 1849 г., причем она дошла лишь до Брест-Литовска, где одна часть её занимала караулы.

Вскоре по возвращении к своим обычным занятиям в Гельсингфорсе, генерал-майор Вендт (дек. 1850 г.), не чуждавшийся русского, оставил свое начальствование над батальоном, передав его полковнику барону фон-Котену. «Был у меня Вендт, — читаем в письме Я. К. Грота. — Он намерен завести, чтобы впредь батальон его в лагере всегда пел на русском языке стихи, которые я перевел; до сих пор его солдаты даже и при Государе всегда пели по-шведски».

Обозревая устройство учебных заведений, Государь с сожалением заметил, что в них нет необходимого однообразия ни в воспитании, ни в учении. Желая устранить этот важный недостаток, он учредил особый комитет, под председательством А. С. Шишкова, при участии гр. Ливена, C. С. Уварова, акад. Шторха, гр. Строганова, гр. Перовского и др. Комитет выработал устав средних и низших училищ (1828), проект — главного педагогического института (1828) и проект университетского устава (1833). Манифестом 13 июля 1826 обращалось внимание родителей на нравственное воспитание. Дворянство, которое признавалось охраной «престола и чести народной», призывалось к «усовершению отечественного, природного, не чужеземного воспитания». Реформа школы представлялась Императору первым и самым действительным средством для отрезвления общества от «дерзновенных мечтаний».

В школе старались поставить выше и впереди всего нравственность. Ее считали основой, из которой вырастала покорность, кротость, подчинение. Офицер с наилучшими познаниями не считался столь полезным, как украшенный душевными и нравственными качествами.

Устройством военно-учебных заведений ведал Совет, учрежденный в 1805 г., под непосредственным начальством Цесаревича Константина Павловича. Совет, ранее бездействовавший, явился как бы новым учреждением, когда в 1831 г. скончался Цесаревич и его дело перешло в руки великого князя Михаила Павловича. Его управление — эпоха в жизни военно-учебных заведений.

«Заведения с проселочной дороги» выводились на более широкий путь. Работали много и усердно, особенно с того времени, когда около Великого Князя стал гр. Я. И. Ростовцев. «У нас такая беспрерывная фабрика, писал он, что одна работа серьезная погоняет другую». Корпуса объезжались каждый год. Обращено было внимание на воспитательное значение для учащихся русской литературы и истории. В течение 30 лет издавался «Журнал для чтения воспитанников военно-учебных заведений». В столицах не было почти ни одного профессора, не привлеченного к преподаванию в этих заведениях. «В наставлении 1848 г.», составленном Я. И. Ростовцевым, вселялась мысль о любви к труду и уважении к науке; рекомендовалось «основать все преподавание отнюдь не на механическом труде памяти, а на развитии нравственном и умственном». В программах «наук политических» неизменно проводилась одна основная идея безусловного подчинения единой воле, единой власти. Государь, ознакомясь с «Наставлением», надписал: «Желать должно, чтобы все было хорошо выполнено и всеми понято не из послушания одного, а с убеждением».

Ясно, что высшие руководители военно-учебного дела были проникнуты лучшими стремлениями и предлагали хорошие средства. Но преподавание не легко сбрасывает с себя схоластические вериги, учителя трудно отходят от многих педагогических требований, разумные инструкции всегда прививались туго. Преподавательский персонал за малым исключением был слаб.

Телесное наказание должно было применяться только в крайних случаях. Я. И. Ростовцев был врагом розог. Кроме того, он держался того мнения — и желал внушения своей мысли подрастающему поколению — что многое пригодное в Европе, невозможно у нас. Он хотел, чтобы кадеты мыслили, чувствовали и любили Государя по-русски, а не по-прусски или по-австрийски.

Здесь и там в корпусах заводились тайные общества и в Петербурге наблюдались сношения кадет с декабристами. Это повело к строгому надзору как за учащими, так и за учащимися.

При Великом Князе Константине Павловиче фронт занимал центральное положение в круге физических упражнений. Государь также любил фронт и его замечания на смотрах давали, конечно, направление строевым занятиям. Великий Князь Михаил Павлович приказал соразмерять фронтовые упражнения с физическими силами воспитанников.

В царствование Николая Павловича учебные заведения выпустили более 15 тыс. юных офицеров. В начале царствования имелось всего 8 военно-учебных заведений, а в конце число их возросло до 23-х.

Прежняя грубость, наблюдавшаяся среди наставников и воспитанников, искоренялась, но тип старого кривоногого кадета, неопрятного и не застегнутого, сохранялся долго и упорно. Тип бледнел, но не исчез. Прежние традиции и предрассудки держались крепко. Достигнутые в корпусах успехи были весьма значительны, но недочетов оставалось много.

В 1837 г. Великобританское министерство, находя, что военные училища в России поставлены весьма прочно и целесообразно, обратилось к нашему правительству с просьбой о получении о них некоторых сведений. Это могло льстить русскому самолюбию. «Одно только больно, — писал Я. И. Ростовцев, — что иностранцы знают или хотят знать о России более, чем сами русские: кто из наших вельмож или министров был хоть раз в военно-учебных заведениях?»

Много было недостатков в корпусах Николаевского времени, но многое искупалось тем, что они давали офицеров религиозных и преданных России. «Мы гордились величием своего отечества и идею этого величия воплощали в Государе», — писал один из бывших кадет. Государь горячо любил свои военно-учебные заведения и юношеские сердца это чувствовали, почему, став в ряды армии, делались надежными слугами родины и стражами народной чести.

Финляндский кадетский корпус, находившийся первоначально в Хаапаниеми, был переведен в Фридрихсгам, вероятно, потому что там русской казне представилась возможность отдать под корпус две новые казармы, которые легко были приспособлены для его надобностей.

Средства на содержание корпуса выдавались сначала из кассы, находившейся в собственном ведении короля, а потом из русской казны.

В то время как все высшие заведения края, не исключая университет, являлись классическими, по господствовавшим в них системам преподавания, кадетский корпус за все время своего существования оставался реальным.

Подготовление к пехотной службе было почти исключительно теоретическим. — Кадетский корпус, расположенный в провинциальном городке, не имел никаких сношений с войсками. Прошло почти полстолетия, прежде чем корпус снабдили настоящим полевым орудием.

Согласно регламента 1831 г., Финляндский кадетский корпус находился в полной зависимости от «Совета» в Петербурге. Как преподавание, так и внутренний порядок корпуса контролировались временно командированными из Петербурга генералами. Иногда сам Государь инспектировал корпус. — Так было в 1830 и 1854 гг., когда Император Николай I, проездом в Гельсингфорс, посетил Фридрихсгам и, судя по приказу директора корпуса, остался особенно доволен существовавшими корпусными порядками.

Корпус, видимо, всегда был удовлетворительно поставлен. Даже требовательный А. Закревский писал о нем: «Финляндский кадетский корпус в хорошем порядке и устройстве, особенно смотря по малому времени учреждения оного; но многое еще в оном требует усовершенствования».

После выпускного экзамена в июне 1853 г. весь старший класс отправился в Петербург, представиться начальнику штаба, генерал-адъютанту Ростовцеву. В то же время получено было известие о том, чтобы финские кадеты явились в так-называемый кадетский лагерь в Петергофе, для публичного экзамена, вместе с воспитанниками русских военно-учебных заведений.

Для получения офицерских эполет всегда требовалось некоторое знание русского языка, но ничего определенного по этому предмету не было установлено в положении о корпусе. Только регламент 1831 года категорически потребовал, чтобы кадет, не владеющий русским языком, ни в каком случае не был представляем к производству в офицеры; с того же времени уставы и военные науки стали преподаваться на русском языке.

В 1836 г. состоялась передача Финляндского кадетского корпуса в ведение Главного начальника военно-учебных заведений вследствие того, что «корпус сей принадлежит уже не до одной части Генерального Штаба, но снабжает армию во все оружия».

Когда пересматривалось положение о корпусе, князю А. С. Меншикову были представлены разнообразные соображения. Выражено было желание, чтобы корпус был подчинен генерал-губернатору и, — для того, чтобы он получил возможность влиять на него, — предлагалось предоставить ему право избрания малолетних для определения в корпус, право получать все сведения о корпусе, посещать его, производить подробный осмотр и т. д. Далее составитель рассматриваемых соображений имел в виду сравнять оклады чинов корпуса с окладами, существовавшими в военно-учебных заведениях России, распространить на корпус разные преимущества учебной службы Империи и т. п. Когда проект нового положения о кадетском корпусе был передан на заключение генерал-губернатора кн. А. С. Меншикова (в сент. 1844 г.), он сообщил Его Императорскому Высочеству — Начальнику военно-учебных заведений — следующее:

Новое положение имело в виду подвергнуть корпус также «влиянию генерал-губернатора Финляндского», но обстоятельства складывались так, что генерал-губернатор в сущности явился бы средней инстанцией между директором корпуса и главным начальником военно-учебных заведений, и потому кн. Меншиков заявил, что «вмешательство генерал-губернатора полагается неудобным».

Первоначально наметили допускать в корпус лишь сыновей «финляндцев оседлых». Князь Меншиков вступился за права детей финляндцев, служащих в Империи. Чтобы сохранить коренные законы края, князь настаивал еще на установлении старшинства при определении в корпус, т. е. сыновья дворян ставились выше детей духовенства, военных и гражданских чиновников. Ревниво оберегая корпус лишь для детей финляндских уроженцев, князь А. С. Меншиков писал: «Право преимущественное в пользу сыновей офицеров и учителей корпуса вообще, и право Российских уроженцев, в корпусе служащих 4 года, должно быть вовсе исключено, ибо при возрастающем в Империи затруднении, помещать детей в казенные учебные заведения, Российские уроженцы уже для этого только готовы идти на 4 года служить в Финляндский кадетский корпус, так что со временем дети их будут занимать значительное место в сем корпусе, вопреки основной цели его учреждения». Финляндия имела около 172 мил. жителей и корпус являлся единственным их военно-учебным заведением, Допускать в него русских уроженцев было бы, — по мнению генерал-губернатора, — «мерой стеснительной и по впечатлению неблагоприятной, тем более, что в учителя поступают большей частью из низших сословий» и их дети преграждали бы путь к воспитанию коренных жителей края.

Князь А. С. Меншиков, стоя на страже исключительно финляндских интересов, поднял свой голос даже против назначения дядек из русских заслуженных отставных или бессрочно отпускных. — «Исключительное назначение русских, — писал он, — не будет ли иметь то неудобство, что они, не зная по-шведски, не понимали бы разговоров кадет между собой и, следовательно, лишили бы начальства лучшего (?) вспомогателя (!) к наблюдению за правильностью и образом мыслей воспитанников». Трудно верится, чтобы это писал высокообразованный сановник своего времени. Кажется, было бы целесообразнее, если бы эти нижние чины несколько помогли в насаждении разговорного русского языка и духа дисциплины среди молодых кадетов, чем вручать этим необразованным солдатам роль соглядатаев за «правильностью образа мыслей».

Распространение русского языка среди «нового финляндского поколения» наше правительство считало тогда полезным «не только для обязанностей службы, но и для упрочения того сродства, которое проистекает из соединения Финляндии с Империей в одном скипетре Его Императорского Величества». Но предоставить «слишком резкие» преимущества учителям корпуса князь Меншиков опасался, так как это могло «отвлечь русских наставников из других учебных заведений края».

Большие затруднения вызывал вопрос о пенсии учебному персоналу, призванному временно из России в Финляндию: Государственное Казначейство давало пенсии лишь за службу в Империи, отнесение же сих пенсий на счет финляндских сумм, нарушало пенсионные уставы края. Статное ведомство, кроме того, не в состоянии было увеличить штаты расходов в требуемом размере. В 1853 г. вопрос был решен не в пользу русской казны. По ходатайству Наследника Цесаревича, Главного Начальника военно-учебных заведений, о распространении на некоторых учителей корпуса «из финляндских уроженцев права на пенсии» из сумм Империи, последовало Высочайшее соизволение[4].

Директорами корпуса за Николаевское время состояли Петр Теслев (1819 — 1834), Э. Ф. Дитмар (1834 — 1843) и И. Р. Мунк (1843 — 1853). По своей прошлой жизни, они — заслуженные воины. П. Теслев, брат помощника генерал-губернатора А. Теслева, в 1831 г. временно исполнял должность вице-канцлера университета. Дитмара не любили за его крайнюю строгость и педантизм. Мунка — бывшего командира л.-гв. Преображенского полка — хвалили за его гуманные воззрения, но, кажется, они граничили со слабостью и податливостью. Из инспекторов классов и наставников обращал на себя внимание Густав Иоганн Мехелин. Он был уроженцем Ладожского берега, хорошо говорил по-русски и негодовал на своих земляков за шведство, как писал Я. К. Грот. Мехелин составил для своих учеников очень толковую историю русской литературы. Хитрый и льстивый Мехелин мечтал о переходе на русскую службу.

Директор корпуса Теслев П. П.

Местный историк корпуса отмечает, что организация его создана была по чужим для Финляндии образцам, что большая часть преподавания происходила на чужом для учеников языке, и что, наконец, воспитанники корпуса продолжительное время снискивали свое пропитание службой вдали от родины и, тем не менее, между кадетами всегда существовал горячий финляндский патриотический дух. Да, Фридрихсгамский корпус был подчинен Главному Управлению военно-учебных заведений, в корпусе изучался русский язык, на русском языке читались некоторые предметы, корпус инспектировали русские генералы и проч., но по духу своему корпус, оставался совершенно чуждым России и всему русскому.

Долгое время корпус предназначался исключительно для привилегированных сословий и прежде всего для дворян и сыновей военнослужащих. Лишь с 1860 г. двери раскрылись для лиц остальных классов.

Кадетский корпус ежегодно выпускал молодых людей, старательно воспитанных и хорошо образованных. Обстоятельства побуждали большинство кадет поступать в ряды русских войск и себе почетную известность. Воспитанники корпуса — писал князь А. С. Меншиков в 1844 г., — всегда считались в Российской армии офицерами отличными и многие из них определены наставниками и ротными офицерами в учебные заведения Империи». Долгое время Финляндия оставалась terra incognita для огромного большинства образованных русских людей и наши правящие классы составляли себе представление о ней преимущественно по бывшим финским кадетам.

Родному краю корпус дал длинный ряд хороших администраторов. Бывших кадет можно было часто видеть среди сенаторов и губернаторов. Впрочем, трудно указать род общественной деятельности, в которой не проявили бы себя с честью бывшие кадеты. Таким образом, корпус был учреждением, которое в Николаевское время с высокой похвалой исполнило свое ответственное назначение.

Как во всех учебных заведениях, так и в кадетском корпусе, старшие воспитанники старались властвовать над младшими и пользовались случаем проявить свой силу и свое значение над новичками. В Фридрихсгамском корпусе опека старших над юнцами проявлялась давно и особенно определенно. Старшие обуздывали вспыльчивых, «сорвиголову» и дерзких товарищей, требуя полного преклонения и «респекта» перед своим привилегированным положением. Приемы старших в подобных случаях находились в зависимости от общего духа времени и воззрения на дисциплину. Стоило молодому резвому кадету не вовремя пошуметь около старших отделений, как строгие менторы производили над ним свой скорый и безапелляционный суд. Виновного ставили или у плевательницы с сапогами в руках, или его клали на колено старшего и экспромтом отсыпали порцию горячих, или давали «по носу», гоняли вокруг стола «пинками» и т. д. Изобретательности в этой области не было конца. Новичка крестили в снегу, неожиданно стаскивали с постели, ему мяли живот, заставляли на морозе прыгать на гигантских шагах и т. п. Все шло во благо, никто не оказывался искалеченным; получался известный закал, а строптивые смирялись.

В истории Финляндского кадетского корпуса большое значение имело «товарищество» — род особого кадетского судилища. «Без этого особого учреждения корпус никогда не был бы тем, чем он сделался. «Товарищество» — обширное самоуправление, водворившееся среди кадет с 1821 г. В учреждении «товарищества», — пишет историк кадетского корпуса, Г. А. Грипенберг, — сказалась большая прозорливость кучки юношей, стремившейся к сохранению в кадетской среде высшей нравственности и справедливости. Эти идеи и стремления всегда воодушевляли финских кадет… Другие учебные заведения края могли указать на свой отборный учительский персонал, на выдающихся воспитанников и т. п., но ни одно из них не могло похвастаться столь твердо выдержанным единением, какое отличало финляндских кадет.

В стенах корпуса вообще господствовал крайний консерватизм, простота, строгость и даже скудость. Во внутреннем порядке ученики распределялись на восемь отделений, кои находились под присмотром воспитанников старших классов. Историк корпуса Грипенберг сложил целый дифирамб учреждению «товарищества». Оно действовало по своим особым постановлениям, составленным самими кадетами, и стремилось к благородной цели. Бывшие кадеты, — утверждает Г. А. Грипенберг, — вспоминают «товарищество» с искренней похвалой, так как оно имело на них благотворное влияние и оказало им «величайшую услугу».

Директор корпуса Мунк Иван Иванович

Из среды кадетов в «товарищество» избиралось сперва восемь, а затем семь судей. И эти «восьмерки» и «семерки» играли большую роль в кадетской жизни. Конечно, и их деятельность временами была не безупречна и вызывала жалобы и нарекания; тогда дело переносилось на «суд общего собрания», но подобные случаи составляли уже исключение из общего правила. Исполнительный комитет «восьмерки» или «семерки» держал высоко знамя товарищеского правосудия с 1821 по 1903 г.

Если «товарищество» приговаривало провинившегося к небольшому наказанию, к аресту, или «стоянию у кровати», то приговор приводился в исполнение немедленно. Если же провинившегося нужно было высечь, то и тут проволочек не допускалось: «положат» грешника и по всем правилам искусства сечения, отсчитают ему известное число ударов розгами по старинному обычаю. Здесь не требовалось педантических предписаний, столь свойственных гражданским кодексам с их бесчисленными постановлениями. «Давали» по неустановленной таксе, не ломая головы трудными расчетами.

«Товариществу» самому приходилось разбираться в известном круге кадетской деятельности и переписка с начальством у товарищества была весьма незначительна.

«Как бы строго обучение ни производилось в кадетском корпусе, как бы начальство ни заботилось о практическом образовании воспитанников, все это, однако, не в состоянии было создать того финского кадета, каким мы его знали в течение стольких лет на различных поприщах. Он сделался бы более или менее шаблонно-образованным офицером, способным с некоторым успехом занимать свое место перед фронтом или быть может с честью окончить курс в той или другой военной академии. Но он никогда не достиг бы того развития, какое он имел, он никогда не приобрел бы того фонда нравственной строгости и ясного понимания требования долга, которое дало «товарищество», и что составляло, быть может, самое драгоценное его приобретение за все время пребывания в стенах корпуса», — настаивает Грипенберг.

Жизнь в корпусе обычно протекала мирно, и кадеты вели себя хорошо. На однотонном фоне долгого ряда лет ярким и отрадным лучом блеснула речь учителя истории Сигнеуса. При переходе в университет (1836 г.), он, прощаясь с корпусом в Александров день, между прочим, напомнил воспитанникам их долг перед Россией. Речь совершенно исключительная. Другого примера произнесения подобных речей в стенах учебных заведений Финляндии едва ли возможно указать.

Вторым маленьким эпизодом, едва не превратившимся в событие, была строгость директора Дитмара.

Среди воспитанников корпуса, зимой 1835 г., свирепствовала нервная лихорадка. Директор корпуса, генерал-майор Э. И. Дитмар, строго воспретил здоровым кадетам навещать больных, находившихся в лазарете. Тем не менее, один, только что выписанный из лазарета, посетил своего брата. За такой поступок директор велел арестовать ослушника на три дня на хлебе и воде. Аристократическая часть Гельсингфорса взволновалась. От Е. Эренстрема и Эрнрота гр. Ребиндер получил письма, полные бурного негодования. У обоих в корпусе оказались родственники среди воспитанников. Письма корреспондентов Ребиндера характерны во многих отношениях. Один писал, что этим «редким в нашем крае» случаем в Фридрихсгаме он «потрясен до глубины души». Наказание кадета он находит и бесчестным, и безнравственным. Такое наказание у нас применяется только за позорные преступления. Кроме того, «нельзя обойти молчанием нарушения наших законов и привилегий дворянства», так как выказана «непростительная индифферентность к неприкосновенности наших свобод и привилегий, утвержденных Государем, который с любовью и доброжелательством относится к своим верным финляндским подданным». «Удивительная дерзость, с которой директор нарушил законы страны, вызвал всеобщий ужас (!) и все (?) с беспокойством ждут, как отнесется Верховная Власть к этому поступку, чтобы знать, на что мы можем надеяться в будущем».

Выборг. 1839 г.

Э. Эренстрем начинает свое письмо 30 марта 1835 г. с заявления, что и он разделяет «тревогу страны» (!). Он «дрожит за племянника» с тех пор, как новый начальник корпуса своей властью ввел для молодежи, «вопреки устава Его Величества и законов и обычаев страны, наказание, которое до сих пор применялось только к подлым мошенникам и считалось у нас позорным». Он подозревает, что директор умышленно хочет подорвать и уничтожить в молодых людях чувство чести и уважения к себе, благородство души и нравственные правила, вынесенные из родительского дома... «В корпусе уныние, и вне корпуса еще более». «Все финляндцы надеются на великодушие и справедливость Государя Императора. Как только Его Величество узнает о том, что творится в Фридрихсгаме и вызвало такое волнение (!) в Финляндии, он отдаст приказ, чтобы подобные вещи больше не повторялись. Ваше Сиятельство признаете, вероятно, своим долгом довести до сведения Его Величества об этом несчастном случае и о том впечатлении, которое он произвел».

Гр. Ребиндер препроводил 3 — 15 апреля 1835 г. оба письма князю А. С. Меншикову, как «конфиденциальные, которые не могут быть официально предъявлены», находя, что они заслуживают «величайшего внимания, ибо выражают всеобщее (!) мнение Финляндии» (!!). Вместе с тем гр. Ребиндер осмелился просить князя уделить ему полчаса и назначить время, когда может к нему «явиться».

К этому же времени подоспело и письмо сенатора Клинковстрёма, который сообщил князю Меншикову: «Вы, вероятно, слышали о наказаниях, введенных новым начальником кадетского корпуса, о которых много кричат в стране. Его хвалят за порядок, но он играет роль новой метлы, не ознакомившись с чувством чести, которое царит у нас»... (Письмо Клинковстрёма к кн. Меншикову 4 — 16 апр. 1835 г.).

В Августе 1844 г. Высочайше разрешено было учредить при 21 пехотной дивизии школу, для доставления финляндским уроженцам, поступающим в дивизию подпрапорщиками или унтер-офицерами, возможности изучения военных наук и русского языка. Отпуски из финляндских статных сумм на эту школу были определены первоначально самые ничтожные: 500 р. единовременно и по 400 р. ежегодно. Впоследствии сумма была значительно увеличена, но не превосходила 3.500 р.; штат преподавателей ограничивался тремя — четырьмя офицерами. Руководил делом начальник дивизии, генерал Мандерштерн. Открытие состоялось лишь в 1846 г. За пятнадцать лет в трех её классах экзаменовалось 911 чел., из них произведены в офицеры лишь 162 чел., остальные были исключены в войска или вышли в отставку. Надо полагать, что главным препятствием являлось изучение русского языка местными уроженцами. Впоследствии гр. Ф. Ф. Берг превратил эту школу «в юнкерское училище войск, в Финляндии расположенных».

Когда в 1854 г. на юге засверкал огонь французских и английских орудий, потребность в офицерах увеличилась. В коридоре Петербургского университета неожиданно поставлены были две пушки. Собрались студенты. Явился попечитель учебного округа, сопровождаемый ректором, инспектором и другими властями. Обращаясь к студентам, попечитель сказал:

«Государю Императору благоугодно было выразить августейшую волю, дабы все молодые люди, учащиеся в университетах, без различия курсов и факультетов, в виду нынешних событий, обучались военному искусству, т. е. пехотному строю, ружейным приемам, начальным основаниям артиллерии и фортификации. Желающие, после необходимой подготовки, перейти немедленно в военную службу, могут, не ожидая окончания курса наук, исполнить свое желание, заявив о том предварительно университетскому начальству.

Господа! Вы примете этот новый знак монаршего к вам доверия, — равно как и моего, — с чувствами восторга и признательности».

По окончании лекций, студенты стали «маршировать»; маршировка считалась обязательной.

Студент, не окончивший полного курса, т. е. не пробывший обязательных четыре года в университете, производился в первый офицерский чин через три месяца, по поступлении его в ряды войск, тогда как в прежнее время такого производства удостаивался лишь кандидат университета.

Для чтения лекций артиллерийского искусства был временно назначен профессор Михайловской академии, генерал-майор Платов, для лекции по фортификационному делу — капитан Квист.

Тоже повторилось и в Гельсингфорсе. И здесь для студентов, желавших поступить в войска, открыты были особые курсы на шведском языке, нечто в роде военного факультета, который приготовил 26 человек, из них 14 прямо произведены были в офицеры, остальных зачислили в войска унтер-офицерами. Окончивших курс называли в обществе «поручиками философии».

III. Годы испытаний

23-го и 24-го августа (4 — 5 сент.) 1827 г. Финляндию постигло великое «национальное бедствие»: ужасный пожар уничтожил большую и лучшую часть города Або, имевшего тогда от 13 до 14 тыс. жителей. Гражданин Гельман, в своем доме у Стокгольмской заставы, топил сало и смолу. Вследствие сильного ветра, дом воспламенился, и огонь со страшной быстротой охватил тринадцать соседних построек. Пылающие головни и мириады искр сильным ветром переносились с одной стороны города на другую. Под сильными порывами бури, море огня свирепело и разливалось ужасным потоком все далее и далее. Студенты, имевшие обыкновение приходить дружной семьей на место бедствий, отсутствовали из города. Правильно организованной пожарной команды не существовало. Жители, видя свой беспомощность бороться с разъяренной стихией, бежали за город. Крыша старого собора вспыхнула, как факел, стекла его с треском лопались, колокола, раскачиваемые напорами ужасного ветра, уныло зазвучали, словно хоронили погибавший город. Добычей пламени сделались: старинный готический кафедральный собор и его колокольня, храм науки — университет, основанный при королеве Христине, его библиотека, архив, научные, минералогические и иные коллекции, здание гофгерихта, дом губернатора, ратгауз, таможня, почта и. другие общественные здания. Два дня бушевала огненная стихия. Всего превращено было в пепел 80 каменных и 700 деревянных домов. Убытки исчислены были в 26 мил. р. ассигн. В огне погиб и мост, перекинутый через реку Ауру, соединявший обе части города. В городе уцелело всего 346 домов. Несчастные погорельцы, лишенные крова, блуждали среди развалин, ища временного приюта и отчаиваясь за будущее.

Местный хозяин города — губернатор — сейчас же организовал из знатнейших и почетнейших граждан несчастного Або Пожарный Комитет для оказания помощи пострадавшим. В тот же день (25 авг. — 6 сен.) из ближайших окрестностей доставлено было 5 возов провизии, а уцелевшие казенные дома, вместе с кургаузом водолечебницы Куппис, были предоставлены в распоряжение бездомных. В окрестностях скупались готовые постройки и перевозились в город.

Уже 25 августа генерал-губернатор А. А. Закревский доносил о несчастье Государю Императору, послав в Або одного из сенаторов для оказания возможной помощи. Вскоре в Або прибыли генерал-губернатор из Гельсингфорса и гр. Ребиндер из Петербурга. Государь, узнав о бедствии, постигшем Або, немедленно выдал из своих сумм 100.000 р. банк. ассигн. и велел открыть для пострадавших запасные казенные хлебные магазины, а университету — предоставить возможность, хотя и в другом городе, продолжать его занятия. В ходе общественных дел и преподавания наук Государь старался не допустить остановки.

Начальник Финансовой Экспедиции, д. с. с. Фальк, соображаясь с Монаршими милостями, оказанными другим городам края, ранее пострадавшими от пожаров, составил обширное представление, с перечислением тех мероприятий, которыми надеялись наиболее существенно помочь жителям Або. Государь, «с соболезнованием смотревший на горестное положение» Або, утвердил его, повелев выдать 300 тыс. рублей банк. ассигн. на постройку домов беспроцентными ссудами, 300 тыс. руб. банк. ассигн. для уплаты за страховки домов и дворов; приказано было отчислять часть таможенной пошлины с привозимой соли на восстановление кафедрального собора, освободить всех жителей Або на десять лет от взноса всяких казенных повинностей и т. д.

В пользу погорельцев открыта была подписка. Пожертвования потекли с разных сторон обильной рекой. В комитет поступило 407.576 р. и 1.389 риксдалеров, из них: 70.000 р. внесены были членами Императорского дома, 54 тыс. — Петербургом, 10 тыс. — Ревелем, 20 тыс. — обывателями России, 20 тыс. — Лондоном. Большие суммы прислали Гамбург, Любек, Стокгольм. Абоская газета называет Эстляндию — «краем, которому Або остается вечно обязанным за пожертвования»... Значительную сумму собрали профессора и студенты Дерптского университета, а главное — они озаботились восстановлением библиотеки. Пожертвования книгами явилось большой помощью. На восстановление кафедрального собора откликнулись Курская, Волынская, Тамбовская и другие губернии.

Город Або до пожара 1827 г.

Неутешные жители Або «с глубоко тронутым сердцем», благодарили Государя несколькими адресами, находя, что «Провидение вложило скипетр в кроткую десницу Его Императорского Величества». Они были уверены, что «новый Або в украшенном виде передаст грядущим поколениям явственнейшие свидетельства величия восстановившего сей город Монарха»... Устами своих представителей — городского магистра — жители Або говорили: «Летописи лучше тихих наших благословений выразят цену оказанным нам благодеяниям... Жизнь и деятельность заступили место отчаяния; хижина поднялась возле хижины... Все предвещает новый светлый день после сумрака полночи».

«Мне также весьма приятно было слышать, — писал А. А. Закревский в частном письме барону Клинковстрёму, — что последние рескрипты, касательно вспомоществований г. Або, сделали столь хорошее впечатление. Я старался совершить все, что зависело от меня на пользу несчастных жителей и всего края вообще». «С большим нетерпением ожидаю нового плана г. Або, — продолжал А. А. Закревский, — и обращаюсь к вам дабы вы постарались со своими товарищами, чтобы Сенат особенно им занялся и рассмотрел оный с вниманием, не замедлил отправить ко мне».

План был утвержден в конце 1828 года и Або стал обстраиваться довольно успешно. В феврале 1832 г. комендант г. Або, Павел Турчанинов, сообщил кн. А. С. Меншикову: «К вашему приезду в Або много прибудет новых домов; удивительно, как после нового года стали выказываться новые строения. Если бы после пожара был г. Гартман, а не его предместник, я скажу город бы не оставил никаких следов постигшего его бедствия». В 1834 г. состоялось уже открытие элементарной школы для девочек.

Горожане просили разных льгот и им давали.

Сгоревшее здание университета отдали под помещение гофгерихта и других присутственных мест, а обсерваторию сдали под кирку, до возобновления собора. Астрономическую обсерваторию предполагали превратить в православную церковь, но генерал Теслев нашел это неудобным.

В пламени ужасного пожара 1827 г. погибли университет, его обсерватория и клиника, с их научными коллекциями, рукописями и библиотекой, состоявшей, примерно, из 50 тыс. томов. Потеря была тем чувствительнее для страны, что только за двенадцать лет перед тем закончено было постройкой новое здание университета, потребовавшее значительных средств и возведенное с неизвестным дотоле простором, вкусом и красотой. Кабинет естественных наук, ботанический сад и пр., — соответствовавшие потребностям своего времени и явившиеся плодом многолетних трудов, и усердных пожертвований соотечественников, путешественников и иностранцев, — все в течение нескольких часов было уничтожено огненной бурей и обращено в груду мусора и пепла. Профессора и студенты остались без крова. Государь, узнав о великом несчастии, сейчас же послал в Або и. д. канцлера, барона Ребиндера.

Увидав ужасную картину разрушения, А. А. Закревский сделал представление о переводе университета с берегов Ауры в Гельсингфорс. Он указывал на то, что это облегчит надзор генерал-губернатора за высшим учебным заведением, даст ему возможность предупреждать столкновения студентов с войсками и — это едва ли не главное — наблюсти за политическим настроением молодежи, в благонамеренность которого он не верил.

9 — 21 октября 1827 г. последовал манифест о перенесении университета в Гельсингфорс. Вместе с тем, в память незабвенного благодетеля Финляндии, университету даровано было название Александровского.

Уже 2 — 14 сент. 1827 г. генерал губернатор, со слов гр. Ребиндера, знал о намерении Государя перевести университет в Гельсингфорс. «Но я (гр. Закревский) скрываю такое предприятие пред абоскими гражданами, дабы их в теперешнем несчастий не встревожить и не ослабить в них заботливости к скорейшей постройке новых домов; ибо нельзя, чтобы удаление университета не навлекло обывателям здешним чувствительной потери», — рапортовал А. А. Закревский Государю из Або.

Университет находился в Або около 200 лет. Неудивительно, что многие с грустью узнали о решении правительства переместить их «гордость» в Гельсингфорс. Обыватели Або сделали серьезную попытку сохранить у себя родное заведение.

Абоский магистрат представил губернатору свой протокол о желании отправить депутацию Государю, благодарить за вспомоществование и также «для умоления об удержании» в Або университета. Тяжело было им расстаться с университетом — «плодом столетнего усердия».

Многим приходилось покинуть дорогую землю, где покоились их предки. Университет был источником их благосостояния, славой старого Або. Перемещение университета обессиливало все напряжения, подкашивало теплившиеся надежды. «Высочайшее повеление гласило: не присылать депутации для избежания напрасных расходов, а университет определено уже перевести в Гельсингфорс». «К большому моему удивлению, — писал Ребиндер к Закревскому (17 окт. 1827 г.), — узнал я, что граждане г. Або послали к Государю Императору просьбу о том, чтобы сохранить в городе университет. Надобно иметь только немного здравого смысла, чтобы понять всю несообразность и неприличие подобного поступка. Я был приведен тем в большее негодование от оного, что могут подумать, что сия глупость была сделана по наущению какого-нибудь члена университета. Однако я могу уверить вас... что ничего подобного не было. Граждане г. Або суть, как и в прочих местах Финляндии, упрямы и неблагодарны. Может быть, можно еще взирать на несчастных жителей Або, как на больных, которые не знают, что делают. Как бы то ни было, но поведение их при этом случае вообще осуждается во всем крае и сострадание, которое имели к ним, по причине перемещения университета, совершенно охладело». В заключении письма, граф Ребиндер спрашивает: «Посмотрим, сделаются ли граждане города Гельсингфорса достойными тех значительных выгод, коими они будут теперь пользоваться?».

В ответе А. А. Закревского от 30 окт. 1827 г. читаем: «Действительно Абоские жители избрали трех депутатов как для изъявления Государю Императору благодарности за благодеяния, так и для моления об удержании в Або университета». Доводя о сем до сведения Его Величества, Закревский присоединил мнение графа Ребиндера «о сем поступке людей действительно упрямых и неблагодарных».

«Я уверен, продолжал Закревский, что Гельсингфорс, с переводом университета, получит значительное приращение в гражданах, особенно из сословия купцов; но желать должно, чтобы вселялись туда люди более честные, нежели каковых нахожу теперь в обитателях Гельсингфорса».

В это время Ребиндеру пришлось часто приезжать то в Або, то в Гельсингфорс. А Закревский любезно предложил ему остановиться в его квартире.

В конце октября 1827 г. граф Ребиндер был в Або. Барон Клинковстрём по этому поводу писал А. Закревскому: «теперь-то все профессора-организаторы будут иметь обширное поприще для разговоров... Весьма хорошо, когда праздные люди имеют чем заняться и когда это занятие невинное». А. Закревский тоже был доволен, что профессорам представился удобный случай блеснуть своим красноречием и удовлетворить свой страсть к прениям; «впрочем я уверен, что прочие члены комитета для оказания помощи пострадавшим, весьма хорошо составленного, употребят все свое рвение, чтобы достигнуть цели своих занятий без потери времени».

Что же сталось с г. Або?

Веселый обыватель города подвел итоги его судьбе в следующих выражениях: Або был старшим среди городов. Ему, как старшему в роде, дано было серьезное религиозное воспитание; затем он долгое время числился веселым студентом, но неожиданно все изменилось. Однако, ко всему можно привыкнуть, и Або начал развешивать кофе, сахар, перец и т. п. Он рано вставал на работу, усердно читал все, что печаталось о мореходстве и торговле, знал состояние курса в Гамбурге и Любеке. И с добрым сердцем зажил хорошо...

Для университета в Гельсингфорсе не оказалось подходящего помещения, почему для аудиторий и администрации первоначально приспособили задний флигель только что отстроенного, архитектором Энгелем, здания Сената, а также дом, в котором помещался начальник войск, расположенных в Финляндии.

Съехавшиеся в Гельсингфорсе профессора и университетская администрация 18 — 30 сентября 1828 г. собрались для изъявления почтения вице-канцлеру университета, ген.-л. А. П. Теслеву, и статс-секретарю Вел. Кн. Финляндского, т. с. гр. Ребиндеру, причем просили последнего от имени университета засвидетельствовать всеподданнейшие чувства благоговения и преданности, питаемые университетом своему Высочайшему покровителю Государю Императору и Наследнику Престола.

На другой день, т. е. 19 сентября — 1 октября впервые после пожара, начались занятия в университете. На скромное торжество явились до 200 студентов, все профессора, генерал Теслев, граф Ребиндер, сенаторы и представители высшей администрации. Граф Ребиндер и генерал Теслев краткими речами приветствовали наставников и учащихся. Первый ободрил присутствовавших надеждой на лучшее будущее университета, а Теслев сказал: «Отеческим попечением Его Императорского Величества, нашего всепресветлейшего Монарха, восстановляется сегодня, на место истребленного пламенем в Або, первое учебное заведение сего края, под именем Александровского университета». Указав на значение новой милости университету и на значение имени Александра в истории Финляндии, он прибавил: «да озарит нас, как ясное светило, и поощрит нас ко всем добродетелям».

Обращаясь «к почтенным господам профессорам», А. Теслев признал трудность их обязанностей; обратясь к студентам — выразил уверенность, что они будут далеки от духа несогласия, непослушания, противоречия, безнравственности, «духа ложного самолюбия и многоведения». Затем все последовали в городскую церковь на богослужение и вернулись в восточный флигель сената, где ректор Мюрен произнес речь на шведском языке о распространении и успехах народного просвещения в Финляндии. — В тот же день граф Ребиндер пригласил к обеду присутствовавших военных и гражданских властей и профессоров.

Занятия во временных помещениях университета наладились, и потому свободнее можно было отнестись к постройке для него нового здания. Главное заведывание делом перенесения университета из Або в Гельсингфорс возложено было на и. д. канцлера гр. Ребиндера. Опасаясь, что он один не справится со столь сложным и ответственным делом, граф попросил об учреждении, под его председательством, комитета, в состав которого вошли прокурор Валлен, сенатор Фальк и ректор Хельстрем. Вице-канцлер генерал Теслев (до того времени командир 22 пех. дивизии) некоторое время оставался еще в Або.

Прежде всего возник вопрос о собственном доме для университета. Место для его постройки рескриптом отведено было на большой площади, против Сената, где, согласно строительному плану Гельсингфорса, предполагалось первоначально поставить дом ген.-губернатора.

Дело постройки поведено было с редкой энергией. Чувствовалось, что деятельность гр. Ребиндера направлялась сильной волей Императора Николая I, не оставлявшего университет, в котором он ранее состоял Канцлером, без своего высокого покровительства и отеческой заботливости.

План здания составлен был талантливым архитектором-художником Энгелем. По первоначальной смете постройка должна была обойтись в 517.388 р.; да за место требовалось уплатить около 51.000 р. Милостивым рескриптом 9 — 21 октября 1827 г. Государь разрешил беспроцентный заем в 500.000 р. ассигн., с уплатой его в течении 10 лет. Первый проект К. Энгеля, по желанию Государя, подвергся некоторым изменениям. Между прочим Монарх приказал снять с фасада свой вензель и заменить его вензелем Александра I. Смета была несколько сокращена (до 451.000 р.).

«Граф Ребиндер — сообщал барон Клинковстрём А. А. Закревскому, — оставил нас и накануне своего отъезда изволил быть у меня на бале. Он представит на Высочайшее разрешение, должен ли фасад академии быть равен сенатскому или различествовать от оного. Расспросив меня на сей счет, я изъявил свое мнение в пользу равенства, соображаясь с общей совокупностью строений, кои будут находиться на площади, где построится также церковь. Если бы мне позволено было изложить свое мнение, в деле до меня не касающемся и о котором я сообщаю, только по откровенности вашему превосходительству, то я сказал бы, что новое здание слишком велико и слишком дорого для потребностей нашего необширного края; мне кажется, что комнаты вообще, за исключением большой залы, могли бы иметь меньший размер, что уменьшило бы также издержки. Дерптский и Московский университеты не великолепнее и не обширнее упомянутого проекта, который надобно будет не только исполнить, но и поддерживать. Сделайте милость не обвиняйте меня в тщеславии и не говорите никому, что я осмелился иметь даже мысль о сем предмете». — заключил старчески болтливый барон.

Александровский Университет в Гельсингфорсе. 1838 г.

В марте 1828 г. состоялось утверждение чертежей и начались работы.

Штат доходов университета, в силу старых шведских постановлений, слагался весьма оригинально. — Он пользовался таможенным сбором с дров, досок, смолы и дегтя, вывозимых из края. Это право положено было сохранить до 1868 г. Ему выдавали более двух тысяч бочек хлеба, под названием мельничного оброка; после 1828 г., его заменили отпуском хлеба из казенных магазинов; в распоряжении университета находились «пребендные гейматы», которые были заменены казенными гейматами, находившимися около гор. Гельсингфорса; университет получал еще «мантальные деньги», поземельный оброк с шести «бенефиционных пасторатов или аннекс» и т. п. После пожара, все это было отобрано и заменено соответствующим вознаграждением от казны. Кроме того, университет давно уже пользовался правом сбора доходов с вакантных мест главных пасторов в новой Финляндии и в Выборгской губернии. 1 мая 1827 г. право это прекратилось; но в виду того, что университет пострадал от пожара, гр. Ребиндер испросил Высочайшее соизволение на продление этой льготы еще на 30 лет. Затем университету передали сбережения, сохранившиеся в строительном фонде г. Гельсингфорса (185.000 р.). Наконец, здание университета в Або, насколько оно после пожара могло быть использовано, университетская клиника и пр. предписано было взять в ведение Сената, с выдачей за них соответственного вознаграждения.

В частной, весьма значительной, переписке гр. Ребиндера с Закревским за эти годы обсуждались самые разнообразные подробности строительных вопросов. Сложное дело требовало большего внимания и не могло, конечно, обойтись без разных осложнений. Попутно не мало хлопот причинили администрации корыстные стремления гельсингфорсских домовладельцев.

19 ноября 1827 г. Закревский писал Ребиндеру: «В течение четырех лет я имел случай познакомиться с характером гельсингфорсских граждан и удостовериться, что корыстолюбие и интерес управляют единственно всеми их действиями, а потому я не был слишком удивлен их поведением, касательно возвышения цен на квартиры, и по сему поводу писал к ландсгевдингу, чтобы он имел особенное наблюдение, дабы цены сии удерживались в прежнем положении».

По поводу этой алчности, Ребиндер ответил Закревскому: «По приезде моем сюда (в Гельсингфорс), узнал я, что лишь только решение касательно перемещения университета сделалось известным, то граждане, владельцы домов, только и толковали о возвышении цен на квартиры. Один из богатейших купцов потребовал безрассудную цену за несколько комнат и двое профессоров, приехавшие из Або для отыскания квартир, были так озадачены этим, что отправились опять обратно, не исполнив намерения своего. Я находил поступок сей вовсе невеликодушным, чтобы не сказать более, особенно со стороны людей, коим представлялись все выгоды относительно тех, кои все потеряли.

«Вследствие сего, позволил я себе сказать одному из бургомистров, пришедших ко мне, что если будут увеличивать цены на квартиры выше всякой справедливости и до той степени, что студенты будут в затруднении касательно отыскания себе оных, то канцлер университета почтет себя принужденным жаловаться генерал-губернатору и что его превосходительство слишком справедлив, чтобы не привести этого в должный порядок. Слова сии произвели свое действие, ибо после сего перестали говорить о повышении цен на дома».

Вместе с тем Ребиндер удостоверял: «Здесь и во всем крае вообще все тихо, и везде, кажется, жители счастливы и довольны».

В письме к Ю. Ф. Аминову проф. Фаттенборг также касается вопроса о ценах на квартиры и говорит: «Таково большинство из наших соотечественников: один радуется несчастью другого и корыстолюбие гложет всех».

25 декабря 1827 года Закревский вынужден был написать письмо очень определенного содержания гельсингфорсскому бургомистру. «Граф Ребиндер сообщил мне, что коль скоро решение касательно перевода университета в Гельсингфорс сделалось известным, то граждане, владельцы домов, тотчас начали помышлять о возвышении цен на наем оных и некоторые уже запрашивали невероятные суммы за весьма посредственные квартиры. Сей поступок гельсингфорсских граждан служит новым доказательством их особенного корыстолюбия, ибо они поступают таким образом относительно своих соотечественников, лишившихся всего состояния. Вследствие сего, прошу ваше превосходительство принять все зависящие от вас меры для удержания цен на наем домов в справедливых границах, дабы профессора и студенты, по прибытии их, не встретили особых затруднений в сем отношении. В противном же случае, и если вы не будете иметь надлежащего успеха, то прошу немедленно меня о том уведомить, и я по долгу звания своего приму такие меры, кои, надеюсь, будут действительны. Вы объявите это жителям сего города, но предупреждаю также, сему предмету, останется на личной ответственности вашего превосходительства».

Архитектор Карл Людвиг Энгель

Письмо повлияло. В ответе Густава Эрна значится: «Так как слух разнесся, что хозяева домов города Гельсингфорса намеревались возвысить цены на наем их, по случаю перевода Александровского университета, то я предписал, чтобы вышеупомянутые хозяева находились бы в ратуше 26 ноября (8 декабря), дабы сделать им разные усовещевания, должные в сем случае, а сколь таковой поступок будет постыден против претерпели потерю всего своего имущества, по случаю ужасного пожара. Сии меры были мной предприняты за два дня, 24 ноября — 6 декабря, до того, как я имел честь получить от вашего превосходительства письмо. К удовлетворению моему, все собрание дало мне обещание, чтобы я был совершенно покоен и что никто из них не возвысит цены против прежних времен. Смело могу уверить, что цены на наймы не увеличатся, по случаю приезда профессоров и студентов Александровского университета. Напротив, многие студенты в первое время нашли даже даровые помещения в частных квартирах».

Желая облегчить участь тех, которые вынуждены были переселиться, генерал-губернатор не ограничился перепиской с бургомистром. По докладу А. Закревского, 9 — 21 декабря 1829 г., последовало Высочайшее повеление раздавать участки, ближайшие к месту, назначенному для здания университета, тем из членов университета, которые, по переселению из Або в Гельсингфорс, пожелают построить для себя собственные дома. А несколько ранее, всем служащим при университете был выдан годовой оклад, в виде пособия на переезд.

Прошло три года и Гельсингфорс украсился новым зданием университета. Задуманное К. Л. Энгелем здание было возведено в простом, но изящно величественном стиле ренессанса, с обширным вестибюлем, украшенным дорическими колоннами, и с прекрасной полукруглой актовой залой со скамьями, расположенными амфитеатром. В новом создании талантливого К. Энгеля еще раз проявлено было благородное и скромное величие архитектуры.

Вслед за главным зданием, возникли другие необходимые для университета постройки: астрономическая обсерватория, с которой открывается привлекательный вид на Финский залив, изящное здание библиотеки, анатомический кабинет, обширная лаборатория, оранжереи ботанического сада и др., которые вместе обошлись более миллиона рублей (4^1/2 мил. мар.). Все ценное, что уцелело в Або от огня, было перевезено в Гельсингфорс. Спасены были: большой бронзовый бюст Александра I работы Жана Марто, подаренный университету гр. Н. Румянцевым, старинная кафедра, массивные двери актовой залы, несколько портретов и красная мантия ректора, а главное — серебряный ларец, заключающий в себе грамоту об учреждении университета. — «Даже эти памятные предметы не оставили старому Або», — вздыхали горожане, видя, как Гельсингфорс завладевал вековым наследством разжалованного из «столицы» инвалида.

Новому университету с разных сторон усердно приносились богатые дары, для пополнения библиотеки и ученых коллекций. Николай Павлович прислал в дар большую медицинскую библиотеку (I. V. Rehman’a), содержавшую 2800 томов и в 1836 г. — часть библиотеки графа фон-Сухтелена. Свой признательность университет выразил благодарственным адресом. Наследник Престола подарил экземпляр Daktyliothek — дактилиотеку Липперта с 3.000 снимков и оттисков с антиков; Великая Княгиня Мария Николаевна пожертвовала медаль (черты лица герцога Лейхтенбергского) работы гр. Толстого. Сальберг привез научную коллекцию из Бразилии. Доктор Иван Хеннинг пожертвовал университету свой библиотеку. Ревельский купец Г. Ф. Беннинг прислал почти 2 тысячи монет и медалей (в 1833 г.). Крестьянин одного финляндского прихода выслал 50 бочек ржи. И т. д.

В 1829 г. разрешено было произвести подписку в пользу университетской библиотеки. Отозвались учебные заведения и частные лица. Наиболее щедрый дар был получен из Дерпта, который выслал 3500 томов. Рижский книгопродавец (Гартман) выслал книг на 5.337 р. с. Уже в 1836 г. университет имел 40.000 книг.

Профессору Соловьеву, в течение 5 лет, выдавали по 3 тыс. рублей ассигнациями на собирание скандинавских источников по истории России и Финляндии.

В конце 1831 года новое здание было передано университету, а вскоре, — по выражению местного оратора, — «финские музы, при самых благоприятных предзнаменованиях, могли вступить в свой новый прекрасный храм». Это они и сделали 7 — 19 июня 1832 г., когда состоялось освящение университетского здания. Освящение явилось национальным торжеством, зарей нового времени в области просвещения и образования края. Вспоминали о бывшем несчастий, а быстро происшедшая перемена казалась почти волшебной: в пять лет из пепла, подобно Фениксу, возникло здание, превзошедшее своим великолепием прежнее.

Освящение университета происходило по принятому в крае обычаю. Ректор Хельстрем издал на латинском языке in folio пригласительный акт-программу. К назначенному часу актовый зал наполнился представителями всех классов и сословий. На кафедру вошел профессор красноречия Юхан Габриэль Линсён — непременный оратор всех торжественных собраний. Тепло и торжественно на шведском языке говорил он о сродстве финского народа с человечеством. Он хвалил благотворное влияние скандинавской культуры на финнов. С гордостью он отметил значение финского экономического общества и только-что основанного финского литературного союза.

Юхан Габриэль Линсён

После Линсёна говорил профессор русской литературы Соловьев. На русском языке он произнес речь о литературных совершенствах нашего государственного языка. «Тогда,и еще долго впоследствии, — писал Авг. Шауман, — считалось необходимым произносить русскую речь при всех торжественных случаях в университете». На финском языке в университете долго еще не говорили.

Хор исполнил новую кантату и все в торжественной процессии отправились в старую шведскую церковь, где пробст произнес проповедь об Иисусе, как о первом учителе. Когда собрание запело псалом «Тебе Бога хвалим», загремели орудия, поставленные в Брунспарке, на Ульрикасборгской скале и торжество освящения было закончено.

Новый вице-канцлер, А. П. Теслев, от имени университета, дал обед; по обычаю времени, тосты сопровождались пушечными выстрелами. Государь, поздравляя Императорский Александровский университет, выразил желание, чтобы в новый период своего существования он «обогатился людьми, достойными носить имя верных финнов, усердных слуг Престола и Отечества».

Истолкователем «всеобщего голоса верноподданнической благодарности» выступила консистория университета. Всеавгустейшему Монарху представили обширный адрес, в котором значилось, что университет «истинно отеческими попечениями и могущественной десницей Его Императорского Величества» после пожара вызван из пепла и развалин с неимоверной поспешностью; что университет носит бессмертное имя Александра Благословенного и явится для многих грядущих веков святилищем истинного страха Божия, ученого просвещения и чистой нравственности. Прося Государя принять выражение глубочайших чувств верноподданнического благодарения и преданности, консистория прибавляет: «История и потомство должны воздвигнуть Вашему Императорскому Величеству памятник, достойный бессмертных и неисчислимых благодеяний, оказанных нашему высшему отечественному святилищу наук». Все члены консистории подписали свои имена по-русски.

Вообще университет края за время русского владычества стал заметно процветать. Первое столетие своего существования он находился в весьма бедственном положении вследствие того, что шведская казна иногда не только ничего не отпускала на библиотеку и ученые коллекции, но даже профессора по целым годам оставались без жалованья. В 1802 г. было заложено основание нового каменного здания для университета в Або. Светлая же эпоха университета началась со времени присоединения Финляндии к России, когда Александр I, отпустив значительные суммы, повелел расширить строившееся здание, пополнить разные научные собрания и удвоить штат наставников[5].

Со временем перемещения университета в Гельсингфорс, совпала замена его старинной «конституции» новым уставом 1828 г. Первоначальный проект его был составлен в Гельсингфорсе, где в основу его положили упсальские конституции. Пересмотр устава произведен был в Петербурге особой комиссией, под председательством министра народного просвещения, светлейшего князя К. Ливена.

Университету указана была двоякая цель: содействовать успехам «наук и искусств» в Финляндии и «образовать финляндское юношество для службы Государю и Отечеству».

В научном отношении он разделен на четыре факультета: богословский, юридический, медицинский и философский с отделениями историко-филологическим и физико-математическим.

При поступлении студентов, у них никто не спрашивает, к какому факультету они намерены причислиться. «Разделения по факультетам (равно как и курсов) у нас вовсе нет для студентов, еще не имеющих никакой ученой степени», писал Я. К. Грот. Всякий слушает, каких профессоров угодно и готовится, к какому экзамену пожелает. Сегодня он философ, а завтра, никому не говоря, может сделаться юристом.

Во главе управления университета стоял Канцлер, в руках которого сосредоточивалась вся распорядительная власть; он же докладывал все дела университета Монарху.

Наследник Цесаревич Вел. Кн. Александр Николаевич, Августейший канцлер университета

На ректора устав 1828 г. возлагал дисциплинарный надзор за студентами, профессорами и другими служащими при университете и председательствование в коллегиальных органах. Ректор избирался консисторией на три года. Вице-канцлер «сколько от него зависит, — начертал Александр II в бытность свой канцлером, — внушает как преподавателям, так и студентам, что, будучи хорошими финляндцами, они никогда не должны забывать, что они в то же время суть подданные Императора Всероссийского».

Смена ректора была обставлена церемонией. Я. К. Грот дает следующее её описание: Прежний, Лагус, сказал предлинную латинскую речь; потом новый взошел на кафедру и принял от него законы, Библию, ключи, мантию и поздравление с рукопожатием. Все это соединено с церемониями, довольно странными в наше время, но исполненными почтенной важности. После речи и молитвы все отправились процессией в лютеранскую церковь».

Студенты издавна группировались по областям Финляндии в так-называемые «нации» (землячества), получившие в 1828 г. официальное наименование отделений (afdelning). Но в этом делении усмотрена была политическая окраска и по уставу 1852 г. их стали распределять по факультетам.

В 1826 г. в университет был определен преподаватель русского языка и установлена первая стипендия для изучающих этот язык в Москве. «Изучение Российского языка со дня на день, — писал впоследствии Ребиндер, — становится более необходимым для финляндского юношества».

Суд при университете творился консисторией и «комиссией надзора за благочинием и учением». Гражданская юрисдикция сосредоточивалась в особом суде, состоявшем из 5 профессоров.

Университету предоставлено было содержать свой типографию, издавать катехизисы, книги духовных песней на финском языке и календари. Библиотека его получала по одному экземпляру всех выходивших в России сочинений.

Факультеты возводили в ученые степени магистра и доктора, но, кроме того, с древних времен сохранился обряд промоции, обставленный большой торжественностью. Промоция происходила каждые три года. В день торжества совершалось шествие в актовый зал университета. В шествии участвовал ректор, облаченный в пурпуровую мантию. Один из профессоров (промотор), взойдя на «Парнас» (кафедру) произносил речь. Затем задавался магистерский вопрос, на который отвечал Primus из магистров. После того промотор возлагал на магистров лавровый венок и вручал каждому золотое кольцо докторам давалась шляпа, обшитая шелком. Первым надевал шляпу промотор, его примеру следовали другие доктора. Ultimus докторов благодарил всех особой речью. Играла музыка и производились пушечные выстрелы. Венки для магистров изготовлялись накануне избранными ими девицами. Праздник заканчивался банкетом и балом. На эти промоции, являвшиеся своего рода национальными празднествами, съезжались родственники магистров и докторов со всех концов Финляндии.

Большинство выдающихся финляндских профессоров и многие молодые ученые, с целью расширения круга познаний, как указал Як. Грот побывали заграницей, но в 1849 г. в Финляндии, как и в России, подобные поездки были воспрещены.

«Все наши профессора — люди с большим достоинством», — аттестовал Грот своих университетских коллег.

Из профессоров этого периода едва ли не наибольшую известность приобрел астроном Аргеландер. Он приехал из Пруссии. При университете состоял с 1828 по 1837 г. Приглашенный в Боннский университет, он покинул Гельсингфорс, награжденный русским орденом.

Известность иного рода приобрел проф. Авцелиус, и так как его дело возбудило в Финляндии много толков, то представим его по тем, частью неопубликованным, первоисточникам, которые нам удалось обнаружить.

Сенат в Гельсингфорсе

Группа профессоров провожала Израэля Вассера, уезжавшего в Стокгольм. Ему поднесли серебряную вазу с латинской надписью из Горация: «Он покидает сию землю, чтобы перенестись в страну света». Бдительное начальство Николаевского времени заметило двусмысленную надпись и принялось за розыски. Наибольшее рвение при этом проявил гр. Ребиндер: он узнал всех участников, достал копию с прощальной речи Вассера и обо всем исправно отрапортовал генерал-губернатору Закревскому, в письме от 17 — 29 июня 1830 г. Перечислив участников подписки на вазу и отстаивая попутно их благонамеренность, гр. Ребиндер продолжает: «Во всяком случае, мне кажется, что подпись сия имеет двоякий смысл, и если не хотели именно выразить в ней ничего дурного, то они были виноваты в большой безрассудности при употреблении подобного двусмыслия... Впрочем, я не нахожусь в возможности объяснить, как господа сии и прочие могли до того забыться, ибо я сего не понимаю. Полагаю, что г. Авцелиус был главным возбудителем всего происшедшего... Хотя лукавый сей человек умел себя отстранить, однако достоверно, что самый этот Авцелиус давал один из сих прощальных обедов, на которых произносили речи, нелепости и тосты». Гр. Ребиндер, пересылая речь Вассера, просит Закревского не показывать ее, чтобы по почерку не узнали агента.

А. А. Закревский согласился с мнением Ребиндера, что участники в подписке на подарок люди умные и с достоинствами, «но тем непростительнее для них таковой поступок, в некоторых отношениях противный видам правительства, и тем соблазнительнее для молодых людей пример, ими поданный. Трудно поверить, чтобы они не имели какой-либо посторонней причины, кроме изъявления благодарности, и чтоб не постигали явной двусмысленности надписи». Закревский просит сообщить ему имена сенатских чиновников, подписавшихся на подарок, и прибавляет: «Насчет г. Авцелиуса надобно принять какие-либо решительные меры: или удалить его из края, или отнять у него возможность вредить влиянием своим на молодежь».

Авцелиус шведский уроженец, но, переехав в Финляндию, присягнул на русское верноподданство. Как доктор прав, он в 1818 г. получил кафедру в Абоском университете. За вредное влияние на студентов и профессоров он был уволен, в 1822 г. с пенсией в 3.000 р., но с тем, чтобы он покинул Финляндию. Под предлогом слабого здоровья, он остался. В его удалении из университета главную роль сыграл вице-канцлер гр. И. Ф. Аминов, которому усердно содействовал гр. Ребиндер. Ребиндер признавал Авцелиуса за человека талантливого и полезного, если руководить им твердой рукой; но в то же время видел в нем личность ненадежную, двойственную, склонную к интригам, труса и искателя счастья. Увольнение его должно было, по мнению графа, внести успокоение в академическую республику. Авцелиуса считали человеком способным на всякий поступок. Он побуждал разных лиц к тяжбам и помогал обеим сторонам. Он принял участие в спорах донационных крестьян. Он обманул публику подпиской на какую-то книгу. Начался Польский мятеж. А. Закревский, внимательно следя за неблагонадежными, видимо, воспользовался проводами Вассера и словесно доложил Государю об отставном профессоре Авцелиусе. Первоначально положено было отправить его к Австрийской границе, но затем передумали и послали его в Вятку, где он состоял под надзором полиции. Жена и дети оставались сперва в Финляндии, но затем переехали в Стокгольм.

В Вятке Авцелиус жил тихо, и потому местное начальство хлопотало об его освобождении. Имелось в виду водворить его в Кексгольме, но поселили (в 1835 г.) в Вильманстранде, где не опасались его влияния на жителей, состоявших преимущественно из купцов и низших сословий. В Вильманстранде он находился под наблюдением Выборгского губернатора гр. Маннергейма, который читал его письма и обо всем доносил кн. Меншикову. Из Вятки и из Вильманстранда Авцелиус писал гр. Ребиндеру. В первом письме он просил графа заступиться за него перед Закревским, жалуясь на то, что его держали среди преступников, подымавших оружие против Коронованной Особы. Польские повстанцы, — писал Авцелиус, — знали свой вину; он же, профессор, находился в ссылке, и никто ему не объявил, в чем он провинился. Из немецкой энциклопедии он вычитал, что осужден за свои политические воззрения. Авцелиус просил предать его финляндскому суду (окт. 1831 г.). Во втором письме он изложил свой печальную судьбу и свои воззрения на Монарха (1835 г.).

По просьбе Авцелиуса, ему разрешено было поселиться в г. Вендене, Лифляндской губернии. Здесь, в 1838 г., он обратился с обширным письмом к д. т. с. гр. Сиверсу, указывая на свое печальное положение. Оказывается, что жена его умерла, а дочь, похоронив мать, пешком, через лед залива, пришла обратно в Финляндию из Стокгольма, причем лед четыре раза разламывался под её ногами. Вел себя Авцелиус в это время безукоризненно, приобретя в Вендене «всеобщее уважение и искреннее сострадание», почему гр. Сиверс (1839 г.) горячо поднялся на защиту «безвинного страдальца», прося об его освобождении. Он просил также о даровании средств на возвращение остальных его детей из Швеции. Авцелиусу разрешили, по его усмотрению, поселиться в любом месте Остзейского края. В последние годы своей жизни он переписывался с академиком Шёгреном. Умер в 1850 г., 70 лет.

В осенний семестр 1828 г. число студентов, как значилось в печатном списке, не превышало 339. В следующие затем тридцать лет оно возросло всего только на тридцать человек, так как в осенний семестр 1858 г. равнялось лишь 369.

Жизнь в студенческой, среде абоского периода носила на себе еще заметные следы грубости нравов и своеволия, закреплявшиеся старинными традициями. Пьянство и драки между студентами были обычными явлениями.

В первое время по перенесении университета в Гельсингфорс, среди студенческой корпорации жили еще старинные сословные предрассудки и прежняя спесь, которая всегда пышно развивалась в маленьких университетских городах. Драки и организованные стычки с мастеровыми и рабочими также составляли в начале нередкое вечернее развлечение гельсингфорсских студентов. Ссоры и пререкания в трактирах и кондитерских, на улицах и в театре, на пикниках и публичных балах, между студентами и военными, приказчиками, полицейскими и др. причиняли немало забот ректору и другим университетским властям.

Национальное чувство не достигло еще той степени развития, чтобы вызвать более высокий подъем среди академической молодежи. Лишь из Эстерботнийского отделения изредка слышались намеки на просыпавшееся национальное самосознание.

Студенты еще в Або получили мундиры: синий фрак с золочеными пуговицами и стоячим высоким застегнутым воротником, украшенным золотым лавровым венком; добавьте к этому шпагу и треуголку и перед вами студент во всей своей красе. К 1832 г. вышло разрешение носить рабочий сюртук или вицмундир. Традиционная лира на фуражке существовала и тогда, но по своим размерам она превосходила нынешнюю.

Мундиры имели также и магистры, с расшитыми золотом воротниками; короткие, доходившие до колен, брюки, шелковые чулки и башмаки с золотыми пряжками дополняли их парадное одеяние.

Введение мундира считалось тогда необходимым, в виду происходивших столкновений и вследствие вообще грубых выходок, которые позволяли себе тогдашние студенты.

Университетская молодежь всегда требовала известного присмотра и А. Закревский, видимо, не спускал с неё своего бдительного глаза. Из Петербурга он просил (в 1827 г.), чтобы ему давали сведения о высылаемых студентах; а ландсгевдингу предписывал иметь за ними особый надзор. В мае 1827 г. гр. Ребиндер отправился в Або, и А. Закревский опять интересуется поведением студентов. Он писал жандармскому подполковнику Вульферту, желая знать, «подействуют ли на них меры, за которые он (гр. Ребиндер) возьмется, для прекращения их беспорядков». Речь шла о каких-то песнях, но Ив. Вульферт утверждал, что «те песни и слова вовсе невинные». Гр. Ребиндер потребовал сперва от губернатора и полицеймейстера сведений о поведении студентов и затем, собрав консисторию, объявил строгое повеление Государя усерднее наблюдать за ними, причем всякое пение студентов на улицах и в публичных домах воспретил. Прежний канцлер университета гр. Аминов, по мнению Ив. Вульферта, совсем даром получал ежегодно 6 тысяч рублей.

Школа кантонистов, ныне военный госпиталь, и церковь Св. Троицы

У Закревского имелись какие-то особые сведения и потому в следующем письме он корит Вульферта за то, что тот «не донес всей сущей правды, ибо студенты пели всегда большими партиями». «Государь не любит шалунов», — прибавляет Закревский. Ив. Вульферт просит извинения у его превосходительства, признавая, что «действительно не сущую правду донес графу Ребиндеру на счет известных песен». Все произошло от неполной его осведомленности. Только теперь Ив. Вульферт узнал от графа о действительном содержании песен, которые хотя и пелись студентами, но не на улицах и не в публичных собраниях.

В декабре 1830 г. Ребиндер, со слов и. д. вице-канцлера университета ген.-лейт. графа Штевен-Штейнгеля, докладывал, что в университете все в порядке, а юношество вело себя «добропорядочно»; короче — все состояло в полной тишине и спокойствии...

Но затем начинается ряд студенческих шалостей. Впрочем, мартиролог их не велик.

Ночью 19 апр. 1831 г. в Гельсингфорсской православной церкви Св. Троицы шло торжественное пасхальное богослужение. Кучка рабочих желала протолкаться в церковь. Жандармы их не пропустили и задержали двоих. Один из задержанных оказался студентом. Товарищи стали их выручать. В жандармов направлено было два камня, не причинивших им особого вреда. К концу же богослужения в окно алтаря влетел небольшой камень. Таково донесение полк. Вульферта. Виновника не удалось отыскать, несмотря на старания полиции и на то, что город назначил 500 р. награды за его открытие. Не было, однако, сомнения в том, что выходка — дело рук студентов, которые тогда в большом числе ежегодно ночью из любопытства собирались около церкви. Генерал-губернатор А. А. Закревский, собрав преподавателей и чиновников, в резких выражениях дал им понять свое неудовольствие. Граф Ребиндер в качестве и. д. канцлера поспешил из Петербурга, призвал к себе ректора, а также инспекторов отделений и заставил всех представителей университетской дисциплины выслушать самое грозное внушение. Он порицал слишком мягкое отношение их к студентам и предупредил, что в случае повторения истории университет будет закрыт, а профессорам прекратится выдача жалованья.

В то время, когда расследование дела было в полном ходу, гр. Канкрин, 5 мая 1831 г., представил Государю краткую записку, в которой собственноручно писал, что в Гельсингфорсе, в пасхальную ночь, произведены разные неистовства у дверей греко-российской церкви. Сведения он почерпнул из письма, полученного из Або. Канкрин прибавляет, что, вероятно, местное начальство донесло об этом, но он, граф, счел необходимым осведомить Государя «на всякий случай». Николай Павлович надписал карандашом: «Мне уже известно; но не столь важно, как мне самому в начале казалось. Негодование и страх от сего случая был общий, и виноватые судятся по всей строгости законов в Финляндии, как на сей предмет определяют: смерть. Закревский с тем едет, чтобы видеть, что делается».

Вскоре после описанного эпизода случилась более серьезная история, которую, однако, успели замять. При известии о вспыхнувшем в Польше восстании, в одной кофейне кто-то из молодых университетских преподавателей предложил «тост за поляков». Его заставили замолчать, но начальство узнало о случае и успело даже довести его до сведения Николая I, который готов был всех участников сдать в солдаты. Тосту дали, однако, выдуманное толкование, и дело прекратилось.

«10 — 22 февраля 1834 г., — значится в дневнике Зах. Топелиуса, — 150 человек студентов кричали: «vivat cancellarius» Теслеву, «vivat» Линсену и «pereat» Лагусу, собираясь толпой под окнами этих лиц».

Осенью возобновились беспорядки вследствие того, что консистория не избрала Рунеберга адъюнкт-профессором греческой и римской литературы.

Очагом волнений являлось эстерботническое отделение. У этих «афинян Финляндии» кураторствовал Снелльман.

В ноябре 1834 г. полицеймейстер г. Гельсингфорса докладывал А. П. Теслеву о мелочных недоразумениях на клубном бале.

В 1835 г. в Гельсингфорсский университет просился студент Дерптского университета Лангель; но оказалось, что, находясь в Дерпте, он принадлежал к числу членов открытого в 1833 г. тайного общества «Buischenschaft», и ему в приеме было отказано, тем более, что, с 1826 г., всем чинам университета воспрещено было принадлежать к тайным обществам и масонским ложам.

Когда начальником края сделался кн. Меншиков, университет был ему отрекомендован не особенно лестно. Финляндец-автор поданной князю записки — особенно недоволен нравственным воспитанием юношества; но он в своей оценке излишне строг и даже несправедлив. Поступив в университет, юношество, по его мнению, освобождается от всякого надзора и посвящает свое время «только шалостям и непозволительным удовольствиям». «Студенты проводят в университете несколько лет без всякой для них пользы. Кое-как отделавшись от академических испытаний, они поступают на службу, оскверняя ее своим поведением, своей негодностью и нечестностью. К сожалению, сии примеры нередки».

Приезда Государя ожидали давно (1829 г.) и велась уже оживленная переписка, вызванная возникшими многочисленными вопросами. А. Закревский разъяснял недоразумения своими резолюциями: триумфальных ворот не воздвигать; «Государь сего не любит»; относительно бала «в свое время уведомлю» и т. д.

Закревский утвердил даже особые «Правила к руководству по гражданскому ведомству Финляндии по случаю путешествия Его Императорского Величества в оный край». Они составили отдельную брошюрку в 10 печатных страниц. В ней говорилось о дорогах, станциях, лошадях, ночлегах, проводниках, о припасах для Императорского стола и т. п.

31 июля — 11 авг. 1830 г. Государь выехал из Петербурга. Сопровождавший его граф А. X. Бенкендорф в своих записках говорит:

«Мы отправились в дрожках, экипаже, в каком Император всегда езживал по Финляндии.

За несколько станций до Выборга, дрожки сломались, и мы вынуждены были пересесть в запасные, менее покойные и еще менее прочные, чем первые... В Выборге мы остановились у православного собора, на паперти которого ожидали Государя губернатор и все власти. По осмотре им укреплений, госпиталей и немногих казенных зданий, украшающих этот городок, мы, переночевав в нем, на следующий день пустились далее. Езда на маленьких почтовых лошадках, поставляемых крестьянами в натуре, по заведенной между ними очереди, часто почти совсем без упряжи, далеко не безопасна. Надо иметь своего кучера, свои вожжи и сбрую; кроме того, эти лошади приучены спускаться с гор во всю прыть, что грозит беспрестанной опасностью. Впереди нас ехал, в маленькой одноколке, местный исправник, который при каждом спуске поднимал над головой шляпу, в знак того, чтобы государев кучер сдерживал лошадей. Потом его одноколка улетала с ужасающей быстротой, и мы точно также стремительно уносились за ней, вопреки всем усилиям нашего Артамона, дивившегося, что ему не удается совладать с такими клячонками.

На одной из станций Государь пересел в простую крестьянскую тележку, а я поехал вслед за ним, в такой же. В нескольких верстах в сторону от большой дороги находятся те приморские гранитные скалы (Пютерлакс), из которых добыли колонны, украшающие Исаакиевский собор, и из которых в это время вылащивали огромный монолит для памятника Императору Александру. Тропинка, которой мы туда следовали, вела, казалось, прямо ко входу в ад. По окраинам её находились: густой лес из старых, обросших мхом елей, перегнившие стволы, опрокинутые или вывороченные с корнями деревья, местами скалы. Глухой шум, казавшийся сначала завыванием бури, все возрастал по мере того, как мы углублялись в эту пустынную местность; потом мы расслышали стук железа о камень, а наконец, еще более приблизясь, были оглушены невыразимым треском от одновременных ударов в приставленные к скале ломы нескольких огромных молотов, которыми рабочие отделяли монолит от гранитной массы. Весь этот народ, пришедший сюда изнутри России, остановился на минуту, чтобы прокричать Государю «ура!» и потом снова приняться за свое дело. В ночь с 12 на 13 авг. н. ст. Государь при был в Фридрихсгам. Произведя осмотр корпуса (13 авг.), Государь поехал в Борго». На улицах Борго было так тесно, что Государь тогда же, прибыв в Гельсингфорс, сказал Закревскому, что город должен быть перестроен и «к царственному городу страны песен» стали пристраивать новую часть.

Под вечер 14 августа Государь прибыл в Гельсингфорс, где был встречен у русской церкви Св. Троицы генерал-губернатором, графом Закревским, со всеми властями, русскими и финляндскими. Поместился он в приготовленном для него генерал-губернаторском доме.

Гельсингфорс за последнее время украсился многими прекрасными зданиями. Государь осмотрел их. Был произведен смотр л.-гв. финскому стрелковому батальону. Он состоял из местных уроженцев, но обучался «на русский лад». Сенатская площадь и окна, выходившие на нее, были полны народа.

На другой день Государь на катере переехал в Свеаборг. Крепость и расположенные в ней батальоны были осмотрены, однако, Государь остался «не слишком доволен». Обед происходил на линейном корабле, на котором прибыл кн. Меншиков. «Вид с этого корабля, обнимавший весь новый город, Свеаборгскую крепость, близлежащие шхеры и все пространство гавани, был очарователен», — прибавляет гр. А. X. Бенкендорф.

Граф А. X. Бенкендорф

«Сердечный прием, сделанный Государю всеми классами населения, быстрое возрастание столицы, наконец, общий вид довольства не оставляли сомнения в выгодах благого и отеческого устройства, данного этому краю. Прежние навыки, предания и семейные союзы не могли не поддерживать еще до некоторой степени симпатической связи его со Швецией; но материальные интересы и управление, столько же либеральное, сколько и национальное, уже производили свое действие, и все обещало России в финляндцах самых верных и усердных подданных».

2 — 14 августа 1830 г. А. Закревский был возведен в графское достоинство. Это пожалование состоялось по просьбе Финляндского Сената. В рескрипте, после указания на его заслуги, говорилось: «Сей знак Нашего Монаршего благоволения Мы оказываем вам с тем большим удовольствием, что оный согласуется с желанием, изъявленным Нашим Финляндским Сенатом, соединить вас более теснейшими узами с согражданами Финляндской нации и считать в числе сочленов оной». Для Закревского эта Монаршая милость была особенно приятна, так как, — по собственному его признанию, — он «никак не ожидал, чтобы финны были столь благородны и несмотря на строгость мой с ними, для собственной их пользы, решились просить Государя, который с удовольствием их просьбу принял и тотчас велел заготовить надлежащие бумаги графу Ребиндеру. И это так было секретно сделано, что я ничего не знал, и мне первый о сем объявил Государь».

Государь вернулся в Петербург очень довольный своим путешествием.

В общественном мнении держалось убеждение, что Финляндия, как страна северная и при том еще гранитная, менее других доступна инфекционным болезням, особенно холере, свойственной жаркой и низменной Индии. «Холерные эпидемии 1831, 1848 и 1853 гг., — говорит доктор А. Генериц, — опровергли это ходячее мнение. Появление холеры в Финляндии обыкновенно находилось в связи с распространением её в России и особенно в Петербурге». Первая эпидемия вспыхнула в 1831 г. Ее занесли в Выборг на судах, почему в главных гаванях края были учреждены карантины, а по дороге в Петербург — поставлен кордон из крестьян. Холера поразила особенно болотистые предместья Выборга и деревни, пограничные с Олонецкой губернией. Затем эпидемия прошла по городам: Борго, Гельсингфорсу и Або, а также по кр. Свеаборгу, т. е. охватила побережную полосу. Наиболее пострадали Гельсингфорс и особенно Або, который имел всего 11,352 жителя (захворало 377 чел., умерло 234, т. е. 62%). Во всей Финляндии заболело 1,258 и умерло 681 чел.

На лекарства и врачебные заведения всей медицинской части употреблено было всего за этот год около 16^1/2 тыс. руб.

Действие болезни, видимо, не считалось особенно губительным, если Сенат не согласился увеличить на восемь человек число экстраординарных лекарей.

Современник, видевший нашествие ужасной азиатской гостьи, пишет: «Приближалась холера. Двор закутан был в тучи дыма от тлеющих куч можжевельника и смоляных бочонков; во всех комнатах пахло горькой хлористой известью; ежедневно поили мятным чаем попеременно со смоляной водой; надевались толстые набрюшники и запрещено было детям купаться, есть ягоды и пить кислое молоко, сидеть на траве и поздно оставаться на дворе».

Когда холерная эпидемия была официально признана, — это повлияло успокоительно, как всегда, когда узнаешь истину. Вскоре стало известным, что университет закроется с начала учебного года. В Або распустили учеников школ и гимназий. Вообще положение было неожиданное и во многих отношениях серьезное.

Энергично боролся с холерой в Або губернатор Л. Гартман. К сожалению, положение г. Або было таково, что Гартман предсказывал (19–31 дек. 1831 г.) возвращение холеры. И действительно, город окружен горами и болотами и пересекается рекой, воды которой медленно стекают в море. В новых вспышках холеры он винил, кроме того, обеспеченные классы, переставшие строго соблюдать диету. Среди высшего класса было много заболеваний и смертей.

Внимательно отнесся к бедствию и генерал-губернатор. По Регламенту 1809 г., — докладывал он Государю, — распорядительная часть в Финляндии предоставлена Сенату. При обыкновенных условиях такой порядок не представляет неудобств, но в чрезвычайных случаях «обряды по производству дел» Сената замедляют экстренные распоряжения. Холера угрожала как со стороны Остзейского края, так и со стороны Архангельска. Посоветовавшись с гр. Ребиндером и другими «уважаемыми по уму и образу мыслей финляндцами», А. Закревский решил предоставить сенатору Фальку особые полномочия, чтобы воспрепятствовать вторжению в край холеры. Высочайшая резолюция одобрила такое распоряжение. «Весьма благоразумно» — надписал Государь, приказав вместе с тем вступить в сношение с ген.-адъют. Кутузовым, на которого по Петербургу возложено было подобное же поручение[6]. «Благоустройство и спокойствие здесь не нарушалось, — писал Закревский в июле; малейшее покушение противу оного, получая тотчас должное возмездие, не угрожает какими-либо вредными последствиями». Сам А. А. Закревский выезжал и в Або, и в Бьернеборг для личного осмотра разных учреждений и проверки мер, установленных на случай появления холеры.

В другой раз А. Закревский сообщил своему знакомому: «Здесь жвачки (нахлебники?) мои так боятся холеры, что ты представить себе не можешь, а их сбили доктора, которые превышают всякое описание из трусости, а высший класс даже боится ко мне ездить, оттого что я осматриваю больницы, а вчера даже некоторые не приехали обедать, сказавшись больными».

В 1831 г. холера была впервые в Петербурге и навела на её обывателей ужас. Государь с семейством переехал в Петергоф, который был окружен кордоном. Рассказывают, что во время обеда в Монплезире, в разгар холеры, Государь взял со стола блюдо с фруктами и бросил его в море, объявив, чтобы никто из вкушавших фрукты не приближался к нему.

Трудно себе представить, какая ужасная сцена разыгралась в дни холеры в Сальминском приходе в 1831 г. по Р. Хр. в культурной стране, среди последователей христианской религии. Трудно поверить всем диким подробностям кровавого эпизода, если бы перед нами не находился подлинный официальный документ.

В Сальминском приходе, на восточном берегу Ладожского озера, недалеко от границы Олонецкой губернии, учреждены были два карантинных заведения, одно для приходящих судов, а другое — для прочих приезжих в деревне Грозной. Смотрителем карантинных заведений назначен был коронный ленсман Нейглик. Обнаружив холерные заболевания в одной деревне, ленсман запретил жителям её сноситься с другими обывателями, для чего учредил стражу, под надзором отставного унтер-офицера, которому одновременно даны были для хранения разные лекарства от холеры. Обыватели оцепленной деревни (Мийнала), недовольные обязанностью содержать кордон, стали собираться на совещания. Затем у них появилась охота уничтожить лекарства, в предположении, что они ядовитые. Первое нападение крестьяне произвели на унтер-офицера; его избили, разорвали на нем одежду, связали руки и заперли в хлев. Бунтовавшие крестьяне стали затем подстрекать людей в деревне Грозной уничтожать ядовитые лекарства, которыми, по их мнению, изводилось население.

Буйных крестьян набралось (19 — 31 авг. 1831 г.) уже около 300 человек. Часть их была вооружена ружьями, пиками, кольями. Они предприняли поход на Лехонненский карантин. Здесь жил ленсман Нейглик. Крестьяне обвиняли властей в отравлении населения. Вице-ленсман Рихтер пытался уговорить, усовестить их. Его избили. Другие крестьяне подошли к карантину, в котором находился Нейглик. Одни стали заколачивать двери снаружи, другие выбили окна, третьи кричали, что он отравляет прихожан. На бедного и ни в чем неповинного человека посыпались удары, ему выбили один глаз, у него отняли 300 р. казенных денег, отобрали лекарства и требовали выдать бочонок с ядовитым напитком. Отыскивая мифический бочонок, разобрали пол в его помещении. Нейглика связали, повалили и вновь били, изуверски истязали и секли розгами. Окровавленный, измученный, в разорванной рубахе он валялся на дворе, и озверевшие крестьяне кричали ему, что он будет заживо сожжен. В то же время били и мучили писаря и мелких служителей.

Опять принялись за несчастного Нейглика: его вновь и вновь били, толкали, топтали ногами. Достали серной кислоты, наполнили им чайник и предложили бедному ленсману выпить. Когда он отказался, ему влили все содержимое чайника в рот. Лицо несчастного почернело, кровь хлынула из горла; с ужасным стоном он катался по земле. Одичавшие люди, не переставая, наносили ему удары ногами, причем разбили ему нос. Затем, зацепив петлю за его руку, потащили по земле к карантинному дому, где привязали его к балкам пола. К стене прислонили две смоляные бочки, и здание запылало. Нечеловеческими усилиями несчастный оторвался от балки и выбежал через окно. Его заметили, схватили, привязали между двумя досками и втолкнули обратно через окно в горевшее здание. Дом и Нейглик вскоре превратились в пепел.

В дикой радости крестьяне стали продолжать свои нечеловеческие подвиги. Поймали другого ленсмана, Гростена, поймали купца... Их били, им связали руки, требуя выдачи ядовитого лекарства... Тут крестьянам пришла мысль написать Государю всеподданнейшую просьбу и для этой цели воспользовались грамотными ленсманом и купцом. В прошении, обеляя себя, они доносили Его Величеству о смерти Нейглика и о пожаре карантинного дома. «Нейглик, — писали они, — обременял содержанием караулов и раздавал ядовитое лекарство; крестьяне принудили его самого принять этого лекарства, отчего из него показался синий дым, и он сгорел». Уполномоченные подписали прошение и послали его с депутатами в Петербург. Тем временем губернатор, узнав о зверствах в приходе Салми, явился туда и потребовал военную помощь. В Петербурге депутацию арестовали и всех виновных предали суду.

Вызван был 1 батальон Вильманстрандского пехотного полка и артиллерийская команда, при двух орудиях. Начальник этого отряда был ген.-м. Эттер. — Выборгский губернатор Рамзай, сопровождаемый герадским судом и коронными чиновниками, объявил, чтобы все обыватели, желавшие доказать свой невиновность, немедленно явились к нему. Стеклось множество народа из окрестных деревень; на лицах их наблюдались смирение и покорность. Ген.-м. Эттер оцепил войсками селение Сальмис. Начался допрос. Виновные были обнаружены.

Чрезвычайная сессия герадского суда сейчас же судила привлеченных. Виновных (174 человека) немедленно отправили на подводах в Выборг. Затем дело перешло в Абоский гофгерихт. Гофгерихт приговорил главного виновника крестьянина Авдея Афанасьева к смертной казни, отсечением сперва руки, а потом головы; тело же надлежало предать колесованию, а имение отобрать в казну. Подобному же наказанию подлежало еще 41 чел. Из следующих 14-ти лишался жизни, по жребию, десятый, а остальные подлежали наказанию прутьями. Таким образом были разделены на группы все 140 чел. Но при докладе дела Государю, вследствие ходатайства Сената, всем оказана была милость: их подвергли наказанию сорока парами прутьев и разослали одних в вечную каторжную работу, других — в ссылку в Сибирь, иных заключили в крепости, подвергнув, вместе с тем, покаянию, так как все они считались православными.

В 1832 г. продолжали оставаться на страже против эпидемии. При появлении холеры, сенатору Фальку вновь были даны особые полномочия, и он, видимо, распоряжался благоразумно. — Новый начальник края часто писал Фальку, давая ему, в своих частных письмах, полезные указания. В то же время не оставались глухи и к общественному голосу. «Карантином возмущаются как в Выборге, так и в Петербурге, — писал кн. Меншиков (19 сентября — 1 октября 1832 г.) гр. Ребиндеру. Прошу Фалька сделать все возможное, чтобы не стеснять сношений». — Когда же холера ослабела, кн. Меншиков первый поспешил с приказанием «не задерживать едущих, а ограничиться их обкуриванием» (21 ноября 1832 г.).

В 1834 г. холера ожесточенно косила свои жертвы в Швеции. В Финляндии насторожились и принимали меры к встрече ужасной гостьи. Как только холера показалась в Гётеборге и наш представитель в Стокгольме, генерал граф Сухтелен, уведомил о ней русских властей, гр. Ребиндер просил Государя повелеть генералу Теслеву отложить свой объезд края и принять меры к охранению страны и успокоению умов. Газеты, видимо, помогали правительству, говоря, что в такой форме, какой холера проявилась в крае, она не опаснее других болезней. Одна газета прибавила, что население Або не изменило своих обычных занятий и даже не сократило своих увеселений.

В 1848 г. холера пробралась в местности, считавшиеся особенно здоровыми, т. е. к окрестностям озер Пэйяне, Сайма и Ладожского и распространилась до гг. Вазы и Улеоборга, где ее прежде не знали. Эпидемии способствовала в этом году крайне ненормальная погода: весна наступила в конце февраля, а в течение марта, апреля и мая стояли летние жары. Холера свирепствовала тогда во всей северной Европе и России, и наиболее опустошила Остзейский край. В Финляндии болезнь отличалась медленным течением и не проявила особенного ожесточения. В Гельсингфорсе жертвами холеры оказались преимущественно бедняки, люди нетрезвой жизни, обитатели скученных и нечистоплотных жилищ. Замечательно, что на этот раз она поражала возвышенные местности города, пощадив такую совершенно болотистую часть, как Глоэт (около вокзала). — «Холера здесь не сильна, — писал Я. К. Грот, — но в Борго она похитила очень многих, сравнительно с количеством жителей. Норденстам говорил мне, что здесь (в Гельсингфорсе) никогда не было столько посетителей, как в нынешнем году, а именно более 2.000 (впрочем, не все в одно время)». Всего в Финляндии пострадало 1.744 чел., из коих умерло 664.

Самую обильную жатву холера собрала в 1853 г., когда похищенных смертью было 2177.

Одновременно с холерой Финляндию посетил мучительный голод. «Не думайте, ваша светлость, — писал гр. Ребиндер князю Меншикову 4 — 16 августа 1832 г. из Куопио, — что я преувеличиваю, когда говорю о нищете в восточной Эстербонтии; я видел там только слезы и вопли отчаяния. Не скрой также, что очень трудно помочь этим несчастным. Кормить их всех на счет казны невозможно... С другой стороны угрожают последствия голода». Сотни семейств пытались эмигрировать, но вернулись на свои пепелища. — «Их возвращение произведет более сильное впечатление, чем все прокламации». Некоторые без паспортов и свидетельств ушли в Швецию и Норвегию. Несколько тысяч человек на неопределенное время отправились на работы в Архангельскую и Олонецкую губернии. Наибольшая нищета замечалась к северу от Улеоборга. Оттуда двинулись первые партии эмигрантов; там же «происходили брожения всяких несчастных идей».

Князь Меншиков оставался в Петербурге, а гр. Ребиндеру приказано было объехать север. Вся забота о севере была возложена на него. Там он распоряжался продовольственной частью. «Я счастлив, — прибавляет гр. Ребиндер (из Вазы 12 — 24 августа 1832 г.), — что имею дело с генерал-губернатором, который понимает настоящие интересы страны и сочувствует этой отдаленной и, говоря правду, немного забытой провинции, где Государь найдет подданных, более верных и более преданных, чем в других местах Финляндии, где благодеяния не иссякли и где царит изобилие».

На север посылались деньги и хлеб, там — в губерниях Вазаской и Улеоборгской — предпринята была осушка болот, с целью доставления заработка нуждавшимся.

Чем далее подвигался гр. Ребиндер, тем письма его становились горячее и энергичнее. «Я должен по меньшей мере верить, что мы имеем средства для этой затраты; наши финансы были бы очень плачевны, если бы не нашлось каких-нибудь ста тысяч, чтобы спасти целую провинцию от голода... Наши государственные мужи смешивают предосторожность и скупость... Жители Эстерботнии отличаются большой энергией, живостью и смышленостью. Они понимают благодеяния, но понимают также, когда их забывают. В случае войны, или политических столкновений, можно предвидеть, что этот народ примет в них участие за или против правительства. Это за или против зависит от действий правительства. Принимая меры не только к уменьшению последствий нескольких лет голода, но и для основания благосостояния этой обиженной природой провинции, можно привязать к себе народ, не угождая и не показывая ему ни страха, ни недоверия. Соображения человеколюбия и филантропии — не благоприятный ли это повод в политическом отношении, чтобы привлечь к себе умы? Неужели нельзя пожертвовать скромной суммой для этой цели? Может ли Государь лучше употребить эти деньги?».

Письма воздействовали. Князь А. Меншиков 3 — 15 сентября 1832 г. сообщил гр. Ребиндеру о желании «Его Величества прийти на помощь жителям Эстерботнии предложенными вами мерами».

«Новое благодеяние, оказанное Его Величеством жителям Севера Финляндии, составит эпоху в этой несчастной стране, в особенности по своему моральному действию... Даже среди завзятых эгоистов нет двух мнений на этот счет», — уведомил гр. Ребиндер 13 — 25 сентября 1832 г. генерал-губернатора. — «Позвольте мне быть посредником глубоко благодарного народа; могу чистосердечно сказать, что имя ваше будут благословлять не только нынешнее поколение, но и потомство».

Пютерлакские гранитные ломки (Ноябрь 1839 г.)

«Спешу вас уведомить, — писал кн. А. С. Меншиков 28 сентября — 10 октября 1832 г., — что Государь дал свое согласие на заем муки из военных магазинов»... Но успели наступить морозы; суда прекращали свой кампанию. Положение становилось особенно критическим. Надо полагать, что именно в это время распущен был слух, что хлеб, купленный в Риге, куда-то исчез. Проверка ходившего рассказа никакого злоупотребления не обнаружила.

От голода страдала тогда же и Выборгская губерния, но ее спасала близость к столице и возможность получения там заработка. Летом 1832 г. к кн. Меншикову приехали несколько крестьян несмотря на то, что были приняты меры к их задержанию в Выборге. И, кажется, приехали не напрасно, так как «Государь приказал выдавать им денежные пособия». Кроме того, приказано было собрать справки о неимущих и выдавать пособия наиболее нуждающимся из них.

Несколько позже губернатор гр. К. Г. Маннергейм, объехав во время голода свой Вазаскую губернию, доложил князю Меншикову, частным письмом 10 — 22 ноября 1832 г., что «нигде не нашел неудовольствия против правительства и принятых им мер. Всюду говорят о заботах нашего Августейшего Монарха к своим несчастным подданным и даже в тех приходах, которые не отличались высокой нравственностью, все очень тронуты этой заботливостью и уверены, что правительство все сделает для бедняков... Всюду царит тишина». Таким образом, получается основание заключить, что в Вазаскую губернию помощь поспела своевременно.

Когда нищета на севере вызывала эмиграцию, то возникали какие-то планы о переселении некоторых финляндцев в Бессарабию. «Позволить финляндцам устраиваться в Бессарабии на свой счет, — заявил гр. Ребиндер, — ни к чему не приведет и окончательно собьет с толку несчастных людей».

В виду того, что в письмах губернаторов Вазы и Улеоборга находились мрачные картины нищеты, кн. Меншиков обратился к сенатору Фальку за разъяснением об истине положения на севере.

В первом же ответе Фалька 6 — 18 ноября 1832 г. читаем: «Все заставляет думать, что жители северной Финляндии не столь бедны, как их хотели выставить. Хотя почти всюду есть недостаток в хлебе, но жители до сих пор имели необходимое для пропитания... Губернаторы Вазы и Улеоборга не всегда верно показывают количество доставленного к ним хлеба (они были плохо осведомлены). Они уверяют, что все умирают с голода и в то же время говорят, что крестьяне начали выплачивать казне зерном и много хлеба сложили в общественных амбарах».

Продолжая переписку о голоде, вице-президент Сената Фальк 16 — 28 марта 1833 г. сообщил кн. Меншикову: «Я служил двум королям и двум императорам... Я видел бедствия моей родины и её благосостояние: страшный голод 1789, 1796, 1811 и 1812 гг. и, наконец, 1821 г., но никогда не видал я, чтобы правительство приносило столько жертв и принимало столько мер для облегчения участи народа, как оно делает теперь. И раз тогда беды не случилось, чего бояться теперь? Я сказал все это, ваша светлость, лишь для того, чтобы утешить вас и успокоить ваше сострадательное сердце, огорченное неверными донесениями. Я стараюсь отплатить за ваши милости ко мне, говоря вам всегда правду».

В 1833 г. Финляндию объезжал помощник генерал-губернатора, оказывая помощь пострадавшим деньгами и покупкой ржи. Правительство деятельно помогало нуждающимся, и население оценило эту заботу. С разных сторон поступали благодарственные адресы «за неисчислимые благодеяния» Его Императорского Величества. Следы народного расположения к Императору Николаю Павловичу остались даже в финской народной поэзии.

IV. Смена генерал-губернаторов и мир чиновников

В 1828 г. Закревский сделался министром внутренних дел, сохранив за собой пост финляндского генерал-губернатора.

«С появлением в министерстве Закревского, — пишет О. А. Пржецлавский, — там настала новая эра, эра полнейшего милитаризма. Всюду вводилась дисциплина и формализм». Иную оценку мы встречаем в воспоминаниях другого современника. Барон М. А. Корф в своих записках объясняет, что гр. Закревский, при назначении его министром внутренних дел, принес с собой в управление, несмотря на недостаток высшего образования, очень много усердия, добросовестности и правдивости и, сверх того, очень энергический характер, доходивший в незнании угодливости сильным нередко до строптивости.

А. Закревский, как министр, нуждался в помощниках, а их не было. Выбор губернаторов был особенно труден. «Я имею список кандидатов в губернаторы, доставшийся мне от моего предместника, писал он; но оный наполнен такой дрянью, что трудно сделать из него порядочный выбор». И здесь, как в Финляндии, на долю Закревского выпала трудная борьба с ужасной холерой. Во время холеры мы видим Закревского в Арзамасе, Саратове, Симбирске, Казани, Нижнем-Новгороде, Тамбове, Туле...

Холера-морбус перебросилась в Финляндию, и Закревский спешит туда с охранительными мерами, а также для исследования нелепых слухов, разнесенных иностранными газетами и разными секретными донесениями о тайном, будто бы, привозе в Финляндию оружия и каких-то революционных там замыслах, в связи с восстанием в Польше. Закревский головой поручился перед Государем за финляндцев.

«Путешествие мое, благодаря Бога, окончилось благополучно; везде та же тишина, то же спокойствие, с приметным только улучшением некоторых частей, в особенности строений Або и Гельсингфорса, которые двигаются с необыкновенным успехом и быстротой».

Закревский работал, окруженный врагами и стечением крайне неблагоприятных обстоятельств, но он, как подобает государственному мужу, духом не падал и боролся за свои воззрения, дерзая говорить правду даже вспыльчивому и ужасному в своем гневе Николаю I.

В Государственный Совет был внесен закон о состояниях. Он находил закон нелепым и при Государе сказал, что первым условием издания нового закона считает присутствие Его Величества в столице. «Почему? — спросил Государь. — Нельзя предвидеть, какие последствия будет иметь этот государственный переворот». Проект был отложен, а затем и взят обратно.

У Государя родилось недовольство Закревским.

Новый случай подлил масла в огонь. Государь спросил Закревского о причинах народного волнения и происшествия на Сенной площади, в июле 1831 г. — «Злоупотребления полиции, — отвечал граф. — Она силой забирает и тащит в холерные бараки больных и здоровых и выпускает лишь тех, которые отплатятся». — «Что это за вздор!» — закричал разгневанный Государь. И затем тут же спросил Кокошкина, доволен ли он полицией?

— Доволен, Государь.

Так состоялась очная ставка начальника с подчиненным. Закревский понял, что дни его управления министерством сочтены.

Государь велел ему ехать в Финляндию. Закревский поехал и оставался там до окончания польского мятежа, а затем подал просьбу об отставке. Отставка была тотчас же дана без затруднений, без объяснений и даже без личного свидания. Как говорили, наиболее повредили Закревскому крутые меры, принятые им в Империи по случаю холеры.

Николай I был преисполнен сознания своей власти, почему положение его министров было особенно трудное. «Быть приближенным к такому монарху равносильно необходимости отказаться, до известной степени, от своей собственной личности, от своего я, и усвоить себе известный облик. Сообразно с этим в высших сановниках русского монарха, — писал один иностранец, — можно наблюдать только различные степени проявления покорности и услужливости...». Хотя все одинаково исполняли только волю Монарха, но между сановниками были лица, действовавшие в интересах общественной пользы, и такие, которые действовали во вред государству».

Закревский был из тех, которые интересов родины не забывали, а как человек, искренно преданный своему Монарху, он нередко молчаливо сносил многое, зная свой правоту. 5 Августа 1828 г. гр. И. И. Дибич донес Государю, что Закревский «не принимает никаких сношений с помощником начальника штаба военных поселений (гр. Толстым)». Государь сгоряча надписал: «Поручаю гр. Толстому, призвав ген.-адъютанта Закревского к себе, объявить ему, что Я с удивлением и с крайним неудовольствием узнал странную прихоть его и что Я подтверждаю впредь не отступать от данных главному штабу правил».

Наболевшая душа А. Закревского излилась несколько в собственноручной его записке о причинах отставки. В этой записке значится, что, принимая совершенно расстроенное министерство внутренних дел, он надеялся, что всегда «поддержан (будет) десницей Монаршей», но надежда эта не осуществилась. Закревский просил повысить оклады чинов своего ведомства, которые получали значительно меньше служивших в министерстве финансов; самая справедливая просьба не была исполнена. Нередко без его ведома назначались новые губернаторы. Он выразил неудовольствие одному губернатору за слабое исполнение им обязанностей, этому администратору дали чин и повысили по службе. Его запрашивают об образе мыслей финляндцев и их преданности Монарху. Он удостоверяет их полную лояльность, и, тем не менее, в край является жандармский офицер для исследования господствующего настроения. Конечно, все это ложилось ужасной тяжестью на душу человека, «за совесть» преданного своему Монарху. Наконец, он видел, что против него сплотились графы Кочубей, Нессельроде, Канкрин и Чернышев за то, что не склонен был выпрашивать их расположения.

В заключение — еще хуже. Закревский был милостиво уволен, но за ним учредили надзор для установления факта, часто ли он видится с генералом Ермоловым.

Граф А. Закревский

Часть приведенной записки А. А. Закревского, касающуюся Финляндии, нам удалось проверить по документам и она оказалась вполне правдивой. Действительно, в августе 1831 г. ген.-адъют. гр. Закревский представил особую записку «О расположении умов в Княжестве Финляндском». Он писал:

«В теперешнем путешествии моем из Петербурга в Гельсингфорс и отсюда в Або, Бьернеборг и Тавастгус я имел случай заметить, что в Княжестве Финляндском тишина и спокойствие вообще сохраняются столько, сколько того всегда желать должно. Если в разговорах и тайной переписке с Швецией изъявляется иногда какое-либо неудовольствие на правительство, то сие происходит как от некоторых неблагонамеренных профессоров и студентов здешнего университета, в чем и статс-секретарь гр. Ребиндер не сомневается, так и от молодых людей среднего класса, напитанных беспокойным духом вольнодумства, разлившимся ныне по всей Европе. Но высший и нижний класс финляндского народа искренно преданы правительству, постигая более свои выгоды, каковыми они не могли пользоваться при шведском владении, и потому можно сказать, что все здравомыслящие настоящим порядком вещей совершенно довольны.

Все сие я долгом поставляю всеподданнейше довести до Высочайшего сведения Вашего Императорского Величества».

Сверху рукой Государя отмечено: «Передать Г.-А. Бенкендорфу».

В ноябре того же года большую часть Финляндии объехал, по Высочайшему повелению, майор Эренстольпе, собирая сведения об образе мыслей населения. Конечно, ему пришлось подтвердить выводы А. А. Закревского, ибо он, как начальник края, не позволял себе никаких отступлений от истины. Эренстольпе донес о спокойствии и безропотном повиновении населения правительству. Майор просил лишь русское правительство не ссылать порочных людей в Финляндию, в виду того, что обычно они поселялись на Аланде, где передавали шведам всякие нелепые слухи, которые с радостью подхватывались стокгольмскими газетами во вред России.

19 ноября — 1 декабря 1831 г. последовал Высочайший рескрипт об увольнении гр. А. А. Закревского от должности Финляндского генерал-губернатора. В письме, посланном Фальку 10 октября, Закревский уведомлял его, что подал прошение Государю об увольнении вовсе от службы. А в письме от 26 ноября барону Клинковстрёму сообщил, что «Государь Император, снисходя на прошение, изволил уволить меня от службы». Отставке предшествовал также обмен письмами с бароном Ребиндером, причем последний сообщил, что просьбой об отставке Закревский себе никакой услуги не оказал. Граф ответил: «...Знаю я, что могу пострадать от принятой мной меры, одно сожаление, что не могу более быть полезным моему отечеству будет уже для меня мукой»... В заключение он прибавил: «...я не могу скрыть от самого себя, что удаление мое от сего сословия (Сената) никакой после меня пустоты там не оставит... Оставляя службу и убегая скрыться в безвестное уединение, я надеюсь, однако, г. барон, что образ поведения моего дает мне право на ваше уважение и вашу доверенность, чувства коим имею я от вас столько доказательств».

Покидая Финляндию, гр. Закревский послал всем присутственным местам и чиновным лицам благодарственные письма.

Разница в оценке деятельности А. Закревского, как финляндского генерал-губернатора, тогда и теперь огромная. Приговоры современных финляндских историков очень суровые, почти озлобленные. Они присвоили ему клички «солдат» и «визирь». Иначе отнеслись к нему современники. Сенат просил о возведении Закревского в графское достоинство, чтобы навсегда теснее соединить его с финляндскими согражданами. В 1829 г. Экономическое общество Улеоборгско-Каянской губернии избрало А. А. Закревского своим первым в крае почетным членом, за его деятельность на пользу края. Ребиндер отзывался о нем, как о человеке справедливом. Журнал А. Закревского показывает, что он сообщался с местными шведами, которые бывали у него в доме, обедали, беседовали, обменивались визитами. Неизвестный нам финляндец в записке, составленной для кн. Меншикова, писал: Большая часть «первых сословий народа, зная твердость характера, деятельность и справедливость гр. Закревского и понимая, что не только обязанности службы, но еще другая ближайшая связь привязала его к Финляндии, искренно сожалели, что он оставил край». Финляндцы, подчиненные А. А. Закревскому, обычно писали ему свободно и доверчиво. Они даже шутили с ним в своих письмах. Он с своей стороны охотно помогал им своей властью, своими ходатайствами. Он не только пристроил сына архиепископа Тенгстрёма в действующую армию в 1828 г., но явился посредником между отцом и юным поручиком при пересылке денег. К нему с одинаковым доверием писали и сенаторы, и секретари. Все они признавали его справедливым и заботливым об их нуждах. Случалось, что финляндцы-авторы подносили ему свои сочинения с особыми посвящениями. В одном подобном посвящении значится: А. А. Закревскому «сильному покровителю финляндских прав». Все в их взаимных отношениях велось открыто и благородно, без всяких тайных соглядатайств или заглазного наушничества. В бесчисленных письмах Закревского видна не только большая заботливость его о своих подчиненных, но и сердечная теплота. «Научи, Бога ради! Утешь в горести и отчаянии болящего инвалида»... Такие строки обычно пред черствыми сердцами не расточаются. Ясно, что к нему писали открыто без опасения, с уверенностью в его отзывчивости.

Хорошие отношения к Закревскому сохранились и после его ухода из Финляндии. Комитет Финляндского Библейского Общества продолжал посылать ему свои отчеты, и граф всегда отвечал любезными письмами архиепископу Мелартину, радуясь, что дела общества преуспевали и что «труды и материалы принадлежали самому краю и суть свои собственные» (8 — 20 июня 1841 г.), что библия издана в стране «буквами, вылитыми в Финляндии, и напечатана на бумаге финляндских фабрик» (апрель 1841 г.).

Историки Финляндии последнего времени, выдвигая своеволие А. А. Закревского, особенно останавливаются на его столкновении с С. Грипенбергом. Не обойдем и мы этого дела. Сущность его сводится к следующему:

Помощником губернатора Нюландской губернии состоял Себастиан Грипенберг, который молодым офицером сопровождал, в 1819 г., Императора Александра I в его поездке по северной Финляндии. По предписанию Закревского нужно было спешно, в течение восьми дней, перевести один батальон Выборгского пехотного полка из Борго в Тавастгус. Для этого помощнику губернатора надлежало озаботиться доставкой нужного числа лошадей, для перевозки клади. С. Грипенберг указал на постановление 1824 г., установившее для требования лошадей двухнедельный срок. А. Закревский разгневался и в сердцах сказал ему: «Я вам постановление и если не послушаетесь, то будете уволены от должности». Вице-губернатор подал на Высочайшее имя прошение об отставке, указав на незаслуженное обращение генерал-губернатора, оскорбившее его лично и ту должность, которую он занимал.

Сенат (Фальк, Ладау и Клик), рассмотрев прошение Грипенберга, отметил, что ссылка его на закон 1824 г. в данном экстренном случае неуместна.

В Гельсингфорс случайно приехал гр. Ребиндер. Грипенберг хотел лично доложить ему дело, но не был принят. Желая представить неприятный случай в надлежащем освещении, Грипенберг написал ему обширное объяснение, в котором, между прочим, значилось: «Ваше Сиятельство знаете, что я никогда не был фрондером и революционером, но сила власти деспота имеет свои пределы, как и слепое подчинение невольника... Мой поступок вызван чувством долга, любовью к родине, честью моей губернии и моей собственной. Я сделался жертвой исполнения этих священных обязанностей... Уношу с собой нищету, а в гроб — ту радость, что просвещенные жители главного города открыто одобрили мое поведение»...

Действительно, некоторые горожане собирались вмешаться, ио Грипенберг упросил их этого не делать. Тогда два «густавианца», И. А. Эренстрем и гр. И. Ф. Аминов, выразили свое сочувствие письменно. Эренстрем восклицал: «хвала и честь тем, которые в период унижения и подлости смеют проявлять храбрость, крепость и возвышенную самобытность природы... Вы пробудили национальное чувство там, где оно дремало, и указали путь, по которому следует идти во избежание унижения, потому что те, которые лежат в прахе, не в праве жаловаться, что их топчут ногами»... Еще более высокий тон взял Аминов, который писал: «Мой друг, столь важно соблюдший интересы родины, Себастиан Грипенберг! Только что узнал, сколь возвышенную мощь вы проявили не только нашему обществу, по всему миру, будучи в нашей отчизне первым бюрократом, который осмелился возвысить голос... когда топчется святость наших законов. Бог наградит такого мужа... Мой друг воздвиг себе памятник!.. Друг мой, если у вас окажется недостаток, будем вместе плакать и делить кусок хлеба»...

С. Грипенберг, желая выиграть дело, мобилизовал все свои силы. Написав два письма гр. Ребиндеру, он обратился, кроме того, к флигель-адъютанту Владимиру Адлербергу, которого знал по своей прежней службе в Главном Штабе и считал своим покровителем. Известно, что В. Адлерберг не был в числе друзей Закревского. Вл. Адлербергу Грипенберг жаловался, что А. Закревский управляет финляндцами «как неограниченный самодержец: увольняет должностных лиц без законных причин, разорил нашу казну, чинит поругание личной безопасности — таковы черты, о которых никто не осмелился довести до сведения Его Императорского Величества»... «Сказанные графом слова показывают, что его воля стоит выше данных Его Императорским Величеством законов»... С. Грипенберг не забыл прибавить, что он не фрондер и не революционер, а верный подданный и хороший гражданин; что у него чистая совесть, так как он исполнил свой долг...

Расчет С. Грипенберга был построен на том, что В. Адлерберг поспеет изложить дело Государю ранее других и подготовит почву не в пользу А. Закревского и Сената. Но расчет не оправдался, и Грипенберг, согласно его прошению, был уволен. Его демонстрация успеха не имела. Ребиндер в дело не вмешался, так как «боялся» гр. А. Закревского. Сенатор Фальк, вице-президент хозяйственного департамента, также не мог одобрить способа действия Грипенберга, которому генерал-губернатор отдал вполне законное приказание. Передвижение батальона находилось в связи с польским восстанием, следовательно, требовало исключительного внимания и быстроты, а закон 1824 г., на который ссылался С. Грипенберг, имел в виду перемещения войск в мирное время.

Таковы факты. По ним легко и наглядно определяются и «деспотизм» Закревского, и психология политической борьбы финляндцев.

Закревский был требователен, нередко вспыльчив; но строгость его оказывалась иногда спасительной. Он сослал, например, в Колу некоего Фролова, и тот потом приехал во Флоренцию благодарить Закревского зато, что после ссылки сделался человеком.

В Финляндских крепостях — Кексгольме, Выборге, Роченсальме и Свартгольме — отбывали первоначальное свое наказание многие декабристы. Декабрист Поджио не раз, в самых теплых выражениях, высказывал свой горячую благодарность Закревскому за его внимание к нему и его товарищам в их печальном положении. Закревский, оставаясь точным исполнителем закона, сумел избежать излишней придирчивости и доставлял заключенным все те облегчения, которые были возможны. В записках декабриста Штейнгеля отмечено: «Вообще личное обращение генерал-губернатора А. Закревского было очень успокоительное, по оказанному вниманию и особенной вежливости, в совершенный контраст с принятой формой в официальных предписаниях, где узников называли просто «каторжными». Его супруга посылала заключенным чай, сахар и разные вещи. Подобные примеры убеждают, что Закревского нельзя отнести к числу охотников до строгих наказаний.

Известный декабрист С. Г. Волконский всю жизнь свой считал Закревского в числе своих добрых знакомых. В записках Волконского читаем: «в честь его должен сказать, что во все время его служения, несмотря на приобретаемые им высшие степени значения, он оставался всегда равно радушным к старым знакомым и всегда готовым им к услугам, равенство действия, которое малое число людей сохраняют при возвышении в значительности. Я это испытал лично над собой, не только в продолжении моей службы, в течение которой не раз случалось мне иметь до него дело, но и по возвращении моем из ссылки в 1856 г. Он был тогда Московским генерал-губернатором и, несмотря на различное значение наше в обществе, несмотря на прежнюю мой опалу, принял меня, как прежнего товарища, давал мне чистосердечные советы, чтобы охранить меня от многих сплетен и нерасположения многих лиц, и, наконец, отстаивал меня на сделанные ложные на меня доносы. Я поставляю себе долгом высказать степень моей признательности за это тем более, что многие другие мои современники этого не сделали».

Доброе и отзывчивое сердце Закревского не раз проявилось и в заботах о финляндцах.

Уездная полиция края, коронные фохты (исправники) и ленсмана (земские полицейские чиновники) обычно посылали вместо себя разных лиц производить аукционы, собирать подати и т. п. Эти заместители распоряжались совершенно самовластно: действовали без письменных полномочий, без объяснения причин производили взыскания и т. и. Расписок никому не выдавали, да часто оказывались к тому же совершенно неграмотными. Вознаграждение же за свои труды старались получить удвоенное. Все разнородные действия совершали в один приезд, но брали с населения отдельно и прогоны, и штрафные пошлины. За обираемых и угнетаемых поселян вступился А. Закревский, водворив в этом деле должный порядок.

Еще пример: в Финляндии существовал такой порядок, что женщину, имевшую на руках малолетнего ребенка и присужденную к заключению, отправляли в тюрьму вместе с младенцем. За что страдало и расстраивало свое здоровье безвинное дитя? Прежние финляндские ген.-губернаторы знали, конечно, о существовании бесчеловечного закона, но смотрели на него равнодушно. Иначе отнесся к делу тот, которого клеймят «своевольным солдатом». Ои приказал пристраивать неповинных детей в кирхшпилях на общественные суммы.

Где возможно населению облегчались стеснявшие его условия. Осенью затруднительно было совершать обывателям Нюландии и Тавастгусской губернии поездки в Гельсингфорс за паспортами для поездки в Швецию. Паспортные бланки переданы были коронным фохтам для нужной раздачи.

Некоторые уроженцы Выборгской губ. попали на военную службу по рекрутским наборам 1807, 1810 и 1811 годов. Впоследствии они убежали со службы на родину. В 1829 г. А. А. Закревский ходатайствовал об оставлении их на своих местах, в виду их старости, хорошего поведения и зачисления их в мантальные списки.

Знавшие Закревского не без основания поэтому утверждали, что у него было отзывчивое сердце, хотя и скрытое далеко под наглухо застегнутым николаевским мундиром.

Уйдя в отставку, Закревский не искал утраченной милости. Он жил то в Москве, то за границей, то в Петербурге.

Когда же вы впервые свиделись с Государем, после вашего увольнения? — спросил его однажды барон М. Корф. Не прежде как через девять лет. Бывая в Петербурге, Закревский избегал свидания с ним и с намерением не являлся даже на те частные балы, где ожидали Его присутствия. Но однажды они встретились на вечере у Юсупова, куда Государь приехал из театра. Заметив графа за партией, Он сам подошел, обнял его и приветствовал несколькими ласковыми вопросами.

Вскоре после того, граф Закревский начал давать прекрасные балы; в 1847 году, неожиданно для публики, если не для самого хозяина, приехали и Государь с Наследником Цесаревичем, что повторилось также зимой 1848 года.

В 1848 г. в Москве освободилась должность военного генерал-губернатора. Опального А. Закревского назначили в Москву с большими полномочиями, подтянуть ее, в виду признаков революции и шатания умов. «Ракетой на уснувший город пал» Закревский. По этому поводу кн. Меншиков сострил: Москва «не только святая, но и великомученица». Закревский уверял, что ему в Москве «нужно было быть суровым по виду». Он был убежден, что правил столицей патриархально. Но его опека тут, видимо, была тяжела; его административный произвол и примененная здесь система шпионства не могли понравиться. Здесь он рисуется капризным и подозрительным деспотом, ставившим свой волю выше закона. Он был в апогее своего могущества. Но в Москве же закатилась его звезда. Его дочь, графиня Лидия Арсеньевна, окруженная раболепным вниманием, была царицей московского высшего общества и в то же время избалованным ребенком дрожавшего над ней отца. В вихре светских удовольствий она не пощадила своего родителя.

Графиня Лидия Нессельроде (1826 — 1884) от живого мужа, с ведома отца, повенчалась (1859 г.) с кн. Д. В. Друцким-Соколинским и уехала за границу с паспортом, выданным московским ген.-губернатором. Надо полагать, что А. Закревский не скрыл бы всего этого от Государя, но «дурная слава бежит», и история сделалась известна Государю ранее свидания с ним Закревского. Чаша переполнилась и Закревского уволили.

Но вот краткое и многоговорящее извлечение из политической исповеди А. Закревского. «Я знаю, любезный Фигнер, сказал в минуту откровенной беседы А. Закревский, что меня обвиняют в суровости и несправедливости по управлению Москвой; но никто не знает инструкции, которую мне дал Император Николай, видевший во всем признаки революции. Он снабдил меня бланками, которые я возвратил в целости. Такое было тогда время и воля Императора, и суровым быть мне, по виду, было необходимо».

Чтобы дорисовать исторический облик А. Закревского, прибавим еще два-три штриха. Закревский, которого подозревают в малообразованности, поручает А. И. Тургеневу купить для него в Лондоне целый ряд медицинских книг (март, 1830 г.); он оставил 23 больших тетрадей писем, среди которых нередко попадаются весьма ценные исторические документы, а его библиотека, при переезде в Гельсингфорс, состояла из 1627 названий.

Сенатор А. Н. Фальк, в частном письме от 27 ноября — 9 декабря 1827 г., обращается к А. Закревскому: «Упомянув о войсках, находящихся в Або, и рассудив, сколь они тесно расположены, я беру смелость спросить, нельзя ли будет обратить университетское здание в казарму?» Далее следуют мотивы. 3 декабря (ст. ст.). А. Закревский, в котором хотят видеть лишь солдата, ответил: «университетское здание, расположенное возле кирки, не нахожу приличным обратить в казармы по следующим причинам: первое, потому что жители могут быть весьма недовольны таковым необразованием и помещением войск в соседстве кирки и в самой середине города; а вы сами знаете, сколь соотечественники ваши щекотливы в сем отношении,,. Лучше поместить в университетском здании все присутственные места»...

«Русская литература и наука должны помянуть Закревского словом благодарности, —говорит Ник. Барсуков, — за то, что он усладил жизнь несчастного Е. А. Боратынского в Финляндии и содействовал знаменитой археологической экспедиции И. М. Строева».

Современному нам историку — Великому Князю Николаю Михайловичу — пришлось коснуться личности графа А. А. Закревского, и его вывод о нем таков: «Все ген.-адъютанты Императора Александра I стремились верой и правдой служить родине; что же касается Закревского, то он, вместе с Строгановым, Васильчиковым и другими «оставили, вне всякого сомнения, светлое место на страницах русской истории»... Закревский заслужил «почетное имя»... Нам представляется, что в А. А. Закревском Россия имела достойного сына, а Государь — верного и стойкого слугу. Скончался он в 1865 г. во Флоренции. Погребен он и его семья в Италии, в имении Гальчето, в 4 верстах от г. Прато, в Тоскане.

Так закончилась жизнь человека, который, выйдя из бедной и незаметной семьи, стоял близко к Александру I в величайший момент его царствования, видел пожар Москвы и участвовал затем в торжественном входе наших войск в Париж. Закревский был на полях Аустерлица, Прейсиш-Эйлау, Данцига, был при взятии Свеаборга; он участник схваток при Алаво, Куортане, Оравайсе; он находился в огне под Рущуком, Бородиным, Лейпцигом. Ему было вверено управление Финляндией, борьба с ужасной холерой, он состоял министром внутренних дел великой Российской Империи и всевластным генерал-губернатором Москвы. Он перенес на себе и гнев и милость грозного Николая Павловича и благодушного Александра II. Друзья и враги его были многочисленны и могущественны. Он испытал нужду и познал роскошь богатства; изведал отраду и горе в семейной жизни...

Родился князь Александр Сергеевич Меншиков 15 августа 1787 г.; воспитывался в Дрездене. Его мать Екатерина Николаевна — урожденная княгиня Голицына. Начал службу в 1805 г. в коллегии иностранных дел, в звании коллегии-юнкера. Не занимаясь, по лености, в школе, он, выйдя из неё, с рвением стал пополнять запас своих знаний. При исполнении первого же данного ему служебного поручения — доставить депеши в Лондон — он проявил себя несколькими эксцентрическими выходками.

В воспоминаниях Иогана Дибрика ав-Вингорда находится несколько интересных черт о князе А. С. Меншикове. Французская армия, после победы над пруссаками при Иене, столь быстро подошла (1806 г.) к Берлину, что из него вынуждены были спешно выехать представители иностранных держав. В числе спасавшихся в Стральзунде находился и молодой кн. Меншиков. — Генерал Густав М. Армфельт, познакомившийся ранее с родителями кн. Меншикова и считавший себя обязанным им, отнесся очень заботливо к молодому князю. Чтобы развлечь его, ав-Вингорду пришлось преподавать ему артиллерию и учить его шведскому языку. Молодой князь оказался с прекрасными способностями и скоро одолел и артиллерию, иязык. В обществе ав-Вингорда он совершил поездку по Померании, которую шведам пришлось неожиданно укреплять. Собираясь покинуть Стральзунд, кн. Меншиков подарил ав-Вингорду несколько книг и в числе их «Mémoires militaires» сочинения генерала Лойда, в которых была положена закладка в том месте, где англичанин-автор, в подтверждение своих теоретических выводов, как пример для операционных линий, утверждал, что русские отнимут Финляндию у шведов. Прочтя эту заметку, ав-Вингорд стал доказывать князю Меншикову, каким образом шведы могут возвратить этот край, если бы его случайно, — как это бывало, — отняли у Швеции. И Вингорд начал храбро теоретически маневрировать, опираясь на Свеаборг и шхерный флот. «Вероятно произошло бы по-вашему, — заметил Меншиков, — если бы с нашей стороны не было значительного войска, и которое помешает вашему успешному прибытию к границе... Вы хорошо маневрируете на бумаге... Нет, возразил ав-Вингорд, — я ни в каком случае не остановился бы у границы, потому что никакого прочного мира на севере не будет, пока Петербург существует в конце Финского залива». — «Но как же вы избавитесь от этого маленького препятствия для вашего мира?» — «Нет ничего легче, стоит только соединить Сайму с Ладожским озером и подвести хорошую мину под Шлиссельбург, тогда черт поберет всю эту дрянь, и Финский залив будет судоходен до Ладожского озера»... Тут мы оба от души рассмеялись и кн. Меншиков сказал: «вот славные проекты, и вы чудесно ответили мне à la Armfelt. Прощайте, почтенный друг, благодарю вас за приятную компанию».

Генерал-губернатор кн. Александр Сергеевич Меншиков

Прошло семь лет. В 1813 г. Вингорд скромно ехал по улице Лейпцига с одним ординарцем. Навстречу показался русский генерал, окруженный адъютантами и казаками, и по-шведски спросил: «Не Вингорд ли это? Вы не узнаете Меншикова?» — Последовал дружеский разговор, во время которого Меншиков напомнил о прежней их болтовне. «Ну, а что говорил я и ген. Лойд, вы потеряли таки Финляндию!»...

В 1848 г. кн. Меншикову, в свите Великого Князя Константина Николаевича, пришлось побывать в Стокгольме. Он отыскал своего, теперь уже старого и больного, друга Вингорда, чем доставил ему истинное удовольствие.

В Берлине и Стральзунде кн. Меншиков познакомился еще с несколькими шведскими офицерами (Клерфельтом, Р. Матеусом, Пипером и др.), с которыми долго поддерживал дружескую переписку. Особенной задушевностью дышат письма Морица Клерфельта, бывшего в одно время адъютантом шведского короля.

В молодости кн. Меншиков приятно проводил время также в доме деда Клинковстрёма и, по словам К. И. Фишера, участвовал в похищении женщины, которая стала потом баронессой Клинковстрём: на долю князя досталась роль лакея, который посадил красавицу в карету, привезшую ее из театра в дом барона.

Оставив дипломатический корпус, кн. Меншиков перешел в артиллерию и отправился в молдавскую армию к гр. Каменскому. В 1812 г. участвовал в Бородинском деле, а затем совершил поход к Парижу, где был ранен. В 1813 г. его отправили курьером к принцу Бернадоту, причем он с большими опасностями и приключениями проник сквозь неприятельскую армию. Далее мы видим его в блестящей свите Императора Александра I, директором канцелярии начальника главного штаба П. М. Волконского. Меншиков пользовался высоким доверием Государя Александра Павловича вплоть до 1820 г., когда усилилось влияние Аракчеева. «Если ваш брат будет продолжать действовать так, как действовал до сих пор, — сказал Александр Павлович его сестре, княгине Гагариной, — то он скоро сделается в Империи первым после меня». 33-х летнего генерала назначили посланником в Дрезден; он счел это немилостью и подал (1824) в отставку. В подмосковном имении он сильно затосковал от полного безделья. — Случайно в это время знакомится с хорошим моряком и изучает новую специальность.

С 1814 по 1829 г. А. А. Закревский и кн. А. С. Меншиков состояли в дружеской переписке. «Любезный друг, любезное превосходительство, любезный Арсений», — писал обыкновенно кн. Меншиков. В письмах к кн. Волконскому, Закревский называл Меншикова «Кривлякой», иногда, кажется, Калиостро.

Письма Меншикова кратки, но интересны и игривы. В виду их краткости, Меншиков отражается в них мало. Однако, мы узнаем, что он был очень доволен речью Александра I, произнесенной в 1818 г., при открытии польского сейма в Варшаве, и заканчивает свои строки припиской: «князь Меншиков, который в душе поляк». Далее мы видим из писем, что служба Меншикова на Кавказе не была красными днями для него, так как там ему случалось делать целые переходы «пешком по снегу», а другой раз он «38 дней не раздевался от забот осады». Уходя в 1824 г. неохотно со службы, он прибавляет: «выхожу в отставку с внутренней уверенностью, что долг свой исполнил совестно и с честью, а время, которое все открывает, покажет, что я не был либерал и не был заражен крамольными новизнами нашего века, но был усердный слуга престола».

Либералом он действительно не был, но в масонской ложе состоял. Из переписки, сохраняющейся в Военно-ученом архиве главного штаба, видно, что директор канцелярии начальника главного штаба, генерал-адъютант кн. Меншиков, принадлежал к масонской ложе в Дрездене, которая называлась не то Золотое яблоко, не то Пеликан.

Впоследствии приятели Закревский и Меншиков разошлись и последний в своих отзывах не щадил прежнего друга.

В отставке князь пробыл недолго. Уже в ноябре 1825 г. он писал своему другу, Закревскому: «не забудь старого сослуживца, внуши о принятии меня на службу и о возвращении прежних эполет». Сделал ли Закревский что-либо для кн. Меншикова — не знаем, но Государь, к которому Меншиков прежде всего обратился, вернул его на службу.

Вскоре по вступлении на престол Императора Николая Павловича, князь Меншиков был отправлен послом к персидскому шаху, причем мирный посол дружественной державы едва не подвергся участи военнопленного, и если вся миссия избегла неприятностей, то исключительно благодаря твердости, умеренности и проницательности князя.

По возвращении (в 1827 г.) из Персии, князю повелено было преобразовать морское министерство, прославившееся тогда колоссальными злоупотреблениями. Имея всего несколько сотрудников, князь принялся за работу, которую выполнил крайне неудовлетворительно.

Потом он опять на войне. В 1828 г. берет со славой крепость Анапу. Вице-адмирал Грейг успех дела отнес «благоразумию, неутомимости и блистательной храбрости князя Меншикова». За взятие Анапы он был награжден орденом св. Георгия 3-го класса. «Я рад, — сердечно откликнулся А. Закревский, — что Анапа взята и Меншиков, как русский, отличился».

Вслед затем князь, при осаде Варны, был сильно ранен: ядро повредило ему обе ноги. Государь послал своего доктора и князь избежал опасности.

Современники описывают его красивую, стройную наружность, высокий рост, его умные темно-синие глаза, неподдельную улыбку. Обстрижен под гребенку, ни усов, ни бакенов не носил. Мягкость движения, приличие тона и небрежное щегольство — все это выгодно отличало князя Меншикова. В 1834 г. Меншиков побывал в Стокгольме, и швед отметил, что он достойно носил великое имя и его княжеские приемы «в нашей столице заставили всех говорить о себе». Но обычно с губ, этого кавалера александровского Дворца, не сходила холодная саркастическая улыбка. Память князя была изумительная: это целый архив, это дипломатия и история всего света, как выразился современник Э. И. Строгов.

Александр I полюбил молодого директора канцелярии князя П. М. Волконского. Князь Меншиков нередко во время бесчисленных переездов Императора сидел в его коляске. Живая фантазия Александра Павловича быстро рождала многочисленные запросы, указания, планы. Молодой Меншиков в своей памяти в большой точности сохранял все изреченное на лету Монархом и аккуратно приводил в исполнение Высочайшие желания. И, несмотря на все это, Александр I скоро расстался с ним. Почему?

Уже ко времени Веронского конгресса, куда князь Меншиков сопровождал Императора, относятся следующие два отзыва о нем Государя, в достаточной степени обрисовывающие взгляд на него Александра I. «Душа Меншикова чернее его сапога». «Le-prince Menschikoff n’a d’esprit que pour mordre» (y Меншикова есть ум только для того, чтобы кусаться). В таком же роде был и третий отзыв о нем Государя, высказанный позднее, Марии Антоновне Нарышкиной: «c’est un méchant homme qui aurait pu être utile, mais qu’on ne peut employer, sa langue attaque tout le monde» (это злой человек, который мог бы быть полезен, но которым нельзя пользоваться, так как его язык задевает всех).

Граф Толь и кн. Меншиков были приятели. Во Франции Толь во время боя сделал какую-то ошибку. Меншиков воспользовался случаем и высмеял его. Государь утешил Толя, дав одновременно совет, «не слишком водиться с Меншиковым, потому что этот очень хитер и семь раз продаст Толя и семь раз выкупит, а Толь и не догадается».

В Лайбахе Петр Як. Чаадаев имел своеобразный разговор с Александром I:

— Иностранные посланники смотрели ли с балконов, когда увозили Семеновский полк в Финляндию?»

— В. Вел., ни один из них не живет на Невской набережной.

— Где ты остановился?

— У кн. А. С. Меншикова, В. Вел.

— Будь осторожен с ним. Не говори о случившемся с Семеновским полком.

«Если Государь два года с лишним терпел такого лживого интригана, да еще со злым языком, то только из-за князя Волконского», — пишет в своих воспоминаниях H. М. Лонгинов[7].

Замечательно, что нравственные качества кн. Меншикова ни у кого из его современников не получили высокой оценки. Гагерн характеризует Меншикова человеком «очень хитрым», «вежливым» и «малым не промахом». Гр. Оттон де-Брэ отмечает злую насмешку, которая постоянно была написана на его лице, и богатство умственных его дарований. «Князь Меншиков обладал недюжинным природным умом, получил разностороннее образование, но, к сожалению, — как заметил кн. А. М. Горчаков, — его ум и образование затемнялись истинным или напускным бессердечием. Ко всему на свете он относился саркастически, злобно и разве по меньшей мере насмешливо». Но известно, что все осмеивать — дело легкое и мало рекомендующее человека. В общем выводе получается человек бессердечный, заменивший ум хитростью и разменявший свои способности на острые словца и насмешки.

Когда Закревский просился в отставку, Государь, — если верить К. И. Фишеру, — сказал: «Я никого не удерживаю; министр внутренних дел у меня есть. Меншиков, возьми Финляндию! Я всегда думал, что это управление ближе всего входит в те руки, в которых мои морские силы».

В 1831 г. кн. Меншиков назначается на пост Финляндского генерал-губернатора. Судьбе угодно было, чтобы он в Финляндии занял место своего бывшего друга. Несколько ранее, речь шла о назначении барона Толя, но оно почему-то не состоялось.

В приказе по Главному Штабу от 19 ноября 1831 г. значилось, что Государь Император признал за благо упразднить именование Отдельного Финляндского корпуса, а войска его, отдельно от армий и корпусов, подчинить главному начальству генерал-губернатора Финляндии, вице-адмиралу генерал-адъютанту кн. Меншикову, на правах, присвоенных командирам отдельных корпусов. Ему же были подчинены коменданты финляндских крепостей.

На это назначение кн. Меншиков ответил письмом к Государю. «Благодарственно повергаю себя стопам Вашего Императорского Величества за новый знак Монаршего доверия, изъявленный назначением меня Финляндским генерал -губернатором.

«Рвением моим в исполнении обязанностей не оболгу выбора моего Государя, ибо рвению сему нет пределов, но опасаюсь, что притупленная увечьями и недугами деятельность не будет соответствовать обширности занятий по двум предстоящим мне управлениям, опасаюсь невольных упущений, не от недостатка усердия, но от бессилия произойти могущих.

В сем предвидении осмеливаюсь просить от благости Вашей, Всемилостивый Государь, суда снисходительного к упущениям невольным. Князь Меншиков». (22 ноября 1831 г.).

Доводя до сведения Государя о своем вступлении в управление края, кн. Меншиков доносил, что, получаемые им известия, как в отношении общественного спокойствия, так и о духе народном весьма удовлетворительны. «Студенты прибыли уже в значительном числе в Гельсингфорс для университетских курсов... но благочиние нигде не было нарушено». Холера на всем пространстве Финляндии прекратилась. (17 — 29 янв. 1832 г.).

Во время первого своего приезда в Финляндию он очаровал всех своей любезностью, манерами, умом. На это он, видимо, был большой мастер. В корреспонденции из Гельсингфорса читаем: «Небольшой областной город наш оживился необыкновенным образом: 14-го числа прибыл сюда наш новый ген,-губернатор, кн. А. С. Меншиков, а на другой день статс-секретарь гр. Ребиндер... Князь Меншиков как здесь, так и на пути сюда, снискал общее почтение и привязанность кротким и снисходительным со всеми обращением, необыкновенными познаниями, быстротой соображений в суждении о представленных ему делах и уважением своим к законам и обычаям здешней страны». Многим при этом припомнился старец гр. Штейнгель. Высказана была «дань благодарения мудрому Монарху, благоволившему осчастливить финских подданных своих назначением в правители их страны сего отличного образованием своим государственного мужа». Князь беседовал с гражданами; он «оживил присутствием своим публичные балы и концерты; принял приглашение купечества к обеду, но с тем условием, чтоб для угощения его не делано было издержек». В заключение корреспондент пророчил: «Если князь будет чаще бывать в крае, то удостоверится, что управляет народом, который искренно предан Российскому Престолу и Правосудному Монарху, усердствует к общему благу России и готов каждую минуту жертвовать для доброго Царя имуществом и кровью». Итак, первое впечатление превосходное.

Соединяя в своем лице звание финляндского генерал-губернатора и начальника главного морского штаба, кн. Меншиков не мог постоянно присутствовать в Финляндии и совершать объезды края, почему ему был дан помощник ген.-лейт. Александр Аматус Теслев. По утвержденной для него 12 — 24 апр. 1833 г. инструкции, помощник председательствовал в Сенате, объезжал край, сносился с присутственными местами Империи и пр.

Князь Меншиков, видимо, сам сознавал крайнее неудобство своего положения, когда 8 — 20 авг. 1832 г. Писал гр. Ребиндеру: «Не могу, как следует, исправлять эту должность, так как невозможно управлять административным местом в Петербурге и быть генерал-губернатором в Финляндии, управляя ею в Петербурге. Не знаю, как согласовать эти две крайности»... Но князь Меншиков, тем не менее, оставался на двух постах. Легко все разрешавший барон Клинковстрём писал ему: «Я не вижу, почему вам надо будет покинуть ваших добрых финляндцев»... (17 — 31 янв. 1835). Из сетований Л. Гартмана, Я. К. Грот заключил, что для финляндцев приятнее было бы, если бы генерал-губернатор жил не в Петербурге, а в Гельсингфорсе, «на что и я совершенно согласен».

Князь Меншиков, — как значится в одном финском издании, — жил обыкновенно в Петербурге. Стоя очень близко к Царю, он пользовался особым благоволением и большим влиянием. Вместе с тем он был образованнее своего предшественника, генерал-адъютанта Закревского, и мягче характером. «Но что особенно влияло на облегчение режима в Финляндии — это то, что он был осторожный, колеблющийся и медленный в принятии решений по вопросам, сопровождавшимся более важными последствиями. Ребиндеру было приятнее с ним совещаться, чем с Закревским, и легче добиться откладывания важных дел не решенными».

Не прошло и двух лет управления краем, как царский любимец за усердие, особые способности, за общую доверенность, привязанность и признательность к нему жителей был пожалован 19 июня — 1 июля 1833 г. гражданином Финляндии, причем было прибавлено, что «как князь Империи, он имеет занять первое место между финляндским дворянством».

Вид водопада Иматра

Итак, во главе финляндской администрации поставлен был кн. Меншиков. В нашем изложении мы встретимся с ним относительно редко. Находясь в Петербурге, он оттуда, как с птичьего полета, управлял страной, оставаясь невидимым. В Финляндию он показывался крайне неохотно, хотя к нему с разных сторон неслись просьбы о посещении края. В Финляндии его видели или в те дни, когда ее удостаивали своим посещением лица Царствующего дома, или когда ему, при особых морских командировках, представлялось удобным заглянуть в тот или другой приморский её город, иногда не сходя с палубы парохода. Его поездки обычно обставлялись довольно пышно. В 1834 г. кн. Меншиков был послан в Стокгольм благодарить короля Карла XIV (Бернадота) за присылку чрезвычайного посла на открытие Александровской колонны. Князь пожелал соединить приятное с полезным. По пути в Стокгольм, он лично захотел проверить карты Финского залива, для чего последовал по шхерному фарватеру. В Гельсингфорсе ему оказан был торжественный прием. В Або горожане чествовали его большим обедом[8]. В местной газете было отмечено, что его светлость «в милостивейших выражениях» ответил здравицей за город Або. Перед отъездом князь передал губернатору 1.000 р. асс. на благотворительные дела. Вскоре Иванов в своем очередном письме отметил: «Долго, долго абовцы не позабудут бытности князя в Або. Без лести, можно доложить, в Або все в энтузиазме, все в восторге, в упоении от князя. Бедные благословляют имя его светлости; матросы судна «Князь Меншиков» трое суток гуляли и кричали ура... Финляндцы хотя флегмы, но они также воспламеняются».

В 1847 г. князю Меншикову представился новый случай поехать в Швецию и попутно заглянуть в Финляндию. Собираясь с ответным визитом в Карлскрону к шведской эскадре, которая в 1846 г. побывала в Кронштадте, кн. Меншиков пригласил барона Клинковстрёма присоединиться к депутации. «Эта поездка доставила бы вам развлечение, а мне много удовольствия иметь вас с собой». Возвратясь из Швеции, князь писал: «Не могу нахвалиться сердечным приемом и предупредительностью на эскадре Виллебранта». Вместе с тем Меншиков просил Клинковстрёма сообщить ему, в каком духе шведские газеты писали о его кратковременном пребывании в Карлскроне. — Клинков-стрем, не попав в свиту Меншикова, собирался один посетить Швецию. «Завидую вашему путешествию», — «вы там увидите наших старых знакомых», — говорилось в новом письме князя. Со Швецией у князя было связано «много воспоминаний», в Швеции он «приятно проводил время» в доме дяди Клинковстрёма.

Ясно, что, в Финляндии кн. Меншиков являлся случайным гостем. В Финляндии витал его дух и постоянно произносилось его влиятельное имя. Вследствие его постоянного отсутствия из края, кн. Меншиков вынужден был довольствоваться тем, что находили полезным сообщить его корреспонденты-финляндцы: гр. Ребиндер, А. Теслев, Л. Гартман, Фальк, барон Котен и Клинковстрём, почт-директор А. Вульферт, Ладо и др. Из русских его обслуживал своими сообщениями, кажется, один только казацкий офицер из гор. Або — E. В. Иванов.

При князе в Петербурге образовалась особая маленькая финляндская канцелярия. Сперва делами её ведал Бахтин.

Николай Иванович Бахтин (1796 — 1869) начал свой службу в провиантском департаменте военного ведомства, а затем (1827 — 1834) перешел в морское министерство, участвуя в разных походах с кн. Меншиковым. Князь оценил его способности и трудолюбие. В 1831 г. он начал заведовать делами финляндского генерал-губернатора, но не долго, года два. У него был ум чиновника в самом благородном значении этого слова. Он отличался неподкупной честностью и примерной аккуратностью. «Князь уважал Бахтина, — пишет К. И. Фишер, — но не любил его» и в 1833 г. устроил его в канцелярии комитета министров. Его честность была такова, что «лучшему другу он не делал предпочтения перед злейшим врагом». Затем он делается государственным секретарем и, наконец, членом государственного совета.

Николай Иванович Бахтин

Везде он проявил просвещенный гуманный взгляд и прямоту характера. Он был один из тех немногих, которые поддерживали обеспеченное землей освобождение крестьян.

В финляндской канцелярии его заместил К. И. Фишер.

Как велись финляндские дела в петербургской канцелярии Меншикова, дают некоторое понятие записки К. И. Фишера. «Вступив в заведывание финляндскими делами, — говорит он, — я ограничивался сначала принятием приказаний от князя Меншикова и их исполнением»; но впоследствии К. И. Фишер позволял себе спорить с ним и откладывать до тех пор исполнение дел, пока не истощал всех способов убеждения князя. Очень часто, даже по большей части, — утверждает Фишер, — он одерживал верх. Князь был так умен и так благороден, что вовсе не сердился, а напротив, усугублял свое доверие и расширял круг полномочия своего чиновника.

Таким образом, едва ли не главной пружиной финляндских дел сделался К. И. Фишер; но он, как и его патрон, единовременно сидел на нескольких стульях, ведая самые разнообразные специальности. С 1835 г. Фишеру поручена была еще канцелярия комитета образования флота. Кроме того, на него возложена была по морскому ведомству редакция всеподданнейших отчетов.

«Приняв финляндские дела, — повествует далее Фишер, — я нашел в них целый архив шпионской системы Закревского. Кн. Меншиков разрешил мне запечатать эти тюки, никогда не справляться с ними и забыть, что такая система существовала. Князь соблюдал конституцию с величайшим тщанием, устраняя даже наружные формы, которые могли бы показаться нарушением принятых обрядов, И, проницательностью своих видов и убеждений, умел держать все партии в равновесии, не убивая ни одной, но и не дозволяя ни одной брать над другими верх. Этого не умел достичь ни Закревский своим шпионством, ни Берг — сладостью своего слова».

Все эти заявления крайне преувеличены. Прежде всего нам нигде пока не удалось найти следов шпионского архива А. Закревского и указание на него остается всецело на совести Фишера. Точно также нигде в действиях Меншикова нельзя усмотреть его желания соблюсти конституционные формы. «Если когда-нибудь, пишет финляндец, — то именно тогда административные меры противоречили не только общественному мнению, но и общественному чувству справедливости». Наконец, никаких партий князю в равновесии держать не приходилось, так как при нем безраздельно господствовали аристократы-шведоманы, а зарождавшаяся тогда демократическая фенноманская партия временами имела в Меншикове своего опаснейшего врага.

В Гельсингфорсе по-прежнему продолжала существовать постоянная канцелярия финляндского генерал-губернатора, которая в силу неизбежности, всегда находилась в несколько исключительном положении. Обособленность эта сделалась заметной при А. А. Закревском. Стеной, отделявшей канцелярию, явился трудный вопрос о пополнении её чиновниками. «По конституции финляндской допускаются в службу того края одни природные её жители, — писал в 1827 г. А. Закревский. — От сего встречается великое затруднение находить чиновников, которые, будучи подданными финляндскими лютеранского закона, кончившими курс учения в Абовском университете, знали российский язык в совершенстве». А. Закревский не согласился шаблонно заместить двух вакансий, находя, что его канцелярия не может быть поставлена в уровень с другими местными учреждениями. Государь Император также признал, что эта канцелярия, принадлежа «к званию генерал-губернатора яко наместника в оном крае, находится в особом положении», почему указал, что действующие в Финляндии общие положения о замещении должности «не могли быть вместны в отношении к оной канцелярии», что было закреплено рескриптом 2 мая 1827 г.

Наиболее канцелярия обособилась от остальных учреждений края именно в то время, когда генерал-губернатором Финляндии состоял кн. А. С. Меншиков. Как понимали положение этой канцелярии служившие в ней чиновники, можно судить по следующему заявлению Е. В. Витте. Он, поздравляя кн. Меншикова с назначением в Финляндию и высоким Монаршим доверием, говорит, что страна эта сравнительно недавно подчинена русскому орлу «и требует особого умения во всех отделах администрации, которые все зависят от генерал-губернатора». Не только все отрасли администрации, но и печать края, Меншиков готов был подчинить канцелярии генерал-губернатора. О том, чтобы официальная Финляндская Газета издавалась при канцелярии — докладывал Государю лично кн. Меншиков.

Через канцелярию генерал-губернатора за описываемое время прошла одна личность, которая приобрела затем видное положение в административном и ученом мире. Это — Петр Григорьевич Бутков (1775 — 1857). В 1823 г. он назначен был чиновником особых поручений при генерал-губернаторе А. А. Закревском. В 1825 г., оставаясь в занимаемой должности, он был причислен к министерству финансов. Впоследствии он избран был членом академии наук и получил звание сенатора. Список его трудов весьма значителен. Работал он более всего в области русской истории. Я. К. Гроту, во время пребывания в Гельсингфорсе, пришлось встретиться с ним. «С Бутковым, — пишет Грот своему другу, — я познакомился по поводу желания его получать книги из университетской библиотеки. Как ты понимаешь этого старика, с которым, конечно, ты знаком по академии? Он давно жил здесь несколько лет, служа при Закревском. Финляндцы считают его претонким человеком».

Генерал-губернаторы руководствовались в своей деятельности «Инструкцией» 1812 г., имеющей декларационный характер. Временно их власть была увеличена, но очень незначительно.

Государь Император собирался отбыть из столицы на юг, чтобы принять личное участие в войне с Турцией 1828 г. Пользуясь этим обстоятельством, генерал-адъютант Закревский и гр. Ребиндер испросили у Монарха дозволение генерал-губернатору разрешать Высочайшим именем «дела меньшей важности», с тем, однако, чтобы сие временное распоряжение осталось тайной между генерал-губернатором и статс-секретарем». В перечне значились дела второстепенной важности: назначение единовременно на казенные надобности до 10 тыс. рублей ассигн., утверждение казенных построек на ту же сумму, увольнение в отпуск высших чинов, позволение торгующим и крестьянам Российских губерний водворяться в Финляндии, уголовные дела, некоторые судебные дела, «но не относящиеся до смертной казни» и др. «Быть по сему» — гласила Царская надпись от 23 апреля 1828 г.

Подобное же право предоставлено было и кн. А. С. Меншикову 2 — 14 дек. 1831 г. Кроме того, в 1834 г. ему разрешено было секретно, даже без объявления о том Сенату, утверждать Высочайшим именем приговоры над воинскими чинами финских войск, но в пределах власти отдельного корпусного командира.

В апреле 1852 г. Инструкция финляндскому генерал-губернатору была дополнена положением, гласившим: если, при избрании кандидатов, помощник генерал-губернатора не согласен с большинством Сената, то дело представлялось на Высочайшее разрешение.

Осенью 1847 г., временно, при отсутствии кн. Меншикова из Петербурга, финляндские дела подписывал ген.-адъют. Перовский.

Кроме временной канцелярии генерал-губернатора кн. Меншикова, в Петербурге находи лея финляндский статс-секретариат. Ранее он назывался Комиссия финляндских дел. 17 марта 1826 г. состоялось упразднение этой комиссии, и вместо неё учрежден Статс-Секретариат Великого Княжества Финляндского. В манифесте было сказано: «Желая установить для Финляндии сообразный с утвержденными Нами коренными законами и основными постановлениями сего края порядок по докладу Нам дел, зависящих от разрешения Высочайшей власти, Мы, сохраняя звание Статс-Секретаря Вел. Кн. Финляндии, учреждаем сим для оного Инструкцию. — Главные положения Инструкции были просты: Статс-Секретарь Вел. Кн. Финляндского назначается Нами. Статс-Секретарь ведает Нашу Канцелярию по всем делам, относящимся до гражданского управления Вел. Кн. Финляндского. Статс-Секретарь докладывает Нам оные дела».

Министр Юстиции, кн. Лобанов-Ростовский, узнав от Ребиндера об учреждении статс-секретариата, внес об этом предложение Правительствующему Сенату, отметив особо порядок сношения с финляндскими властями.

23 декабря 1834 г. статс-секретарь был переименован в министра статс-секретаря Вел. Кн. Финляндского. В 1844 г. он был отнесен по табели о рангах к третьему классу.

Статс-секретариат всегда имел большое значение в истории Финляндии. К нему стекались все важнейшие дела, требовавшие Высочайшей санкции. Докладчиками их были ловкие и изящные финляндцы, горячо радевшие об интересах своей родины. Ясно, что то освещение, которое они давали делам при докладах, имело почти всегда решающее значение. Вот почему статс-секретари так болезненно дорожили своим положением и влиянием и так горько печалились, когда у трона их временно заслоняли такие генерал-губернаторы, как Закревский и Меншиков. Сохранить доверие Монарха — значило крепко держать в своих руках важнейшие дела края.

Борьба со статс-секретарями была не легка для генерал-губернаторов, особенно в те времена, когда они жили в Гельсингфорсе, а не в Петербурге, подобно кн. Меншикову.

Взаимоотношения генерал-губернатора и статс-секретаря уже в основе своей ненормальны: один управляет и отвечает за край, а другой — лицо безответственное — докладывает, сильно вмешивая свои воззрения и чувства.

Пеструю картину представляет канцелярия статс-секретариата по тем языкам, к которым ей приходилось прибегать. Министр статс-секретарь гр. Ребиндер совершенно не знал русского языка, а потому содержание русской бумаги, по получении её в статс-секретариат, кратко излагалось для него по-шведски. В начале 1826 г. извлечения из протоколов Комиссии по Финляндским делам подносились Государю почему-то на французском языке. Государь собственноручно обозначал apprandé и ставил букву N, иногда Nicolas, а Ребиндер скреплял припиской: «Государственный секретарь барон де Ребиндер».

Первоначально и по университету Ребиндер представлял доклады Николаю I на французском языке, но уже в 1827 г. стал писать их по-русски. Далее наблюдается, что доклады писались всегда по-русски. Словесная резолюция Государя излагалась обычно по-шведски рукой писаря.

Когда Ребиндера заменил гр. А. Армфельт, то резолюции в большинстве случаев прописывались рукой писаря на шведском языке, и под ними следовала шведская подпись: Alex. Armfelt. Доклады по университету составлялись на русском языке. Армфельт подписывал свой фамилию также по-русски, а, по выходе от доклада из кабинета Государя, все резолюции обозначались на шведском языке и под резолюциями Армфельт подписывался по-шведски.

Не знаем, в силу каких соображений и законов, но наша Императорская Российская академия наук сносилась с Гельсингфорсским университетом иногда на французском языке. (См. доклад по университету 1844 г., 12 мая № 32 — о метеорологич. наблюдениях). Насколько мало это ученое учреждение знало о статс-секретариате Вел. Кн. Финляндского, отделенного от него в Петербурге лишь несколькими улицами, показывает следующий пример. Когда в Академии Наук заседал кн. Михаил Дундук-Корсаков, он писал гр. Армфельту: «прошу меня уведомить: имеются ли еще по вверенному вам министерству» и т. д.

В списках чиновников, служивших в статс-секретариате, временами встречаются русские фамилии. Так в 1829 г. в статс-секретариате служили коллежский асессор Александр Яковлевич Парфенев — секретарь Пасторской экспедиции, коллежский асессор Павел Гаврилович Полевич — канцелярский чиновник, в 1838 г. — Лаврентий Иванович Гарволи. В 1841 г. в статс-секретариат перевелся В. П. Степанов. В это же время там находился для особых поручений камер-юнкер кн. Григорий Петрович Трубецкой. Он умер во Флоренции и похоронен в Ливорно. — Вместе с ним (1845 г.) для особых поручений состоял еще гр. Эдуард Карлович Сиверс, перешедший из чиновников Министерства Иностранных Дел, а начальником отделения был Николай Васильевич Путята, известный некоторыми статьями по русской истории. По Паспортной Экспедиции числились Румянцев и Глазунов.

В 1846 г. при статс-секретариате состоял коллежск. асессор Николай Петрович Шелашников. Дочь гр. Ал. Армфельта была замужем за этим отставным штабс-капитаном. Дочь заболела и немедленно должна была выехать за границу. Николай I написал: «Весьма жалею и совершенно согласен».

Наконец, в 1849 г. в статс-секретариате служил еще коллежский асессор Алексей Федорович Семизоров.

В 1847 г. приказано было обревизовать Паспортную Экспедицию. На казначея, коллежск. советника Парфенова пал недочет в 1041 р. и так как он своевременно его не пополнил, то был предан Финляндскому Общему Ревизионному Суду.

Из числа русских чиновников надо выделить Степанова и Путяту. Первый из них — Василий Петрович Степанов (р. 1815) был определен на службу статс-секретариата в 1841 г. и затем, в течение долгой своей карьеры, прошел последовательно все инстанции, вплоть до высокой должности члена Комитета по Финляндским делам, отличаясь редкой аккуратностью, трудолюбием, знанием дела и большим тактом. Благодаря тому, что Степанов, как образованный человек и истинный патриот, сохранил свои русские государственные воззрения, он оказал большую услугу русской библиографии по финляндской истории. Его ценным собранием документов пользовались К. Ф. Ордин и позднейшие исследователи Финляндии.

Николай Васильевич Путята (1802 — 1877) происходил из дворян Смоленской губ., начал службу в гвардии и с 1826 г. состоял адъютантом у А. Закревского. Впоследствии он перешел на гражданскую службу, сопровождал Закревского в его трудной поездке по холерным местностям и, выучившись шведскому языку, до 1856 г. состоял при статс-секретариате. Путята отличался большой начитанностью, любовью к литературе и благородством характера.

При вступлении кн. Меншикова в должность, ему подана была особая записка, характеризовавшая как чиновников края, так и общее положение в Финляндии. О первых говорилось: в сенаторы попали лица более благодаря стечению разных обстоятельств, чем личным своим достоинствам и знаниям, почему далеко не всегда оставались довольны их решениями. Более уважения оказывали к судебному департаменту, так как там сенаторы проявляли более беспристрастия.

Ландсгевдинги пользовались вообще доверием населения губерний, но высказано было пожелание, чтобы они более наблюдали за честностью коронных фохтов, с большим старанием избирали ленсманов и низших служителей.

Далее автор записки «Взгляд на Финляндию 1832 г.» говорит, что, после присоединения Финляндии к России, разные дворянские фамилии, достигнув первых должностей в управлении края, составили аристократическую партию, которая, к сожалению, много занималась личными интересами, нередко жертвуя выгодами правительства. Их родня была предпочтительно назначаема на разные должности, и, благодаря этому, партия приобрела вес и значение во всех отраслях управления. Люди, любившие отечество, смотрели на такую несправедливость и с негодованием и равнодушием, и время показало, что они негодовали не без основания. Страдали, конечно, благородные и способные, отстраненные от службы, лишь вследствие своего происхождения. Гр. Закревский, вступив в управление Финляндией, уничтожил эту дворянскую партию; но аристократического зародыша нельзя было вполне истребить, и народилась аристократия должностных лиц, которая старалась сохранить за собой исключительное влияние на дела. — Эта партия не менее опасна первой и «кажется, что самым действительным средством против сего зла явились бы срочные сеймы, так как только на них слышен общий голос нации»...

Начался период новейшей истории Финляндии, период бюрократический. Руководство и направление общественным развитием зависело исключительно от служебных властей. Самодеятельность народа или корпораций не принималась во внимание. Что дела получили подобный отпечаток существенно зависело от воззрений самого Николая I. Сохранение консервативных форм и отношений было его идеалом. Генерал-губернатор кн. Меншиков вполне разделял воззрения Императора на политическую жизнь, и он также смотрел на всякие проявления либерализма, как на выражение революционных стремлений. В городах дела велись городскими старшинами по старым формам; они не тратили денег, но и не заботились об увеличении доходов или о дальнейшем развитии общественной деятельности. В деревнях общественными делами заведовали исключительно настоятели церквей, без деятельного участия членов прихода. Общественной или официальной политической жизни не было, и деятельность чиновников представляла общественные интересы.

В Литературном Листке за 1838 г. швед Эрик Густав Гейер саркастически отзывается о финляндских аристократах: «Из новых политических плодов, выросших после присоединения Финляндии к России, нам известен только один, быть может, с национальными притязаниями, который вознесся вверх, это — финское сановничество, предки которого все-таки были хуже, чем их отцы по сю сторону Балтийского моря, и даже русских, настолько, насколько имитация обычно ниже своего оригинала».

Несколько эскизных портретов наиболее известных и влиятельных финляндских сановников времени Николая I доскажут остальное о правившей аристократии.

Сенатор Клинковстрём

Бывший царедворец и густавиан чистейшей пробы, который часто всюду показывался и много заставлял о себе говорить, барон Вильгельм Клинковстрём, — румяный, рослый старик, с отпечатком высшего стокгольмского общества. В 1815 г., вследствие скандальной любовной истории, — считаясь женихом, обесчестил девицу высшего круга, которая на его глазах бросилась с моста в воду и утонула, он вынужден был покинуть Швецию и переселился в Финляндию, чтоб здесь обрести новое отечество и новое счастье. Уже в следующем году он назначен был камергером при русском дворе, в 1820 г. определен губернатором в Выборге, а в 1825 г. бывший шведский барон занял место в экономическом департаменте Сената, которое он потом сохранял в течение более двадцати лет. — С красивой осанкой и благородным выражением лица, он был особенно представителен, и это, кажется, составляло главное его назначение в Сенате, по его собственному воззрению. К государственным делам он относился очень поверхностно; легко смотрел и на все окружающее. Свои заботы он посвятил на покупку и устройство Императорского дворца в Гельсингфорсе, на составление рисунков новых мундиров во всех учреждениях края, на устройство обедов для знатных приезжих особ и т. п. Когда случалось что-нибудь лихое, когда правое дело так или иначе было нарушено, или польза края упущена из виду, можно было с уверенностью рассчитывать на содействие Клинковстрёма. Его персона не имела веса в Сенате, но зато имела значительное влияние в Петербурге. При Дворе и, особенно, в знаменитом Михайловском дворце он был хорошо принят. Благодаря своему острому и подвижному языку, который имел привилегию говорить обо всех и обо всем, что ему вздумается, он был в особой милости у любившего остроты генерал-губернатора кн. Меншикова. Барон отличался веселостью нрава, игривостью острот и живостью ума. Кажется, никто не упрекнул его в глубоко обдуманных стремлениях ни к хорошему, ни к дурному. Он одинаково был легкомыслен как в одном, так и в другом; его желания не простирались далее сохранения милости в высших сферах, наслаждения эпикурейской жизнью и блистания в обществе двусмысленными остротами. Искусством и литературой он интересовался крайне поверхностно; стены его дома были украшены дорогими картинами, по большей части фамильными портретами, доставшимися ему по наследству; ная из французских книг прошлого столетия, он интересовался также садоводством; сначала он в Гельсингфорсе устроил большой сад для себя в т. н. Röddälden, который потом отдан был под стрельбище гвардейского батальона. Взамен он купил большой участок на Елизаветинской площади, где впоследствии стояло Гельсингфорсское Юнкерское Училище, а теперь находятся казармы б. Нюландского батальона. Там стоял его дом, там на мысе он развел большой сад. То, что его эстетическое чувство жертвовало на эти затеи, к сожалению, пришлось оплачивать финляндской казне. Рёддельденский сад был выкуплен за большие казенные деньги. Доходы этого изящного сановника пополнялись щедрой пенсией и другими экстренными окладами и наградами.

Клинковстрём сознавал некоторую свой отчужденность среди финляндского общества. В письме к кн. Меншикову 17 — 29 марта 1832 г. он говорит: в Гельсингфорсе «...все могут знать друг друга, служить вместе, но не составлять одного общества, так как для этого нужно единство взглядов, нравов и общественного развития, а я чувствую себя немного выскочкой в этой хорошей стране».

Часть Елизаветинской площади г. Гельсингфорса и Северной гавани (дом Клинковстрёма)

Клинковстрём по его письмам рисуется нам то в роли салонной дамы, легко выпрашивающей у князя А. С. Меншикова все, что угодно — адъютантские места, камергерские ключи, царские благоволения, — то наивной барышней, желающей получать сувениры... «Нищие просят и я, как таковой, докучаю вам просьбой подарить мне ваш гравированный портрет (4 — 16 апр. 1835 г.) Правда, я мог бы достать его, но я хочу получить его только от вас... чтобы мог сказать: князь дал мне его. Ради Бога не откажите»...

Клинковстрём был не богат проектами и если он выступал иногда со странным предложением, то оно неизбежно вело исключительно к его личному благополучию. «Мне думается, — писал он 16 — 24 июня 1836 г. князю А. С. Меншикову, — что вы были бы довольны иметь инспектора финляндских войск, как сухопутных, так и морских, ибо мне кажется, что вам неприятно, что Рамзай, которого самого надо проверять, производит осмотр финского экипажа... Смею думать, что если бы все эти дела были поручены мне, я бы сумел угодить вам... Я когда-то был военным и потому нельзя ли сделать меня генерал-лейтенантом (я имею этот чин на финляндской службе) и в то же время инспектором всех финских войск, дав мне мундир с голубым воротником. Соблаговолите об этом подумать, но Бога ради, никому об этом не говорите, даже графу Ребиндеру, он найдет отговорки... Знаю только, что вам не придется выслушивать сказок Рамзая на счет смотров...».

Услыхав, что подумывают о реформе Сената, Клинковстрём также выступил с проектом, ссылаясь на свой долголетнюю опытность. Вместо двух вице-президентов, он предложил одного, для сохранения единства корпорации. Далее его преобразовательные стремления в этой области не пошли.

Когда предвиделось доходное дело, Клинковстрём не зевал. Он приобрел место около водопада, которое «можно приспособить для пушечного завода; я взял место, чтобы оно было в распоряжении казны. Я вас туда свезу и разовью план, составленный мной для такого завода, по образцу шведских, которые считаются лучшими в «Европе».

Шли обсуждения о недостатке занятий для арестантов. — Беззаботная их жизнь увеличивала бродяжничество. «Я знаю, — писал Клинковстрём 25 марта — 6 апр. 1836 г. князю Меншикову, — что высылать их в колонии противно нашей так — называемой конституции; но взять их в солдаты и составить из них батальон для Китайской границы не будет неконституционно... при русском начальнике и с русской организацией»...

Дом Клинковстрёма славился столом и винами. Он угощал преимущественно иностранцев, приезжавших в Гельсингфорс. Клинковстрём, — писал он о себе, — «воспитан по-европейски, но из этого не следует, что я получаю столовые деньги, приемы же стоят дорого». Приемов он не мог не делать, чтобы «наш город не произвел дурного впечатления на иностранцев. Надеюсь на вас, — кончает он развязно свое письмо к кн. Меншикову 16/24 июня 1836 г., — и на вашу доброту, что получу на это средства. Вам стоит только сказать слово в удобный момент»... В тех же видах Клинковстрём принимал, вероятно, и русских. В 1826 г. у барона жил дня два известный писатель П. А. Вяземский. В письме к жене князь говорит: «Он приятный человек, много бродил по свету, говорит почти на всех языках европейских. Покои его убраны en petite maîtresse, и вообще, кажется, много порядка в его житейском быту». П. А. Плетнев добродушно отметил «гарсонистую вежливость» Клинковстрёма.

Кн. Меншиков неизменно обращался к Клинковсгрёму с просьбами принять то одного, то другого высокопоставленного путешественника. «Желательно, чтобы все было готово в Императорском Дворце к будущей весне, на случай приезда Вел. Герцогини Héritière, если она пожелает приехать в Финляндию» (17/29 дек. 1847 г.) «Императрица намерена отправиться в Ревель с Вел. Герцогиней Ольгой и Наследным Принцем Вюртембергским. Не было речи о том, чтобы ехать в Гельсингфорс, но может быть вздумают»...

Клинковстрём беспрестанно вмешивался в дела по замещению вакансий. При рекомендации не малое значение придавалось им тому, что тот или иной чиновник «предан России не только по обязанности, но от всего сердца» (17/31 янв. 1835 г.).

Этот бывший когда-то шведский кавалерийский офицер, после того, как в течение тридцати лет носил гражданское платье, неожиданно (1841 г.) преобразился в инженерного генерала: его назначили ген.-лейтенантом инженерного ведомства водных и сухопутных путей сообщений в Финляндии и это звание он сохранил до ухода из Сената в 1847 г. Умер он в 1850 г. в чине действ. тайн. советника и гофмейстера Высочайшего Двора.

Мундир не только в глазах Клинковстрёма имел важное значение, но и в глазах всего чиновничьего мира и особенно в Николаевское время. В 1838 г. князю Меншикову повелено было «гражданские мундиры Финляндии уподобить Российским». Высказываясь по этому поводу, князь полагал: членам Сената не присваивать Российского сенаторского мундира, так как они избираются только на три года, и «потому личные их права не могут быть равны правам постоянных сенаторов Империи». Прокурору же Сената, членам гофгерихта, чиновникам судебного ведомства, губернаторам и др. присвоены были мундиры соответствующие мундирам Империи.

Рекомендуя кн. Меньшикову всю наличную администрацию, анонимный автор-финляндец в записке «Взгляд на Финляндию 1832 г.», писал: «Прокурор Сената — муж отменных способностей и познаний, приобрел некогда своей деятельностью полное доверие своих соотечественников, но расстроенные его домашние обстоятельства, кажется, нередко приводят его в зависимость от частных лиц, которая должна быть особенно чувствительна для чиновника его сана и необыкновенного образования». Этим прокурором был тайный советник Карл Валлен. Своим высоким ростом и своей серьезной и достойной внешностью он внушал уважение в каждом, кто приходил с ним в соприкосновение. Уже молодым чиновником в гофгерихте, он выделялся своими редкими способностями и знанием дела. В 1808 г. председатель финской депутации, отправленной в Петербург, барон Маннергейм, представил 4-х лиц для назначения в статс-секретари по делам Финляндии, и в числе их был К. Валлен. Ему шел тогда 27 год. Барон Ребиндер, вскоре по водворении в Петербурге, вызвал своего друга Валлена для подготовления текущих дел, а когда в 1811 году состоялось учреждение комитета финляндских дел, Валлена назначили его членом. В 1816 г. его перевели в Выборг, для замещения должности губернатора, после Карла Шернваля, на вдове которого он затем и женился. Впоследствии, пробыв некоторое время членом хозяйственного департамента Сената, он в 1822 г. заместил Гюльденстольпе в должности прокурора и это место занимал более тридцати лет (до 1854 г.), когда по преклонному возрасту вышел в отставку. От текущих прокурорских обязанностей он был освобожден в течение большей части этого времени, в виду того, что привлекался (на 22 года) к участию в комиссии по кодификации законов края.

В этот период с ним познакомился К. И. Фишер, характеризующий его либералом и сепаратистом. Я. К. Грот признавал в нем «прекрасного и умнейшего старика».

Не по происхождению, а по склонностям и семейным отношениям, Валлен был настоящим аристократом. В глазах соотечественников он однако уронил себя тем, что содействовал закрытию газеты Арвидссона «Morgonbladet», усилению цензуры и равнодушно отнесся первоначально к участи выборгских крестьян донационных имений, а главное — был готов на уступки в политических вопросах в тех случаях, когда это не вызывалось крайней необходимостью. В вопросе о политическом положении Финляндии он держался, однако, «патриотической точки зрения», подобно гр. Ребиндеру. Их дружеская корреспонденция, — которая велась между ними в обход почты и её очень зрячих директоров Ладо и Вульферта, — к сожалению не сохранилась. Валлен любил литературу. До последних лет жизни, он посвящал свое время чтению, более всего истории и французской беллетристики. Его дорогая и превосходная библиотека находилась в образцовом порядке. С большим интересом он также относился к изящным искусствам. В 1846 г. он стал во главе основанного тогда Финляндского Художественного Общества и своей личностью поддержал патриотические художественные стремления при первых робких и колеблющихся их шагах. К садоводству он также проявил страсть аристократическую и затратил значительную сумму на украшение своего имения Трескенда, в Эспоо. К сожалению, потребности барона Валлена и его любовь к прекрасному не соответствовали его доходам, а потому финской казне не раз приходилось оказывать ему весьма существенное вспомоществование. Так, при уходе его из Выборгской губ., казна уплатила за него более 61 т. р. Он настолько всегда нуждался в деньгах и настолько искусно добывал их разными путями, что ухитрился даже сохранить за собой пенсию своей жены, бывшей некоторое время вдовой, после первого мужа; эту пенсию выдавали Валлену нередко даже авансом за долгие годы вперед!

В начале царствования Николая I самым влиятельным членом Сената был Андерс Хенрик Фальк (1772 — 1851), человек вполне независимый по своему богатству, опытный в юридических и экономических вопросах. Тем не менее, он тщетно старался привести в порядок запутанные денежные дела и установить равновесие в финансах Края. Начальником финансовой экспедиции он состоял с 1820 по 1833 г., председательствуя (с 1828 года) в экономическом департаменте, на членов которого он имел большое влияние; они даже боялись его гонения. Генерал-губернатор Закревский оказывал ему большое благоволение.

Князь Меншиков, нуждаясь в разных сведениях, сблизился с некоторыми финляндскими администраторами и в том числе с Фальком. Сенатору Фальку князь Меншиков (1/13 окт.1832 г.) писал: «...извиняюсь за свои простые письма, без всякого этикета, и был бы рад получать такие же от вас»... «Если вам известно что-нибудь относительно севера Финляндии и в особенности губернии Улеоборгской, (2/14 ноября 1832 г), то сообщите мне конфиденциально, чем очень меня обяжете. Рапорты губернатора для меня не всегда ясны». И Фальк честно разъяснял дело. Но недолго. Он чувствовал, что устал, состарился и желал отставки. «Но увы! — писал А. Г. Фальк кн. Меншикову, — нет большего несчастья, как пережить себя самого, —исключаю ужасное несчастие пережить свой родину, — а я чувствую, что способности мои уменьшаются.

Сенатор, т. с. Андерс Хенрик Фальк (1772—1851)

И потому вновь прошу вашу светлость поддержать мое всеподданнейшее прошение». Фалька упросили остаться. Но через год он возобновил свое прошение об отставке. Князь Меньшиков ответил 11/23 марта 1834 г.: «Мне очень больно дать ход вашему прошению и видеть, что вы покидаете дела в такую трудную минуту. Для меня ваше отсутствие будет очень чувствительно. Верьте, что я крайне сожалею о принятом вами решении».

В промежуток между уходом Фалька и назначением Л. Гартмана, первая роль досталась начальнику канцелярии экспедиции Сената К. Ф. Рихтеру. Особенно его власть сказалась в вопросах о производстве, которые тогда, за неимением другой политики, считались весьма важными как для администрации, так и для общества. В то время ни один ленсман (земский полицейский чиновник) не мог попасть в список кандидатов на должность уездного бухгалтера без того, чтобы не побывать в Гельсингфорсе, в мундире, на поклонах у влиятельных членов хозяйственного департамента. Иначе его могли забыть при открытии вакансии. Суровым пугалом «кланяющихся» (de bockandes) в тот период был Рихтер, пока в 1840 г. его не назначили президентом Абоского гофгерихта.

Немалое значение имел директор почт Ладо несмотря на то, что со всех сторон к нему проявлялось презрение и ненависть. Ведая почтой, он в то же время состоял членом Сената. Прожил до 1833 года.

Коллежский советник Е. Б. фон-Витте, — впоследствии финляндский дворянин под именем фон-Вейсенберг, — состоял директором канцелярии ген.-губернатора. Его нервный, живой темперамент показывал, что в его жилах текла не финская кровь; благодаря своей веселой шутливости и умственным способностям, он был оживляющим элементом общества. Лифляндец по происхождению, он с юных лет поступил на русскую гражданскую службу в Выборгской губернии. Так как он владел языками и проявил хорошую умственную подготовку, то сделался неизбежным спутником нескольких генерал-губернаторов — Штейнгеля, Закревского и А. Теслева — в их инспекторских поездках по краю; таким образом он приобрел обширные познания о Финляндии.

Следующей оригинальной фигурой чиновничьего мира является барон Котен. Сдав камеральный экзамен, Казимир фон-Котен поступил на русскую военную службу и был (1833 г.) назначен адъютантом генерал-губернатора князя Меншикова. Вскоре сделался его личным секретарем по финляндским делам, а в следующем году вступил в брак с фрейлиной Анной Шарлоттой фон-Гартман, известной красавицей, сестрой Ларса Габриеля фон-Гартмана. Расположение Меншикова, хорошие способности, сообразительность, находчивость и остроумие, в соединении с любезным и воспитанным обхождением, способствовали тому, что уже в 36 лет Котен назначен был директором канцелярии ген.-губернатора, а в следующем году исполнял должность губернатора Выборгской губернии, где его знание языков, особенно русского, принесли ему большую пользу. Вскоре он обнаружил некоторые административные способности. Но он разбрасывался, не имел общей руководящей нити и потому преобразовательные планы, возникавшие в его живой фантазии, оказывались непрактичными; он же, пренебрегая законными формами, порывисто рвался к их осуществлению. В его губернии было много недочетов, которые приходилось исправлять. И когда он, с несколько преувеличенной энергией и поспешностью, как бы протестуя против традиционной финской флегмы, принимался за какое-либо дело, то обычно путался в противоречиях.

Этот портрет, нарисованный дружеской рукой Эл. Фуругельма, освещает отражателем своих воспоминаний K. И. Фишер. Императрица во время своего посещения Гельсингфорса, обратила внимание на бледное личико m-lle Haartman. её Величеству поспешили объяснить, что красавица влюблена в молодого барона Котена, который, не имея средств, не решается жениться на ней. Императрица выразила готовность содействовать исполнению желания барона и честолюбивый Котен не выдумал ничего лучшего, как попроситься в адъютанты к кн. Меншикову.

Первый шаг был сделан. Но Котен оказался довольно крикливым и князь, чтобы сбыть его с рук, передал его начальнику штаба в Финляндии, для изучения военной администрации. Благодаря дружбе с Фишером, барон Котен быстро совершил последующие административные шаги, и в 3-4 года он из штабс-капитанов сделался превосходительством. Подвижной и порывистый Котен засыпал своих покровителей, Фишера и Меншикова, письмами и проектами по самым разнообразным вопросам, добиваясь, чтобы исполнение их последовало с первой отходившей из Петербурга почтой. Ранее других вышел из терпения Меншиков. «Котен становится невозможным, но как от него избавиться?» «Поручите ему духовную экспедицию Сената», — вкрадчиво посоветовал Фишер, и Котен сделался сенатором.

Быстрыми своими успехами на административном поприще Котен обязан был всецело князю Меншикову. Но благодетеля своего он недолго помнил. Едва князь отправился на юг, Котен принялся злословить и критиковать его. О Котене К. И. Фишер сообщал в Крым (2 ноября 1853 г.) князю Меншикову, что он «кричит еще больше. Это утопист, который хотел бы все переделать по-своему, как он переделал Аньялу». Котен говорил К. И. Фишеру, что он «истратил 10 тыс. своих денег на управление (Выборг. губ.) и принес себя в жертву, принимая место в Сенате; надеюсь, что князь посовестится принять все эти жертвы без вознаграждения». «Это человек ненасытный, его ничем не удовлетворишь. Такие люди будут играть роль, когда новичок, не знающий всех интриг, займет ваше место». 31 декабря 1855 г. Фишер вновь сообщил князю: «Барон Котен здесь. Любопытно знать, как он скроет краску стыда по отношению к своему благодетелю, которого он так сильно оклеветал».

Имя Котена расположением финляндцев не пользуется. Он причислен ими к противникам национального движения и тем надолго упрочена нелюбовь к нему страны. Кроме того, он обладал способностью возбуждать беспокойство и беспорядок всюду, где появлялся. Прочного и порядочного он ничего не создал и потому его удаление (1859 г.) из Сената обрадовало финляндцев.

Крикливость Котена по адресу кн. Меншикова являлось своего рода исключением из общего правила, так как вообще перед князем финляндцы с большим подобострастием рассыпали притворную любезность и преувеличенные восхваления. Вот несколько образчиков их тонкой лести. «Первый пароход, построенный здесь, был спущен вчера (т. е. 16/28 июня 1836 г.). Считаю приятным долгом, — пишет Л. Г. Гартман, — сообщить об этом вашей светлости. Рассчитывая на ваше благосклонное к нам отношение, мы осмелились назвать его «Furst Menschikoff» (17/29 июня, 1836 г.).

Князь Меншиков посетил г. Або, и Л. Гартман писал ему: ...«Мы все были счастливы видеть того, просвещенное управление которого на благо нашей родины отвечает милостивым намерениям Монарха (19 ноября 1834 г.). Вы приносите себя в жертву стране, которая счастлива, находясь под вашим управлением (26 авг. 1839 г.)». «Надежды на счастье страны воскресли, вследствие мнения вашего сиятельства»... (15 — 27 марта 1839 г.).

Узнав, что князь (в конце 1846 г.) возвратился в Петербург, Л. Г. Гартман «осмеливается выразить свои пожелания скорейшего выздоровления, и чтобы вы могли в недалеком будущем принять управление нашими делами. От этого зависят все наши интересы и все наши надежды». (8/20 ноября 1846 г.).

Артур Вильгельм Клинковстрём, конечно, не отставал от других в искусстве притворной комплиментации. «Я так предан вам и вашей славе, что позволил себе написать»... Об этой славе он повторяет много раз, прибавив, наконец, что в Финляндии она прочно установлена. Князь взял к себе его сына в адъютанты; Клинковстрём благодарит и прибавляет: — «Я завидую этому счастью»... Распространился слух об уходе князя и Клинковстрём спешит со своим вздохом: «Все так боялись, что вы от нас уйдете; а когда узнали, что вы снова вступили в должность, все радостно улыбнулись и произнесли: Князь остался»... Жена Клинковстрёма разрешилась от бремени сыном и счастливый отец пишет кн. Меншикову: «Мое величайшее желание назвать его вашим именем и я униженно прошу сделать мне честь быть его восприемником». Клинковстрём отправляет в Аньялу шляпу князя и умоляет его разрешить ему поднести ее на память его «чудного там пребывания»...

Гр. А. Армфельт также находился в числе тех, которые «молили небо», чтобы кн. Меншиков скорее вернулся к финляндским делам, и которые «с благодарностью вспоминают кн. Меншикова». (29 мая/10 июня 1853 г.)

Пока подобные изъявления исходили от отдельных лиц — их можно было понять и объяснить. Одни служащие были признательны князю за полученные награды, другие — за выданные им беспроцентные ссуды, третьи — за содействие к обеспечению их родственников и т. д. Но когда Сенат в полном составе вздумал вознаградить кн. Меншикова преподнесением ему майората, то тут невольно останавливаешься в недоумении.

Покупка для кн. А. С. Меншикова майората Аньяла остается таинственным и загадочным делом в истории Финляндии. В представлении Сената от 2/14 апр. 1842 г. значится, что протекло десять лет с тех пор, как Государь избрал достойного государственного мужа для управления гражданского устройства Финляндии. «Чувство верноподданных налагает на них (сенаторов) в отношении к потомству священную обязанность воздавать за подобные заслуги должную дань почтения и благодарности. Жители Великого Княжества по милости Вашего Императорского Величества имеют уже честь считать нынешнего генерал-губернатора первым своим гражданином, но сыны Финляндии, даже в отдаленных её пределах желают, чтобы он и потомки его связаны были еще теснейшими узами с тем краем, в пользу которого он продолжает посвящать усердие свое и деятельность в исполнении видов Ваших. Сенат, одушевленный сим общим желанием, исполняя обязанность посредника... осмеливается представить Вашему Императорскому Величеству свой всеподданнейшую просьбу, дабы, в ознаменование незабвенных услуг, оказанных генерал-губернатором кн. Меншиковым, позволено было назначить ему поместье, в виде майората на вечные времена»... Этот знаменитый документ подписали: Теслев, Гартман, Клинковстрём, Саклен, Котен, де-ла-Шапель, Ягерхорн, Тернквист, Бьеркстен и Пиппинг.

Кто явился инициатором этой покупки — до сих пор не выяснено. Есть основание полагать, что большую роль в этом своеобразном деле сыграл начальник финансовой экспедиции Л. Гартман. Андерс же Рамзай в своих воспоминаниях определенно называет руководителем всей затеи барона Клинковстрёма. Это тоже правдоподобно.

Имение Аньяла, подаренное финляндской казной кн. А. С. Меншикову

В 1832 г., судя по частной переписке, кн. Меншиков желал купить имение в Финляндии; с другой стороны, сенаторы, конечно знали о его редкой скупости. Эти обстоятельства могли навести сенаторов на мысль о майорате.

Князь Меншиков (17 — 29 янв. 1842 г.) благодарил Л. Гартмана письмом «за участие в деле Аньяла. Это было для меня неожиданно и тем более лестно. Это украшение для моего герба, и я тронут за себя и мой род». Л. Гартман напыщенно ответил: «Тот день, когда я заседал в Сенате и голос финского народа (!) решил поднести вашей светлости дар, в знак благодарности за ваше участие к интересам страны, будет лучшим днем моей жизни». (26 янв. — 7 февр. 1842 г.).

Купили майорат и Сенат сейчас же ассигновал 25 тыс. р. ассигн. на ремонт его зданий.

Л. Гартман официально указывает на то, что ему, как начальнику финансовой канцелярии Сената, поручена была покупка Аньялы, и этот майорат «навсегда свяжет вас со страной, благосостояние и будущее которой зависят от вашего благосклонного к ней отношения. (Не здесь ли скрыт смысл всей покупки?)... Я счастлив, что принимал участие в событии, кото-рым моя родина будет гордиться». (25 апр. — 1 мая 1843 г.). Князь Меншиков опять благодарит несколькими сухими строками.

За что дано князю такое национальное вознаграждение? Финляндцы, движимые «незабвенной признательностью», купили имение своему генерал-губернатору, которого почти никогда не видали. — Рассказывают, что он стойко защищал финляндские порядки в Государственном Совете. Едва ли, так как финляндские дела если и поступали туда, то очень редко.

Газеты Швеции не преминули, разумеется, отметить покупки Аньялы своими ироническими комментариями, и почт-директор Александр Вульферт старательно рапортовал о них кн. Меншикову. «Услуги кн. Меншикова Финляндии, — значилось в газете «Aftonbladet», — официально, конечно, неизвестны, потому что те немногие раза, когда он посетил край, его остановки ограничились лишь несколькими днями, а порой он и ногой не вступал на берег, оставаясь на пароходе». В то же время газета метила своими стрелами в Л. Гартмана, к которому, по её мнению, кн. Меншиков не питал особого расположения. Возмущенный подобными выходками стокгольмских газет, А. Вульферт предложил свои услуги кн. Меншикову. Он сообщил, что его другом в Берлине является барон фон-Мейендорф, и потому он может поместить статью (Вульферта) в Прусской газете. Князь Меншиков поблагодарил за участие, но усмотрел, что полемизировать по поводу Аньялы не стоит.

В 1851 г. в Стокгольме появился скандинавский календарь Norden (Север), где история покупки Аньялы окрашена еще более резкими цветами. Автор припоминает народную поговорку: «смазывай колесо и оно легко покатится; задаривай судью и будешь прав». Чтобы сохранить милость нынешнего сильного генерал-губернатора, несколько честолюбцев прибегло к испытанному средству. Сенат от имени финского народа, — конечно, не спрося его, — решил, в знак признательности подарить имение, купленное статным ведомством за 40 тыс. р. Рассказывают, что не все, однако, сенаторы подписались без протеста. «Все дело совершилось только тремя или четырьмя презренными искателями счастья, которые вовлекли казну в весьма чувствительный убыток и еще более чувствительное унижение». Другой еще более озлобленный критик сказал: «Сенаторы времени Тиберия выразились бы достойнее». Финский народ не принял, конечно, никакого участия в деле. В конце статьи автор бросает намек, что виновник был хорошо награжден синей лентой, баронским титулом и значительной беспроцентной ссудой. Если автор намекает на Гартмана, то следует сказать, что он много сделал для Финляндии и вполне заслуженно получал ленты и пожалован баронским титулом. Его частной перепиской, правда, устанавливается, что он действительно просил беспроцентную ссуду, но таковую получили многие деятели того времени, которые по своим заслугам стояли далеко позади Гартмана.

Когда имение Аньяла было куплено, около него захлопотали многие. Клинковстрём купил кабриолет, Котен наблюдал за экономией, Л. Гартман был озабочен участью аньяльских коров; за скотом наблюдал также и Котен. Не обошлось в Аньяла, конечно, без touche-a-tout — К. И. Фишера.

10 июня — 29 мая 1833 г. Государь вторично удостоил Гельсингфорс своим посещением. На этот раз его сопровождала Императрица Александра Феодоровна. Высокие посетители прибыли на паровой яхте «Ижора», украшенной по бортам вызолоченными двуглавыми орлами. При раннем утреннем свете ясного летнего дня яхта подошла к пристани, покрытой красным сукном.

Государь еще не показывался. В 9 часов заметили гр. Ребиндера, входящим на яхту. Немного погодя вышел Николай Павлович; он казался более высоким, прекраснее, веселее, чем каким его видели прежде. В тесной толпе открыли небольшой проход. Высокий статный Государь следовал среди ликующей толпы. Куда? К университету, шептали друг другу в толпе. Действительно он направился туда. Обширный светлый вестибюль был полон народа.

На другой день, по окончании смотра войск на площади, в полдень, Государь вернулся в университет под руку со своей Августейшей Супругой. В первый раз тогда русская Императрица удостоила Финляндию и университет своим посещением.

На состоявшемся обычном параде, войска в «первый раз прошли плохо», — отметил в своих воспоминаниях один из его участников. — Причина та, что пришлось выполнить движение, которого ранее не делали, да, кроме того, Государь подал более скорый такт, чем обычно практиковался ранее.

Императрица Александра Феодоровна

Государь, разумеется, был предметом общего любопытства. Его величественная осанка, громкий командный голос, его всюду проникавший взгляд приводил в восхищение женщин и наводил страх на мужчин.

Вечером 11 июня Царские Посетители покинули Гельсингфорс.

На том месте Торговой площади «против Свеаборгской твердыни», где Императрица в первый раз вступила на финскую землю, два года спустя горожане воздвигли гранитный обелиск с латинской надписью. «Монархиня, не страшась опасности стихий, решилась сопутствовать Государю и тем явить редкий пример любви к Высочайшему Супругу и своим верноподданным», — как значилось в ходатайстве о памятнике А. П. Тес-лева. Самый памятник должен был служить «неразрушимым доказательством» потомству искренней преданности и глубокого высокопочитания обывателей края Августейшему Дому.

Подписку на памятник задумали К. Вален, В. Клинков-стрем, Густ. М. Армфельт и др. вместе с А. П. Теслевым. Проект памятника составил К. Л. Энгель. Подписных денег не хватило и Сенат ассигновал недостающую сумму. Обелиск открыли 6 — 18 дек. 1835 г. Главной частью торжества явилась шведская речь А. П. Теслева.

Обелиск в память посещения Гельсингфорса Императрицей Александрой Феодоровной в 1833 г.

V. Л. Г. фон-Гартман и экономический рост края

Мы уже не раз встречались с именем Гартмана. При имени Гартмана — признавался К. И. Фишер — у него возникал образ Кольбера в финансах, Макиавелли в политике; это Сикст V по силе воли и маленький ребенок по тщеславию. Худощавый и болезненный Гартман был выдающимся государственным деятелем, каких более нет в Финляндии — уверял Фишер. По тону речи, по телодвижению это был дипломат. Ларс Габриэль (Лаврентий Гавриил) фон-Гартман родился в 1779 г. и, получив первоначальное домашнее образование, кончил его в Абоском, а затем в Упсальском университете. Первые два десятилетия прослужил в русской коллегии иностранных дел, а потом перешел, в Петербург же, на службу в финляндский статс-секретариат. В молодые годы ему пришлось служить у Густава Армфельта и М. Сперанского. В первом он заметил отсутствие твердого характера и скороспелость в решениях, но, тем не менее, признал в нем ангела хранителя Финляндии. Прошедший перед Гартманом Боргоский сейм, в его глазах не получил особого значения. Мнения, господствовавшие в Швеции, ему не нравились и он старался предостеречь своих соотечественников от напрасных посещений её.

Гартман совершил образовательную поездку по Европе и его письма к другу свидетельствуют об его серьезном развитии и глубокой нравственной основе. «Я, конечно, видел много стран, — писал он в сентябре 1827 г. из Гамбурга, — лучше одаренных природой и общественным строем, но еще больше таких, с которыми, относительно образования и материальной выгоды, мы можем выдержать какое угодно сравнение». «Я с радостью — продолжает он — жду той минуты, когда мне опять удастся поцеловать родную землю; конечно, большое счастье, что за пределами её возможно было расширить свои идеи и укрепить свой опытность. Поэтому я буду находиться в большом долгу у общества и моего Монарха. Если только не отнимается у меня всякая возможность уплатить этот долг — я постараюсь с мужественной силой и твердым сердцем это исполнить». «Я желаю и хочу быть полезным моей стране. Будет ли это возможно для меня и смогу ли я это сделать — покажет время».

Барон Ларс Габриэль Гартман

Находясь в Петербурге, Гартман внимательно следил за барометром высших политических сфер. В январе 1826 г. он писал: «Положение здесь весьма удовлетворительное для друзей порядка и человечества. Новый Монарх относится к Финляндии милостиво и справедливо. Он, кажется, идет по стопам Великого в преданности к нам. Так следует смотреть на милость, оказанную университету, (речь идет вероятно, о назначении Наследника канцлером, а Ребиндера — вице-канцлером), хотя многие этим, пожалуй, останутся недовольны. Ребиндер пользуется большим доверием Монарха. Неизвестно, однако, устоит ли он против Закревского, которого Гартман характеризует «маленьким деспотом». Говорят, что ему дадут другое назначение. Я этому не верю. Быть может не доверяют нашей верности и преданности, но в этом неправы. — Монарх, по-видимому, внимательно и доброжелательно относится к финляндским делам», — значится в февральском письме Гартмана. Великая и благородная идея, по-видимому, следует за ним в управлении. Между нами, — одна вещь тревожит в законодательном отношении. Он отказывается подписать какой-либо смертный приговор; но предоставляет нам решить, как этому делу помочь. Имеется лишь два выбора: первый — помилование всех, второй — ссылка убийц и других в Сибирь, пока не возможно будет собрать сейма для обсуждения вопроса. — По-твоему, который из двух будет менее худший? Ждут скоро сюда Закревского. Как бы он не пожелал уничтожить нашу бедную страну».

В письме к архиепископу Тенгстрёму (1819 г.) он сообщал: «Я сейчас употребляю con amore свое свободное время, чтоб освоиться с теми предметами, которые касаются администрации, рассматривая ее не только как искусство опыта, а как самостоятельную науку огромного объема и важнейших стремлений народа и человечества». Серьезные слова для человека его лет и его положения.

В другой раз он писал тому же Тенгстрёму: «Во всем, что зависит от моих слабых сил, буду усердно и старательно исполнять доверенные мне обязанности. До конца буду придерживаться избранного мной направления. Не буду обращать внимания на неблагодарность и зависть современников. Это необходимо в наше время, когда деятельность половины людей определяется их выгодой».

У Гартмана все это оказалось не словами, а жизненными правилами, которым строго следовал в течение своей полувековой службы.

Гартман быстро подвигался в должностях. Он состоял секретарем канцлера (до 1820 г.), затем членом комиссии по финляндским делам и, в 1826 г., делается товарищем министра статс-секретаря. Но в 1826 г. эту должность упразднили, и мы находим его губернатором в Або. — Секрет упразднения этой должности раскрыт в письме E. В. Иванова. «Некогда Гертман метил в статс-секретари на место гр. Ребиндера, но сей узнал и отдалил опасного искателя. Ныне однако-ж они очень дружны».

В 1830 г. Гартмана назначили в Сенат; но то было время господства там Фалька. Фальк и Гартман под одной крышей ужиться не могли и Гартмана вернули в Абоскую губернию.

Губернатором Гартман пробыл до 1840 г. За это время его авторитет в вопросах администрации и экономической политики заметно возрос. Его помощью и советами пользовались генерал-губернатор, министр статс-секретарь и Сенат. Он участвовал в разных комитетах, ему давали ответственные поручения. При его содействии устанавливались новые торговые отношения Финляндии к России в 1834 г. и Финляндии к Швеции — в 1837 г.

В мае 1840 г. Гартмана назначили начальником Финансовой Экспедиции Сената, а на следующий год он уже занял должность вице-председателя Хозяйственного Департамента Сената, сохранив прежнее руководительство Финансовой Экспедицией, в которой сосредоточивались, кроме денежных дел, все дела по земледелию, торговле, промышленности и путям сообщения.

При своих больших административных способностях и общей высокой подготовке, Гартман не располагал к себе окружающих, вследствие крайне развитых в нем честолюбия, самовластия и болезненной раздражительности. Все силы его души были направлены к приобретению и сохранению расположения Монарха, дабы, пользуясь им, иметь решающее значение в финляндских делах. «Ожесточение против Г. (Гартмана) невероятно, — сообщал гр. Ребиндер (14 — 26 июня 1835 г.) из Тавастгуса своему знакомому. — Справедливо оно, или нет, мы об этом еще поговорим. Эти враждебные к нему отношения как здешней знати, так и низших слоев общества, делают много зла и причиняют мне немало забот».

Любви и расположения своих соотечественников Гартман не приобрел еще и потому, что не проявил сочувствия ни к националистическому движению, ни к конституционным их стремлениям и слабо домогался обособления Финляндии от России. По его воззрению, шведский язык должен был по-прежнему оставаться языком официальным и культуры; широкое место он отводил русскому языку в области высшего управления краем. Постановление 1850 г., которым кн. Меншиков стремился заключить финскую литературу в рамки религиозных и экономических вопросов, пользовалось сочувствием Гартмана и было даже им подготовлено. Что же касается представительного образа правления, то он вовсе ему не сочувствовал. Особенно определенно это сказалось в 1838 г., когда финансовая комиссия предложила созвать земских чинов для установления новых налогов. Гартман резко воспротивился этому, заявив, что правительство сумеет самостоятельно собрать необходимые средства. К этому можно прибавить его известное изречение о том, что финляндские основные законы шведских времен «устарели и уже при прежних властях являлись недействительными».

«Гартман в разговоре со мной — писал Я. К. Грот своему другу II. А. Плетневу — сделал одно очень умное замечание. Настоящая конституция Финляндии есть образованность и нравственность её жителей. Пока у неё это есть, ее будут всегда уважать и ценить. Кроме этого, ничто не ручается за сохранение всего, чем она дорожит. И потому об этом должны всего более заботиться финны».

«Устами Гартмана говорила сама премудрость», — ответил П. А. Плетнев.

Болезненный и чахоточный, Гартман с трудом волочил ноги, постоянно шатался от головокружения и часто почти задыхался от кашля. Но сила воли творила в нем чудеса. Однажды опальный Гартман, с потухшим взором и безжизненным лицом, посетил К. И. Фишера. Он опирался на палку и пошатывался; пришлось его поддержать и усадить на диван. Но едва Гартман узнал, что он милостиво пожалован Государем орденом Св. Александра Невского, как вскочил на ноги и отброшенная палка скользнула по полу: «Но я еще не скончался!» — воскликнул он.

Широко развернулась его редкая по уму и энергии деятельность, за которую Финляндия должна быть ему особенно признательной. между тем мелкие по политическому смыслу редакции разных газет и болтливое поверхностное общественное мнение видели в нем лишь тип сурового и гордого бюрократа, своенравного деспота, мстили и тешились тем, что прозвали его Ваше Страшенство — Hans Förskräklighet».

Но раз выяснилось, что Л. Гартман был противником национальных стремлений финского народа, то этого оказалось достаточным, чтобы господствующее в крае общественное мнение отнеслось довольно равнодушно к его памяти. Страна точно забыла его огромные заслуги и помнит только его своеволие, высокомерие, его невнимание к постановлениям большинства Сената. Даже главная его заслуга — денежная реализация 40-х годов, принесшая столько пользы Финляндии, — отмечается в наше время, как вольная или невольная ошибка историком Финляндского Банка Эмилем Шюбергсоном, очевидно, глубоко отуманенным теорией финляндской измышленной государственности.

Блестящая карьера Гартмана была под конец омрачена тем, что его финансовое управление подверглось особой проверке: учреждена была комиссия для денежной ревизии. Комиссия нашла неправильности и признала невозможным дальнейшее оставление финансов в его заведывании. Гартману предложили подать в отставку; он назвал это «бесстыдством» и остался на своем посту, заявив в письме к гр. А. Армфельту: «Было бы интересно видеть, кто после меня способен будет двигать машину». — Императору Александру II он подал подробное объяснение, бросая обвинения направо и налево, и жалуясь на то, что сделался жертвой козней. Прочтя его оправдание, Государь сказал: «В этом деле нет никаких козней, а барон Гартман судит других по себе». В подобных фактах местные исследователи усмотрели справедливое возмездие за его своеволие и гордыню и рассказывают об них с плохо скрытой радостью.

Л. Гартмана назначили членом Государственного Совета. Через год он умер.

Финляндская признательность была произнесена, но крайне робко, в форме иносказательной о смене старого и нового года, как утверждает К. И. Фишер: старый год, в виде худенького истомленного старичка, уезжал безвозвратно. Скромная женщина в трауре — Финляндия, — всхлипывая говорила: «Прощай, старик! спасибо за все блага, тобой доставленные, за труды, подъятые для меня...

Едва Гартман узнал о назначении князя Меншикова генерал-губернатором, как просит разрешить писать ему частным образом, подобно тому, как писал «тайно и конфиденциально» гр. Закревскому (12 — 24 дек. 1836 г.). Кн. Меншиков воспользовался этим предложением и сейчас же, подав ему пример такой переписки, спрашивал сведений о Швеции. В запасе у Гартмана нужных данных не оказалось, но он не замедлил мимоходом отметить, что там «возмущают умы» и стараются «поколебать порядок» (19 — 31 дек. 1831 г.). В следующем письме (11 янв. 1832 г.) Гартман жалуется на шведского генерального консула, без надобностей назначившего вице-консулов во все финляндские города. «Хотя шведское правительство примкнуло к политике России, но оно не чуждо зависти, почему не могу смотреть на учреждение названных консулов только с коммерческой точки зрения».

В избе состоятельного крестьянина

Сблизившись путем переписки с кн. Меншиковым, Гартман пользуется обстоятельствами и выхлопатывает все, что ему нужно. Окончилась холера; на нее в Або экономно израсходовано было около 15 т. р. и Гартман сейчас же просит наград аккуратным распорядителям и самоотверженным общественным деятелям (29 февр. — 10 марта 1832 г.). Через неделю Гартман отстаивает перед начальником края интересы купцов г. Або и вновь метнул стрелу в шведов, которые, по его мнению, могли бы быть более осведомлены о положении дела в Финляндии, но «из зависти, чтобы затруднить нашу торговлю», они поддерживают ложные слухи (9 — 21 марта 1832 г.). В Або учреждается общество улучшения конской породы, и Гартман просит у князя 1.000 или 1.500 р. из экстраординарных сумм (22 марта — Запр. 1832 г.). Письма Гартмана — сплошная просьба то об одном, то о другом. Несомненно, что Гартман извлек большую пользу из своей «конфиденциальной» переписки, чем кн. Меншиков. Последний писал редко и записочки его очень кратки. Идет в Копенгаген камергер Дашков и он просит Гартмана облегчить ему переезд. В том же роде составлены другие его письма. Князь дорожил «тайными» сообщениями, и Гартман изредка удовлетворял его желание, но сообщает сведения весьма дешевого качества, в роде, например, того, что какой-то негоциант из Любека ездит по стране и абоскому губернатору не удается установить цели его путешествия. Но тут же рядом Гартман преподает князю весьма определенные наставления. «Осмеливаюсь повторить мой гельсингфорсскую просьбу. Я считаю вредным усиленное наблюдение и стеснение страны, которая своим отношением к родине и государю всегда внушала доверие». Иное дело иностранцы: за их происками Гартман рекомендует усилить надзор, но губернаторы лишены для этого нужных средств. «Не понимаю, — изумлялся он, — почему Сенат не исполняет приказания Государя, отпускать губернаторам для этой цели известную сумму» (23 марта — 4 апр. 1832 г.).

В то же время этот ловкий политик очень внимателен к малейшим желаниям кн. Меншикова. «Генерал Теслев уведомил меня, что мой отпуск не согласуется со взглядами вашего сиятельства и я поспешил вернуться» (10 окт. 1834 г.). Вместе с тем, Гартман большой мастер показывать «товар лицом». Он расписывает свой заботливость о губернии, о предупреждении холеры и т. п. (26 сент. 1834 г.). Покончив заключение договора со Швецией, Гартман пишет: «Смею думать, что правительство оценит нас..» (8 мая н. ст. 1838 г). Гартману дали тайного советника. — Из Сената (в 1842 г.) он писал, «что физически изнемогает под бременем дел и интриг» (10 — 22 мая 1842 г.); «меня поддерживает лишь справедливость правительства и милостивое расположение вашей светлости».

Встречаются у Гартмана и такие строки: «Но умоляю вас не делать решительного шага, пока я лично не доложу, каким способом» и т. д. (13 — 25 янв. 1847 г.). Переписка с несомненностью удостоверяет, что Л. Г. Гартман, с одобрения князя Меншикова, подготовил ряд важных законопроектов, своевременно внушив по ним князю свои мысли. Неоспоримо также, что между ними установилась большая близость, упростившая их взаимные отношения. Об этом говорит записка князя Меншикова (от 5 марта 1847 г.). «Заходил сегодня утром к в. прев. и не застал вас дома. Сообщаю, что Государь даровал ордена тем лицам, за которых вы просили, и утвердил постройки для батальона в Або и собора в Гельсингфорсе».

Естественно, что тон гартмановских писем окреп. Л. Гартман не останавливается даже перед решением Сената, когда оно ему не нравится. «Способ, к которому прибег Сенат, по моему, неудовлетворителен и не приличен… Г. Федерлей ничего не понимает в постройках... Полумерами тут не поможешь. Правительство только скомпрометирует себя…». Надо прибавить, что, говоря так, Гартман руководился своим глубоким убеждением и весь поглощен был желанием достичь в строительном деле должной экономии (17 — 31 окт. 1840 г.). Л. Гартман всегда добросовестно отстаивал интересы правительства и администрации, желая сохранения их значения и оберечь их достоинства. Л. Гартман, кажется, открыто мог заявить, что не предложит мер, способных вызвать неудовольствие к правительству (4 — 16 марта 1839 г.).

Бывали случаи, когда Гарман проявлял не мало самостоятельности. Князь Меншиков остался недоволен земледельческим институтом. Л. Гартман смело поднял свой голос в защиту этого учебного заведения. «Я был бы недостоин вашего доверия, если бы скрыл от вас мои убеждения в общественных делах. Я преклоняюсь перед вашими знаниями, но ваша справедливость дает мне смелость выразить мнение, противоположное вашему. Защищая интересы учреждения, я защищаю главное производство страны». Все направлено к тому, чтобы институт мог процветать. «В противном случае, прошу вашу светлость поддержать меня, дабы Государь соизволил избавить меня от наблюдения, которое никакой пользы принести не может». (15 — 27 апр. 1843 г. из Гельсингфорса).

Без надобности он, как умный человек, не обострял отношений, но, где возможно было, стремился согласовать свои предложения со взглядами кн. Меншикова (24 мая — 3 июня 1848 г.). В те моменты, когда Л. Гартман опасался, что его авторитет может быть парализован, он просил у князя о личном свидании (1 — 31 дек. 1840 г.).

Кн. А. Меншиков видел, что в лице Л. Г. Гартмана приобрел редкого по уму и усердию помощника в важнейших экономических делах края, и очень ценил, и благодарил его (26 окт. — 7 нояб. 1840 г.). И этим много сказано, если иметь в виду, что хвала исходила от такого совершенно исключительного и мало доброжелательного эгоиста, каким оставался в течение всей своей жизни кн. А. С. Меншиков. Когда умерла жена Гартмана, кн. Меншиков выразил свое глубокое участие и желал барону сохранить свое здоровье. «Никто больше меня не может желать, чтобы вы сохранили его на благо службы и страны». (11 — 23 Июня 1851 г.).

Надо отдать Л. Г. Гартману справедливость и в том, что он «трудился бескорыстно, как человек, желавший покинуть общественную службу с незапятнанной репутацией и с правом на уважение тех, кому он честно служил» (Письмо Гартмана от 9 — 21 янв. 1846 г. князю Меншикову).

Полного собрания писем Л. Г. Гартмана не имеется и потому неизвестно, что он сообщал о Финляндии князю А. С. Меншикову, когда последний ответил: «Если в будущем между Империей и Великим Княжеством надо будет преодолеть некоторые препятствия, отчаиваться не надо, а рассчитывать на время и на Государя, который одинаково любит всех своих подданных». Шведская пропаганда очень нужна; конечно, она требует деятельного наблюдениям том смысле как вы ее понимаете: «невидимое и предупредительное, но готовое действовать, в случае надобности. Назову вам по этому поводу статью из Або от 9 января, касательно острова Аланда, и предлагаю вам не допускать подобные статьи, как вызывающие маложелательные политические споры».

Далее из того же письма раскрывается воззрение кн. Меншикова на революцию: оно совершенно сходно с воззрением Государя Николая Павловича. «Почти все современные революции вызваны адвокатами и юрисконсультами; они всюду против правительства. Это гангрена государств». (16 — 28 февр. 1839 г.). В этой области кн. Меншиков, кажется, нашел себе полного единомышленника в Л. Гартмане, который, разделив это мнение, прибавляет, что вредное влияние, тяготеющее над современными государствами, «особенно сильно в этой стране (Финляндии). Чтобы нейтрализовать его, необходимо, чтобы поверенные (стряпчие) не выбирались из бюрократической аристократии. Опыт показал нам, что старые адвокаты искажают всякую высшую администрацию...» (15 — 27 марта 1839 г.).

Л. Г. Гартман касался в своих письмах к кн. Меншикову, как внутренних, так и внешних вопросов. Ему настолько часто приходилось говорить о шведских делах, что по его заявлениям и ответам кн. Меншикова устанавливается общее направление наших тогдашних отношений к Швеции. «В наш век надо считаться с мнением цивилизованных, хотя и небольших, стран. Не на Севере, рассуждал Гартман, будут решаться великие вопросы политического равновесия. Естественное стремление европейской цивилизации на Восток сделает его местом борьбы между державами. Временный упадок правительственного характера Швеции не затрагивает силу и молодость страны. Для нас важно вести Швецию на помочах. Я не сомневаюсь в её правительстве, ему придется идти за нами, это единственный способ спасти монархию. Но надо опасаться народа. Обстоятельства могут заставить правительство действовать против своих интересов. Надо овладеть им заранее и парализовать народное влияние. Тот, кто думает достигнуть этого с помощью политики — ошибается. Выгода вызывает любовь толпы, которая всегда эгоистична.

Гельсингфорс 40-х годов со стороны южной гавани.

У России много приманок для соседа и в этом должна, по моему, состоять политика России...» (8 мая н. ст. 1838 г.). «Могу только согласиться с вашими взглядами и желать, чтобы они исполнились», ответил кн. А. С. Меншикову (16 — 28 февр. 1839 г.).

Л. Гартман не слепой поклонник Швеции. «Санитарные учреждения, коих мы ищем в Швеции, совершенно не заслуживают той репутации, которую создало им народное тщеславие». Народ Швеции он находил распущенным, а высшие классы напыщенными. Путешествие по Швеции может открыть глаза «на силу и справедливость правительства, от которого зависит наше благосостояние», (от 26 авг. 1839 г.).

Заведя вновь речь о Швеции, по поводу одной брошюры, Л. Гартман замечает: «По моему в Швеции есть тяготение к республиканскому строй Норвегии». (9 ноября 1839 г.).

Были, конечно, вопросы, которые подымались кн. Меншиковым, без предварительных переговоров с вице-президентом Сената. Таким явилось предписание Сенату представить проект постройки военного парохода в 400 лошадиных сил, за счет сбережений финляндской казны. Л. Гартман был недоволен. Он имел в виду этими сбережениями ускорить постройку Сайменского канала (24 мая — 5 июня 1848 г.). Но было поздно и пришлось уступить.

Излишне прибавлять, что огромное количество просьб изложено в письмах Л. Гартмана о новых назначениях, перемещениях и наградах. Этим вопросам придавались немалые значения и воля сенатора обычно торжествовала.

Читая и сопоставляя письма Л. Г. Гартмана и гр. Ребиндера к кн. Меншикову, невольно склоняешься к тому, что истинным министром статс-секретарем Финляндии был первый. В письмах Гартмана отражены главнейшие вопросы времени, они полны полезных указаний, через их страницы прошли все важнейшие назначения, они умно составлены и интересны. Большая часть писем Ребиндера кратки и бесцветны.

Глаза на Гартмана были устремлены со всех сторон, особенно в такое глухое в политическом отношении время. Не сводил глаз с него и E. В. Иванов. Он характеризует его «умным, но трусливым». В поведении столь выдающегося человека вылавливалась каждая мелочь. Зашла речь об орлах, поддерживавших гардины. «Гартман всегда осторожный, но тут, конечно, увлеченный разговором, сказал: «Да эти орлы хотят всем завладеть». «Гартман, конечно, надежный ландсгевдинг, но он в душе финляндец».

Тонкий дипломат Гартман знал о близости к кн. Меншикову Е. Иванова и потому пригласил его посетить навигационную школу, дабы убедиться в её успехах. Гартман «умен, деятелен, неутомим, заботлив», но Е. Иванов не верит его приверженности к России: он в полном смысле финляндский О’Конелл (апр. 1836). E. В. Иванову не легко давался вопрос о расположении Гартмана к России, так как налицо имелись действия, ярко свидетельствовавшие об этой приверженности,[9] но в то же время он не был чужд некоторых противоречий и странностей.

Даже враги Гартмана признавали его неутомимую деятельность и способность управлять своей губернией. Он улучшал город Або, доставлял поселянам скорый суд, а жена его много благотворительствовала. Всем было также известно его необыкновенное честолюбие. За лестное внимание Высшей власти и ласковое слово кн. Меншикова он готов был жертвовать здоровьем, друзьями и, «думаю, выгодами Финляндии», — прибавляет Иванов, — не отказывая ему в патриотизме. «Недавно еще, — продолжает Е. Иванов, — Гартман пожертвовал выгодами финляндцев, при сочинении нового тарифа, — за внимание к нему Канкрина, за обещание ему Анненской ленты, которую он получил». «Гартман много полагается на Канкрина, министра финансов, которого он превозносит до небес» (Иванов, апр. 1836).

«Донесения мои о Гартмане, — признается E. В. Иванов, — иногда противоречивы... это оттого, что я описываю именно то, что вижу...» (декабрь 1836 г. ). В мае 1837 г. Е. Иванов отмечает, что Гартман «предался России».

Гартмана не терпели и боялись.

Узнав о кандидатуре Л. Гартмана в начальники финансовой экспедиции, другой корреспондент кн. Меншикова — сенатор Клинковстрём принялся иронизировать «...Впрочем желаю Гартману всякого успеха, лишь бы его большие таланты не обошлись через-чур дорого казне, и чтобы у него было не очень много проектов. Пишет он так, что, смотря по обстоятельствам, белое выходило черным... Пока он имеет все, что необходимо большому финансисту, а именно: важность испанского гранда» и пр. Оказывается, что Клинковстрём мстил за нападки «на бедного Саклена — прямого и неподкупного», которому пришлось уступить место Л. Гартману (25 март. — 6 апр. 1836 г.). «К тому же Гартман вполне на месте в губернии, где он царствует со славой». Ясно, что Клинковстрёму очень нежелательно было видеть его в Сенате.

Когда Л. Гартман приступил к своим занятиям по комиссиям, Клинковстрём продолжал. «Пока Гартман имел случай повторить свои громкие фразы и приноровить свои высокие взгляды к своим сотрудникам. Он восхитителен, когда поглощен своим собственным величием, и снисходит к нам, простым смертным».

Стрелы, отравленные критическим ядом К. И. Фишера, также часто разили деятельного Гартмана. «Как кажется Л. Гартман потерял маску. Он уверил с одной стороны, что Финляндия желает принести «Рюрика» в дар российскому флоту, а графу Армфельту написал, чтобы он просил об уплате за него. Граф и сделал, но когда Государь на это не соизволил, он представил письмо Гартмана».

В течение 18 лет Гартман бесспорно занимал руководящее положение в Сенате. Его деятельность сосредоточилась главным образом на упорядочении монетной части, реформе финляндского банка, постройке Сайменского канала, преобразовании таможенного ведомства и на умелом заведывании хозяйством. Всеми этими делами и реформами Гартман очень много содействовал материальному успеху Финляндии. В князе Меншикове он имел сильную опору в своих многочисленных начинаниях.

К концу своей карьеры, в военное время 1854 — 1855 гг., Л. Гартман действовал особенно решительно, минуя всякие неугодные ему инстанции.

Первая заслуга Л. Гартмана заключалась в том, что им решен был трудный вопрос, — с которым не справился в свое время сейм в Борго, — об уравнении сбора налогов, посредством превращения многочисленных мелких оброчных статей (доходивших чуть ли не до ста) в немногие простые, которые не особенно отягощали плательщика. Постановлением 1840 г. земельная рента разделена была на пять отдельных рубрик: жито, овес, масло, сало и наличные деньги. Вместе с тем произведен был общий разбор земельных оброков, руководствуясь которыми составлены были новые земельные книги. Реформа системы обоброчения затронула интересы корня и опоры финляндского социального строя — класса земледельцев, на которых лежала и доныне лежит главная тяжесть податного бремени, ибо земля всегда служила главным источником прямых налогов, играющих столь важную роль в бюджете ординарных доходов (статном фонде).

Но особенно много внимания и забот уделено было Л. Гартманом и русским правительством таможенному вопросу.

В марте 1826 г. уменьшены были таможенные пошлины в Империи, и сейчас же Его Величество признал за благо, для поощрения промышленности Финляндии, указать, чтобы те же облегчения соблюдены были финляндскими таможнями.

В том же году обращено было внимание на границу Выборгской губернии. — Местный Сенат предложил учредить по этой границе с Финляндской стороны таможенную цепь, но Государь на это не согласился, находя, что подобное учреждение будет затруднять сообщение между Россией и Финляндией. — Вместе с тем Государь воспретил осмотр иностранных товаров на сухом пути, во время их перевозки из города в город, так как подобная мера стесняла свободу внутренних сношений.

Суда из Финляндии пользовались некоторыми преимуществами в шведских гаванях. Но Стокгольмская таможня отказывала в них судам, приходившим из Выборгских портов. Наше правительство вошло в сношение со шведским министерством, и король разрешил распространить привилегии Торговой Конвенции 14 — 26 февр. 1828 г. на суда Выборгской губернии.

В 1837 г. Россия получила новый таможенный тариф по ввозу иностранных товаров. Учрежденный вследствие этого в Гельсингфорсе Комитет полагал ввести тот же тариф для Великого Княжества, но с некоторыми изъятиями (для фаянсовой посуды и мела). Вместе с тем возник вопрос об уменьшении для края таможенных пошлин на некоторые предметы широкого потребления (кофе, сахар, виноградное вино и пр.). Граф Канкрин возражал и его мнение было уважено.

Что же касается товарообмена между Россией и Финляндией, то 14 июня 1835 г. состоялось издание положения, в силу которого установлен был беспошлинный ввоз в Финляндию всех русских товаров, за исключением хлебного вина.

При первоначальном установлении таможни в Финляндии руководились желанием затруднить доступ в край заграничных продуктов. В более льготные положения были поставлены лишь Россия и Швеция. Затем в финляндской таможенной политике стали держаться того воззрения, чтобы повышенной ввозной пошлиной поддержать выгодный для края торговый баланс. Вывозные пошлины, напротив, понижались или даже вовсе снимались, на продукты, например, от скотоводства, заменяя их вывозными премиями. Однако, такая таможенная политика процветанию торговли и росту доходов казны не способствовала вследствие того, что рядом развилась обширная контрабанда и большие злоупотребления в таможенном управлении и таможенном надзоре. — Финляндские власти в отчетах таможенного управления и в своих представлениях настойчиво стали повторять, что высокие тарифные ставки отяготительны, а что наиболее действительным средством борьбы с контрабандой и утайкой пошлин является понижение таможенных пошлин до соразмерности с ценностью товаров.

По мнению гр. Канкрина, много было делаемо правильных указаний против запретительной и охранительной системы, но от неё нельзя было отойти в виду тех доходов, которые она приносила. Этим заявлениям вняли, и, в виде опыта на пять лет, законом 27 июля 1839 г. разрешено было понизить пошлины на целый ряд товаров. — Доходы таможни, действительно, возросли: в 1839 г. они достигали до 302.000 руб., а в 1841 г. — 520.000 р. сер. Контрабанда уменьшилась, так как при пониженных ставках к таможенному досмотру стали предъявлять большую часть привозных товаров. В то же время контроль над таможнями был усилен. Пошлины, установленные временно, оставались в силе до 1859 г.

Все эти изменения достигнуты были, главным образом, благодаря Гартману. Казначейству часто угрожал недостаток в средствах. Реформа таможни совершенно устранила подобные опасения и финансы Финляндии поправились. С 1841 г. наблюдается последовательный рост доходов: в 1840 г. — 400.244 руб. сер., в 1850 г. — 1.091.962 руб. сер., в 1853 г. — 1.106.513 руб. сер.

Когда заключался «торговый договор между большой Империей и малой Финляндией», барон Клинковстрём проронил несколько не лишенных интереса замечаний в письме (от 17 — 31 янв. 1835 г.) к кн. Меншикову. «Гр. Канкрин настаивает на отделении Выборгской губ. в связи с таможенными льготами, дарованными Финляндии. Если отделить эту губернию, то таможенной линии придется обойти вокруг всей Финляндии и мы очутимся при русском тарифе. Пострадает торговля Выборга и Фридрихсгама — двух портов, пока еще не занимающихся контрабандой... Если когда-нибудь таможенная линия Империи должна там растянуться, лучше нам сразу подчиниться русскому тарифу. К счастью, это дело передано вашей светлости и мы всю нашу надежду возлагаем на ваше знание дела. Вы один можете помочь, ибо я боюсь, что наши милые депутаты с первых же шагов запутались с графом Канкриным, сделав ему столь важную уступку, от которой теперь, несмотря на все красивые фразы, им трудно будет отказаться»...

В Финляндском таможенном вопросе скрывается что-то таинственное. Известный местный деятель и публицист Снелльман отметил в своих воспоминаниях, что «до Гартмана изворачивались таким образом, что товары вписывались в фальшивые категории (falska rubriker), а каждая таможня обязана была доставлять известную сумму, которая собиралась местными купцами pro rata»... Отсюда Снелльман делал тот вывод, что «русские министры были поддеты (т. е. обмануты) Гартманом. По словам того же Снелльмана, подделка (falsifikat) производилась Гартманом таким образом: «позади официального тарифа он написал свой тариф». Печатные экземпляры сего гартмановского тарифа «не имели ни наименования постановления, ни даты, ни подписи». При посредстве подобного тарифа всевластный «министр финансов» Финляндии поправил экономическое состояние края и с тех пор оно начало безостановочно расти[10]. Вслед за Снелльманом, историк Финляндии, М. Шюбергсон, писал, что Гартману посчастливилось обойти (kringgå) закон помощью целесообразных распоряжений. В таком положении вопрос оставался до 1899 г., когда профессору Даниельсону удалось найти следующее секретное отношение финляндского генерал-губернатора кн. Меншикова от 10 — 22 апреля 1841 г. (за № 314), адресованное к начальнику финансовой экспедиции финляндского Сената, фон-Гартману: «Государь Император, возлагая на ваше превосходительство изыскание способов усиления таможенного надзора, как вам, милостивый государь, известно, из отношения моего за № 313-м, желает видеть сие поручение оконченным к навигации будущего 1842 г.; в течение же нынешнего года предоставляет вашему превосходительству, уступая необходимости, как и доселе иногда бывало, допускать негласным образом некоторые против таможенного устава облегчения в очистке пошлин по вашему усмотрению и точному убеждению в пользе сего для таможен и в безвредности для окрестной торговли».

Гартман поспешил воспользоваться этим разрешением и издал свой таможенную таксу, которая не была официально обнародована, в виде постановления, и, тем не менее, приводилась в исполнение. Пошлины по ней были понижены.

В виду того, что нам, при самых усиленных розысках в петербургских и гельсингфорсских архивах, не удалось найти письма кн. Меншикова за № 314, приводим дальнейшее пояснение проф. Даниельсона. Он пишет: «Гартман пользовался особым доверием генерал-губернатора кн. Меншикова и получал через него у Монарха обширные специальные полномочия. Наиболее замечательным из этих полномочий было дано ему в 1841 г., и затем постоянно возобновлявшееся право назначать, независимо от официального таможенного тарифа, секретный, содержавший значительно пониженные ставки, тариф, который таможни должны были применять... Уже и до того, как Гартман был назначен начальником Финансовой Экспедиции, официальная такса при взимании пошлины с ведома генерал-губернатора игнорировалась, но тогда это зависело от усмотрения таможенных чиновников, следствием чего явился произвол и чрезвычайно ничтожный размер таможенных доходов. После неудачных попыток добиться понижения официального тарифа, Гартман был весьма обрадован тем, что ему удалось получить, при содействии кн. Меншикова и Имперского министра Финансов Канкрина, право назначать тайный таможенный тариф. Лицом, при помощи которого Гартману удавалось устроить в Петербурге многие дела в выгодном для Финляндии направлении, был К. И. Фишер.

Документом (№ 314), оглашенным Даниельсоном, многое выяснено, но одно туманное пятно все еще остается. С тарифом в Финляндии обращались весьма свободно и своеобразно и трудно дознаться, всегда ли финляндцы имели разрешение начальства, или иногда действовали на свой риск. На эту мысль наводит история с Авеланом. Начальник финляндских таможен Христиан Авелан пожелал уйти в отставку. В апреле 1841 г. он обратился с письмом к гр. Арс. Андр. Закревскому в Москву и просит его заступничества от «оскорблений» Гартмана и жалуется при этом на тайного советника, что, «приняв на себя управление нашего края», он «именем Царя, кажется, действует своевольно»... К. И. Фишер пишет об Авелане: «радея о пользах государственных, как добрый хозяин радеет о своих личных выгодах, он взял на себя слагать часть таможенных пошлин с таких товаров, которые легко прокрадываются контрабандой. Эти лиценции содействовали значительно уменьшению контрабанды. Об них знал гр. Ребиндер, а потом и кн. Меншиков, который предупредил, однако, Авелана, что если его распоряжение дойдет до сведения министра финансов, то он не в состоянии будет защищать его произвол. Авелан не потерял мужества делать то, что ему казалось полезным государству. Этого человека хотел Гартман столкнуть, чтобы дать его место своему родственнику».

Николаевский лютеранский собор. Гельсингфорс 40-х годов

Как все это понять, если заявление К. Фишера справедливо? Неужели и X. Авелан самовольно хозяйничал в области таможенных вставок, если даже кн. Меншиков, — дававший и ранее 1841 г. Гартману право менять тариф, — заявляет, что не в состоянии будет оправдать Авелана перед министром финансов? Неужели и кн. Меншиков действовал иногда секретно от Канкрина?

Одно нам известно, что иногда кн. Меншиков сносился официально и непосредственно с Гартманом по таможенному вопросу. Так, в 1847 г., он переслал Гартману отношение управляющего министерством финансов, для зависящего исполнения, прибавив, что «по неудобству преждевременной огласки дела, я не передаю оного в мой Канцелярию, почему прошу и вас покорнейше, не объясняя при собирании данностей о цели, адресовать отношения ваши ко мне в собственные руки».

В перечне тех дел, которые предоставлялось решать генерал-губернатору Высочайшим именем, таможенные дела вовсе не поименованы.

Итак, в царствование Императора Николая I таможенный вопрос затрагивался довольно часто, в виду стремления нашего правительства ввести Финляндию, подобно тому, как введена была Польша, в круг действий одного общего тарифа. Представителем финляндских интересов в течение длинного ряда лет неизменно выступал сенатор фон-Гартман, подавший по таможенному вопросу ряд записок и своих мнений.

В 1851 г. на очередь вновь был выдвинут вопрос о таможне. Гартман получил от кн. Меншикова следующее письмо.

«Многоуважаемый Барон. Новый русский тариф постановил пошлины для некоторых предметов ниже, чем они должны были бы быть по официальному тарифу Финляндии. Хотя я не считаю удобным сейчас затрагивать, в общем, этот вопрос, который часто регулируется произвольно, благодаря облегчению ввоза товаров в Финляндию, но думаю, что необходим окончательно официальный тариф, насколько он касается продуктов, ввоз которых в Россию облегчен, сравнительно с Финляндией. Но до того, как говорить об этом с Государем, я бы желал знать ваше мнение. (10 — 22 марта 1851 г.).

Гартман выступил с обширной запиской, главные основы которой сводятся к следующему.

В слиянии финляндской таможенной системы с русской, он усматривал слияние двух «пока независимых» друг от друга администраций, а посему считал вопрос о таможне особенно важным для края, возбуждавшим заметное беспокойство в умах и послужившим причиной некоторой отсталости Финляндии» «в развитии принципов материально полезных для нее». Чтобы разобраться в вопросе, действительно ли интересы России требовали выставленных ею в финляндском тарифе перемен, Гартман рассматривал исторические фазы, через которые прошло таможенное законодательство за последнее время.

Уже в 1820 г. финансовое ведомство Империи потребовало, чтобы ввозимые иностранные товары в Финляндию подвергались одинаковому обложению. Внешняя торговля Финляндии, вследствие высоких пошлин, стала носить запретительный и покровительственный характер. Факты показали, — утверждает Гартман, — что абстрактные теории не всегда приложимы к чисто практическому вопросу, в котором индивидуальность народов должна прежде всего гармонировать с целью, которую желают достичь. Результаты оказались неудовлетворительными. Таможенные доходы выразились в следующих цифрах:

В 1822 г. — 118.171 р.

Эти доходы не соответствовали расходам, составляя лишь:

В 1822 г. ................ 33%;

«1827» .................. 44%;

«1830» .................. 30%;

«1833» ................. 28%.

Если развивалась контрабанда, то это показывало, что запретительная система не согласовалась с привилегиями края, «все существование которой основано на навигации». Гр. Канкрин не противился, поэтому, уменьшению ввозных пошлин на некоторые предметы. В 1840 г. министр финансов обратил внимание на некоторые непорядки, обнаружившиеся в финляндских таможнях, которые облегчали запрещенную с Россией торговлю. В виду этого Финляндия стала просить Высочайшего разрешения установить такие пошлины для ввоза общеупотребительных предметов, которые уничтожили бы премии контрабанды. Согласие было дано и результаты превзошли ожидания: контрабанда почти прекратилась и доходы таможни стали расти. В 1841 г. они достигли 509.618 р., в 1849 г. — 1.004.618 р. Привычки народа и условия страны такие факторы, с которыми необходимо считаться в таможенном деле. «Финляндец, — писал Гартман, — скорее перенесет голод, чем откажется от укрепляющего напитка — кофе. Финляндия — страна моряков и рыбаков. Она тянется в длину на 1800 верст, наполнена скалами и гаванями, доступными только для мелких судов; эти условия разрушат всякие меры строгости и предосторожности. Польша — страна земледельческая и её промышленность, как и в России, сосредоточивается в больших центрах. Финляндия существует только дроблением задельной работы, мелкой торговлей, навигацией и каботажем. Поэтому, продолжал Гартман, если таможенная система Империи будет применена к Финляндии со всей строгостью и со всеми последствиями, наши учреждения должны рушиться и наше законодательство будет разрушено».

У нас не будет, — настаивал Гартман, — 18-ти портов для ввоза и вывоза; но что еще более ужасно — это наблюдение за нашими, теперь мирными, берегами, которое потребует целую армию таможенных служителей не из жителей страны, что вызовет страшную вражду двух наций, которые сблизились, благодаря стараниям правительства. «Дать счастье своим народам — вот в чем настоящее величие и высшая мудрость правительства. Мы глубоко убеждены, что Августейший Монарх, — который один в наш век разочарований сумел сохранить для потомства престиж настоящего представителя Божества, — если он найдет необходимым присоединить нашу страну к таможенной системе России, разрешит сделать это постепенно и таким образом, чтобы не пострадали привилегии и исключительная организация страны».

Объединение русско-финской таможни Гартман не считал, таким образом, невозможным, он настаивал лишь на известной последовательности в проведении этой реформы.

В бумагах князя Меншикова имеется даже два проекта барона Гартмана о «соединении таможен». Главный из них сводится к следующему: «Тариф финляндский на привозные товары уравнять постепенно, начиная с 1852 г. с общим тарифом Империи, исключая предметы общего потребления. На эти предметы показанные в особом списке пошлины не увеличивать. Засим все финляндские произведения допускать беспрепятственно в Империю и вследствие того положение о торговых сношениях Финляндии с Империей, изданное в 1835 г., считать отмененным». Наконец, следует перечень мероприятий, долженствующих предупреждать контрабанду, по снятии Российского таможенного кордона.

Надо полагать, что проект Гартмана явился последствием собственноручной Царской резолюции от 21 дек. 1850 г. — 2 янв. 1851 г., которая гласила: «Полагаю, что крутой меры и быть не может, но весьма желательно, чтобы постепенно составилась возможность снять таможни между Империей и Великим Княжеством, а для сего приближаться, по мере возможности, к нашему тарифу. Переговорим». И действительно, Государь говорил о таможне с Гартманом, кн. А. С. Меншиковым и, наконец, К. И. Фишером. — В записках последнего об этом читаем. За год до моего вступления (1851 г.) в должность товарища министра статс-секретаря, «Государь приказал снять таможенный кордон между Финляндией и С.-Петербургской губернией и, вместо того, охранять берег Финляндии русской таможенной стражей от вторжения контрабанды». Подлежащие власти пришли «в ужас», высказывали слегка неудобства такой меры и старались проволочить дело, надеясь, что Государь сам откажется от своей мысли, но он, напротив, стал твердо настаивать на скорейшем его исполнении. Министр финансов Вронченко считал себя секретарем Государя и перечить не смел. Граф А. Армфельт не имел прямого повода начинать спора и вообще собственной инициативы не проявлял. Кн. Меншиков боялся резких выражений, и потому никогда не выражал с должной ясностью своих мыслей. Гартман имел искусство говорить весьма сильно и серьезно, но с некоторого времени его убеждения не производили прежнего действия, и он потерял самоуверенность. Государь позвал его, К. И. Фишера. «Цель Ваша, — сказал последний, — не может быть не понята, но едва ли она может быть исполнена». Государь покрылся сильным румянцем, поднял голову, из его глаз блеснул пук молний. Фишер, однако, продолжал докладывать, что географическое положение препятствует устройству таможенного надзора на протяжении 1500 верст финляндского берега, усеянного к тому же бесчисленными шхерами. Потребуется целая дивизия и стража ничего не сделает, потому что там, где будет становиться на мель таможенный катер, челнок контрабандистов проплывет свободно. «Да, — сказал Государь, — географическое положение, вот первая основная причина, которую я слышу, а то все говорят вздор. Гартман сидит верхом на конституции; Меншиков «финтит». Но, — прибавил он нерешительно, — я буду иметь в виду; я переведу туда дивизию».

8 — 20 февраля 1852 г. кн. Меншиков в переписке с министром финансов П. Ф. Броком. Из неё узнаем, что Государь утвердил предположение распространить общий привозный тариф Империи, за некоторыми исключениями, на Финляндию в течение 1852 г., а также повелел составить проект правил надзора над провозом товаров чрез Финляндию. С другой стороны кн. Меншиков сообщил И. Ф. Броку, что он уже получил от барона Гартмана проект той части ввозного тарифа Финляндии, который облагает ввозные товары пошлинами во всем наравне с общим тарифом Империи, кроме судов, построенных заграницей,которые совершенно воспрещались к ввозу. — «Засим, — прибавляет кн. Меншиков, — тариф сей, составляющий около 14/15 части общего финляндского тарифа, не требует, по мнению моему, предварительных совещаний с министерством финансов, так как он, будучи во всем, (кроме статьи «суда») равен существующему в Империи тарифу, и ни в каком случае не легче его, не может иметь влияния на интересы Государственного Казначейства или Российскую промышленность». В виду этого, князь полагал поднести его непосредственно на утверждение Его Величества.

«Засим остается, — пишет в заключение кн. Меншиков, — относительно тарифа, проектировать ту его дополнительную часть, которая — как была всеподданнейше представлена Государю — может только исподволь уравнять с тарифом Империи»...

Все это сказано очень определенно и вопрос об уравнении тарифов более в разъяснении не нуждается.

Одновременно разрабатывался вопрос о порядке и способах снятия таможенного кордона на финляндской границе. Барон Гартман должен был представить по этому предмету свои соображения, но прохворал, а князю Меншикову предстояло уехать из Петербурга, почему он просил министра финансов доложить дело Государю.

На этом обрывается история попыток таможенного объединения Николаевского царствования.

Государь, внимательно следивший за экономической жизнью России, не упускал из вида и благосостояние Финляндии.

Желая иметь ближайшее сведение об управлении финансами — «сей важной отрасли правления» — он (уже в апреле 1826 г.) потребовал от Сената составление такой табели, из которой было бы ясно состояние статной и милиционной кассы края.

На следующий год работал уже особый комитет над составлением проекта об усилении статных доходов.

В том же (1827 г.) году сенатор Фальк представил «Покорнейшую Промеморию» по поводу жалоб на общий недостаток в Российской монете и просьб жителей дозволить уплачивать казенные подати шведскими бумажками. Фальк пояснял превышение количества шведских денег над русскими преобладанием торговли Финляндии со Швецией над её торговлей с Россией. Жаловаться на множество шведской монеты, — писал сенатор, — тоже, что жаловаться на излишнее благосостояние. Чем более Финляндия имеет шведской монеты, тем более она может достать Российских денег. Все это он оправдывал цифровыми данными и описанием циркуляции денежных операций. В то же время Фальк восстал против дозволения платить казенные подати иностранной монетой. Это внесло бы новое неудобство и новые беспорядки в запутанных уже счетах.

В ноябре 1828 г. министр финансов, генерал Канкрин, поднял вопрос о ввозимых из Финляндии в Россию ассигнациях. Оказалось, что таможенный тариф привоза банковых ассигнаций не предусматривал и, следовательно, ввоз их был воспрещен. Министр статс-секретарь сообщил Канкрину, что Российские банковые ассигнации вошли в Финляндии во всеобщее обращение со времени присоединения её к Империи; что Россия, содержа на своем иждивении войска, флот и крепости в Финляндии, расходует на них ассигнации; что все казенные повинности и оброки вносятся ассигнациями и т. п. Посему гр. Ребиндер находил, что было бы невыгодно и пагубно для торговли и всех вообще сношений Финляндии с Россией воспрещение ввоза Российских банковых ассигнаций из Финляндии в Россию. Канкрин согласился с этими доводами. Привоз был разрешен, но так как евреи ввозили из-за границы много фальшивых ассигнаций, то министр финансов просил генерал-губернатора установить строжайшее наблюдение в финляндских портах за приезжими евреями. Когда обсуждались соответствующие для этого меры, сенатор Фальк высказался за полное воспрещение въезда евреев в Финляндию, в чем, — по его мнению, — «тем менее может встретиться какое-либо затруднение, что по конституции Финляндии евреям не позволено здесь поселяться». А. А. Закревский, отвечая министру финансов, предложил установить правило, воспрещающее «всем евреям проезд через Финляндию в Россию», причем сослался на шведское Королевское постановление 19 дек. 1806 г., действовавшее в Финляндии.

6 апреля 1829 г. состоялось Высочайшее объявление о разных мерах предосторожности при ввозе банковых ассигнаций из Финляндии в Россию, причем, «вняв предположениям министра финансов», евреям был воспрещен проезд в Россию через Финляндию.

Чаще и чаще правительству приходилось сталкиваться с вопросом об уплате казенных повинностей шведской монетой. Государь, согласно отзыву Сената, не дозволил оброкоплательщикам вносить их шведской монетой. Но секретно (30 марта 1830 г.) было сообщено губернаторам, что в исключительных случаях подобные разрешения будут даваться Сенатом. Кроме того, пришлось сделать исключения для Кемского прихода, а еще ранее (1828 г.) — для Саволакса и Карелии.

В 1832 г. на очереди стоял вопрос о ввозе в Россию из Финляндии звонкой монеты. Прежними постановлениями (напр., 14 мая 1810 г.) разрешался вывоз золотой, серебряной и платиновой монеты; вывоз же медной монеты воспрещался. Обратились за мнением к Гартману. В записке, адресованной (2 — 14 янв. 1832 г.) кн. Меншикову, он высказал очень резкое осуждение подобной меры. Сделав ссылку на Испанию, он, между прочим, писал: «Нельзя, однако, думать, что наше министерство имело в виду такой странный и небывалый финансовый способ. Конечно, сознаться надо, что гр. Канкрин приучил уже казначейство наше к мерам более свойственным меняле, чем правительству».

При вступлении на престол, Николай Павлович застал финансы России в крайне печальном положении. До 1769 г. в России обращалась только звонкая монета, а теперь Империя была наводнена ассигнациями, цена которых сильно колебалась. Ассигнационный рубль равнялся 20 и 25 коп. сер. — Колебания их курса представляли огромное неудобство, особенно при торговых сделках и уплате долговых обязательств. Предстояло произвести реформу огромного государственного значения. К счастью для России, она обладала в это время одним из замечательнейших своих министров финансов. Егор Францович Канкрин (1774 — 1845), которому пришлось провести эту реформу, уже в своих научных сочинениях заявил себя решительным противником бумажных денег и полагал, что действительная потребность в них может возникнуть лишь в стране с высокой культурой, при значительном развитии денежных оборотов. Средством к уничтожению вреда, происходившего от колебания ассигнаций, гр. Канкрин выставил фиксацию их курса.

Для лучшего уразумения денежной реформы в Финляндии необходимо показать, что было в этом отношении сделано в России.

В 1827 г. разрешено было некоторым казенным палатам принимать в уплату податей серебряную монету. Впоследствии полагалось повсеместно и по всем сборам разрешить, по желанию плательщиков, делать взносы в казну золотой и серебряной монетой. Кроме того, имелось в виду привести все таможенные и податные курсы в однообразие и тем содействовать постоянству курсов. Во всех намеченных мероприятиях решено было, прежде всего, соблюсти постепенность. Для начала имелось в виду лишь установить однообразный курс в 3 р. 60 к. ассигнациями за 1 р. сер. для приема серебра в казенные платежи. Новую меру ввели сначала только в 27 губерниях. В 1834 г. временно разрешено было принимать в подати и сборы даже иностранные монеты, которые находились в народном обращении. Этой мерой правительство надеялось скорее переделать ее в российскую монету. Исподволь по всем казенным платежам допустили прием звонкой монеты. Благодаря разным подобным мерам усилился прилив звонкой монеты в казну и эта монета получила значение ходячих денег, наравне с ассигнациями. Спрос на ассигнации не прекращался, даже скорее усилился, так как, в качестве орудия обращения, они представляли значительные удобства. Но рост курса ассигнаций не представлялся выгодным для казны и потому указ 1834 г. предписал все внутренние письменные обязательства вести «по именовательному достоинству» ассигнаций, золота и серебра, т. е. воспретил условия платежа по курсу. Воспрепятствовать возвышению лажа[11] было, однако, трудно, так как лаж вытекал из корыстолюбия и из желания воспользоваться невежеством народа. Всеобщие жалобы на крайний вред простонародных лажей не прекращался, почему одна из резолюций Государя гласила: «Сей предмет повсеместной жалобы требует необходимо соображений Министра Финансов». Таким образом, по непосредственному почину Государя Императора, вопрос о денежной реформе был поставлен на ближайшую очередь.

В июле 1837 г. гр. Канкрин внес в Г. Совет представление о прекращении простонародных лажей и об учреждении депозитной кассы для приема звонкой монеты.

Обсуждение этих вопросов в высшем государственном учреждении привел к выводу, что, для устранения затруднений в денежном обращении и уничтожения простонародных лажей, надлежало признать (как было в 1810 г.) серебряный рубль монетной единицей, а серебряную монету главной государственной платежной монетой. На серебряную монету надлежало производить все счеты, платежи и сделки.

Манифест 1 июля 1839 г. установил серебряный рубль — главной непроменяемой законной мерой — монетной единицей. Государственные ассигнации объявлены были вспомогательным знаком ценности и на них установлен единожды навсегда постоянный курс на серебро (3 р. 50 к.).

Одновременно, с 1 янв. 1840 г., при Государственном Коммерческом Банке учреждалась особая депозитная касса, для приема от просителей на хранение вкладов серебряной монеты. Взамен вкладов депозитной кассе разрешалось выдавать билеты 3, 5, 10 и 25 рублевого (сер.) достоинства. Билеты эти ходили по всей Империи наравне с серебром без всякого лажа. — Депозитная касса проверялась Советом государственных кредитных учреждений, причем в состав Совета входили также депутаты от дворянства и купечества.

Для завершения денежной реформы, оставалось лишь заменить ассигнации новыми бумажными знаками, исчисленными на серебро. Такими бумажными знаками явились «кредитные билеты», выпущенные впервые в 1841 г. для выдачи ссуд кредитным установлениям. — «Самая мысль о выпуске этих билетов принадлежала лично Императору Николаю Павловичу и зародилась у него непосредственно за осуществлением мероприятий, провозглашенных законом 1839 г.».

Кредитным билетам присвоено было хождение по всей Империи наравне с серебряной монетой. — В 1843 г. решено было этими кредитными билетами заменить прежние ассигнации. Кредитные билеты обеспечивались достоянием государства.

Этими мерами упорядочено было денежное обращение в Империи. Среди многочисленных преобразований царствования Императора Николая I денежная реформа заняла едва ли не первенствующее место. — Ассигнации — этот «сладкий яд государства» — были совершенно изъяты из обращения, и наш денежный рынок вновь приобрел устойчивость.

Монетная реформа в России не могла не отразиться на Финляндии. И действительно, по мере улучшения русских финансов, улучшились и финляндские. В 1837 г. установлен был наш курс серебряного рубля, при взимании в Финляндии пошлин.

А в 1839 г. гр. Канкрин просил министра статс-секретаря уведомить его, какие распоряжения нужно сделать по Финляндии, в виду манифеста об устройстве денежной системы Империи? Граф Ребиндер ответил, что в Финляндии находится в обращении самое незначительное количество российской серебряной монеты и местное начальство не признает нужным никаких немедленных распоряжений по краю, но он вскоре войдет со всеподданнейшим представлением о мерах, связанных с манифестом от 1 сего июля.

Представление окончилось тем, что повелено было дело об упрочении единства монетной системы рассмотреть в специальном комитете, под председательством Гартмана. — Другому комитету надлежало высказаться по вопросу о смешении разного рода монет, находящихся в обращении в Финляндии, имея в виду, что Вел. Княжество Финляндское составляет нераздельную часть Империи и что Российская монета признана уже «главной и коренной» монетой Финляндии[12].

Смешение желательно было отвратить на будущее время обменом иностранных ассигнаций на коренную монету Империи. Совещания комитета предписано было сохранить «в ненарушимой тайне».

Третьему комитету предложено было изыскать способы пополнения финляндской кассы. Всеми комитетами руководил Гартман. Намерения обременять неселение новыми налогами не имелось.

Комитеты Гартмана работали быстро и разумно. Они высказали свои соображения; Сенат рассмотрел их; министр статс-секретарь и генерал-губернатор дали свои заключения, и Высочайшим манифестом 28 марта — 9 апр. 1840 г. было объявлено, «на точном основании коренных законов Финляндии» Российская серебряная монета признана главной и коренной монетой Вел. Кн. Финляндского. И так как Финляндия — нераздельная часть Империи, то признано было необходимым применить к сему краю основания манифеста 1 июля 1839 г. об устройстве денежной системы. Русский серебряный рубль остался главной платежной и ходячей монетой Финляндии. Далее предписано было общественным кассам края принимать на известных условиях золотую и медную Российскую монету. Новые правила вводились с начала 1841 г.[13]

«Эта благодетельная реформа, — говорит профессор Берендтс, — дала толчок быстрому развитию финансов и народного хозяйства Финляндии и была проведена «бюрократией» быстро и энергично, без всякого обращения к сейму, в полном согласии с почти одновременной реформой денежной системы, проведенной гр. Канкрином в 1839 г. в Империи».

Во время проведения реформы, Гартману не раз приходилось высказываться о ней и держать в курсе дела, как министра статс-секретаря, так и генерал-губернатора, дабы они не подпали влиянию каких-либо кривотолков. В августе 1841 г. Гартман писал, что шведские бумажные деньги причиняли большие затруднения, преобладая в Финляндии «отчасти благодаря слепой вере народа, отчасти вследствие преобладания шведской коммерции. Правительство не могло остаться равнодушным ни к обесцениванию наших бумаг, ни к вечному ажиотажу». обесценивание наших денег, разрешением циркуляции бумаг шведского банка, являлось аномалией.

Однако не так просто и легко было изъять из употребления шведскую монету, которой было много в ходу и которая задевала интересы соседнего государства. Но обстоятельства давно и настойчиво требовали её удаления.

«Денежная система Финляндии в конце 30 годов, — читаем у профессора Э. Берендтса, а также у Августа Шаумана и А. Рамзая, — представляла собой картину полного хаоса. В обращении находились билеты Финляндской Вексельно-Депозитно-Ссудной конторы, русские банковые ассигнации разного достоинства, шведские кредитные билеты, как изданные шведским банком, так и изданные шведской конторой погашения государственных долгов, наконец, и т.-н. шведские трансфертные свидетельства (transportsedlar). Что касается металлической валюты, то в обращении имелись русские рубли различного чекана, начиная с Петра Великого, русская разменная, серебряная и медная монета самых различных времен, шведские серебряные «красивые риксдалеры Густава III», шведские медные деньги всех сортов — эре, шиллинг, рундстюкке, стювер (plåt, daler, styfver, runds-tyke); встречались даже в обращении шведские медные кредитные знаки эпохи Карла XII. Расчет производился почти всегда сразу и на русскую, и на шведскую монету. В западных губерниях шведская монета вытесняла из обращения русскую, в восточных — русская шведскую. Ввоз шведских мелких кредитных билетов был запрещен, но продолжался, несмотря на запрещение. Между тем казенные платежи должны были производиться исключительно русскими деньгами».

Но помимо перечисленных денег, существовали еще менее соображенные с правильной денежной системой оклады, определенные бочками ржи, бочками ячменя и даже в некоторых случаях бочками салаки, хотя сии последние случаи «были в последнее время выведены», как значится в секретной записке кн. Меншикова от 10 янв. 1841 г.

Комитет предложил последовательный выкуп шведских бумажек русскими металлическими деньгами на выгодных для народа условиях. Чтобы дать возможность банку произвести размен, комитет имел в виду сделать заем в полмиллиона рублей серебром в русском казначействе. Когда представлена была работа комитета по «искоренению шведских ассигнаций», Государь повелел вывести их из обращения, поручив сию операцию Финляндскому Банку, под наблюдением финансовой экспедиции Сената. Но «предположение сие предписано было хранить в тайне, доколе шведское правительство не будет извещено министериальным путем».

Во всяком случае находили не целесообразным обнародование сего распоряжения до окончания заседавшего шведского риксдага 1840 — 1841 гг. В секретной записке кн. Меншикова от 10 янв. 1841 г. значится еще, что существовавшее смешение в денежных системах необходимо было уничтожить «истреблением шведских бумажек, но без благовидного предлога пред Швецией нельзя было думать о приведении сего в действие. Предлог сей представился со введением новой денежной системы в Империи, после чего положено ввести оную в Финляндии, дав сему вид исключительного намерения правительства, и умалчивая на первый раз о шведских ассигнациях».

Русское казначейство выдало авансом 300.000 р. при условии, чтобы он был уплачен в течение полутора года. Заем был беспроцентный. Все было готово для монетной реализации, но возникли затруднения международного свойства.

В Финляндии в обращении находилось всего 5 мил. риксдалеров ассигнациями. Но при малых оборотах того времени, они составляли значительную долю всех выпущенных шведским банком ассигнаций, и обмен их на металлическую валюту был затруднителен для королевского банка Швеции. Поэтому монетная реализация была неприятной неожиданностью для Швеции, тем более, что шведская печать воспользовалась случаем для своей оппозиции правительству. Так как отношения между сословиями и правительством Швеции на риксдаге 1840 г. были крайне натянутые, причем все министерство привлекалось к суду, то родилось предположение, что оппозиция имела в виду отречение от престола Карла XIV. Вследствие этого, считали вынужденными дипломатическим путем сделать представления против монетной реализации.

Наше министерство иностранных дел заколебалось и готово было тормозить реформу. Оно высказало даже сомнение в её желательности. Шведский дипломатии удалось расположить в свой пользу руководителя внешней политики России, графа Нессельроде, который сообщил генерал-губернатору кн. Меншикову свои опасения по этому делу, вызванные обоюдными отношениями шведского правительства и государственных чинов. В письме к князю Меншикову от 11 — 23 июля 1840 г. фон-Гартман говорит об этом и указывает на то, что затруднения произошли от продления шведского риксдага и что шведская печать усмотрела в монетной реализации меру, направленную против Швеции и её кредита. «Революционная пресса наших соседей», — говорится в этом письме, — «ухватилась за единственную обнародованную меру, свидетельствующую о намерениях нашего правительства, враждебных кредиту и благосостоянию страны». Чтоб успокоить шведов. Гартман предложил издать объявление о том, что в настоящее время имеется в виду лишь размен мелких ассигнаций, а размен бумажек большей ценности будет отсрочен.

Мелких шведских бумаг было немного в обращении, и Гартман оставался при убеждении, что шведское правительство не могло пострадать от их изъятия из обращения. — «Что же касается шведских бумажных денег большей стоимости — читаем в его письме от 8 авг. 1840 г., — то не могу скрыть, что правительство собирается сперва уменьшить их количество, а затем заменить нашими бумажными деньгами. Но правительство будет действовать согласно лояльной политике нашего Августейшего Монарха. Возможно сразу изъять все шведские бумаги, что было бы в интересах фиска, но эта мера нанесла бы ущерб финансам соседа и его кредиту. Этого, значит, не будет, хотя при другом, менее дружески расположенном правительстве, подобная мера не считалась бы относящейся к внешней политике»...

Гартман сам сообщал нашему министерству нужные сведения о ходе операции.

В ответ на депешу, посланную нашему представителю в Швеции, графу Матусевичу, по вопросу об изъятии из обращения шведских бумажных денег, он ответил: «Я не боюсь нападок на принятые меры или на те, которые вы собираетесь принять. Люди, убедить которых можно, поймут выгоды вашей системы. Те, которых убедить нельзя, мы будем считать несуществующими».

Из секретной записки кн. Меншикова от 10 янв. 1841 г. узнаем, что нашему посланнику в Стокгольме было поручено объявить: 1) что размен шведских бумажек предпринят единственно для того, чтобы, по обязании народа вносить подати русской серебряной монетой, дать ему вместе с тем способы снабжать сей монетой без помощи менял; 2) что запрещение ввоза шведских ассигнаций основывается на общем законе, который запрещает ввозить все бумажные деньги как иностранные, так и русские».

Между тем монетная реализация продолжалась. Сумма шведских бумажек, исключенных финляндским банком из обращения в 1840г., была незначительна и равнялась лишь 29.890 риксдалерам ассигнациями. Но в 1841 г. сумма размена дошла уже до 2.702.903, а в 1842 г. до 2.172.026 риксдалеров. Начиная с 1843 г. вовсе воспрещено было пускать в оборот шведские ассигнации, под страхом их конфискации.

В Або, Гельсингфорсе, Вазе, Куопио и других городах учреждены меновые конторы, под надзором и контролем банка.

Одновременно с разменом шведских ассигнаций, Финляндскому банку дано было право выдавать бумажки в 3, 5, 10 и 25 р. серебром, которые обществом принимались с полным доверием.

В то же время Финляндскому банку дана новая инструкция, расширявшая его деятельность, и увеличенные фонды в подкрепление его оборотов. Банк получил полномочие выдавать бумажки ценностью в серебряный рубль различной валюты, которые по требованию должны вымениваться на металлическую монету.

Металлический фонд банка должен был соответствовать, по меньшей мере 7/15 частям выпущенного количества ассигнаций. Ассигнации принимали доверчиво и сделались общими разменными деньгами.

Проводя реформу, Гартман внимательно оглядывался и старался быть всюду, где требовалось его содействие. В декабре месяце в Тавастгусе бывала самая большая ярмарка и Гартман читал своим долгом быть на ней, дабы на месте лично видеть развитие принятых мер, по упорядочению денежной системы (из его письма от 25 дек. 1840 г. — 5 янв. 1841 г.). Летом 1841 г. он объехал три губернии — Тавастгусскую, Абоскую и Вазаскую — и убедился, что новая монета всюду в ходу и доверие к шведским бумажным деньгам навсегда поколеблено. «Близко время — писал он кн. Меншикову (12 — 24 июля 1841 г.), когда цена на товары будет определяться монетой нашей страны». Изъятие шведских денег все-таки успело вызвать некоторый застой в особенности в торговых городах. Вернувшись из поездки, Гартман принял меры к увеличению сумм для обмена денег в конторах банка. — Шум стокгольмских газет особенно не отразился ни на общественном мнении королевства, ни на его правительстве. «Надеюсь в скором времени сообщить вашей светлости — писал Гартман, — что мы реализовали все шведские бумаги».

В отчете, представленном 30 сент. — 10 окт. 1841 г. Государю, по введению в Финляндии единства монеты, было сказано, что народ стал понимать пользу коренной монеты; шведские бумажки потребляются, а доверие к финляндскому банку возрастает.

Князь Меншиков дважды в своих письмах благодарил Гартмана. «Вся Финляндия будет вам благодарна за устройство её финансовой системы, которой она обязана своим благосостоянием. Продолжайте это дело и ваш Монарх оценит вас». (26 окт. — 7 ноября 1840 г.). В другом письме князя читаем: «С удовольствием сообщаю вашему превосходительству, что Государь остался доволен результатами финансовых операций, которыми мы обязаны вашему управлению; продолжайте, и у вас будет славная страница в истории Финляндии».

Меншиков умел также отстоять реформатора от разных нападок. Клинковстрём представил князю какую-то финансовую записку. «Я долго задумался над финансовой запиской, которую вы мне передали, — отвечал Меншиков 11 — 23 янв. 1846 г. Но внезапные изменения системы всегда ведут к недоверию и могут дискредитировать циркулирующие уже облигации в то время, когда о них начинают иметь уже хорошее мнение на петербургской бирже».

Временное отделение хозяйственного департамента сообщало — в изданном 19 — 31 дек. 1842 г. отчете на русском языке, — что дело благополучно доведено до конца, без предсказанных потерь, и что предоставленный русским казначейством аванс уже уплачен. Таким образом, временному отделению в Сенате, с Ларсом Габриелем Гартманом во главе, удалось, как показано в упомянутом отчете, в течение 2^1/2 лет, без всяких помех или потерь для общества, провести монетную реализацию.

В своем отчете за 1844 г. кн. Меншиков писал, что финансовая операция была предпринята для введения единообразной монетной системы. Эта операция имела положительное влияние на состояние края во всех отношениях. Нужно было извлечь из Финляндии шведские ассигнации и «предлежало разорвать последние узы, которые соединяли еще сей край с прежней своей повелительницею» и вместе с тем истребить в народе укоренившееся предубеждение, что русские деньги не имеют монетного постоянства, так как колеблются от ажиотажа на шведские ассигнации. Нужно было восстановить народное мнение о Российской монете и разорвать монетный союз с нацией, намерения которой в отношении к Финляндии не могли и не должны были внушать доверия». Повторяя доводы Гартмана, князь продолжает:

«Операция совершилась в течение 2^1/2 лет, не оставив в Финляндии ни одной мелкой шведской бумажки, не тронув никакими косвенными влияниями частной собственности и не возбудив ни одного недоразумения».

Материальные её результаты оказались также весьма значительными. Как земледелие, так и обрабатывающая промышленность, как горная промышленность, так и лесоводство, все оживилось, благодаря устойчивости новой денежной системы и благодаря щедрой поддержке предприятия правительственными ссудами. Уже с 1841г. замечается быстрое оживление торговли, мерилом чего может служить поступление таможенного дохода, который с 402.800 р. сер. в 1840 г. возрос до 519.618 р. в 1841 г., т. е. почти на 25%. Судоходство Финляндии быстро развивалось. Фрахты сделались источником значительных доходов городов западной Финляндии. Финляндия вышла из балтийской замкнутости.

В виду этого, монетная реализация 1840 г. занимает очень значительную и отрадную страницу в истории экономического развития Финляндии.

Несмотря на естественный рост потребностей, вызванный беспрерывным развитием местной жизни, росписи доходов и расходов с 1840 г. не только сводились без дефицита, но по ним (за исключением периода войны 1854 — 1856 гг.) получались значительные остатки, увеличивавшие свободную наличность казны и поступавшие, в виде сбережений, в главные фонды из средств правительственных фондов (общего статного, милиционного и фонда благотворительных и рабочих заведений), удовлетворялись все расходы по содержанию органов администрации и суда, кадров финского поселенного войска и находившихся под знаменами войсковых частей, а также расходы по организации учебной и санитарной частей, путей сообщения (поскольку таковые не содержались за счет реальных повинностей) и по поощрению различных отраслей народного хозяйства. Что же касается чрезвычайных расходов, вызывавшихся, с одной стороны, военными надобностями (напр., сооружение крепости Бомарзунд, устройство береговой охраны в 1854 — 1856 гг., сооружение и снаряжение шхерной и озерной флотилии и одного фрегата), с другой — мерами правительства по улучшению средств сообщения и по поднятию общественного благоустройства (как-то: сооружение Сайменского канала, генеральное межевание и разверстание угодий, постройка первого железнодорожного пути), то средствами для покрытия таковых расходов служили свободные остатки казенных фондов, а отчасти и заключенные за это время финляндской казной внутренние и внешние займы.

Таммерфорс 1839 г.

12 декабря 1811 г. утвержден был устав учетной, ссудной и сохранной конторы, переименованной впоследствии в «финляндский банк». Главная задача банка заключалась в выдаче ссуд лицам, кредитовавшимся в банковых и других учреждениях Швеции. Ссуды выдавались под залог сельских недвижимых имуществ, фабричных и заводских изделий, но также под поручительство. В круг операций банка входил, кроме того, выпуск билетов, но лишь низшего достоинства в 20, 50,75 коп. и 1, 2, 4 руб. ассигнациями. Сумма выпущенных билетов достигла в 1833 г. до 828.000 р., но в ближайшие затем годы поднялась до 1 — 1^1/3 мил. руб. асс.

Деятельность банка в первые десятилетия была очень незначительна.

О ничтожности значения банка и его операций говорит самое его помещение. Он помещался в нескольких комнатах в верхнем этаже юго-восточного флигеля сенатского дома. Он составлял единственный банк края, единственное денежное учреждение, которое должно было производить обороты всех дел! Он имел отделы в трех или четырех из главнейших провинциальных городов, но эти конторы назывались разменными (меняльными) конторами.[14]

Главнейшей своей задачи банк выполнить не мог: он не в состоянии был ввести порядка в финансах, так как выпускаемые им ассигнации не опирались на металлический фонд. В то же время банк стоял совершенно в стороне от заграничного денежного обращения, не имея ни одного агента за пределами края. Торговцы сами вынуждены были добывать себе заграничную металлическую валюту, необходимую им для уплаты за производимые товары. Обычно купцы для этой цели пользовались шведскими ассигнациями. На них покупали нужные им векселя для заграничных уплат. Реализация 1840 года изменила дело.

Главной задачей банка при реализации признана забота о том, чтобы постоянно находился на лицо достаточный запас серебра, а для достижения этой цели наличное в банке количество ассигнаций ипотечного фонда должно было быть превращено в серебро (слитки и монету).

После 1840 года операция банка сразу усилилась, так как с этого времени он получил право выпускать билеты высшего достоинства. — Кроме того, вследствие монетной реформы банковые билеты стали главным средством денежного обращения в Финляндии. В 1841 г. в обращении находилось банковых билетов на сумму 232.900 руб. сер., а в следующие годы она систематически росла и вскоре дошла до 6 мил. руб. Бланковые листы для Финляндского банка заготовлялись в Экспедиции Заготовления Государственных бумаг.

На финляндских банковых билетах находилась надпись «Финляндский банк», с обозначением их валюты на русском и местных языках.

50 копеек ассигнациями 1850 г.

Управление банка состояло из дирекции (3 члена), поставленной под надзор финансовой экспедиции хозяйственного департамента Сената.

Ревизия производилась двумя чиновниками Сената, под наблюдением члена хозяйственного департамента и в присутствии 4 депутатов, ежегодно избираемых Сенатом из четырех сословий. Ревизия тянулась долго и обыкновенно замечаний она не делала.

7 января 1848 г. они, согласно инструкции, вновь были в сборе для ревизии и Гартман пригласил их к себе, в качестве гостей, высказал им свое воззрение на финансовое и политическое положение края, воздав хвалу Государю и кн. Меншикову. Финансы, а по мнению Гартмана, и благосостояние Финляндии, значительно улучшились за последние годы. «Финляндия пользуется завидной участью в своем забытом уголке мира. Кто может предвидеть ход вещей и события грядущего времени. Книга судеб никому не открыта. Всегда ли будут управлять Финляндией Цари с таким возвышенным, с таким благородным образом мыслей? Долго ли и часто ли будет она иметь счастье видеть, что о важнейших делах её у престола заботится ближайший её начальник с таким же просвещением, благоразумием и благорасположением, как теперь... Народ, который не увлекается поступлениями современного фанатизма, обдуманно и спокойно радеет о языке и образовании предков, который не прельщается современными утопиями, непоколебимо придерживается отцовской любви к Царю, вере и законам, — может спокойно встречать будущее и свои грядущие судьбы». В заключение он предложил осушить бокалы «с сердечным и искренним кликом: «Боже, Царя храни».

Талантливым пером и с большой любовью к родному краю Й. Л. Рунеберг обрисовал некоторые особенности финской природы и финского беднейшего населения. И так как его эскизы представляют обстановку жизни внутреннего ядра края в период 30 и 40 годов, то пользуемся ими, чтобы несколько ввести нашего читателя в условия финского быта.

«Сколько разнообразия от ровной обработанной земли по берегу до внутренних мест их с крутыми высями, с их пустынными озерами, с их степями, куда не ведет ни одна тропинка, куда разве только тетерев, разимый свинцом, иногда устремляет одинокий свой полет. Путешественники из образованных стран Европы, посещающие берег Финляндии, не найдут на нем значительной разницы с своим отечеством и, кроме климата и языка, встретят по большей части знакомые предметы. Напротив того, ни один чужеземец, который углубится внутрь Финляндии, не скажет, что он прежде видел что-либо подобное: так определенно очерчены, так резко отличены эти места. Между тем как по береговой дороге, особливо по южной, деревня за деревней и дом за домом свидетельствуют о цветущем народонаселении, по дорогам внутренним можно проехать целые мили, не увидев и следа хижины, а если, наконец, и встретится жилье, то оно висит на скате огромной песчаной горы, или, выглядывая из диких рощей, окружающих полузакрытое озеро, мелькает как чудный нарост на здравом величественном дереве природы. Есть, однако же, и в наших шхерах что-то дикое и придающее им яркий цвет, особливо далее в море, и всякий, кто проживет несколько времени в этих местах, унесет оттуда много глубоких и сильных впечатлений.

Старинные шведские мелодии так укоренились на наших берегах и так согласны с тамошней природой, что нельзя сомневаться в их происхождении; притом новые песни, которые родятся и живут в устах береговых поселян, чрезвычайно сходны с старинными шведскими.

С другой стороны, редко бывает между предметами такое существенное различие, как между помянутыми песнями и национально-финскими напевами. Пляска Нека, раздаваясь на наших берегах, так согласуется с островами, которые видишь, с воздухом, которым дышишь, что, кажется, будто летний вечер на море сам сложил ее; но пусть ее споют на крутой высоте, на пустынном озере в Сариярви, или в другом приходе: она выразит расстройство сердца, у которого все родное на далекой чужбине. Так, с другой стороны, была бы вовсе не на месте какая-нибудь финская песня, если б ее перенести на наши берега.

Едва ли есть мелодии, которые бы, более альпийских, согласовались с природой внутренней Финляндии; некоторые путешественники находят даже сходство между Швейцарией и Финляндией. Ибо как человечество в своей совокупности есть зеркало земли, так и человек, в отдельных частях её, служит зеркалом окружающей его местности и всегда отражает в истинных, прекрасных, благородных откровениях только те лучи, которые он извлекает из этого источника. Никогда тот же самый человек не привяжется с одинаковой любовью к различным характерам нашей земли. Кто поживет довольно долго под влиянием той и другой местности, тот глубоко сохранит в душе только одну из них, а не обе. Ум, настроенный к спокойным, поэтически-религиозным созерцаниям, предпочтет верхние страны. Кипящий жизнью, смелый, предприимчивый дух, вероятно, полюбит более морские берега, а человек расчетливый, заводчик или хозяин изберет прибрежные равнины.

Трудно вообразить выражения Божественного, более ясное, более дивное и возвышающее, как то, которое представляет внутренняя Финляндия в своем величественном очертании, в своей пустынности, в своем глубоком невозмутимом спокойствии. Море, как оно ни мощно, не всегда носит такую печать Божественности. Только в безграничной тишине его дух видит и обнимает бесконечность: взволнованное бурей оно из Божества становится исполином, и человек уже не поклоняется, но готовится к битве.

К местам, которые могут служить верными представителями внутренней Финляндии, как относительно природы, так и в рассуждении характера жителей, должно, по всей справедливости, причислить и отдельно лежащий, бедный, прекрасный приход Сариярви (Saarijärvi). Каков он в малом виде, таков весь внутренний край, с немногими только отступлениями, в большем размере. Я избрал этот приход потому, — прибавляет Рунеберг, — что жил в нем гораздо долее, нежели в какой-либо другой части Финляндии. Но почти все, что будет сказано о нем, простирается далеко за его пределы.

Прост и безыскусствен, как окрестная природа, быт поселянина в Сариярви. Изба его (pört) не много просторнее бани, но по виду и предметам своим совершенно подобна ей, этой единственной и необходимой для него статье роскоши. Внутренность избы представляет посетителю странную картину. Стены и пол, сколоченные из нетесаных бревен и сосновых досок, черны, как уголь — первые от дыму, последний от всего, что в течение многих лет напрасно ожидало отмывки. Печь, святилище комнаты, по стилю своей архитектуры похожая на старинные знаки шведских миль, имеющих вид почти кубического основания из гранитных осколков, на котором высится небольшой красный деревянный столб, стоит в полном блеске. Крупные сосновые дрова пылают широким пламенем, и вся комната наполнена ослепительным сиянием, которое еще увеличивается от горящих лучин, то воткнутых в стены, то поддерживаемых светцами. В этом свете движется, или чаще покоится бесчисленное множество людей. Женщины сидят за прялками, или работают кто за кадкой с тестом, кто за горшком; мужчины делают корзины, сани, лыжи и тому подобное; нищие и нахлебники лежат перед огнем, а постоянная статья домашней работы, щепание лучины, исполняется каким-нибудь старичком, который спокойно и ловко делит тоненькие дранки еще на тончайшие. В эту пору толпа ребятишек обыкновенно валяется на печи, где они очень хорошо уживаются. Над длинным корытом возле двери лошадь лакомится сечкой, наслаждаясь теплом и обществом, между тем как петух, если он еще не занял ночлега в кругу своего семейства, навещает все утлы комнаты, и везде бывает как дома. Вот что представляет в зимний вечер, с большими или меньшими изменениями, всякая финская изба.

От беспрестанной топки и всегдашнего сквозного ветра воздух в ней чист и здоров, а все, что отвратительно для глаз, заботливо выметается.

Невозможно описать той бедности, которая господствует между жителями прихода Сариярви. Никакая ветвь промышленности не пустила здесь корня, потому что отдаленность места от городов и более зажиточных селений чрезвычайно затрудняла бы сбыт всякого товара. Земледелию препятствует жестокий враг — морозные ночи.

Крестьянин в приходе Сариярви ленив, бесстрастен и скуп на слова. Нрав у него кроткий, терпеливый и уступчивый. Бедность и стеснение, в которых он живет, заставили его замкнуться в самом себе; все душевные силы его действуют внутрь, так что они редко и слабо обнаруживаются делом.

Приход Сариярви богат красотами природы и разделяет это преимущество с большей частью внутренней Финляндии. Ничто не действует на душу сильнее дремучих, неизмеримых лесов пустыни. По ним гуляешь, как по дну морскому, в непрерывной однообразной тишине, и только высоко над головой слышишь ветер в вершинах елей и в подоблачных венцах диких сосен. Там и там встречаешь, будто сход в подземное царство, лесное озеро. Глубоко под ногами стелется небо, еще спокойнее горнего, и, будто при вратах вечности, кажется боги и духи окружают тебя: беспрестанно ищешь их взорами; слухом ежеминутно хочешь уловить их шепот» (Рунеберг).

Тишина и суровость лесной природы севера должны были выработать выносливое, скромное и трудолюбивое племя. Лес — живая жизнь, и потому фантазия народа всегда одушевляла его и населяла его таинственными существами. В лесу был первый жертвенник и первые капища. С лесом тесно связана первоначальная жизнь финна, его первая песня, его юная поэзия.

Близко к описанному Рунебергом бедному хозяину стоят торпари. Это — арендаторы дворовых участков.

О положении торпарей того времени можно судить по следующему контракту с владельцем имения. Контракт заключен на 25 лет, при условии исправного его исполнения. За пять лет до истечения арендного срока можно было его возобновить. За пользование дворовым участком торпарь обязывался ежегодно отбыть 260 конных и пеших поденщин, совершить «дальнейшую поездку» или вместо неё — 25 пеших поденщин, 7 поденщин на жатву мызных полей, 6 пасторских и 5 поденщин на содержание бедных, итого 303 поденщины в год. Кроме того, торпаря требовали для внутренних работ: мытья полов, стирки и т. п. За излишние дни землевладелец должен был платить по полторы каппы (2^1/2 гарнца) ржи. Грубость, леность и т. п давало право хозяину штрафовать его.

Значительно более печальным было положение бобылей. — А. Теслев в отчете за 1835 г. называет их «несчастным поколением». Однако, «бедность и угнетенность селянина ропота не вызывала, и тишина в крае не нарушалась».

В Финляндии случайно находились, наконец, русские крепостные люди. Уже в 1820 г. стали думать о том, по каким правилам даровать им вольность. В 1826 г. собраны были сведения обо всех проживавших в крае крепостных людях. За бежавших из России в Финляндию повелено было взыскивать, как за беглых солдат. Вообще же старались высылать всех с просроченными паспортами и вовсе не имевших видов, а пристанодержателей привлекать к законной ответственности. Просивших вольности имелось несколько разрядов. Одни попали в Выборгскую губернию до присоединения её к остальной Финляндии, другие — после. Были крепостные, состоявшие в услужении у временно пребывавших в Финляндии. Имелись и такие, которые за собственные деньги готовы были купить волю у помещиков. — Статс-секретариат составил записку об условиях их освобождения. Генерал-губернатор дал по ней свое заключение. Вняв их мнениям, Его Императорское Величество высочайше повелеть соизволил (2 июня 1826 г.) всех крепостных людей, кои надлежащими актами и доказательствами могут удостоверить, что они во время обнародования Высочайших манифестов, состоявшихся 11 и 31 декабря 1811 г. (о присоединении бывшей Выборгской губернии к прочей Финляндии) числились по последним ревизским сказкам оной губернии за помещиками своими, признать в праве искать и получить освобождение от крепостного состояния, безо всякого вознаграждения или откупа, хотя бы они после означенного времени были владельцами своими перечислены из Выборгской губернии в ревизиях по Российским губерниям.

На увольнение прочих крепостных людей согласия не последовало. Ландсгевдингам приказано было строго наблюдать, чтобы прибывшие из Российских губерний в Финляндию крепостные люди не были там включены в мантальную перепись.

Чтобы пресечь побеги солдат и крепостных людей, А. А. Закревский напомнил о взыскании с укрывателей (6 риксдалеров 32 шиллингов, т. е. 9 р. 60 к.) и кроме того за беглецов надлежало вносить помещику поденную плату за все дни нахождения их у укрывателя.

Убегали также в Валаамскую обитель; но и туда проник энергичный генерал-губернатор, подняв на ноги коронного фохта и духовное начальство. Укрывавшихся высылали на родину, предавали суду.

Пьянство — давнишнее зло, от которого страдала Финляндия. В царствование Николая I, благодетельной мерой по винокурению, удалось несколько сократить его. Кн. Меншиков, в отчете за 1844 г., писал. «Надо отдать справедливость финляндскому селянину, что порок сей, пьянство, происходит в нем не столько от собственной наклонности, сколько от существовавшего шведского постановления, требовавшего с каждого семейства особую подать за право курить вино, для своего употребления, без различия, желает ли он сим правом пользоваться, или нет. Крестьянин, по невежественности своих расчетов, считал себя в потере, если не будет выкуривать вина, ибо платил бы подать даром и потому, чтобы устранить этот мнимый убыток, он истреблял зерно на винокурение, а потом пил без меры, пока запас не истощался; в это время происходили нередко драки, оканчивавшиеся иногда смертоубийством. Вашему Императорскому Величеству благоугодно было отменить эту безусловную подать, освободив от оной тех, кто откажется за себя и наследников, от права домашнего винокурения, многие сим уже воспользовались, и теперь пьянство приметно ослабевает, ибо винокуренные заводы далеко не представляют им того соблазна, какой господствовал при запасах собственного вина бывших у каждого под рукой».

Очень губительными для населения явились пожары, уничтожавшие целые городские кварталы.

24 мая 1832 г. огонь охватил северный квартал г. Або. В 1834 г. начальству причинено было много хлопот пожарами в Выборге, так как родилось подозрение, что они были последствием поджогов. Подозрение падало на кадета Тиме, но следствие, произведенное начальником бригады, опровергло его. 21 авг. — 2 сентября 1835 г. от пожара пострадал г. Якобстад (Пиетарсаари, Вазаской губ.). — Сгорело 73 застроенных дворовых места, ратуша и пр. Всего в городе было 1.286 чел. жителей; из них 571 чел. остались без крова. В 1838 г. (4 янв.) был большой пожар в Борго. В 1840 г. г. Фридрихсгам стал во второй раз жертвой опустошительного пожара; убыток достиг 500.000 руб. асс.

Город Николайштад — Ваза до пожара 1852 г.

В г. Нюстаде произошел пожар 10 — 22 авг. 1846 г. от удара молнии. Государь сейчас же подписал: «От меня 5 тыс. сер., от имени жены 1 тыс. сер. Требовать от Министерства Финансов».

В 1852 г. сильно пострадали от огня Бьернеборг и Ваза. Один пожар следовал за другим через 12 дней. Пожар г. Вазы начался днем и, тем не менее, последствия были ужасны, благодаря предшествовавшей долгой засухе. Погиб архив; пострадала старейшая церковь Финляндии, от которой осталась лишь закоптелая печальная руина колокольни, ранее гордо подымавшая свой шпиц к облакам.

«Щедротами нашего Августейшего Монарха оказаны большие пособия погорельцам. Пролив слезы благодарности, эти несчастные, — а вместе с ними и вся страна, — приносят к Богу ежедневные молитвы о благоденствии Государя Императора, отца Финляндии, и всего Его Августейшего Дома».

Пожары, как и эпидемии, были, конечно, временными, но довольно частыми несчастиями. Правительство делало, что могло, для излечения этих страшных ожогов на теле Финляндии. Во всех же остальных отношениях край заметно расцветал и прогрессировал. Благосостояние его поднялось особенно вследствие улучшения, введенного в монетном обращении, и учреждения новых школ.

В 1835 г. и 1836 г. Государю Императору был представлен ряд проектов: 1) О противодействии тайному провозу товаров. 2) О поощрении Финляндской торговли. 3) Об оживлении хлебопашества. 4) О поощрении земледелия. 5) Об усовершенствовании льняных изделий. Улучшении пожарного дела и пр. Вместе с тем преобразована была аптекарская часть.

О состоянии Финляндии за 1842 г. в местной печати были помещены обширные статьи и имеется отчет кн. Меншикова. По их указаниям оказывается, что год этот для Финляндии считался счастливым: урожай был хорош, народонаселение умножилось, несчастья не посетили края. Этим неоценимым счастьем финляндцы считали себя обязанными, кроме Божьей милости, «попечительной заботливости мудрого правительства, беспристрастном исполнении законов».

О возрастании благосостояния крестьян наглядно говорили недоимки. Они едва составляли 2/5% всего сбора. Недоимков за прежние годы насчитывали до 57 тыс. р. с.; а в 1844 г. их осталось только 16 тыс. р.

В 1841 г. созван был комитет для пересмотра и исправления лесного устава. В комитет решено было приглашать всех, кто имел к тому «способность и призвание».

Одновременно шла серьезная и упорная работа по осушке болот, по размежеванию земель, по поощрению земледелия и поднятию фабричной промышленности. На все эти предметы выдавались ссуды на продолжительные сроки.

Фабрик и заводов в 1810 г. было — 31, в 1824 — 74, а в 1844 — 139. В 1835 г. англичанин Финлейсон основал в Таммерфорсе огромную хлопчато-бумажную фабрику.

Огромную пользу принесло учреждение земледельческого Института в Мустиале. Л. Г. Гартман, посетив этот институт, удостоверяет, что улучшения в обработке земли превзошли тогдашние ожидания и приехавшие помещики могли убедиться, каким благодеянием со временем явится подобное учреждение.

Основаны были воскресные школы, где сельским обывателям давались начальные познания по полезному мастерству, черчению и приготовлению моделей.

В течение 1841 г. и 1842 г. произошли значительные убытки на море, но торговля «не потеряла своей живости». Финляндские суда чаще стали посещать Бразилию и другие отдаленные страны. Усилились торговые сношения и с русскими портами.

В 1828 г. купеческих судов было 250 при 2.306 матросах.

В 1841г. ......... 458 " 5.200»;

В 1846г. ......... 569 " 6.890» ;

В.1850г. ......... 998 " 12.100».

Пароходное движение приобрело общее доверие.

Важнейшую статью вывоза составлял лес.

Финляндские суда в таком уже количестве заходили в Англию, что стали хлопотать о пособии существовавшей в Лондоне шведской церкви, в виду того, что финляндские мореходцы делались её прихожанами.

Исходя из того, что финляндские суда, приходившие в Петербург, считались наравне с иностранными, некоторые финляндские купцы возбудили (в 1830 г.) ходатайство о том, чтобы их судам даны были права одинаковые с «российскими кораблями».

Торговля поощрялась. Городам Ловизе (Ловийса), Бьернеборгу (Пори), Христинестаду (Кристинестадт) и Вазе (Вааса) дано было право складывать товары в пакгаузы на год, без платежа пошлин, пока товары не поступят в продажу.

Много забот было уделено улучшению дорог и проведению новых водяных и сухопутных путей сообщения.

Из отчета товарища министра статс-секретаря Стевена за 1845 г. о его поездке по Финляндии видно, между прочим, что в прежние годы жители Саволакса и Карелии доставляли произведения своей сельской промышленности в прибрежные города Эстерботнии, где купцы уплачивали им лишь часть стоимости товара, отлагая уплату остальной части до продажи его в Швеции, при чем величину этой второй части ставили в зависимость от цены, которая, по показанию купца, дана ему на шведском рынке. Таким образом, уплата затягивалась иногда на целый год и находилась в зависимости от добросовестности купца. В последнее время все это изменилось и улучшилось: почти все произведения С.-Михельской и Куопиоской губерний стали сбываться в Петербург и частью в Выборг, где крестьяне сразу получали наличные деньги и более высокую плату. Этому обстоятельству Стевен придавал большое значение, как в экономическом, так и политическом отношении.

Таможенный надзор был усилен; но вместе с тем облегчены тарифы на главнейшие потребности, которые, при слишком возвышенных пошлинах, прокрадывались сквозь бесчисленные шхеры.

Горное дело привлекало внимание А. А. Закревского и кн. Меншикова. Первому, по его просьбе, представлял обширные записки интендант горного ведомства Нильс Норденшельд. Горные рудники подавали большие надежды для будущего. Делу развития их много препятствовал привоз руды из Швеции и воспользоваться нужно было заключением нового торгового трактата, для парализования этой зависимости. Когда затем (в 1842 г.) на очередь стал вопрос о количестве вывозимого из Швеции чугуна и железной руды, к Российской миссии в Стокгольме временно был прикомандирован финляндский чиновник (барон Маннергейм) для того, чтобы содействовать достижению этих желаемых Финляндией результатов.

Нильс Густав Норденшёльд

Когда кн. Меншиков (1843 г.) получил сведения, что в Финляндии началась значительная разработка чугуна, он сейчас же просил о расследовании дела, желая избавить Финляндию от шведской зависимости, так как стокгольмское правительство год от года усугубляло свои требования.

За полстолетия до Нильса Норденшельда мало знали о минеральных богатствах Финляндии. Н. Норденшельд был первоначально юристом, но милостивое отношение к нему известного мецената гр. Н. Румянцева и бывшего генерал-губернатора Штейнгеля — страстного любителя минералогии — склонили Норденшельда к новой специальности и, благодаря их содействию, он получил возможность совершить поездку по горным заводам Швеции. Поданное затем в нашу Академию Наук первое его расследование, способствовало тому, что он получил значительные средства для поездки за границу, с целью развития своих познаний по горному делу.

Н. Норденшельду предстояло разобраться в вопросе, имеет ли Финляндия железные руды, и могут ли они в доброкачественности сравниваться со шведскими? Ему казалось, что в родном крае добывалась достаточно хорошая руда и не было надобности брать ее у чужого народа.

Норденшельду принадлежит честь теоретической разработки вопроса; для практического же дела он по своему характеру не годился. Эта особенность его была замечена еще Берцелиусом, который сказал: «Твои природные способности больше подходят для тихого и удобного исследования природы, чем для энергичных и непрерывных предприятий делового человека».

Гранитные ломки в Пютерлаксе

Финляндия, богатая гранитом, извлекала из него заметную пользу. Почти в течение всего царствования Николая I на гранитных её ломках производилась колоссальная работа. В Петербурге строился знаменитый Исаакиевский собор. Одним из видных его украшений являются гранитные колонны-монолиты. В составе его портиков и вокруг купола колоколен находится всего 104 монолита. Эти колонны выдержаны в строго коринфском стиле. Добыты они из Пютерлакса, находящегося к востоку от Фридрихсгама. Каждая колонна, не считая издержек по доставке в Петербург, обходилась до 20 тыс. руб. асс. Добывание их сопряжено было со значительными трудностями.

Еще более грандиозную работу пришлось проделать при извлечении в Пютерлаксе Александровской колонны, для доставления которой понадобилось выстроить особую пристань и особое судно, подымавшее до 65.000 пуд.

Вообще на финляндский гранит в Петербурге издавна существовал большой спрос. Из этого гранита сооружены некоторые укрепления Кронштадта, обложены все набережные Невы и каналов и заложены фундаменты многих зданий. Из Сердобольского темно-серого гранита сделаны великолепные кариатиды портика Эрмитажа.

Вид на озере Сайма

Приведенный голый и краткий перечень устанавливает, что Финляндия времени Николая I не была страной застоя, а напротив, развивалась весьма успешно. Культурная её работа всегда встречала сочувствие и поддержку русского правительства.

Давно уже пытливая мысль человека заметила возможность и необходимость соединения системы вод Сайменского озера с Финским заливом. Рассказывают, что при Карле IX делались попытки осуществления подобного плана. Недалеко от Лауритсала сохранились большие выемки земли, известные под названием выемок Понтуса (Pontuksen Kaivando). Работы были оставлены, вероятно, за неимением ни денежных, ни технических средств.

Только в начале XIX в. вновь заговорили о необходимости и пользе устройства этого большего водяного пути. В брошюре «Канал Сайма», видимо приготовленной ко времени открытия сооружения и напечатанной в Гельсингфорсе в 1856 г., говорится, что в начале 1826 г., во время заседания в Саволаксе и Карелии герадских судов, решено было избрать депутацию из крестьян, с тем, чтобы она у Трона изложила потребность для этой части края легчайшего способа сообщения с приморскими городами. Депутация прибыла в Петербург и гр. Ребиндер представил ее Императору Николаю I. Депутаты просили помощи правительства, уверенные, что жители Куопиоской, Выборгской и Кюменьгородской губерний, а также обыватели берегов Саймы примут участие в осуществлении плана.

Среди бумаг гр. А. А. Закревского мы нашли «Записку по делу о спуске озера Саймы», принадлежащую перу инженер-майора барона К. Росенкампфа (от 24 янв. 1825 г.). Барон утверждает, что несчастье, постигшее столицу в недавнее время (очевидно имелось в виду наводнение 27 ноября 1824 г.), дослужило поводом в возобновлении старого проекта. «Полагают, что по мере отвода воды из озера Саймы в какое-либо другое место, столица в такой же степени сохраняема будет от наводнений». Кроме того, надеялись на возможность перевозки сельских продуктов в Выборг. Так как по столь важному и обширному предмету не было еще произведено предварительных исследований, то барон К. Росенкампф брался изложить лишь общие соображения, основанные на результатах его собственных поездок по краю.

Для поднятия благосостояния Карелии и Саволакса, он признает спуск озера Саймы очень полезным. В то же время сомневается, чтобы отвод Сайменских вод вне Ладожского озера мог повлиять на наводнения в Петербурге. Наконец, — прибавляет он, — соединение Саймы с Финским заливом «кажется при первом взгляде весьма важным»; но при ближайшем рассмотрении польз откроется, что главным образом улучшится возможность отправления лесных материалов — «единственного продукта» у жителей берегов Саймы. Но леса оскудевают и единственно для них нельзя устраивать канала, требующего множества шлюзов. В такой северной стране, как Финляндия, водяными путями можно пользоваться только в течение 6 — 7 месяцев, почему устраивать их не особенно полезно. За неимением точных сведений о местности, по которой должен пройти канал, барон Росенкампф определил стоимость работ, со многими оговорками, примерно, в 8 мил. руб.

В то же время, вследствие домогательства разных обывателей Куопиоского и Нильсияского приходов и по требованию Государя, высказался (в апр. 1828 г.) по делу финляндский Сенат. По его мнению, проведение канала обошлось бы, примерно, в 5^1/2 мил. руб. банковыми асс., каковая сумма «превышает способы финляндской казны». Кроме того, каналы в стране, где реки в продолжение 8 месяцев в году покрыты льдом, не принесут той пользы, какую приносят в более умеренном климате. В виду этого Сенат просил Его Императорское Величество повелеть, «сделанное по сему предмету предположение оставить без дальнейшего действия». Такого же мнения был и генерал-губернатор.

Дело оставалось без движения до 1834 г., когда Выборгский губернатор, т. с. Август Рамзай, стал настойчиво просить кн. Меншикова об осуществлении проекта канала. Опять зашевелились около старого вопроса. Комитет в Гельсингфорсе стал изыскивать средства для грандиозного предприятия. Начались даже предварительные технические изыскания на месте.

В 1839 г. Куопиоский губернатор, во всеподданнейшем годовом отчете, обратил внимание на пользу, могущую последовать от прорытия Сайменского канала. Эти просьбы и напоминания привели к тому, что в марте 1841 г., Государь Император, «желая споспешествовать финляндской промышленности и внутренней торговле», повелел учредить два комитета: один — для определения возможности открыть внутреннее сообщение между Гельсингфорсом и Або, прорытием канала через Гангеудский, Поркалаудский и Бромарский мысы, а другой комитет — для исследования способов устройства канала между Саймой и Финским заливом.

В это же время Снелльман в своем издании «Saima» поместил ряд статей на тему: «Каменный уголь и каналы сделали Англию тем, что она есть». В сороковых годах приходилось доказывать то, что в наши дни считается аксиомой. Не забудем, что физиократы, например, признавали все промыслы, кроме земледелия, бесплодными, не могущими умножить народного благосостояния. Приходилось доказывать неизбежность торговли. Противники прорытия канала ссылались на бедность Финляндии, говорили, что канал принесет пользу исключительно прилегающим к ней местностям, что леса будут истреблены и т. п. — Снелльман упорно боролся с подобными предрассудками. «Почему бы финн не мог надеяться некогда увидеть на берегах своих озер блестящие промышленные города, а окрестности их — покрытыми обработанными полями?.. Жители Стокгольма едва ли предчувствовали, что через сто лет по их любимому Меларну будут бороздить от 30 до 40 пароходов».

Шлюз на Сайменском канале у Юстила

9 — 21 сентября 1844 г. Государь, согласно отзыву генерал-губернатора и вняв мнению Сената, утвердил проект сооружения Сайменского канала, и повелел вместе с тем, считать на его расходы, примерно, 3 мил. руб.

«Известие о Высочайшем утверждении проекта Сайменского канала возбудило в финляндских Вашего Императорского Величества подданных единодушное сочувствие, — писал кн. Меншиков в отчете за 1844 год. В осуществлении этой мысли, давно уже зародившийся в их понятиях, но по дороговизне предприятия, дававшей лишь отдаленные надежды исполнения, они увидели, с одной стороны, доказательство улучшенного состояния финансов края, а с другой — залог будущего распространения внутреннего благосостояния и торгового сближения со столицей Империи, и потому приняв это, как знак особой Монаршей о них попечительное, называют уже сей будущий канал Голубой лентой Финляндии».

В 1845 г. закипели работы. Руководил ими генер.-м. барон Карл фон-Росенкампф (р. 1793 г.). Из финляндцев приставили к делу капитанов Вервинга, Вестлинга, Терне, Юлия Минквица и др. Карл Росенкампф был приемным сыном Густава фон-Росенкампфа, находившегося уже с 1812 г. в комитете по финляндским делам. Густав Росенкампф был опорой гр. Г. М. Армфельта в его борьбе с М. Сперанским. Карл фон-Росенкампф отличался нравственным характером и большой любовью к своему делу. Он неустанно разъезжал по работам и приобрел значительную популярность. Его круглое розоватое лицо всегда сияло лаской и добротой. — В сентябре 1846 г. умер «барон каналов» (Koski-paroni), как его прозвали в народе. На докладе о его смерти Государь отметил: «весьма жаль! Кто его заменит»? Решили пригласить из Швеции полковника Нильса Эриксона, строителя Готского канала. Предстояло заключить с ним контракт. Князь Меншиков, не склонный умножить политической переписки, указал, что бесполезно обсуждать этот вопрос со стокгольмским кабинетом; надо взглянуть на это, как на дело местной финляндской администрации, приглашающей лишь известного специалиста (2 — 14 сент. 1845 г. к Гартману от кн. Меншикова). Таким образом, политическая сторона дела была устранена. Эриксон оставался душой огромного предприятия до войны 1854 г. Он же ввел многие улучшения в первоначальный план канала.

Шлюзы Сайменского канала

Окончить постройку пришлось ген.-м. Классону Альфреду Шернвалю.

В 1847 г. князю Меншикову довелось ознакомиться с работами и 20 июля он писал из своего имения Аньяла барону Клинковстрёму «До сих пор Небо нам покровительствует в той местности, в которой нахожусь, хлеба обильны и надежны. Я совершил поездку по Сайме и остался очень доволен трудами и господствующим административным порядком». В Финляндии, как всегда, кн. Меншиков был проездом: на этот раз он отправлялся на смотр эскадры около Готланда.

Путешествуя по Финляндии, кн. Эм. Голицын, попал на эти работы в 1848 г. Там, где в 1843 г. был непроходимый лес, — писал он, — мы нашли прекрасную гостиницу. На его глазах проводили глубокую траншею в твердом граните. Казалось, что подобные работы должны были тянуться целые века. Князь Эм. Голицын видел бараки свеаборгских арестантов, присланных сюда для работ. Их было сто человек; они работали вместе с наемными крестьянами за одинаковую плату (30 коп. в день). По прошествии года присылалась новая партия арестантов. Для рабочих были устроены спальни, столовая, баня и лютеранская часовня. Два доктора наблюдали за их здоровьем. Между бараками были разбиты садики со множеством цветов. Рабочие имели бодрый, довольный вид и относились к своему начальству совершенно свободно и дружелюбно. Некоторым арестантам дали свободу за их примерное поведение. Инженеры со своими семействами жили в уютных домиках. Во многих из них путешественник нашел радушный прием. «Я не знал, чему более удивляться: гигантской ли работе, или образцовому порядку и редкому единодушию, с каким она производилась».

Верхняя часть канала была открыта 1-го июля 1853 г.

Сайменский канал — результат гигантской работы, чудо гидротехники. Приходилось работать и порохом, и молотом.

В некоторых местах канал высечен в граните. Он проходит шесть озер. Чтобы суда могли проходить свободно вверх и вниз, потребовалось соорудить 28 шлюзов. Через канал перекинуто 13 чугунных мостов. Весь водный путь остроумен по идее, изящен по виду, безукоризнен по техническому исполнению. Канал — искусственная брешь, пробитая в гранитной оболочке, замыкавший Сайменский бассейн. Работа обошлась в 12.381.800 мар. (3.095.456 р.).

Вековая борьба финна с стихиями закалила его и сделала его упорным в труде. На работах Сайменского канала сказался этот вековой закал блестящим результатом. А финляндские инженеры проявили себя отличными специалистами и хозяевами: они строили дешево и прочно.

Естественными путями сообщения в Финляндии всегда служили реки, бесчисленные озера, проливы и, наконец, заливы Финский и Ботнический. Волны извилистого их прибрежья давно бороздили парусные суда; на озерах и реках были в ходу гребные лодки и парусные шлюпки. По этим же внутренним водным артериям сплавлялся в изобилии лес — главное богатство края. Реки края часто прерывались порогами, но заботливое правительство давно организовало специальное учреждение, для их уничтожения.

Главными средствами заграничного сообщения служили парусные суда. Путешествия совершались на почтовых судах или так-называемых пакетботах, принадлежавших частным лицам.

Колыбелью пароходного сообщения явилась Америка. Уроженцу Пенсильвании, доблестному и трудолюбивому Роберту Фультону (1765 — 1815) первому удалось применить паровой двигатель к судам. Хохотом встретили соотечественники Фултона, когда он взошел на первый свой пароход; шарлатанством назвал Наполеон идею парохода; но насмешки скоро сменились восторгом, когда американцы увидели, какой груз увезло с собой (1807 г.) пароходное судно «Клермон». Новое изобретение быстро привилось и уже в 1819 г. первый пароход переплыл океан из Нью-Йорка в Ливерпуль.

Об установлении пароходного сообщения между Стокгольмом и Петербургом, с заходом в Гельсингфорс, первым стал хлопотать в мае 1830 г. стокгольмский житель Овен. — Министр финансов Канкрин ответил, что со стороны русского правительства препятствий к этому не имелось.

Внимание финляндцев было привлечено к пароходному строительству в 1835 году. В феврале в Або состоялось собрание акционеров по постройке парохода. Акции стоили по 200 р. «С удивительной охотой подписываются в Або и в целой Финляндии», удостоверил современник E. В. Иванов. В Або образовалось общество парового судоходства, которое просило пожаловать ему исключительную привилегию на десять лет, для поддержания пароходного сообщения между финляндскими гаванями, Кронштадтом, Петербургом и Ревелем. С этим ходатайством общество обратилось к министру финансов. Гр. Е. Ф. Канкрин запросил министра статс-секретаря, не будет ли просимая привилегия «противна правам портовых городов Финляндии». Препятствий не оказалось. Сенат поддержал ходатайство, но осторожный гр. Ребиндер, зная с какими неудобствами соединены продолжительные привилегии, просил разрешить ее лишь на пятилетие. Государь 29 мая — 10 июня 1835 г. надписал: «на шесть лет».

Пока финляндцы строили свой первый пароход, гавань Гельсингфорса (30 мая н. ст. 1833 г.) посетил императорский пароход «Ижора». На нем приехал кн. Меншиков, чтобы предупредить о скором посещении Финляндии императорской четой. Прибытие первого парохода в Гельсингфорс составило эпоху в его истории. Все много уже слышали о пароходных движениях, а теперь воочию увидели новое чудо.

В июне того же года «Ижора» прибыла вторично, имея на своей палубе Царя и Царицу.

В том же 1833 г. энергичный заводчик Н. Л. Арне завел на озере Сайме первый буксирный пароход.

Прошло три года. Впечатление, произведенное первым пароходом, вероятно, значительно изгладилось.

Был ясный теплый майский день 1836 года. В летописях края он отмечен тем, что в гавань Гельсингфорса прибыл шведский пароход «Solide». Его встретила несметная толпа любопытных: берег, площадь, гора обсерватории залиты были народом. Раздалось три выстрела: пароход стрелял из своих фальконетов. Когда пароход тихо причалил к пристани, народ, едва веря чуду, кричал ура. Пароход был не больше нынешних шхерных, но достаточно велик, чтобы тогда возбудить общее удивление. На переезд из Стокгольма в Або требовалось 30 часов и пассажир 1 класса платил за это расстояние около 10 руб.

В 1837 г. два парохода «Storfursten» (Великий Князь) и «Furst Menschikoff» (Кн. Меншиков) Абоского Общества открыли рейсы между Стокгольмом и Петербургом. «Storfursten» был построен в Лондоне из дуба и обшит медью. С каким любопытством его осматривали, какую он пробудил гордость и сколько возлагалось на него надежд! Им командовал старый суровый моряк Палён; его механизмом (80 лошадиных сил) заведовали два англичанина. Много было на нем совершено увеселительных поездок между Ревелем и Гельсингфорсом. Гостей встречали музыкой, им кричали ура, для них устраивались балы или обеденные танцы. Подобные поездки очень сблизили Ревель с Гельсингфорсом.

Пароход «Furst Menschikoff» был построен в Або, а машины установлены в Швеции, он имел осадку в 8 фут и длину 120 ф. Его пробный рейс, совершенный в конце октября 1836 г., имел характер общенародного праздника.

В 1837 г. Общество пароходства в Або хлопотало об освобождении своих пароходов от платежа возвышенной таможенной пошлины, за перевозимые товары и от взносов лоцманских и маячных податей. Такие же льготы, в видах взаимности, вынуждены были дать шведскому пароходу «Solide».

По окончании навигации 1837 г. оказалось, что два парохода «Великий Князь» и «Князь Меншиков» выручили 96 т. р., а расход ие превысил 44 т. р., следовательно, чистой прибыли было 52 т. р. (Е. Иванов).

На следующий (1838 г.) год возникло новое акционерное пароходное общество — транспортирования сельских произведений и скота из Финляндии в Петербург. Финляндской казной ему была дана беспроцентная ссуда в 50 т. р. ассигн.

В видах единства в морском деле, правила, установленные Правительствующим Сенатом (в янв. 1849 г.), об употреблении цветных огней, были распространены на Финляндию.

Несмотря на то, что Абоскому пароходному обществу в 1841 г. дали ссуду в 70 т. р. с. на льготных условиях, дела общества настолько пошатнулись, что у него не было остатков для уплаты займа и раздачи дивиденда, почему ему вновь пришлось прибегнуть к помощи правительства. Сенат поддерживал предприятие в виду того, что оно облегчало «тесные и благоприятные сношения со столицей Империи» и само по себе являлось общеполезным.

Кроме «Стурфурстен» и «Фурст Меншиков» между Петербургом и Стокгольмом стал ходить изящный пароход «Финляндия», переименованный потом в «Викторию». После нескольких убыточных годов «Виктория» покинула край.

В то время Гельсингфорс почти ничего не вывозил и ничем не промышлял. Это был город «истребляющего чиновничества и ввозящих купцов». Вывоз состоял почти исключительно из нескольких грузов закупленных на рынке балок и руками распиленных досок. Промышленность находилась на той же примитивной точке. Табачная фабрика Боргстрёма только что начинала свой деятельность, старый сахарный завод Киселева в Теле был незначителен, пивоварня Синебрюхова представлялась совершенно ничтожной в сравнении с теперешним грандиозным сооружением, верфь Линдберга, обойная фабрика Сундмана, вот и все, что можно упомянуть, — говорит в своих воспоминаниях А. Рамзай.

В 1849 г. абоский купец И. Фалькен, купив «с публичного торга» пароходы «Стурфурстен» и «Фурст Меншиков», обратился к Сенату о даровании новому обществу некоторых льгот. Просьба была уважена.

В 1851 г. Его Величество изволил из Русского Государственного Казначейства, на пособие для открытия пароходных сообщений, безвозвратно отпустить 200 тыс. руб. (Записка В. П. Степанова).

В 1852 г. в г. Любеке возникло «Финляндско-Любекское общество пароходства». Оно поддерживало сообщение между Любеком, Або и Гельсингфорсом. Государь, разрешая его, приписал: «но с строжайшим наблюдением за приезжими».

Одновременно с большими пароходами появились и паровые шлюпки, которые много способствовали прелести дачной жизни и облегчили местное движение в окрестностях главных городов.[15]

А. А. Закревский, обратив внимание на нравы, промыслы и занятия финляндцев, заметил их особую склонность к мореходству и судостроению. Из этих особенностей населения ему желательно было извлечь пользу для Империи. Рост русских владений и распространение русской торговли требовали увеличение военного флота. Как отличных мореходцев, финляндцев надлежало, по его мнению, предпочтительно использовать для нужд морского ополчения, как это делали шведы в свое время. Таким образом, возникла мысль об учреждении финского флотского экипажа, который должен был состоять в ведении русского морского начальства в Финляндии.

Людей можно было набрать отчасти призывом на службу ботсманов (матросов), отчасти вербовкой. По поселенной системе, введенной еще королем Карлом XI, ботсмана должны были составлять «морское войско». Они жили в прибрежных гейматах. Несколько гейматов составляли руте, которое обязано было выставлять одного вооруженного и обмундированного ботсмана. Службу они несли в летние месяцы, удобные для плавания, получая провиант от казны. Ботсмана ведали судами, парусами и снастями; для артиллерии обычно приучали вербованных.

Свои соображения о финском морском экипаже, генерал-адъютант Закревский представил на Высочайшее воззрение и, получив принципиальное их одобрение, он 12 ноября 1828 г. сообщил о них подлежащим финляндским учреждениям. Чтобы не обременять населения, он предлагал одновременно упразднить два сухопутных стрелковых батальона. Сенату надлежало «учинить рассуждение и представить свое заключение». Чтобы подготовить молодых финляндцев к морской службе, повелено было открыть для них 4 вакансии ежегодно в Морском Кадетском Корпусе.

В октябре 1829 г. Сенат представил свои соображения об удобнейших способах сформирования экипажа. «Земских матросов» во всей Финляндии оказалось только 454 чел. Набор их в шхерах представил бы большие затруднения. Так как их давно уже не призывали на морскую службу, то они принялись за обработку земли, обленились, «нерадивы и малодушны на море», почему даже шведское правительство, во время войны 1790 года, назначало их в разные работы, прислугой на кухни и т. п. В виду этого, Сенат просил разрешение прибегнуть к добровольной вербовке, под названием «найма матросов» на 6 лет. На должности рулевых и марсовых матросов имелось в виду взять опытных людей из пехотной службы, более обученных и дисциплинированных. Вербовка очистила бы вместе с тем Финляндию от «многих праздношатающихся рядовых из распускаемых батальонов».

Нужно было еще достать военное судно с вооружением и принадлежностями. Сенат ходатайствовал, чтобы адмиралтейство из своих запасов и на свой счет снарядило судно и содержало его ремонт.

Труднее всего было набрать первый комплект офицеров. Их требовалось 30 человек. В русском флоте в то время нашлось лишь три офицера из финляндцев. Оставалось обратиться к финским стрелковым батальонам и к отставным. Кроме того, решили взять из русского флота командира экипажа и одну треть офицеров, дав им финляндское жалованье.

Запросили еще мнения начальника морского штаба. Он указал на неудобства «отправления судопроизводства по экипажу финскими судебными местами». В мирное время с таким порядком можно было бы еще мириться. А в военное время? А во время нахождения вне финляндских портов? Русские офицеры, переведенные в экипаж, могли ли быть судимы по законам края? «Русскому офицеру, кажется, неприлично быть судиму не русским судом», прибавил начальник.

12 апреля 1830 г. состоялось Высочайшее повеление об учреждении, по упразднении двух финских стрелковых батальонов, морского экипажа в Финляндии из одних вербованных людей. Вербовка поручена была ротным командирам. Брали людей от 25 до 40 летнего возраста. За неимением опытных в морской службе офицеров в «финской нации», третью часть их взяли из императорского флота. Экипаж подчинили Главному Начальнику Российского флота в Финляндии. Русских офицеров и русских нижних чинов приказано было судить по законам Империи.

Прошло 8 лет. Командир 1 Финского Флотского Экипажа, капитан 1 ранга маркиз Александр Траверсе, донес, что унтер-офицеры вовсе не знают русского языка, отчего происходят большие затруднения. Постановлено было нанять учителя русского языка с тем, чтобы он же в нужных случаях являлся переводчиком.

Настало тяжелое время для морского экипажа. Не имея собственных судов, как начальство, так и матросы не производили практических занятий. Круглый год им приходилось нести вахтенную службу в Свеаборге, где первые годы расположен был экипаж.

Единственным источником, из которого можно узнать кое-что о жизни и службе экипажа, является записка Кузнецова. В 1837 г. адмирал Д. И. Кузнецов провел зиму в Гельсингфорсе и узнал, что команда корабля «Полтава» и офицеры поместились, как и в 1834 г., в абоских казармах.

«В Гельсингфорсе командир финского экипажа, капитан 1-го ранга Нордман, предложил Кузнецову командовать фрегатом финского экипажа «Мельпомена»; Кузнецов согласился».

13-го февраля 1845 г. Кузнецов на этом фрегате отправился из Ревеля в Гельсингфорс. «Нижние чины фрегата — ни слова по-русски, и я ни слова по-фински и по-шведски. Офицеры все говорят по-русски, и наверху все командные слова по-русски... Команда «Мельпомены», — прибавляет Кузнецов, — хороша и офицеры знающие».

В 1847 г. «наши финские экипажи — корабль и фрегат — поступили в состав эскадры, назначенной в крейсерство в Немецкое море, под флагом вице-адмирала И. П. Епанчина. Это на 13-й год службы «Лейпцига» и «Мельпомены», почему они были уже с признаками гнилости; но мы просились и были назначены»...

В 1848 г. «Мельпомену» назначили на брандвахту в Свеаборг. Начальник 3-й дивизии Епанчин 2-й, по приходе в Свеаборг, объявил мне одному очень туманное приказание, что в случае политических беспокойств в Гельсингфорсе я должен буду действовать своей артиллерией по финнам. Тогда было тревожное состояние во всей Европе, но в Гельсингфорсе было спокойно, как и во всей Финляндии»... Холера сильно дала себя знать в финском экипаже.

Финский экипаж — или 27 флотский экипаж — стал ходить в морские кампании, но у него все еще не было для этого надлежащих правил и только в 1852 г. кн. Меншиков приказал составить свод из тех правил, которые для подобных случаев существовали в Российском флоте. Не было у него и собственного корабля. Наконец, 6 — 18 мая 1848 г. генерал-адъютант кн. Меншиков сообщил Сенату, что Государь разрешил употребить финансовые избытки на постройку для финского экипажа военного парохода в 400 сил. Составили проект парохода-фрегата и поручили его постройку Абоской верфи, под наблюдением за технической частью контр-адмирала Шанца. Высшее же заведование делом оставалось в руках начальника Хозяйственного Департамента Л. фон-Гартмана.

В 1853 г. пароход «Рюрик» был готов. Он обошелся в 3267 т. р. Но его неожиданно предписано было, под квитанцию, сдать капитану 2-го ранга Шеле, назначенному его командиром. Пароход отчислили от Финского экипажа. Вместо него имелось в виду передать в Финский экипаж пароход «Олаф», построенный в Гельсингфорсе, или возвратить сумму, затраченную на постройку «Рюрика», или же, наконец, в замен его заложить другой, с более простой внутренней отделкой. «Рюрик», устроенный в виде яхты, отличался изящной простотой, почему его предположено было употребить преимущественно для придворной службы Особ Императорской Фамилии. Все, участвовавшие в его постройке, получили награды.Л. Гартман, как наблюдавший за всем делом, естественно приписал себе часть достигнутого хорошего результата и, не будучи награжден, счел себя обойденным, тем более, что вся слава выпала на долю Шанца. Кто заботится о муравье, который молча работает, восклицает он с чувством уязвленного самолюбия (12 — 24 июня 1853 г.).

Пароход-фрегат «Рюрик» 1852 г.

Видя, что дело с «Рюриком» приняло столь неожиданный оборот, он стал хлопотать о том, чтобы финляндская казна не понесла убытка и деньги, затраченные на постройку, вернули Финляндии в течение трех лет. «Боюсь, — читаем в письме Гартмана к графу Ал. Армфельту, — чтобы обмен этот не привел со временем к затруднениям; утешаюсь мыслью, что ваше сиятельство сумеете устроить это дело так, чтобы, соблюдая исключительные и промышленные интересы Финляндии доказать Государю, насколько страна подчиняется Его желаниям, Его воле» (13 — 25 июля 1855 г.).

В это же время был поднят вопрос об учреждении второго экипажа. «Дело об образовании нового финского экипажа, — писал Фишер князю Меншикову, — остановилось с вашим отъездом, так как никто кроме меня не знает, что вы думали сделать. У меня все готово, но некому проверить и доложить Государю». «Государь предполагает, что 2-й финский экипаж формируется... Государю неприятно будет узнать, что он ошибся».

К счастью, дело двинули и второй финский экипаж был сформирован, а на следующий (1853 г.) год его переименовали в 28 флотский экипаж и к нему причислили пароход «Олаф». С учреждением 2-го финского флотского экипажа, потребовалось, к прежним четырем, открыть в Морском Корпусе еще две вакансии для финляндских уроженцев.

В лесу. Худ. Магнус Ялмар Мунстеръелм (1840-1905)

VI. Выборгская губерния

Возвращения Выборгской губернии к Финляндии добивались еще аньяльские мятежники при Екатерине II, но Императрица ответила, что оно не согласуется с пользой России. В 1811 г., вследствие настойчивых домогательств Г. М. Армфельта и попустительства М. М. Сперанского, Выборгская губ. была присоединена к новой Финляндии. В политическом отношении шаг этот оказался крайне неудачным и сразу возбудил острое недовольство русских патриотов. Генерал Логин Иванович Голенищев-Кутузов удивлялся, как наше правительство могло доверять вчерашнему изменнику и наперснику Густава III — Армфельту. В глазах Голенищева-Кутузова Армфельт представлялся «змеей, которую Россия приютила у себя в утробе, чтобы этой змеей быть разорванной на части». Встретив тогда же Сперанского на Адмиралтейском бульваре, Голенищев-Кутузов до такой степени вознегодовал на него, что подумал, «как это не находится человек, который бы пустил пулю в лоб этому молодцу»... Ф. Ф. Вигель назвал отделение Выборгской губ «изменой» России.

В 1814 г., сообщая гр. В. Ф. Васильеву слух, что к герцогству Варшавскому будут присоединены Литва, Подолия и другие части, Цесаревич Константин Павлович заметил: «кажется, по законам нашим коренным, родовое имение отдавать нельзя», и затем продолжал: «хотят законов, а начинают посягательством на уже существующие. Герцогство Варшавское должно существовать, как оно есть, без приращения и должно управляться русским и на русский образец (а la russe), но составлять отдельную часть... Сохрани Бог, под каким бы то ни было предлогом, производить раздробление России. К несчастью, в Финляндии мы уже совершили нечто подобное, являющееся делом смешным в немалой степени. Какая слава для нас, что то, что не мог сделать неприятель, мы сделали сами; это история пеликана наизнанку (c’est l’histoire de pélican à rebours). Таким образом, оказывается, что иногда пародии нравятся более, чем оригиналы».

Когда Августейшие братья Константин и Николай переписывались по вопросу о польской конституции, первый, в подтверждение своих мыслей, сослался на пример Финляндии. Речь зашла о желании поляков получить отошедшие от Польши провинции. «Эти господа (т. е. поляки), — писал Константин Павлович, — видят, что Старая Финляндия была присоединена к Новой, а не Новая к Старой; теперь спрашиваю я вас, как хотите вы, чтобы подобный пример не вскружил им голову? Поляки питают такую же надежду». Мысль эта повторена у Константина Павловича трижды. — Когда Ф. П. Опочинин прочел Государю это место письма великого князя, Николай Павлович пожал плечами и сказал: «ах». Узнав это, Константин ответил: «хотя этот «ах» весьма справедлив, но поляки, имея перед своими глазами пример Финляндии, какой давать им ответ, когда выставляют на вид оный». Но Государь твердо стоял на том, что Литва — русская провинция и не находил возможности её соединения с Польшей, «потому что это значило бы посягать на целость территории Империи, — пример того, что было испробовано с Выборгской губернией, влечет уже за собой до того важные неудобства, что возможно возвращение её к Империи в собственном смысле слова».

На эти неудобства ранее других обратил внимание гр. Ребиндер. Он заметил настроение русских сановников, владевших обширными жалованными землями в Выборгской губернии. Он знал, вместе с тем, их влияние при Дворе и, опасаясь, чтобы Выборгская губерния не обратилась в тот «утес», о который может разбиться финляндская самостоятельность, поспешил в 1822 г. с представлением об отделении Карелии от Княжества Финляндского. Но представление это при жизни Александра I «осталось в бездействии», как выразился Закревский.

В новое царствование неразрешенный вопрос был возбужден по личному усмотрению Николая Павловича, кажется, без просьб и напоминаний со стороны Ребиндера. — Исполняя желание Государя, гр. Ребиндер представил Его Величеству свой записку через Комиссию Финляндских дел. Император повелел передать ее на рассмотрение Финляндского Сената, что и было 14 — 27 декабря 1826 г. исполнено генерал-губернатором Закревским. Сенату надлежало представить свой отзыв о том, «поскольку и каким образом может быть приведено в исполнение все изложенное в помянутом представлении».

В записке, представленной Государю графом Ребиндером в 1826 году, а затем переданной в Сенат, говорилось о необходимости отделения от Финляндии трех Кексгольмских уездов, а также приходов Кивинебб, Мола и Валькиярви из уезда Эйропя (Euräpä härad).

Граф оговаривается, что не осмелился положиться на свое собственное мнение и если он, тем не менее, дерзнул приблизиться к трону со своим заявлением, то сделал это потому, что его предложение стоит в согласии с желанием его земляков, генерал-губернатора и других лиц, известных своей преданностью Его Величеству.

Мотивируя свое ходатайство, гр. Ребиндер указывал на то, что соединение Выборгской губернии с остальной Финляндией не имело одинаково благотворного значения для всех её отдельных частей. Изменения в управлении губернией вызвало известное неудовольствие — это предвидели и это неизбежно, пока население не ознакомилось с новым строем. Но чего не предусмотрели — это раздражения общества и недовольства как землевладельцев, так и крестьян. Кроме того, обнаружился разлад между представителями правительственных и местных учреждений. На почве Выборгской губернии столкнулось множество исключающих друг друга интересов, что делает управление ею особенно обременительным и из создавшегося положения нет иного выхода, кроме великодушного намерения Вашего Величества.

В свое время присоединение Выборгской губернии к остальной Финляндии было произведено с такой поспешностью, что трудно было найти нужное число пригодных чиновников.

Современное положение явилось результатом действующих законов, управляющих лиц, местоположения губернии, смеси населения, не могущего слиться во едино, и других причин, неотделимых от особенностей местности.

В Выборгской губернии нет единого населения, которое в новом строе жизни обрело бы дух своих древних законов, обычаев и нравов. Для местных немцев современный шведский порядок управления не представляет ничего привлекательного. Карелы трех Кексгольмских уездов, которые в 1617 г. по Столбовскому договору отошли к Швеции, по обычаям, языку и религии ближе к русским, чем к своим соседям финнам. Позже других подпав под власть Швеции, они ранее других были возвращены под господство России. Действующие ныне в Финляндии законы и постановления им совершенно неизвестны и менее всего соответствуют их характеру. Кроме того, во времена шведского владычества карелы никогда не пользовались преимуществами, которые дарованы были прочим обывателям Финляндии. Эти отличия и географическая близость Карелии к границе Империи создавали те значительные трудности, с которыми приходится бороться новому правлению Выборгской губ. Иным представляется остальная часть Выборгской губернии: ее населяют финны, всегда разделявшие одинаковую участь со своими земляками Новой Финляндии; у них и законы, и привилегии были одинаковы.

Между карелами и финнами гораздо менее сходства, чем между финнами и инграми. Карелы и ингры никогда не получали полной организации на шведский лад. Таким образом, в Карелии шведское законодательство не было приноровлено к понятиям и нравам народа. В Карелии не производилось ни взимания налогов, ни отбывания повинностей, ни обоброчения земель, ни генерального размежевания общих лесов, тогда как в остальных местах Старой Финляндии все это было осуществлено. Шведское правительство смотрело на территорию Карелии, как на непосредственную принадлежность казны, и распоряжалось ею наравне с прочими казенными имуществами. Крестьяне совершенно не имели прав собственности на обрабатываемую ими землю и облагались оброком по произволу тех, кому отдавали земельные угодья или в аренду, или в виде жалованных имений. Такой порядок существовал до редукции Карла XI, когда земли вновь отошли к казне.

С переходом к России Выборгской губернии, в ней образовались имения, принадлежащие русским, и создались казенные учреждения, подчиненные разным министерствам в Империи. И имения, и учреждения управлялись в большинстве случаев лицами, совершенно не понимавшими языка местного делопроизводства. В то же время деловые отношения сталкивали их с местными властями, не разумевшими русского языка. Это крупное неудобство неустранимо. Но что еще хуже — указанное различие в языке вело к многочисленным взаимным недоразумениям и предупреждениям, нареканиям и даже распрям.

Русскими в губернии, — кроме чиновников правительственных учреждений, землевладельцев, их управляющих и их прислуги, — являлись еще: православное духовенство, городские обыватели и многие другие. Да и самый народ, который вообще понимает и нередко говорит по-русски, значительно более свыкся с порядками русского, нежели финского управления. Можно утверждать, — прибавляет гр. Ребиндер, — что только примерно двенадцать пасторов лютеранских приходов и их помощники, да полицейские чиновники понимают сколько-нибудь местные законы, а между тем практическое их достоинство зависит от их сходства с понятием и нравами народа, обязанного пользоваться этими законами.

Вечным поводом к недоразумениям между помещиками и властями будет служить еще вопрос об отношениях к земле, вопрос спорный и до сих пор не разрешенный. Никакое решение земельного вопроса не в состоянии удовлетворить обе стороны. Донатарии всегда, будут упрекать финляндцев в желании лишить их пожалованных земель. По мнению гр. Ребиндера, от присоединения Карелии ни финляндская казна, ни финляндская промышленность не извлекли никаких выгод. Из пустого тщеславия финляндцы не пожелают раздвинуть своей территории за её естественные границы, указанные родством в языке, обычаях и нравах. «Мы желаем — повторяют они, — только одного — жить у себя спокойной и счастливой жизнью, под охраной законодательства, которое мы любим, как наследие своих отцов»...

Карелия расположена вблизи столицы государства и Ладожского озера, воды которого почти непосредственно сообщаются с С.-Петербургом и омывают берега двух русских губерний. Указанное местоположение, столь выгодное для внешней торговли Карелии, как бы наглядно связывает эту местность с одной из названных губерний. Уже в течение целого столетия карелы привыкли возить свои продукты на продажу в столицу и оттуда получать все необходимое для их нужд. В настоящее время, входя в состав Финляндии, отделенной от Империи цепью таможенных учреждений, они невольно вынуждены испытывать в своей торговле стеснения, которых прежде не знали и на которые должны, следовательно, немало жаловаться.

С другой стороны, весьма многие из действующих в Финляндии узаконений неблагоприятны для развития промышленности в Карелии, которая во многих отношениях отличается от остальных провинций, так что, строго говоря, все способствует нерасположению её жителей к введенным у них новым порядкам. И мы убеждены в том, что если бы дело зависело от их личного выбора, то большинство из них предпочло бы видеть свой страну скорее соединенной с Империей, нежели составляющей часть Финляндии и подчиненной её местной администрации.

По этим основаниям, было бы желательно отделить от Финляндии три Карельских уезда и приходы Кивинебб, Мола, и Валькиярви Эйрепэского уезда (Euräpä härad), с присоединением их к смежным губерниям С.-Петербургской и Олонецкой. Три последних прихода в старину входили в состав Карелии; кроме того, как самое расположение их, так и другие местные причины требуют, чтобы они одновременно с Карелией были отделены от Финляндии: Кивинеббский приход в настоящее время образует собой часть земли (domanialgods), принадлежащей Сестрорецкому оружейному заводу; приход Мола в большей части своей населен русскими и, наконец, приход Валькиярви, как имеющий не мало точек соприкосновения с Карелией, оказывается столь тесно связанным с ней и приходом Мола, что отделить его от обоих последних было бы весьма затруднительно.

Члены Сената, рассмотрев эту записку гр. Ребиндера, высказали следующие мнения.

Прокурор Сената, Валлен, в особом всеподданнейшем рапорте, доложил, что Кивинеббский приход всецело принадлежит Его Императорскому Величеству и русской казне, и крестьяне его не имеют права собственности на землю, почему и не пользуются преимуществами наравне с сельскими обывателями остальной Финляндии. Крестьяне прихода находятся в зависимости от власти, пребывающей вне Финляндии и естественно стесненных в своих правах. В виду этого, прокурор одобрил отделение Кивинеббского прихода от Финляндии и присоединение его к Петербургской губернии. Относительно Карелии Валлен должен был признать всю справедливость заявлений т. с. гр. Ребиндера, т. е. что карелы вообще ближе к русским, чем к финнам, что в старину они составляли особую народность, не имевшую ничего общего с финнами в культурном отношении, что законы были навязаны им шведскими завоеваниями и не были близки их природному духу, что карелы более привыкли к порядкам русского управления, что в городах Выборгской губернии имеются обыватели, не знающие иного языка, кроме русского, что русская казна владеет там заводами, что местоположение Карелии благоприятствует более её соединению с Россией, чем с Финляндией и пр. В виду этого, Валлен тоже одобрил бы предлагаемую меру, если бы не опасался, что при осуществлении её встретятся такие препятствия, которые едва ли могут быть обойдены без нарушения преимуществ местных обывателей.

Эти преимущества он усматривал в личной свободе крестьян, соединенной с правом перехода, по своему усмотрению и с правом избрания любого промысла, с правом владеть землей и приобретать в собственность гейматы путем покупки шпатового права; кроме того, свобода крестьянина сказывалась в свободе от военных конскрипций, в праве участия в сеймах и в праве подвергаться новому обложению не иначе, как с согласия и дозволения земских чинов. Валлен находит, что с переходом части Выборгской губернии к России, личная свобода может быть сохранена, но он не уверен, что перешедшие к России будут освобождены от рекрутских наборов и не утеряют права владеть землею.

Если допустить, что эти права сохранятся, то все же остается право казенных крестьян приобретать в собственность землю путем шкатовой покупки и право представительства на сеймах, — кои они неизбежно должны утратить. Но тут же Валлен оговаривается, что участие в сеймах есть привилегия более воображаемая, чем действительная, и не может быть высоко ценима народом, который никогда не осуществлял его на практике. В заключение Валлен колеблется одобрить предложение гр. Ребиндера, так как присоединение приходов к России может все-таки повлечь за собой нарушение законно-приобретенных прав и преимуществ, «каковы бы эти последние по своей важности вообще ни были». Всякую поспешную перемену в установленных формах общественного строя он считает опасной, в виду того, что она возбуждает тревогу и опасения.

Если Его Величеству, тем не менее, угодно будет произвести отделение некоторых приходов, то прокурор просит вместе с тем отделить и приход Рауту с.

В марте 1827 г. вопрос рассматривался в Сенате, причем некоторые члены его (подпол. Финкенберг, советник гофгерихта Рихтер, д. с. с. Фальк и Круг) указывали на необходимость произвести отделение приходов в порядке, установленным основными законами Финляндии. Император Александр I, 10 — 23 дек. 1811 г., повелел соединить Выборгскую губернию с Великим Княжеством Финляндским, а Император Николай I при восшествии на престол подтвердил сохранение финляндцам их законов, а по сему всякая перемена в существующих законах и привилегиях должна быть произведена по решению земских чинов на общем сейме.

Другие (лагман Хисингер) обратили внимание, что часть неудобств соединения Выборгской губернии с Финляндией устранены манифестом 25 ноября 1826 г. о свойстве жалованных земель.

Третьи — тайный советник Гильденстолпе (Gyldenstolpe) — по многим причинам, высказанным прокурором, признает отделение приходов желательным, но ставит вопрос: может ли Его Императорское Величество признать действительно полезным и способствующим общему благу это отделение?

По получении заключения Сената, гр. Ребиндер 26 марта 1829 г. представил Государю Императору доклад «об отделении разных уездов и приходов от Выборгской губернии», причем мнение Сената излагалось так: «Относительно карельских уездов и приходов Мола и Валькиярви, а также Новокиркского прихода, Сенат не находил возможным ходатайствовать об отделении их от Финляндии». Что же касается Кивинеббского прихода, то в виду того, что он почти целиком перешел в частное владение Его Величества, «каковое обстоятельство не сообразно с коренными законами Финляндии, по коим Монарх отказался от права иметь в непосредственном своем владении уездные имения», а также в виду того, что лесные угодья этого прихода нужны Сестрорецкому заводу, Сенат счел себя «побужденным представить об отделении Кивинеббского прихода от Выборгской губернии». О том, что некоторые сенаторы признали необходимым поставить разрешение вопроса в зависимость от земских чинов сейма, в докладе гр. Ребиндера ничего не упомянуто.

Государь отклонил всякое присоединение, и все осталось по-прежнему. Объясняется это тем, что гр. Ребиндер, докладывая дело, вероятно, просил о таковом решении вопроса, «встретив в отделении Карелии затруднения», — как писал А. Закревский.

Гр. А. Закревский, не зная, как решено будет дело, приготовил обширную историческую справку «буде бы воспоследовало Высочайшее соизволение на отделение от Финляндии как Карелии, так и имений Сестрорецкого Оружейного Завода и буде бы потребовалось тогда составление особых правил для управления сими странами». — Отделение приходов не последовало и записка осталась в архиве.

Завоевав Выборгскую губернию, Петр Великий стал жаловать в ней казенные земли частным лицам. То же продолжали делать его преемники. Таким образом, в Выборгской и Кюменьгородской губерниях образовались жалованные или донационные имения, занявшие около половины территории этих губерний. Получившим эти имения было указано, чтобы они не отягощали их обывателей «большими оброками, нежели какие они обязаны были платить по оброчной поземельной книге в то время, когда имения сии еще принадлежали казне». Но так как Высочайшие грамоты и указы Правительствующего Сената о пожаловании таких имений не всегда с точностью ограничивали права владения, а иногда были составлены в таких выражениях, которые давали возможность владельцам широко толковать свои права и выгоды, то с течением времени они стали не только обращать в свои непосредственные владения гейматы, принадлежавшие сим имениям, и устраивать в них господские дворы и мызы, но, для обрабатывания их, начали облагать, подвластных им обывателей, разными поденными работами и оброками, переступая размеры, указанные в поземельных книгах. Пока надбавки были незначительны, крестьяне с ними мирились и платили, но когда владельцы стали домогаться неограниченного права в пределах своих земель, то обыватели естественно запротестовали. Начались ссоры и тяжбы. Начальство решало их на разных основаниях несмотря на то, что указ 1811 г. воспрещал вносить какие-либо изменения в обязанности обывателей жалованных имений, пока дело о сих имениях не будет пересмотрено во всем его объеме. — В действительности одни обыватели гейматов платили оброки по поземельной книге, другие, в силу разных обстоятельств, приняли уже условие платить усиленные налоги. Бывало и так, что обыватели жалованных земель, после присоединения Выборгской губернии к Новой Финляндии, под тем предлогом, что не знают истинных последствий этого присоединения, отказывались от уплаты увеличенных налогов и повинностей.

Правительство поспешило повелеть, чтобы, до установления нового оброкоположения, все платили их в тех размерах, в каких уплачивали до присоединения губернии.

Так как главный смысл присоединения Выборгской губернии к Новой Финляндии сводился к всеобщему подчинению этой губернии шведским законам и порядкам, господствовавшим в остальной Финляндии, то естественно, что жалованным землям пришлось столкнуться с новыми земельными порядками и им нельзя было вполне избежать влияния шведских законов, требований новой жизни и окружавших условий.

Прежде всего, финляндские власти стали подводить жалованные земли под категории существовавших у них земель. Закон 1812 г. был ясен: гейматам жалованных имений надлежало платить оброки в тех самых размерах, которые установились до присоединения губернии. Но этим не удовольствовалась финляндская администрация и добилась указа 10 — 22 января 1817 г. Он пояснял, что все жалованные на вечные времена имения, кои не отданы с алодиальными правами, должны почитаться донационными, т. е. такими, владельцы которых не имеют иного права по отношению к обывателям гейматов сих земель, кроме взыскания оброка по поземельной книге, которая для каждого места или уже была установлена или впредь, при новом оброкоположении, будет установлена. — Таким образом, жалованные имения были сдвинуты с прежнего их основания; а главное — надлежало считаться с понятием об алодиальном праве (праве, присвоенном фрельзовому владельцу, т. е. дворянину на фрельзовой или дворянский геймат). Распространение старого шведского земельного порядка на пожалованные участки неизбежно должно было вызвать путаницу и столкновение серьезных интересов. Так и случилось.

К. И. Фишер, не указывая основания своего заявления, утверждает, что в 1817 г. Государю финляндцы «подсунули» новое толкование, которое надлежало применять к дарованным землям. «Таким образом они подчиняли Петра-завоевателя законам побежденной страны».

Закон 1817 г. был издан как бы теоретически, принципиально. При его появлении, ландсгевдингу (губернатору) приказано было на месте исследовать свойства и, следовательно, права пожалованных имений. Исполнив это поручение, губернатор донес, что ни одно пожалованное имение не было в точности дано с фрельзовыми правами. Когда русские государи жаловали землями своих верных и деятельных слуг, то, конечно, не справлялись о каких-то шведских фрельзовых правах. Что предстояло делать? Губернатор с своей стороны усмотрел, что все жалованные имения, которые издревле не были фрельзовыми, должны считаться таковыми, ибо такое свойство придано им Высочайшим постановлением 1817 г. Финляндский Сенат одобрил мнение губернатора. Но Государь Александр Павлович в 1825 г. повелел передать дело для дальнейшего рассмотрения в специальный комитет, в котором определил председательствовать генерал-губернатору А. А. Закревскому. Членами Комитета состояли: гр. Маннергейм, генерал Теслев, сенатор Л. Г. фон-Гартман, К. В. Ладо и А. К. Фальк.

Вопрос, подлежавший рассмотрению Комитета, запутался и наслоился, и в то же время имел большое значение для обывателей пожалованных имений и их потомства. — Комитет, приступив к своим занятиям, признал, что Русские Самодержцы, при пожаловании земель, не могли руководиться старыми земельными правами Швеции, правами, например, коронных крестьян шведских времен. Оставалось поэтому вникнуть в точный смысл жалованных грамот и указов. — Идя этим путем, члены Комитета единогласно признали, что надо даровать фрельзовые права всем тем частным лицам, которым пожалованы были имения с дворянскими правами и преимуществами, или имения — в вечное и потомственное владение, с полным правом собственности. Получить фрельзовое право значило сделаться полным хозяином-собственником всех гейматов, входивших в состав пожалованных земель. Делалось лишь одно исключение. Гейматы, которые по поземельной книге издревле значились шкатовыми, — или если обыватели их могли доказать свое право собственности на землю, — удерживали шкатовое свое свойство и донационные владельцы могли получать с них лишь установленный поземельной книгой оброк; иных прав на обывателей подобных гейматов владельцы жалованных земель не имели.

Комитет, исходя из этого положения и рассмотрев права каждого владельца жалованных имений в отдельности, пришел к заключению, что всем им могут быть дарованы фрельзовые права. Сомнения кое-какие встретились, но, в уважение прошлых государственных заслуг или в виду других обстоятельств, Комитет решил просить Государя ни для кого не делать исключения из общего правила. Получая фрельзовые права, владельцы пожалованных имений, в сущности, получали право по своему усмотрению условиться об оброках и повинностях с обывателями их гейматов.

В ноябре 1826 г. гр. Ребиндер поверг все эти жизненные вопросы Выборгской губернии на благоусмотрение Государя Императора. Николай Павлович собственноручно начертал: «Присвоить всем помещикам Старой Финляндии фрельзовое право, без всяких исключений. Гейматным обывателям жалованных имений определить десятилетний срок для схода с гейматов, ими занимаемых». Николай.

Акт такого крупного значения, каким был манифест 25 ноября 1826 г., естественно должен был оставить глубокую борозду, как в жизни помещиков, так и в жизни крестьян. И помещики, и крестьяне пробовали бороться с ним — первые путем письменных жалоб и просьб, вторые упрямым неисполнением требования нового закона.

Первое отражение нового закона наблюдается в том долгом и упорном пререкании, которое началось между помещиком-шталмейстером бароном Петром Фредериксом и Сенатом. — Сторону Сената приняли статс-секретариат и генерал-губернатор. Барон Фредерикс подал 19 марта 1829 г. всеподданнейшую просьбу об освобождении его от исправления общественных повинностей и обязанностей за угодья, которые принадлежали к его мызе Лейнакюля (прихода Раутус), желая, чтобы эти повинности и обязанности по-прежнему лежали на крестьянах.

На этом эпизоде поучительно остановиться. В возникшем споре перед нами пройдут мнения помещиков и воззрения правительственной власти. В результате мы получим данные для определения положения Выборгской губернии.

В своей обширной мотивированной просьбе барон П. Фредерикс, между прочим, заявлял, что крестьяне вообще были свободны, на помещика они работали лишь от 4 до 16 дней в году и уплачивали деньгами и натурой не более 5 р. ассигн. и, тем не менее, положение их было крайне неудовлетворительным и «они претерпевали недостаток в нужном пропитании». При умеренных повинностях и общем льготном положении, крестьяне не радели о своей земле, плохо платили повинность и без содействия присутственных мест не отбывали барщины. Те же финляндцы, но находившиеся в Петербургской губернии, работали на владельцев по 150 дней в год и пользовались благосостоянием.

В Петербургской губернии и Новой Финляндии во всем чувствовался порядок и налаженное устройство, в Выборгской же губернии «владельцы лишены были права управлять своими имениями», и крестьяне, ободренные безначалием, дошли до своеволия, приведшего их в свой очередь к разорению.

Некоторые усматривали корень зла в том, что положение и помещика, и крестьянина до 1811 г., т. е. до присоединения Выборгской губернии к Новой Финляндии, было «не в пример лучше», чем после присоединения.

До 1811 г. права собственности на владения имением не подвергались сомнению: всякий владелец спокойно управлял своим гейматом. Законы были шведские, но земская полиция сохранила силу исполнительной власти; языком делопроизводства был русский или немецкий, чиновники знали их, и дела шли нормальным ходом. Дворяне пользовались правами и привилегиями Российского дворянства, почему были, например, избавлены от почтовой гоньбы, от постоя, от подводной повинности и вообще от общественных обязанностей, т. е. стояли наравне с дворянством Новой Финляндии.

Но последовало присоединение Старой Финляндии к Новой, и картина изменилась.

Право владения, несмотря на все жалованные грамоты, подвергалось в крестьянской среде сомнению вследствие того, что земли были признаны «коронной натуры». С той поры крестьяне стали полагать, что земли их вотчин будут принадлежать им, а не помещику, и под этим предлогом начали отказываться от исполнения своих обязанностей и повинностей. Помещики лишены были права управлять своими имениями по своему усмотрению, как это было ранее; помещики от земской полиции помощи не получали, так как она состояла из одного комиссара в уезде и ленсмана в погосте, и при этом не имела никаких средств для активного воздействия. Неповиновение крестьян принимало такие размеры, что приходилось прибегать к содействию войска. Оставался еще судебный порядок, но герадские суды были переобременены тяжебными делами: там, где прежде в уезде (кирхшпиле) после 1811 г. было 50 спорных дел, скопилось их от 500 до 800. Судопроизводство было медленное и ответчик, под разными предлогами, тянул да откладывал дело, не платя в это время повинностей и не отбывая рабочих дней. Ясно, что при подобных порядках поместья разорялись, а крестьяне бедствовали. Рядом с этим шло безжалостное и бесполезное истребление лесов. Их рубили под предлогом изготовления изгородей, для удобного пастбища скота, который оставался без присмотра пастухов. И там, где были почти дремучие леса, чувствовался недостаток в лесе.

После присоединения Старой Финляндии к Новой, — продолжал барон П. Фредерикс в своей жалобе, — обязательным языком для делопроизводства сделался шведский. Русский язык крестьяне знали. Теперь вышло то, что ни помещики, ни крестьяне не разумели официального языка, а вновь набранные чиновники не понимали другого языка, кроме шведского. — Указ 1813 г. установил пятилетний срок для изучения должностными лицами русского языка, но требования этого закона никем не было исполнено.

Вид Шлосса г. Выборг. 1839 г.

Еще своеобразнее и печальнее оказалось положение помещиков после присоединения. Они пользовались правами, которые давали им русские узаконения; после 1811 г. они эти права потеряли, а прав шведского дворянства не получили: их стали считать чужестранными дворянами и им пришлось исполнять общественные обязанности, наравне с недворянами и крестьянами. Русские дворяне ни в рвении, ни в усердии служения Царю и Отечеству, конечно, не уступали шведам, и от понижения положения первого правительство никакой пользы, конечно, не извлекло. «Таковое положение дворянства сей губернии всеконечно единственное, ибо во всем государстве доселе (до 1831 г.) почитаемы чужестранными дворянами». Финляндское дворянство пользовалось разными привилегиями. Например: их дворянские мызы считались «сетереями» и, как таковые, никаких повинностей в казну не несли.

Просьба барона П. Фредерикса подняла на ноги сенаторов и министра статс-секретаря. В их ответах чувствуется недовольство и даже раздраженность. Сенаторы в своем заключении подчеркивают, между прочим, нищету крестьян барона, находя, что причина её лежит в неумеренности его притязаний, ярко выразившихся в тяжелых условиях Таубилаского контракта. Сенаторы указывают на отеческую заботливость и благодеяния, истекавшие из манифеста 25 ноября 1826 года для «благомыслящих помещиков», и на преграды, которые манифест кладет «неограниченному корыстолюбию». Сенаторы особенно возмутились указанием барона на «безначалие» в губернии и утверждают, что такое слово употреблено им «по безрассудности и из досады на неудовлетворенные притязания». Далее Сенат прибегает к приему, который нельзя одобрить, но который, к сожалению, у финляндцев нередко практикуется: когда не хватает у них аргументов против своих врагов или когда противники им особенно ненавистны, они стараются представить их в глазах правительства людьми неблагонамеренными. В данном случае сенаторы пытаются уличить барона в неоказании должного уважения распоряжениям Государя и пишут: «Утверждать, будто действия Высочайших постановлений 30 июня 1816 г. и 25 ноября 1826 г. вредны, значит не признать мудрость Государя и отеческое его попечение о благосостоянии подданных...».

Граф Ребиндер поверг объяснение Сената на Высочайшее благовоззрение, но никакой резолюции не последовало.

Барон П. Фредерикс 31-го марта 1831 г. ответил новой обширной запиской, стараясь опровергнуть доводы Сената. Генерал-адъютант Закревский, — очевидно очень занятый как министр внутренних дел и генерал-губернатор Финляндии и не имевший, вероятно, времени вникнуть во все подробности обширного пререкания, — просил гр. Ребиндера высказаться по делу. Ребиндер усмотрел в доводах барона Фредерикса недостаточное знание действующих в Финляндии установлений, и неправильное домогательство привилегий баронской усадьбы (по имению Лейнекюля). По мнению Ребиндера, барон «переступил также пределы законного права подания прошений и т. п.».

Нейшлотский замок

Дело барона П. Фредерикса кончилось тем, что в октябре 1831 г. генерал-адъютант гр. Закревский представил Его Величеству обширный доклад, опровергая по пунктам (при помощи записки гр. Ребиндера) заявления барона. Положение Выборгской губернии было, по мнению Закревского, описано бароном крайне односторонне. Так как доложенные при этом Государю справки имели в виду исправить эту односторонность и выяснить истинное положение Выборгской губернии, то само собой ясно, что в интересах исторической правды, сущность справок должна быть здесь представлена. Воспроизводим их.

Император Александр I, желая знать положение крестьян в губернии, еще в 1802 г. повелел особой комиссии расследовать дело. Комиссия тогда установила, что одну шестую часть населения губернии составляли безземельные бобыли. Урожаи были хороши, и, тем не менее, едва ли одна десятая часть крестьян питалась собственным хлебом. «Нерадивость» крестьян достигла высших пределов и имения помещиков не принимались в залог заемным банком.

Земская полиция, как до 1830 г., так и после него, состояла из коронного фохта или комиссара, а при нем находился уездный сборный писарь или бухгалтер; по кирхшпилям имелись: ленсман, мостовщики и яхт-фохты, или попечители об истреблении хищных зверей.

Пеструю картину по языку производства, представляли судебные места губернии. Тяжебные дела производились на четырех языках: финском, шведском, русском и немецком. «Когда проситель изъяснялся на русском, протоколы и приговоры сочинялись на немецком, законы вписывались на шведском», а судебные немдеманы, или заседатели из крестьян, знали, конечно, лишь свой природный язык — финский или карельский. Очень немногие из них понимали по-русски.

Дворовые усадьбы в жалованных имениях Карелии не несли постойной повинности, не исполняли почтовой гоньбы и не поставляли подвод для казенных транспортов. Но законом подобные льготы не были дарованы, а установились они частью самовольно, частью вследствие нерадения губернаторов.

В истории Выборгской губернии приобрел особую известность так-называемый Таубильский контракт. О нем гр. Закревский доложил Государю. История этого контракта такова. В 1728 г. в Выборгской губернии, по шведскому примеру, составлена была Ревизионная книга. Ее утвердили в 1730 г. В книге определены были обязанности крестьянина, как по отношению к помещику, так и к короне. В 1776 г. Правительствующий Сенат разрешил делать отступления от норм Ревизионной книги. Помещики воспользовались этим и, заключая контракты с крестьянами, повышали повинности. Крестьянам пришлось уступать, так как они, в сущности, были почти прикреплены к помещичьей земле, после законов 1783 и 1796 гг. о податях и рекрутской повинности, «исправление коих требовалось от помещиков». Помещик в Карелии бригадир барон Фредерикс также пожелал увеличить подати в своей вотчине Таубиле. Крестьяне воспротивились. Лагманский суд в 1798 г. разрешил барону возвысить подати, а Правительствующий Сенат приговор этот утвердил. По Ревизионной книге 1728 г. с адера или мантала требовалось 60 рабочих дней, а теперь их было назначено 326-ть — наполовину конных, наполовину пеших.

Примеру барона Фредерикса последовали другие помещики. Жена ген.-лейт. Екатерина Фок, владевшая тогда вотчиной Лейнакюля, применила у себя условия Таубильского контракта. Крестьяне воспротивились. Дело 1809 г. дошло до Государя и они, как беспокойные люди, подверглись телесному наказанию. В другом месте возмущение крестьян вызвало необходимость посылки для их усмирения эскадрона гусар.

В 1811 г. правительство вынуждено было остановить, ранее дозволенное помещикам, возвышение пошлин. Когда в таком виде Государю доложено было пререкание барона П. Фредерикса с Сенатом, Его Величество собственноручно начертал: «Мнение г. Ребиндера нахожу совершенно справедливым, что и объявить г. Фредериксу с тем, чтобы он раз навсегда прекратил свои несправедливые домогательства». 21 окт. 1831 г.

Итак, борьба помещиков с новым порядком, установленным манифестом 1826 г., кончилась их поражением. Еще труднее было крестьянам бороться с новыми требованиями закона.

В 1835 г., объезжая край, А. Теслев убедился, что в Выборгской губернии значительное число фрельзовых крестьян отлучены от земель своими помещиками по разным причинам. Они смиренно ожидали «дальнейшего развития обстоятельств».

Вид старых кексгольмских укреплений

Манифест 1826 г. поставил крестьян в большую зависимость от помещиков, чем прежде: их право владения гейматами было ограничено. Вот почему, когда истек десятилетний срок со времени объявления манифеста, и когда нужно было приступить к практическому его осуществлению, со стороны крестьян началось серьезное противодействие. Местные власти предвидели трудность перехода к новому порядку. Уже в комитете А. А. Закревского голоса разделились. Сенатор Фальк предупреждал, что крестьяне давно владеют гейматами и сжились с мыслью, что земля составляет их собственность. Поэтому сенатор находил, что такое представление должно медленно и постепенно износиться и исподволь исправлено, иначе в крестьянах зародится недоверие к правительству и они не поймут оснований новых распоряжений; Фальк предлагал предоставить крестьянам, коих застал манифест, пользоваться своим прежним правом до их смерти, а затем перейти к новому порядку. Мнение Фалька разделили Гартман и Маннергейм, но остальные члены признали достаточным назначить определенный срок и всюду сразу перейти к новому порядку. Государь назначил десятилетний срок и после него надлежало одновременно во всей губернии применить новый закон.

Чтобы заранее предупредить, могущие возникнуть затруднения, в Гельсингфорсе, в 1836 г., был созван новый Комитет, (из Гартмана, Маннергейма и Фалька), которому надлежало высказаться об особых предварительных мероприятиях по исполнению закона 1826 г. о жалованных имениях, а также о возможности отделения Сестрорецкого оружейного завода от Выборгской губернии.

Прежде всего выяснилось, что владельцы пожалованных имений вовсе не старались подготовить обывателей гейматов к их новому положению и не внушали им их новых обязанностей. Комитет предложил кое-какие полумеры и остановился на мысли учреждения особого третейского суда. Губернатор Рамзай остался при особом мнении, находя, что вмешательство правительства ничем не вызывается, и что в этом вопросе надо соблюсти особую осторожность, дабы не нарушить основных законов края. Третейский суд, по его мнению, цели не достигал. Относительно присоединения Сестрорецкого оружейного завода в географическом, судебном и административном отношениях к Петербургской губернии, Комитет никаких препятствий не встретил.

После некоторой переписки по делу, в марте 1836 года, состоялось Высочайшее повеление: привести манифест 25 ноября 1826 г. в исполнение, без всякой Перемены, а для удобнейшего его практического осуществления тут же предписывалось ландсгевдингу Выборгской губернии издать особое обнародование, для подтверждения обывателям донационных имений о непременном выполнении манифеста, и озаботиться, дабы это обнародование сделалось известным всем обывателям чрез пасторов и коронных фохтов. Во-вторых, возложить на судебный департамент Сената наблюдение за решением спорных дел по гейма-там, дабы оно основывалось на манифесте 1826 г. И, наконец, Выборгский губернатор должен был созвать владельцев жалованных имений, или их уполномоченных, и с ними установить однообразные способы вступления в фрельзовые права.

Этим правительство не ограничилось. На предстоящем совещании, губернатору секретно дан был совет, предупредить владельцев, что Его Императорское Величество принимает в этом деле «наибольшее участие», и что Государь выслушал бы «с особым удовольствием» о таких мероприятиях, которые наименее стеснят обывателей гейматов, и, наконец, если проявлено будет стремление чрезмерно возвысить оброки, то правительство вынуждено будет стать посредником между владельцами и крестьянами.

Но все старания властей ни к чему не привели. Едва настал срок приведения в исполнение манифеста 1826 г., как последовал ряд донесений Выборгского губернатора о том, что крестьяне, несмотря ни на какие увещания и разъяснения, отказываются заключать письменные контракты с владельцами имений о размерах будущих оброков. Даже в тех случаях, когда владельцы выставляли весьма умеренные условия, нельзя было склонить крестьян, ни увещаниями, ни угрозами, к подписанию контрактов. Они хотели остаться при платеже прежних оброков. Одни просили время на размышление, другие — отговаривались незнанием требований манифеста 1826 г.

В разные места не раз выезжал губернатор.

Помещики созывали крестьян, но они не являлись ни для подписания контрактов, ни для работы. На мызе с. с. Пефта никто не прибыл; у бригадира барона Фредерикса на мызе Тоубила пришло 15 чел. О контрактах и слышать не хотели. У княгини Натальи Петровны Голицыной 105 крестьян выразили готовность платить требуемый ею оброк, но не согласились на заключение письменного контракта. Тоже почти повторилось у гр. Штевена-Штейнгеля. У многих крестьян нарождался страх, что, подписав контракт, они сделаются крепостными людьми помещиков.

Опасения крестьян губернатор. пытался рассеять публикациями на финском языке, но они мало помогли делу.

Пришлось приступить к удалению некоторых из гейма-тов. Удаляли не всех, а более упорных от 2 до 20 человек. Они уходили, но пример не влиял на других, и «движение духа» оставалось прежним. Поголовное же изгнание представлялось, конечно, крайне убыточным для помещиков.

Контракты требовали обоюдного соглашения, но его невозможно было достигнуть: упорствовала то одна, то другая сторона.

Одни помещики были умерены в своих требованиях, другие — корыстны. В некоторых имениях действовали условия так-называемого Таубильского контракта, по которому подати и повинности селян были увеличены более, чем в три раза. Один из помещиков устроился так, что получал до 19 тыс. руб. асс. дохода с имения, за которое, при покупке, им уплачено было лишь около 5.600 р.

Об одном отставном прапорщике Вебере прокурор К. И. Валлен впоследствии писал Ребиндеру: «Постоянно говорят о крестьянах и их проступках, и никогда о донаторах. Справедливы ли они? Разумны ли они? что они с своей стороны предпринимают, дабы помочь стараниям правительства поддержать порядок и предупреждать несчастия, на которые они жалуются? Так, например, в Саккола донационный помещик, как только получил права фрельзевого владельца, тотчас же принялся изгонять своих крестьян — без сомнения величайших лентяев, пьяниц и бродяг? — ничуть не бывало: лучших, богатейших, во всех отношениях безупречнейших лишь только потому, что они не соглашались на контракт, и потому, что он хотел показать другим, какова власть донационного помещика. Наконец, он вызывает войско, и заставляет крестьян, под стражей солдат, срывать свои жилища и тащить остатки их в усадьбу, чтобы еще дать один пример своей власти».

Своеволие крестьян возросло настолько, что коронные служителя считали для себя небезопасным оставаться в крестьянской среде. Крестьяне действовали замечательно дружно, точно по общему сговору, не допуская в то же время шумных выступлений.

Настало время уборки полей. Жатва находилась на корню. Крестьяне считали ее своей и приступили к уборке полей; помещики мешали и не позволяли. Наибольшие волнения произошли именно в это время, так как крестьяне решительно не соглашались оставить помещикам плодов своих посевов.

В некоторых местах пришлось, к сожалению, прибегнуть к военной силе, так как крестьяне грозили убийством; вообще же они решились каменьями и кольями отстаивать свое прежнее положение. В Валкиярвском приходе, дер. Вейкола, приказчик Поссе приступил к уборке хлеба с полей. Пришло до 40 человек, вооруженных кольями, и грозили истреблением всех. Явился отряд войска. В деревне Тарпила дошло до столкновения крестьян с казаками, причем хорунжего (Семикольнова) ударили так сильно в грудь, что он с полчаса лежал без чувств. В том же приходе, в деревне Нирккола, пришлось взять 12 крестьян и в кандалах отправить их в Выборг, для суждения экстренным судом. В Валькиярском кирхшпиле, деревне Нурмиярви, отказались выдать ключи от двух кладовых. Когда выломали двери, то нашли около 10 пудов пороха, несколько картечей и других снарядов, а также три заряженных ружья и один штык.

Наиболее печально столкновение кончилось в деревне Саройс, Саккольского кирхшпиля, Южно-Кексгольмского уезда. Здесь отношения обострились между крестьянами и управляющим имением наследников умершего подполковника барона фон Фредерикса — отставным портупей прапорщиком Вебером. Ленсман А. Ф. Стремберг «с уложением и рескриптом в руках», как иронизирует К. И. Фишер, отыскивал крестьян во ржи и в лесу и высылал их на работы. Партия крестьян в 5-6 человек затеяла драку с ленсманом и подоспевшими к нему на помощь подпоручиком Дьянкиным с двумя казаками. Андерс Репо, нанеся сильный удар колом в спину ленсману, схватил его и последний, опасаясь, что он намерен вынуть находившийся «будто бы у него под поясом топор», крикнул казакам: колите его! Две глубокие раны были немедленно нанесены казацкой пикой и А. Репо пал мертвым. Тогда же в драке, продолжавшейся 15 минут, пострадали два сына Репо. Завидев толпу стремительно приближавшихся из леса крестьян, ленсман и казаки спаслись на лодке. По прибытии подпоручика Дьянкина на занимаемую им квартиру, часовой предупредил его о приближении 50 вооруженных кольями крестьян. Дьянкин по тропинке побежал к отряду, едва спасаясь от преследовавших. Выстроил каре и таким образом отбился от огромной толпы, возросшей до двух или трехсот человек, среди которых некоторые оказались верхами. Желая разогнать толпу, Дьянкин открыл стрельбу холостыми зарядами, но, видя, что они не действуют, стал стрелять боевыми патронами поверх толпы. Заслышав свист пуль над головами, крестьяне разошлись.

По докладу Государю, Его Величество одобрил принятые против крестьян военные распоряжения.

В некоторые кирхшпили (и между прочим в имение Громова Северо-Кексгольмского уезда) были командированы роты от финляндского Линейного батальона № 2, состоявшего под командой Начальника 21-й пехотной дивизии ген.-м. Эттера. Начальником отрядов, проявивших наибольшую деятельность, состоял майор Грипенберг.

Как всегда и везде — явились подстрекатели, ободрявшие крестьян. Коронный ленсман Густав Альрот говорил: «крестьян не следовало бы выгонять с гейматов, ибо это совершенно противозаконно». Одного удаленного крестьянина он пристроил в своем доме. Другим он советовал контрактов не подписывать. Его предали экстренному заседанию Герадского суда. Главный пастор Валкиярвского прихода, доктор богословия Иоганн Строльман, 88 лет, отказался заключить контракт с двумя донационными гейматами в его приходе, за что, по требованию генерала Теслева, — дабы пример пастора дурно не повлиял на других, — тут же, на месте, лишен был обоих гейматов.

В то время, когда одни крестьяне кольями и упрямством старались сохранить свое прежнее положение, другие решились обратиться к Верховной Власти с мольбами об оставлении их в гейматах на ранее существовавших условиях. Из Выборгской губернии двинулся целый поток этих прошений. Большая часть их была составлена по одному образцу. К просьбам нередко присоединялись жалобы, и даже старые тяжбы (например, с г. Бландовым). Одни указывали, что до присоединения Выборгской губернии они платили только подушную подать, а после 1816 г. с них стали взимать винный акциз, пасторские деньги, на починку дорог и проч. Другие говорили, что если подпишут контракт с помещиком, их может посетить «холодная смерть», а потому лучше уйти, «куда Бог благословит».

В глухое время 30 и 40 годов, события в Выборгской губ. не могли пройти незамеченными и не вызвать широких пересуд. «В Або много говорили о Выборгском деле, — сообщает 25 сент. — 7 окт. 1837 г. казак E. В. Иванов князю А. С. Меншикову. — Без преувеличения можно сказать, все умы Абоские заняты делом сим, внимательно следят каждое по оному действие правительства, как будто от оного зависит участь всей Финляндии; удивляются, что светлейший князь не войдет в оное. Здешние юристы видят в этом деле только право сильного, особливо, когда узнали, что казаки, по приказанию ленсмана, закололи до смерти пиками мужика, и что ленсман приговорен за это только к денежному штрафу, к церковному покаянию и к неопределению в государственную должность. Общее здесь мнение винит в пристрастии графа Закревского, бывшего генерал-губернатора Финляндии, а более Буткова, при нем находившегося, винят также нынешнего министра статс-секретаря графа Ребиндера и генерал-лейтенанта Теслева. Пристрастие сих лиц причиной, говорят, уклонения Абоского губернатора Гартмана от присутствия по сему делу в Гельсингфорсском Комитете. Непомерные требования владельцев единственной, сказывают, причиной упорства мужиков. Не быв на месте, не знаю справедливо ли это. От самого Гартмана ничего не слышал я об этом»…

Даже К. И. Фишер признал необходимым отвести столкновению в деревне Саройсе значительное место в своих записках.

«Какое дело юристу до судьбы населения, восклицает К. И. Фишер. Публичный обвинитель поднял тревогу; ленсман отдан под суд и приговорен в тюрьму, на хлеб и воду, на год и одну ночь (в действительности на 28 дней). Князь Меншиков приказал не выдавать ленсмана, объявив суду, что ленсман был исполнителем приказания начальства. Тогда абоский гофгерихт потребовал к суду губернатора, но генерал-губернатор уведомил, что губернатор исполнял его приказание. Гофгерихт представил жалобу на генерал-губернатора в судебный департамент Сената, а этот вошел с всеподданнейшим докладом о нарушении генерал-губернатором конституции. Князь Меншиков вызвал нескольких членов Сената в Петербург; спросил их, полагают ли они полезнейшим, чтобы в целой губернии появился голод или грабеж, думают ли они, что Государь допустит гибель населения и расстройство администрации из педантического уважения мертвой буквы; знают ли они, что если край будет усмиряем оружием, то и законы будут писаны не юристом, а победителем; забыли ли они, что Польша еще недавно лишена прав, данных тоже Александром, etc. «Сенат струсил, — прибавляет Фишер, — и взял свой адрес назад». «Но была опасность с другой стороны, — продолжает Фишер: — как доложить Государю? Как кончить дело в гофгерихте? Меншиков представил, что для Выборгской губернии нужен особый гофгерихт. Он был учрежден, председателем назначен просвещенный граф Маннергейм; он вытребовал из абоского гофгерихта все выборгские дела — и похоронил дело о ленсмане».

Гранитные ломки в Рускеала

В изложении Фишера серьезное дело превратилось в легкую комедию. В проверке его рассказа мы надобности не встретили. Для нашей цели было достаточно отметить то внимание, которое уделило донационному вопросу тогдашнее общество.

После столкновения в деревне Нироккола, когда виновных под караулом доставили в Выборг, состоялся новый суд. Согласно гл. 6 § 2 Уголовного Закона герадский суд приговорил к смерти каждого десятого человека и обоих предводителей. Наказание соответствовало требованиям закона, однако это был жестокий суд, — читаем у В. Эстландера. — Крестьяне сопротивлялись, желая убрать жатву, которую они сами посеяли. Приговор передали в судебный департамент Финляндского Сената. Что было делать? Доклад подготовлялся тогдашним первым копиистом, впоследствии сенатором, И. Ф. Пальменом. Закон определял каждому десятому человеку смертную казнь, но оказалось, что всюду вмешаны женщины. Если исключить их, то число остальных доходило до десяти, а потому не было десятого человека для наказания смертью. На этом основании приговор изменили; все были посажены на хлеб и на воду на разные сроки.

Ребиндер не мог не заметить тяжелых отношений, установившихся в Выборгской губернии между фрельзовыми владельцами и их крестьянами. Крестьяне, по его мнению, упорствовали и не соглашались даже на справедливые и умеренные требования своих господ. Происходило это от прирожденной закоренелой недоверчивости финнов и отчасти от недоверчивости к должностным лицам края.

Каковы бы ни были причины, но результаты налицо: до середины июля 1837 г. было выселено из гейматов около 328 чел. Предстояло подумать об их участи. В июле 1837 г. гр. Ребиндер представил Государю доклад о том, что и. д. генерал-губернатора Теслев секретно просил «приостановить на некоторое время разрешением новых удалений крестьян с занимаемых ими гейматов». Относительно уступки части жатвы гр. Ребиндер «не осмелился предложить» какого-либо предписания, а ограничился просьбой секретно объявить владельцам имений, что Его Величество «примет с удовольствием» назначение владельцами определенного пособия на содержание выселенных крестьян. Государь изъявил на все это свое согласие.

Но прежде всего администрации надлежало озаботиться о мерах, которыми возможно было бы умиротворить губернию.

В виду того, что главным препятствием к введению фрельзового права являлся отказ крестьян от заключения контрактов, Выборгский губернатор предложил постановить, что все обыватели фрельзовых геймат, которые не подпишут контрактов, должны будут подчиниться всяким условиям, какие предпишут владельцы, пока обыватели остаются в их гейматах. Это предложение удостоилось Высочайшего одобрения 20 июля 1837 г.

С своей стороны министр статс-секретарь также составил проект «о средствах к введению фрельзового права в бывших донационных имениях». Он намечал назначить плату за земли или места, коими пользовались крестьяне; он восстановлял право помещиков высылать ослушников и т. п. Но главное — он остановился на мысли еще раз собрать помещиков жалованных земель и узнать, «чего они в существе желают и что намерены предпринять, представив им при этом побудительные причины к ограничению своих требований, дабы они не домогались неумеренных условий, вредных им самим и правительству».

Но ранее созыва их, гр. Ребиндер писал кн. Меншикову: «Прошу положительно разрешения объявить им, что они созваны по приказанию Государя, иначе мое поручение не будет иметь никакого значения». Гр. Ребиндер особенно настаивал на специальном разрешении Государя созвать их, так как граф был того мнения, что правительство может вмешиваться лишь настолько, насколько владельцы земель того сами пожелают, ибо затронуты их интересы. Чрезмерная строгость Его Величества и слабость могли лишь повредить делу (18 янв. 1838 г.).

Высочайшее соизволение последовало и 20 января 1838 г. гр. Ребиндер созвал у себя всех, находившихся в Петербурге, владельцев фрельзовых имений Выборгской губернии.

Результаты их совещаний изложены в обширной записке, за подписями ген.-лейт. Янко Фока, отставного бригадира барона Андрея Фредерикса и др.

Собравшиеся были обнадежены, что манифест 1826 г. останется неизменным. Им изъявили монаршую волю, чтобы соблюдали возможную умеренность в оброках, требуемых с крестьян.

Помещики с своей стороны заявили, что приемлют манифест 1826 г., как новый закон монаршей к ним милости, и употребят все средства, чтобы выставить умеренные требования по оброкам и повинностям, уравнивая их, в зависимости от качества арендуемой крестьянами земли. На установление взаимных отношений контрактами они никаких надежд не имели. В заключение, они предложили ряд мер, коими рассчитывали восстановить в губернии надлежащий порядок. Видя, что снисхождения не привели к цели, они просили о более решительных и строгих мерах; они хотели, например, чтобы упорствующие крестьяне не только высылались из имений, но удалялись совершенно из губернии.

Генерал Максим Яковлевич фон Фок

Их проект, видимо, немедленно был доложен Государю Императору, так как уже 23 февраля — 7 марта 1838 г. издан был Высочайший манифест, установивший два коренных требования: чтобы крестьяне, пока они остаются в гейматах, точно и беспрекословно исполняли те повинности и обязанности, которые помещики, по фрельзовому своему праву, станут требовать, в противном случае ослушников наказывать прутьями, или подвергать другим наказаниям по Общему Уложению; если же крестьяне вздумают самовольно овладеть гейматом — считать их бродягами и способных отдавать в военную службу.

Одновременно последовала отмена секретного предписания (7 — 19 августа 1837 г.) о невысылке из фрельзовых имений крестьян, упорствующих в неподписании контракта.

Понемногу взволнованные чувства успокоились, отношения улучшились, установились соглашения, а оброки назначались без контракта и в большинстве случаев по старой норме.

«В сороковых годах, — утверждает К. И. Фишер, — контракты вошли в нормальное состояние; повинности, ими определенные, вдвое и втрое ниже повинностей в Новой Финляндии».

Тем не менее, крестьяне, отличавшиеся в Выборгской губернии леностью, теряли охоту улучшать свои гейматы. Они умышленно разрушили строения и службы и не заботились о сельском хозяйстве: все должно было иметь скудный и жалкий вид, дабы фохт не повысил оброка.

К этому надо прибавить неопределенность границ имений. С течением времени, когда право на гейматы становилось менее ненадежным, межевые знаки исчезали. Поэтому арендаторы лишь по необходимости заботились о своем земледелии и охотно снискивали свое пропитание извозом и торговлей, что привело к развитию привычки к бродячей жизни. Они делали телеги и другие вещи и сбывали их в Петербург. Нищета и темнота росли. Многие отправлялись на заработок в Ингерманландию. Встречались кирхшпили с 200 пустовавшими гейматами.

VII. Швеция

Вид Стокгольма 1840-х годов

Стокгольм, при въезде в него со стороны моря, прелестен. Церкви величественно подымают свои главы к небу, обрезывая «горизонт неровной бахромой». Прекрасен королевский дворец итальянской архитектуры. В 30 и 40 годах в городе не наблюдалось еще шумного движения столиц и их многолюдства. В нем много было еще узких и неправильных улиц — наследие средних веков. Много в нем разнообразной архитектуры зданий, носящих печать привлекательной старины. Стокгольм не щеголял еще магазинами, музеями, памятниками.

8 июля 1838 г. Стокгольм принарядился, ожидая приезда Наследника Всероссийского престола. От малой крепости до дворца в два ряда выстроились иолы, с которых шла пальба. Поднятые в верх весла и матросы скрывались временами в клубах порохового дыма. Гром орудий перекатывался в ущельях скал. Берега усеяны пестрой толпой народа. Догорал тихий вечер, позолоченный лучами уходящего солнца. Четыре парохода, в равном друг от друга расстоянии, медленно подвигались к берегу. Ответные салюты с нашего «Геркулеса» потрясали воздух, и волновали сердца ожидавших и прибывающих. Волшебное зрелище! Чудная картина въезда Цесаревича в Стокгольм очаровывала всех.

К общему восторгу вскоре присоединилось изумление. Из уст в уста русских офицеров стало переходить восклицание: «Государь здесь». Появились на палубе гр. Орлов, генерал-адъютант Адлерберг, кн. А. С. Меншиков — предвестники действительного пребывания на «Геркулесе» Государя. «Геркулес» спустил большой катер с гребцами; в катер сошли две особы, одна из них свиты E. В. ген.-м. граф Сухтелен. Катер пошел впереди шведского катера, приготовленного для Цесаревича и его свиты. Когда катер с двумя особами подошел к берегу, и они поднялись на пристань, то один (то был еще неузнанный Государь) сказал: «на том катере Великий Князь». — Наследник Престола, его свита, и русские офицеры сосредоточились затем во дворце и здесь все увидели прекрасную, благородную, величественную, державную наружность Николая I в казацком мундире. «Как описать восторг наш, восклицает очевидец. Как ни мучило меня любопытство посмотреть на Карла XIV, но я не мог вытерпеть, чтобы не любоваться прежде всего нашим Императором, которого присутствие столь неожиданное изумило шведов и обрадовало нас, русских». Цесаревич и Государь вошли к королю: «Сир, вы ждали сына, а теперь приехал отец».

Король был до слез поражен этим сюрпризом. Ему было уже 74 года; худенький, с большим носом и чрезвычайно умным выражением глаз. — Он был в совершенном восторге от присутствия столь могущественного соседа. — Представленные ему генералы были расцелованы, другим он пожал руку.

«Я наблюдал лица придворных шведского короля, — читаем далее в воспоминаниях очевидца, — все они были как будто в изумлении. Конечно, не страх привел их в смущение, а неожиданность приезда Государя нашего — удивление его любезности, его превосходной, поразительной наружности, той ловкости, с которой Его Величество изволил обходиться с королем — маститым старцем, который, проходя с Государем по комнатам своего длинного дворца, не чувствовал, кажется, вовсе усталости».

На следующее утро Стокгольм замолк. Все отдыхали после бала. Никто опомниться не мог от этого орлиного, могучего налета нашего Царя. Самые закоренелые враги России присмирели, не зная, чему дивиться: своему ли прежнему невежеству или этому магическому, неопределенному влиянию Русского Царя на душу каждого. Двухдневное пребывание Императора в Стокгольме решительно очаровало весь город. Все были обворожены Его Величеством. Никто не мог победить в себе этого невольного влечения, которое рождается в душе, при виде Царя Николая. Журналисты позамолкли. Словом, необыкновенный поворот совершился в уме нации.

Император Николай Павлович

«Посещение Государя Императора в Стокгольме было совершенно непредвиденно и неожиданно, чем было и приятнее шведскому королю, давно желавшему личного с Государем знакомства».

Сделанный Государем политический шаг оказался, конечно, сильнее разных мирных трактатов. Самому королю приписывали следующие слова: «этот визит навсегда укрепит мою династию на шведском престоле».

Император Николай I любил иногда приезжать сюрпризом то в Берлин, то в Вену, озадачивая коронованных особ и представителей России. Находясь в 1835 году в Теплице, Николай Павлович неожиданно обратился к австрийскому императору Фердинанду с вопросом, не будет ли от него каких-либо поручений в Вену, и экстренно собрался в путь. Профессор Ф. Шиман (Geschichte Russlands miter Kaiser Nikolaus I. Band III, Berlin 1913), коснувшись поездки Государя в Стокгольм, рисует переполох, возникший в шведском дворце. По его словам, шведы усмотрели в внезапном появлении Государя проявление пренебрежения к своему Королю. И едва Государь покинул шведскую территорию, как в Стокгольме произошла враждебная России демонстрация, которую пришлось обуздать высылкой на улицы войска и артиллерии. Мы считаем описание Шимана преувеличенным, и дело с нерасположением к России обстояло несколько иначе. Не внезапный приезд, а вообще дружелюбное отношение короля к России раздражало шведский народ. Известно, пишет Е. В. Иванов, что в последнюю Польскую кампанию шведское войско требовало от короля идти в Финляндию. Король воспротивился. Он рассуждал так: «Россия теперь занята войной, мы, конечно, можем взять Финляндию, но будем ли мы в силах удержать ее». Эти слова схожи со словами, сказанными им в 1812 г. Сходство показывает, что здесь нет измышления.

«Надобно быть в Швеции, — сказал подп. Тамеландер (помощник Абоского коменданта), — чтобы иметь точное понятие о ненависти к русским шведского народа». «Подп. Тамеландер прибавлял, как сильно вооружен против русских шведский народ даже отдаленных мест».

В период нахождения нашего Монарха и Его Наследника на шведской территории вражда затихла и население проявило много политического такта. Путешествие Наследника Цесаревича, в июле 1838 г. по Швеции совершилось вполне благополучно. Повсюду народ толпился и приветствовал Августейшего гостя радостными криками. Шведы сумели оценить дружеское внимание к ним Российского Императора, пославшего своего сына путешествовать по их стране. Везде играли «Боже Царя храни» и пели стихи по случаю приезда Его Высочества. Наследник осмотрел в Швеции все достойное внимания и из Гетеборга отправился в Копенгаген.

Наследник Цесаревич Александр Николаевич

Отношения между главами России и Швеции были наилучшие; видимо их сближали рыцарские открытые сердца. Но общественное мнение Швеции никакого расположения и доверия к России не питало; напротив, насколько оно отражалось в газетах того времени, являлось открыто враждебным. Газеты не уставали твердить о тирании и русском деспотизме и по разным поводам высказывать свое нерасположение. Шла ли речь о взятии Варшавы, театральной пьесе из русской истории, о Финляндии и т. п., стрелы, напитанные злобой, направлялись по адресу России и её Двора. Не мало рассуждений было высказано о пользе Северного Скандинавского Союза для обуздания завоевательных стремлений России, той России, которая никогда не обмолвилась дурным словом о Швеции и, войдя в свои естественные границы у Балтийского моря, вела по отношению ко всему Северу самую миролюбивую и добрососедскую политику.

Возмущение Польши — дело всей Европы. Падение Варшавы не означает еще уничтожение партий, которые являются голосом свободы, раздававшимся не только в Польше, но и во Франции и даже в Германии. Таково было мнение газеты «Stockholms Posten» 1831 г. (№№ 274 и 275), содержание коей было доведено до Высочайшего сведения, как видно из архива кн. А. С. Меншикова.

Постановка на сцене пьесы «Любимец» из жизни Екатерины II дает автору газетной статьи повод иронизировать на разные лады. Он изумляется театральной дирекции, выведшей на сцену русскую императрицу в вихре интриг её любимцев; он удивляется цензуре, допускающей осмеяние царских слабостей, «тогда как Лев Гёты и Орел России состоят в самых дружеских отношениях». Разве дирекция не знает, что весна сделала уже воды Балтики удобными для плавания и берега Скандинавии «более аппетитными»? Однако, успокойся, беспокойное сердце. Взгляни на дело поближе, и ни малейшая опасность не угрожает солнцу твоего патриотизма. Ведь та же Екатерина увенчана цветами, из её слабостей создались слава и величие России... Не забыты автором и Сибирские зефиры, превращенные на сцене в душистую амбру Императорской милости, и кнут, и оковы и пр.

Особенно подходящей темой для либеральной печати оставалась, конечно, Финляндия. Некоторые газеты не мирились с тем, что в 1812 году Швеция согласилась встать на сторону России, не выговорив возвращения этой провинции. «Финляндия не входила в расчеты короля; она была вытеснена другими чувствами, которые трудно объяснить, но со временем, вероятно, будут еще открыты», — вздыхала газета «Dagligt Allehanda» (1843, №№ 167 и 168), укоряя в то же время собрата по перу — «Шведскую Пчелу», у которой нашлась лишь пара слов о бедной Финляндии, и эти слова сводились к тому, что в действительности было хорошо освободиться от этой провинции, так как, владея ею, не имели бы покоя от России. Финляндия стоила Швеции более, чем она платила... Разве Швеция приобрела ее, покупкой? Нет, Финляндия была частью нас самих, жила в нас, и мы в ней. Это не сплав, а органическое единение. «Разве рука спрашивает, что стоит содержание ноги»! «Деревяшка обойдется, пожалуй, дешевле, но таинства бухгалтерии здесь неприменимы. Мы молились и пели хвалу Господу по одной и той же книге. Мы сиживали вместе, вместе закон учреждали. Мы вместе кровь лили. А тот прекрасный полк, который лежит рядом с великим королем на Лютценском поле? Разве он был из наемных полков Густава Адольфа? Нет, это — финны, павшие с радостной душой за Швецию, за свое отечество».

Стокгольмские костюмы 1840 г.

Но, ведь, рядом находился алчный сосед и, потому хорошо, что мы сбыли Финляндию с рук. А помните ли женщину, которая, спасаясь от волка, кинула ему своего ребенка? Да, говорят, что волк оставил ее лишь на одну минуту. Но, ведь, Швеции дали Норвегию? «Почти не стоит труда показывать, какую роль играло чувство шведов при выборе» между Норвегией и Финляндией. Газета кончает сожалением, что орлиное крыло не было подрезано (в 1812 г.), когда лезвие ножа находилось к нему столь близко.

Другой неисчерпаемой темой либеральных газет Швеции был «русский деспотизм», русская тирания, владычество казаков над Европой. «Надлежит сперва погасить свет разума, чтобы тирания могла спокойно пользоваться своим могуществом». Тушением разума наиболее занимались ксендзы и иезуиты. «Если бы деспотизм мог споспешествовать материальному благосостоянию, их просвещению и образованию, тогда он не был бы достоин отвращения. Но когда мы видим, что он налогами, общественными постановлениями подавляет или разрушает внешнее благосостояние народов и обскурантизмом и ханжеством губит их духовные силы, то нельзя не видеть, что деспотизм есть также враг человечества».

Газета («Dagligt Allehanda» 1851 г., № 282) предвещает наступление кровавой борьбы между демократией и «казачьим правлением» и т. д.

Летом 1840 г. совершил поездку в Швецию адъютант-лейтенант Сколков. Его внимание обращено было главным образом на морское дело. О результате своей, совершенно частной, поездки он представил весьма обстоятельную записку, которая сохранилась в бумагах кн. А. С. Меншикова. Трудность прежних морских переездов и медленность берегового сообщения приводили к тому, что Швецию очень редко посещали путешественники. Пароходное сообщение изменило все и, начиная с тридцатых годов, Швеция сделалась более доступной. В 1840 г. в Швеции считалось уже до 40 пароходов. С пассажиров они брали самую умеренную плату, так как хозяева пароходов довольствовались тремя и четырьмя процентами дохода на свои капиталы. Монополии никому не было выдано, и все пароходы стремились к приобретению расположения общественного мнения. Большинство шведских пароходов имели машины от 30 до60 сил; в 1840 г. военный пароход, предназначенный для перевозки почты, впервые получил машину в 180 сил. Отапливались они исключительно дровами, почему нередко палубы заняты были целыми поленницами. На шведских пароходах, в числе офицеров не было ни одного иностранца. В 1837 г. Швеция имела до 130 военных судов, и коммерческий флот достигал до 1.000 судов. Некоторые мореходные училища содержались даже частными лицами. Морская академия никаких преимуществ своим слушателям не давала и, тем не менее, она всегда была наполнена ими.

Король Карл XIV Юхан (1843 г.)

Шведский король Карл XIV был чрезвычайно расположен к нашему правительству, и о посещении его Государем Императором говорил почти со слезами. Король сказал Клинковстрёму, что любит Государя Николая Павловича как славу! К сожалению, привязанность народа к королю и общее уважение заметно падали, с развитием в королевстве либерального направления. Дерзость публичных листков, остававшихся безнаказанными, переходила всякие пределы. «Дух народный в Стокгольме весьма враждебен нам», — писал Сколков. Кронпринц Оскар, ища популярности, также проявлял неприязнь к России, как и его окружавшие, среди которых выделялся начальник его штаба ген. Леврен, выходец из Финляндии. «Судя по общим слухам, можно полагать, что в Швеции имелась партия, жившая надеждой, при перемене царствования, вновь завоевать Финляндию». — Швеция имела возможность выставить до 160.000 войска. «При покушении же её на Финляндию» главная роль предназначалась шведскому гребному флоту.

Король был стар и слаб. Русским, следившим за отношениями к нам соседей за Ботническим заливом, крайне нежелательна была его утеря «по дурному духу Швеции и по слабости наследника». В начале 1844 г. Карл XIV скончался; по этому поводу современник писал: «Потеря короля Шведского для нас чувствительна: очень желаю, чтобы сын наследовал отцовские чувства к России и всегдашнее благорасположение».

Представителем Швеции в Петербурге многие годы был Нильс Фридрих Пальмшерна. Кн. П. А. Вяземский дает о нем очень хороший отзыв. «Он был умный и образованный человек. В сравнении с другими сослуживцами его, аккредитованными при Русском дворе, можно сказать, что он довольно обрусел. Он очень порядочно выучился нашему языку, ознакомился с литературой нашей и со вниманием следил за движениями её. За такую внимательность, литература наша, не избалованная (особенно в то время) ухаживанием иностранцев за ней, должна помянуть его добром и признательностью. На его дипломатические обеды бывал даже приглашен Греч, что совершенно вне посланнических обыкновений и дипломатических преданий. Пальмшерна был очень вежлив и общежителен, хотя и пробивалась в нем некоторая скандинавская угловатость и суровость. Но вежливость совершенно изменяла ему за игорным столом».

В 1846 г. кронпринц Оскар-Фридрих (будущий король Оскар II) посетил Россию. Николай Павлович приветствовал его очень радушно и развлекал парадами, смотрами, маневрами, театральными представлениями. В свите Оскара находился В. В. Гаффнер — впоследствии морской министр Норвегии. Он оставил записки, из которых видно, что шведы любовались внушительной фигурой Императора, принимавшего парад в 20 кавалергардском мундире, не смотря на то, что дождь лил, как из ведра. «Я заметил, — писал Гаффнер, — что составил себе совершенно ложное представление об этом замечательном человеке, который в своем лице соединяет все, и, делая свое дело, показывает, что он знает все на память»... «Я могу сказать по своим наблюдениям, что это человек необыкновенных способностей, сильной души и твердой воли». В присутствии шведов, Государь делал маневры и учения без всякой чужой помощи; он лично командовал артиллерией, во время боевой тревоги на борту корабля. «Он также хорошо правил кораблем, как управлял армией в сто тысяч человек». Он был очень приветлив и шутил. Указывая на один из строившихся фортов Кронштадта, он сказал: «Это мое младшее дитя; у него только что прорезываются зубы, но оно еще нуждается в кормилице». И этого человека вне России считали мрачным тираном. Гаффнер не усмотрел в нем «ни малейшего следа деспотизма и удивлялся его доброте и простоте». Да, небрежности он не терпел. А её вокруг было целое море. Государь уничтожал ее взысканиями, которые рождали недовольство.

Кронпринц Оскар

31 июля шведы простились «с прекрасной гостеприимной страной».

Свое поведение в отношении к России в период Восточной войны 1854 — 1855 гг. шведское правительство и общество объясняли, как прямое последствие переговоров по русско-норвежскому разграничению. Без истории этих переговоров многое останется непонятным. Очерк их поэтому необходим. Представляем его тем охотнее, что при составлении его имели возможность воспользоваться значительным количеством первоисточников, которые до сих пор не выносились из архива. — Первые сведения из истории Лапландии имеют полусказочный характер. Достоверно известно, что уже в IX в. датские норманны стали сталкиваться там с русскими пришельцами. В XI веке русские стали укрепляться в Лапландии, в качестве собственников. Из договоров, заключенных новгородцами со шведами и норвежцами, видно, что в 1323 и 1326 гг. на се вере проводились «рубежи», но без ограничения сбора дани. Натуральная граница шла по Паес-реке и Нявдомской губе. По Тявзинскому договору 1595 г. граница проходила по горе Иовару, середине озера Энаре (куда впадает река Паес-Päs) к Варангерскому заливу.

Со времени возведения Трифоновского Печенгского монастыря начинается период расцвета Мурмана. В 1556 г. царь Иван Грозный даровал обители обширные угодья, губы Нявдомскую, Пазрецкую, Мотовскую и др. Св. Трифон умер в 1583 г., предсказав, что монастырю много придется претерпеть от острия меча. В 1589 г. шайка финской вольницы перерезала большинство монахов, разорив обитель.

Норвежские и финские лопари, не соблюдая никакой границы, всегда свободно перекочевывали с места на место, почему недоразумения по поводу границы никогда не прекращались.

В феврале 1822 г. Кольский земский суд донес Архангельскому губернскому управлению, что в (Мотовском, Печенгском и Пазрецком) лопарских погостах усмотрены целые семейства шведов и норвежцев, «говорящих на лопарском языке». Видов на жительство не имеют. Прибыли они для пастьбы своих оленей, за отсутствием корма на местах своего жительства. Наши лопари жаловались, что они лишают их возможности питать своих оленей. «Что повелено будет с помянутыми пришельцами делать»? Наши власти предупреждали, что «без команды» нельзя выслать этих кочевников из уезда, а выслать необходимо, «паче для церкви», с чудотворными мощами преподобного Трифона, находящейся в лесу, образами и ризами «на немалотысячную сумму». Губернское управление сообщило об этом генерал-губернатору Архангельскому, Вологодскому и Олонецкому, прося правительство употребить для высылки пришельцев меры принуждения. Генерал-губернатор Клокачев предписал объявить «не мало не медля», чтобы лопари удалились и впредь не осмелились возвращаться в пределы Российской Империи, иначе против них употреблена будет сила. Одновременно он сообщил обо всем министру внутренних дел графу Кочубею.

В мае Алексею Федотовичу Клокачеву (р. 1768 г.,ум. 1823 г.) пришлось донести гр. Кочубею о новом обстоятельстве: 15 человек из военнослужителей «Вардеугской крепости шведского владения» увозят на своей яхте дрова в крепость; осмотром местности установлены следы «величайшей порубки лесов». — Между тем у самих лопарей, — живущих в каменистой и тундристой местности, — нужда в лесе.

И гр. Кочубей, и министр финансов, гр. Гурьев, ответили Клокачеву, что норвежское правительство обещало нашему посланнику гр. Сухтелену, что обстоятельства будут расследованы, и виновные наказаны. Затем между Швецией и Россией началась длительная переписка по вопросу о пограничной черте за полярным кругом. В нотах шведского поверенного в делах Кронеберга графу Нессельроде, о коих он сообщил преемнику А. Ф. Клокачева — адмиралу Степану Васильевичу Миницкому, указывалось, что спор этот начался со времени основания русского поселения в Коле, т. е. с XVI ст., и никогда не был разрешен. Норвегия, — писал Кронеберг, — никогда не отказывалась от своих прав на Нявдем (Neiden), Пазрек (Pasoig) и Печенгу (Peisen). Жители этих мест платили подать как Норвегии, так и России. Желательно было пресечь эти недоразумения.

Государь Император Александр I пожелал в 1823 г., чтобы на месте собраны были сведения, кои дали бы возможность судить о важности спора, и чтобы не было воспрещено жителям норвежских селений (Вардэ и Вадсэ) добывать себе средства к существованию.

С. В. Миницкий сообщил гр. Нессельроде, что лопарские погосты Невдемский, Пазрецкий и Печенгский занимаются летом ловлей рыбы, а зимой оленеводством. Норвежцы изредка зимой приезжали в эти погосты «от праздности». Главный вред причинялся здесь кочевкой норвежских лопарей, которые вытаптывали огромные пространства мха. Мох же этот вновь вырастал не ранее 30-ти лет. Кроме того, норвежцы ловили в верховье реки Пазрецких лопарей рыбу. исследовав границу, Миницкий сообщил, что ранее норвежцы по ней спора не возбуждали. К этому добавляет, что лопари там обращены в христианство преподобным Трифоном в XVI в., и, наконец, в жалованной грамоте царя Ивана Васильевича, данной преп. Трифону (Печенгскому монастырю) 22 ноября 1556 г., упоминается о пожаловании Печенгскому монастырю руги на пропитание в вотчину морской губы Нявдемской; следовательно, уже в те времена место это принадлежало России.

Шведская миссия утверждала, что погосты Нявдем, Пазрек и Печенга должны считаться общими погостами (foelles districter); что исследовать теперь взаимные притязания обоих государств — значит бесполезно запутать дело. Норвегия же, желая доброго соседства, хочет прекратить всякие местные споры и условиться о форме раздела спорных погостов. Вновь запросили С. В. Миницкого, — можно ли согласиться на предложенное Норвегией разграничение?

Генерал-губернатор, просмотрев ряд документов, пришел к тому убеждению, что места, занятые лопарями Печенгского, Пазрецкого и Нявдамского погостов, «непосредственно принадлежали и принадлежат России». Могла ли быть, спрашивает он, выстроена церковь в 1565 г. и ныне существующая за рекой Пазрекой, когда бы не принадлежала земля та России? Согласиться с норвежским правительством, чтобы границей считалась р. Пазрека, значило бы уступить места и жителей в оных, составляющих достояние России. Места малолюдны, но рыбные ловли (свиги) служат к довольствию жителей всей Архангельской и Вологодской губерний.

В ответ на все это управляющий министерством иностранных дел, т. с. Павел Дивов, уведомил, что по Высочайшему повелению решено отправить на место офицера по квартирмейстерской части, подполковника свиты Его Императорского Величества Галямина. В мае 1825 г. Галямин был в Архангельске. Получив нижних чинов, переводчика, парусное мореходное судно, он, вместе с прапорщиком Вейкартом, отправился в Колу, где уже находились норвежские комиссары. Результатом съезда комиссаров явилась конвенция, заключенная в Петербурге 2 — 14 мая 1826 г. Первая её статья гласит: «Поелику трактатом, заключенным в 1751 г. между Швецией и Данией, определена черта границы, долженствовавшей отделить Швецию от Норвегии, то та же самая черта остается неприкосновенной, поколику она служит ныне границей между великим герцогством Финляндией и королевством Норвежским». Далее следует описание самой границы. Церковь Бориса и Глеба, хотя она находится на левом берегу Пазреки, сохранили за Россией. По 9 ст. Пазрека объявлена свободной для судоходства, сплава леса и рыбной ловли. На В. Галямина возникли разнообразные нарекания. В 1826 г. ему надлежало пройти границу для установки каменных столбов. Лопари Нявдемского и Пазрецкого погостов единогласно объявили, что они, во время бытности подполковника Галямина в 1825 и 1826 гг. старались показать ему старую границу и просили рассмотреть ее; но Галямин не обратил на это никакого внимания и далее церкви Бориса и Глеба в первый раз (т. е. 1825 г.) нигде не бывал; границу проходили одни только норвежские комиссары. В 1826 г. Галямин «до постановления пограничных теми же комиссарами знаков, все время находился в местечке Васине норвежского владения».

«Неудивительно, поэтому, что Архангельский губернатор Бухарин в своем представлении министру внутренних дел от 14 июля 1828 г. писал, что «разграничение, произведенное Галяминым, послужило только поводом к насильственному завладению со стороны норвежских жителей даже общих (с русскими) рыбных ловель».

Благодаря преступной небрежности подполковника Валериана Галямина, наша граница была отнесена на несколько десятков верст к востоку. Норвежцы получили береговую полосу на правом берегу Пазгубы, всего около 3.000 кв. верст. — Норвежцы сыграли на том, что существуют Паз-река и Паес-река, которая у русских называлась Пасом и впадает в Энаре. У норвежцев обе реки звучат одинаково «Paes»». В. Галямин не собрал достаточных данных и предоставил хозяйничать норвежским комиссарам, а наше министерство иностранных дел не знало достаточно истории лапландского вопроса. Договоры 1326, 1493 и 1593 гг. никогда не считали реку Паз пограничной, а горный хребет на западе от неё, достигающий Варангер-фиорда у Верес Наволока. Границами между лопарскими погостами всегда служили горные хребты, а не русла рек. Бывшие Нявдемские трехданники стали норвежцами, а печенгские и пазрецкие — русскими подданными.

Лучшие части берега, принадлежавшие России, отошли к Норвегии, в виде затейливого треугольника у Варангерского залива. Известный исследователь севера России, М. Сидоров, перечислив эти уступки, продолжает: «Такое приобретение обошлось северным нашим соседям в 2.000 спецингов (специнг — 1 р. 43 к.) и 10 черно-бурых лисиц, поднесенных кому следует».

Насколько шведы и норвежцы вообще ревниво относились к своему достоянию на севере, показывает поездка Карла IX в 1602 г. в Финмаркен. Мало того, он присвоил себе титул «короля лопарей».

Насколько русские власти отличались незнанием дела, показывает ответ генерал-губернатора севера, маркиза де-Траверсэ. Некоторые архангельские, вологодские и вятские купцы просили разрешения устроить компанию для рыболовства и мореходства в Печенгской губе. Маркиз отказал, мотивируя тем, что «там могут жить только два петуха да три курицы».

В 1829 г. генерал-губернатор Миницкий возобновил представление о притеснениях, претерпеваемых русскими лопарями. Управляющий Государственной Коллегией Иностранных Дел, т. с. Дивов, указал на конвенцию 1826 г., по которой (VII статья) предоставлено подданным обоих государств в общих погостах право по-прежнему производить, в продолжении шести лет, рыбную и звериную ловлю. Означенный срок истекал, почему возникал вопрос, следует ли оставить в силе на будущее время дарованные права. Вместе с тем желали узнать, полезно ли ввести в действия правила разграничительного акта 1751 г., заключенного тогда между Данией и Швецией в Стремстаде (Strömstad) и нужно ли в совещание, назначенное между норвежскими и финляндскими уполномоченными, ввести представителя России? Участие русского уполномоченного признали необходимым, в виду того, что при разграничении 1751 г. Россия имела своего представителя. Все эти вопросы переданы были пока на рассмотрение архангельских чиновников.

Переписка расла, так как возникали все новые и новые вопросы и затруднения. Возникло предложение о наблюдении за ловом лососей на р. Тане, возникло сомнение в полном действии на будущее время акта разграничения 1751 г. и т. д.

Число финляндских оленей по неизвестной причине из года в год уменьшалось, тогда как число норвежских росло. К концу тридцатых годов (1839 г.) в норвежских стадах насчитывалось до 50 тыс. голов, а у финляндцев было не более 15 тыс.

Комиссары, назначенные в 1830 г. для предварительного установления тех изменений, которые необходимо было ввести в трактат 1751 г., съехались в Вадсэ лишь в 1832 г., а мнения свои представили в 1834 г. Норвежское правительство не согласилось с мнением своих комиссаров и вновь затянуло переговоры до конца 1839 г., когда представители сторон приступили к работе в г. Або. Но на первых же заседаниях выяснилось коренное различие во мнениях по главнейшим пунктам. В то же время до 60-ти менее важных вопросов было решено. В апреле 1840 г. переговоры в Або прекратились и несколько позже были возобновлены в Петербурге. Много было затронуто вопросов, но согласия по ним не добились. 3 июля — 21 июня 1841 г. барон Пальмшерна (Palmstjerna) полномочный министр и посланник E. В. Короля Швеции и Норвегии, писал гр. Нессельроде: «...Таким образом неизбежно прервать переговоры, в надежде, что со временем можно будет прийти к полному согласию. В прежних своих сношенияхя имел счастье достигнуть лучших результатов, главным образом благодаря вице-канцлеру, и не может скрыть своего огорчения при. виде, как разрушаются все его старания, что надо приписать трудности разбираемого дела»...

20 июля 1840 г. гр. Ребиндер получил письмо от гр. Нессельроде следующего содержания: Граф Матушевич сообщил, что король Швеции, в конфиденциальном разговоре с ним, выразил желание обмена земель. Он предлагал шведские земли в Москве и Константинополе, имея в виду получить узкую полосу в северо-западной финляндской Лапландии. Государь хотел сперва сразу отклонить это предложение в виду того, что несколько лет тому назад нам было отказано в покупке Константинопольских земель, а участок в Москве представляется ненужным нашему правительству. Однако Его Величество, до окончательного отказа, велел узнать мнение финляндской администрации по этому вопросу. Гр. Ребиндер (20 сент. — -2 окт.) ответил, что земля, которую желал бы получить король, мало населена, состоит всего из двух усадьб («hemman») и служит пастбищем в течение нескольких месяцев для оленей 9 семейств кочевых лопарей. В виду этого, Улеоборгский губернатор находил возможность уступить землю, если в замен предоставят часть общих дистриктов (faelleds districterne), принадлежащих Норвегии по конвенции 1826 г. Получив их, Финляндская Лапландия приобрела бы пункт для торговли на Ледовитом океане, место для прокорма летом своих оленей, а главное — право заниматься рыбной ловлей, в чем им уже отказывали норвежцы».

Дальнейшая переписка по сему вопросу нам неизвестна.

В виду того, что словесные распоряжения не приводили к цели, с 1843 г. возникает мысль о запрещении обывателям обеих сторон границы Финляндии и Норвегии заниматься на чужой стороне звериной охотой и пригонкой оленьих стад; но чтобы не разорить кочующих норвежцев — изменить государственную границу так, чтобы они получили собственный участок около устья реки Таны, впадающей в Ледовитый океан. Однако таможни учреждать на севере русские не хотели. Эти предложения исходили от финляндского Сената. Гр. Нессельроде признал их неприемлемыми, несмотря на то, что уже в 1839 г. Улеоборгский губернатор доносил о распоряжениях Норвегии не допускать финских лопарей к местам рыбного лова норвежцев. Начиная же с 1835 г. норвежцы на своей границе чинили иные препятствия финским лопарям. Воспрещение норвежцам, — писал граф, — пригонять стада возбудит неприязнь между пограничными обывателями. От приобретения же участка земли шведские и норвежские министры отказались три года тому назад. Поэтому нерешительный вице-канцлер Российской Империи предложил еще раз вступить в переговоры с Норвегией.

В январе 1843 г. русский уполномоченный в Стокгольме, Глинка, довел до сведения министра иностранных дел Швеции и Норвегии, что стада оленей уничтожили урожай в приходах Утсийоки и Энаре. Стокгольмский кабинет напомнил местным властям о необходимости карать нарушителей закона.

На это из Петербурга в течение 4 лет не последовало никаких возражений.

В ноябре 1847 г. барон Крюденер указал министру иностранных дел Норвегии (барону Ihre) на неудовлетворительность пограничных отношений и на убытки, причиняемые норвежскими лопарями, прибавив, что если правительство короля не может дать нам удовлетворения, то придется прибегнуть к мерам, предложенным в 1843 г. администрацией Вел. Кн. Финляндского для закрытия границ. Барон Ihre ответил, что давно пора прекратить злоупотребления, могущие вызвать нежелательные осложнения.

Более 20-ти лет ушло на бесплодные переговоры. Норвегия стояла на том, что трактат 1751 г. оставался в силе, и по смыслу его финляндские лопари не имели права рыбных и звериных ловель в Варангерском заливе. Наше Министерство, напротив, не признавало обязательности сего трактата для Финляндии, после её отделения от Швеции, но в то же время употребляло все меры, чтобы прежние сношения и права пограничных лопарей оставались обоюдно неприкосновенными, и потому старалось согласить Норвежское Министерство или на восстановление прав наших лопарей по точному и беспристрастному толкованию трактата 1751 г., который засим и признать на будущее время обязательным, или прекратить взаимное посещение лопарями смежных владений.

Одновременно шли также переговоры о том, чтобы открыть для норвежца наши пастбища на 8 месяцев в году, а финляндским лопарям норвежские пастбища лишь на 4 месяца.

Норвежское Министерство ни на то, ни на другое не соглашалось; оно домогалось, с одной стороны, сохранения своим лопарям всех прав, основанных на трактате 1751 г., а с другой — запрещения жителям нашей Лапландии производства рыбных и звериных ловель в Варангерском заливе на собственных лодках и собственными снарядами.

23 мая — 4 июня 1851 г. барон Крюденер передал барону Шернельду (Stjerneld) ноту, написанную с большим достоинством. Прося приступить к переговорам, он указывает, что существующее в Лапландии положение недопустимо, оно полезно только норвежским лопарям и причиняет ущерб жителям Финляндской Лапландии. Желая согласовать попечение о своих подданных с доброжелательным и хорошим отношением к соседу, русское правительство готово сохранить за норвежскими лопарями право пасти оленей в Финляндии, но требует также для финляндских лопарей и пастбищ, и права рыбной ловли, которого они несправедливо лишены уже давно. Далее следует перечень пунктов, по которым надлежало договориться.

14 — 26 июня 1851 г. в Стокгольме состоялась первая конференция по делу лопарей; сразу обнаружилось, что успеха она иметь не будет. Из протокола конференции видно, что русские не согласились принять трактата 1751 г., как основание сих переговоров, считая его необязательным для России. «Он даже долго не был известен Императорскому Правительству», — Норвежские представители не согласились допустить финских лопарей в Варангер-фиорд для рыбной ловли. «Это вызвало бы неминуемо затруднения... Они сделались бы для местных жителей предметом зависти... Вопрос колонизации берегов Варангер-фиорда — предмет вечной заботы норвежского правительства»... Прочие русские предложения также были отвергнуты противной стороной.

24 июня — 6 июля 1851 г. участник конференции Лангеншельд писал генерал-губернатору из Стокгольма: «Наконец переговоры об устройстве пограничных сношений между обывателями Финляндии и Норвежской Лапландии дошли до того, что уполномоченные Его Вел. Короля Шведского и Норвежского прямо объявили, что для Норвегии рыбный промысел в Ледовитом океане и его бухтах дороже всех её кочующих лопарей и что поэтому Норвежское правительство не может согласиться допустить оседлых обывателей нашей Лапландии к рыбной ловле иначе как в сообществе с норвежцами и на их лодках и скорее пожертвует своими номадами. Это почти можно было предвидеть».

Поэтому Лангеншельд предлагает трактат, основанный «на взаимной выгоде». Русскому представителю в Стокгольме, барону Крюденеру, он советовал формулировать наши соображения так:

«С незапамятных времен обыватели Лапландии, без различия подданства, пользовались пастбищами и морем, а в 1751 г. сие пользование было точнее определено трактатом, подавшем в последнее время повод к различным толкованиям», но ранее, до 1808 г., он понимался в том смысле, что обыватели Финляндской Лапландии допускались без всякого протеста к рыбному промыслу на собственных лодках. При заключении Фридрихсгамского мира (1809 г.), трактат 1751 г. не был упомянут, а посему обязательность сего трактата прекратилась, но русское правительство, признавая обоюдность пользы, по-прежнему допускало номадов и оседлых обывателей пользоваться в пределах Финляндской Лапландии рыбными ловлями на собственных лодках. Так продолжалось до 1826 г. Норвежцы против этого никогда ранее не протестовали. В 1826 г. была определена граница между Архангельской губернией и Норвегией. Часть этой границы касалась Финляндии. В сущности, была признана граница 1751 г. — Вместе с тем прежний порядок был продлен на 6 лет. — Норвегия с этого времени стала с каждым годом ограничивать права на рыбные ловли обывателей Финляндской Лапландии, тогда как норвежские номады все далее и далее проникали вглубь Финляндии.

В 1832 г. русское правительство открыло переговоры, желая заключения нового трактата, причем трактат 1751 г. был предложен в виде образца; но, убедившись в безуспешности этих переговоров и опасаясь разорения Финляндской Лапландии, решилось устранить трактат 1751 г. даже как образец, если не прекратится настоящее положение и представляются ныне новые справедливые основания для нового трактата...

Все это Лангеншельд предлагал предпослать нашему ультиматуму и решению закрыть границу.

Нашему правительству представилась возможность действовать определеннее и поднять тон переговоров вследствие того, что наши лопари перестали нуждаться в Норвежских владениях для своих оленей, а те, которые в них нуждались, уже переселились совершенно в Норвегию. На звериную ловлю ходило тогда из Финляндии в Норвегию лишь 6 семейств, а из Норвегии к нам 350 человек ежегодно. — Если мы домогались прав для лопарей на рыбную ловлю, то в предположении, что они, получив их, обратят все свои силы на этот богатый промысел.

Барон Крюденер писал 26 июня — 8 июля 1851 г. из Стокгольма графу Нессельроде, что Норвегия не допустит финских лопарей в Варангерский залив для рыбной ловли. Она опасается соперничества этих рыболовов и вообще боится допустить на свой территорию такого могущественного соседа, как Россия. Норвегия хотела укрепить договором существующее беззаконное положение в Лапландии, не делая никаких уступок, или же просто затянуть переговоры. Она не позволяет нашим лопарям даже построить складов в Варангер-фиорде. Барон указывал, наконец, что пора запретить норвежским лопарям переход нашей границы.

В то же время кн. А. С. Меншиков был уведомлен, что барон Крюденер не скрывает отсутствия надежд на соглашение с Норвегией. Она не допустит постоянного водворения на прибрежье Варагерского залива русских подданных. Барон Крюденер просил поэтому разрешения объявить теперь же (июль 1851 г.) о немедленном закрытии нашей границы.

В частных письмах (например, от 24 октября — 5 ноября 1851 г.) к гр. Нессельроде барон Крюденер продолжал жаловаться на норвежского уполномоченного г. Due, с которым невозможно прийти к соглашению... Очевидно, норвежцы желали затянуть переговоры. Норвежский уполномоченный просил о продлении срока закрытия нашей границы, «но вместо того, чтобы обратиться к великодушию Государя Императора, он изложил свой просьбу в таких неприличных выражениях»... «Из прилагаемых протоколов ваше сиятельство убедится, как мало выказало норвежское правительство добросовестности и честности во время переговоров».

В протоколах дальнейших заседаний 8 — 20 авг., 18 — 30 окт. 1851 г. значится, между прочим: Обязуя финских лопарей занимать у норвежцев лодки и рыболовные снаряды, «из них делают просто рабочих для норвежцев»... «Финляндские лопари, теперь русские подданные, занимаясь рыбной ловлей в Варангене, очевидно, пользовались своими лодками... Трактат 1751 г., по прошествии столетия, сделался неприемлемым, и русские никогда не добивались права рыбной ловли в Варангер-фиорде, как не основанной на этом трактате, а только в силу обычая, находя, что раз норвежцы могут пасти своих оленей в Финляндии, справедливость требует, чтобы финские лопари могли заниматься рыбной ловлей в Норвегии. Норвежские олени, в числе 60 тыс., в течение 8 месяцев ежегодно паслись в Финляндии. Императорское правительство не требует жертвы в ущерб норвежских подданных, но оно обязано соблюдать собственные интересы... Оно обязано, таким образом, запретить норвежским лопарям перекочевывать в Финляндию со своими оленями... Но так как Императорский кабинет не желает создавать норвежскому правительству затруднения и разорить лопарей, то соглашается на сохранение status quo до 3 — 15 сентября 1852 г., с условием, чтобы финляндские лопари весной пользовались пастбищами и рыбной ловлей в Норвегии. Все справедливо, и, казалось бы, что норвежское правительство должно было удовлетвориться закрытием границ, так как оно часто заявляло, — читаем у А. Кульберга, — что политика открытых дверей выгодна только Финляндии.

Но нет. Ознакомившись с декларацией Императорского правительства, уполномоченные Норвегии «с величайшим удивлением и огорчением узнали о его решении». И далее они заявили, что это решение причиняет норвежскому правительству «серьезное беспокойство, как с политической точки зрения, так и с точки зрения человеколюбия». Закрытие границы вызовет много невольных нарушений, вследствие отсутствия постоянного местного наблюдения и диких нравов и обычаев кочевников. Будут ссоры и недоразумения, и норвежское правительство заранее отказывается от всякой ответственности. «Не таковы были намерения норвежского правительства, когда оно начало настоящие переговоры, надеясь увеличить добрые соседские отношения»... Закрытие границы, — продолжали уполномоченные Норвегии, — если не уничтожит лопарей, то во всяком случае коренным образом изменит их существование, как кочевого народа. Норвежское правительство может сказать, что «по совести» исполнило свои обязанности. «Оно выражает надежду, что закрытие границы будет отложено, дабы избавить кочевников от ожидаемых бедствий».

За безуспешностью всех переговоров с Норвегией, Высочайше было повелено:

«С 3 — 15 сентября 1852 г. запереть нашу границу для пастбищ Норвежских оленей. Нашим лопарям одновременно воспрещалось посещать Норвегию со своими оленями и ловить рыбу в Варангерском заливе на свой счет».

Норвегия ответила, конечно, тем же, учредив в своем округе особую комиссию для надзора.

Решение России произвело в Швеции и Норвегии впечатление меры, имевшей целью создать casus belli. Шведский писатель А. Кульберг, рассмотрев ныне это дело, убедился, что никакая серьезная опасность Скандинавии не угрожала, что у России было одно желание добиться уничтожения договора 1751 г. и что требования Крюденера были лишь повторением условий финляндских комиссаров, выставленных десять лет назад. А. Кульберг не может поверить, чтобы Россия стремилась к войне. Он знает, миролюбивый характер Николая Павловича и ему известно, что этими переговорами руководил сам Государь. Другой писатель — Эрик Алькман (Alkman), считающийся знатоком этого вопроса, — утверждает, что русские требования исходили от местных финляндских властей.

Финляндских властей, просивших о допущении финских лопарей «к рыбным и тюленьим ловлям в Российских водах Архангельской губернии», Министр Государственных Имуществ, гр. Киселев, уведомил, что «к сему нет препятствий». Впоследствии финляндские власти стали добиваться отдельного участка у Ледовитого океана, как вознаграждение за присоединение Сестрорецка к Петербургской губернии. Но на этот раз в русских заговорил патриотизм. Профессор Богданов, посетив летом 1880 г., ту часть земли, которую финляндцы желали прирезать, заявил, что она представляет большое национальное богатство России. Газета «Голос» высказалась за интересы местного православного населения, прибавив, что, когда Александр I присоединил к Финляндии Выборгскую губернию, то ничем не вознаградил Россию, которая лишилась целой губернии.

Финляндская печать не раз затрагивала вопросы о Варангер-фиорде и об участи своих лопарей в Лапландии. При этом она иногда говорила весьма определенно. Так, например, в газете «Helsingfors Dagblad (16 Augusti 1884) читаем такое рассуждение. На вопрос о лопарях можно смотреть с двух точек зрения: этнографической и политической. В первом случае — все лопари составляют одну народность, где бы они ни обитали; выводы отсюда ясны. Поднявшись на вторую точку зрения, финляндцы заявили: «Как самостоятельное государство, мы обязаны соблюдать интересы нашей страны, и на этом пути сделать какое-либо исключение для подданных чужого государства можно лишь при условии, чтобы такое же исключение было сделано для наших подданных на территории чужого государства»...

Еще определеннее высказался ярый фенноман Эрвасти в 1884 г. «Так или иначе, волей или неволей, но южный Варангер (Sydvaranger) должен принадлежать Финляндии». Эрвасти предложил даже прибегнуть к содействию западных держав с тем, чтобы произведен был общий плебисцит в указанном приходе. Газета высказалась против подобных завоевательных планов (eröfringsplaner). «Нам представляется, — говорит она, — что подобные спекуляции являются совершенно бесполезными и даже, пожалуй, вредными для нашей страны».

Итак, в 1884 г. в Финляндии бродила (вновь Арвидссоновская) мысль о привлечении к своему делу западноевропейских держав. Тогда газета осудила эту мысль, а в наши дни вся Финляндия рукоплещет подобным планам и широко пользуется ими. Видно, что Финляндия прогрессировала в области политики и своих центробежных стремлениях.

Немало места уделено было в печати Швеции вопросу о скандинавизме. Скандинавская великая держава оказалась быстро мелькнувшей мечтой. Приходилось подумать о возможности общей северной политики. Такие мысли иногда приходили как Густаву II Адольфу, так и Акселю Оксеншерна.

Шведы, понесшие столь большие потери на востоке, рассчитывали, что единодушным соединением народов Севера возможно будет упрочить свое дальнейшее свободное развитие и свой самостоятельность. — Целью своей они поставили поэтому «народный союз» северных держав.

В 1839 г. состоялся первый съезд скандинавских естествоиспытателей в Гётеборге, который был, в сущности, замаскированным собранием лиц, сочувствовавших идее скандинавизма.

В 1843 г. произошло первое великое студенческое паломничество в Упсалу, в котором приняли участие сотни две датчан 21 и небольшое число лундских студентов. Идея его принадлежала Дании, растерявшей большую часть своих владений, а вместе с ними и свое значение, среди держав. Профессор Аттербом издал маленькую брошюру «О скандинавском союзе», в которой приводит слова о скандинавском «общежитии в духе и истине, в чувстве и мысли, в поэме и исследовании, в поэзии и науке, в искусстве и литературе, в старинной летописи и надежде на будущее».

Студенческие торжества 1843 г. не обошлись без участия финляндцев. Один из них в «стихах» «трогательными чертами» напомнил о древних милых родственных узах Ауры со Свеей. Ему сдержанно ответил студент, сказав, что финны никогда не забудут, что из Швеции они получили свое образование и духовную жизнь. Стокгольмские газеты нашли необходимым прибавить, что эта речь студента «походила на глубокий вздох»; его слова подавлялись «сдержанными слезами» и «в этих подавленных звуках было нечто мрачное, меланхолическое».

По вопросу о Скандинавском союзе возгорелась полемика. «Aftonbladet» жарко отстаивает его, видя в нем союз двигателя цивилизации и сторонника идей, в борьбе «идеи со штыком». Эти два слова заключают в себе программу будущности Европы. Засим следует поток обычных либеральных фраз, чтобы под его шумным напором легче обрушиться на Россию. «Глава штыков — Россия. Когда она обнажит свой меч, Скандинавии останется или, подобно рабу, поцеловать ногу властителя, или, в виде форпоста свободных понятий, биться на жизнь и на смерть против «штыков монархических предрассудков», против полчищ Востока. «Хитрейшая» Россия лучше других оценила значение Союза. «Она слишком хорошо видит, что с того времени, как составится подобный Союз, превосходство её могущества невозвратно окончится, как на Севере, так и в Европе... Ясно, что Россия никогда не дозволит Швеции, Дании и Норвегии составить «северный трилистник»...

Но существовало в Швеции и другое воззрение, толкователем которого выступила «Svenska Minerva» (1843 г., №№ 79, 81 и 82). Она знала, «что студенты Упсалы и Копенгагена обменялись визитами и обнимались; они отдавали честь морским офицерам, провозглашали тосты, но, тем не менее, они не представители государств, преследующих политические цели. Дания, задумав союз, вовсе не исходила из любви к Швеции, или из желания выгоды Норвегии. Студенты-апостолы выступили рано, умы Швеции не подготовлены к восприятию «идеи униона», шведский народ еще неблагожелателен к политическому союзу, от которого Швеции нет никакой выгоды. Не видно и в Норвегии склонности к «униону».

По возвращении студентов в Копенгаген, стали говорить, что скандинавская идея родилась у них после путешествия в Швецию, где их чествовали, как представителей Дании. В союзе Дания считается полезной тем, что она в состоянии запереть Балтийское море; но ни одно из европейских государств не пожелает видеть это море закрытым. А посему, — заключает газета свои рассуждения, — не лучше ли сразу оставить проект о Союзе и «выпить стакан с датскими друзьями о доброй их приязни». Ясно, что идея скандинавского союза не пустила в 40-х годах глубоких корней в сознании шведов.

«Dagligt Allehanda» усмотрела в этом студенческом «конгрессе» лишь пародию на союз естествоиспытателей в Стокгольме.

Газета «Nyaste Dagligt Allehanda» (9 июня 1843 г.), коснувшись торжества студентов, прибавляет: Мы (т. е. шведы) не должны забывать, что «скипетр самодержца простирает власть свой до нашей восточной границы, и что этот скипетр не может любить развитие идей, осуществление коих рано или поздно должно низвергнуть его владычество»...

К привлечению Финляндии к северным обществам и союзам открыто делались разнообразные попытки. Так в «Nyaste Freja» (9 сентября 1842 г.) было напечатано обращение «к членам северного общества естествоиспытателей». «Так как соседство и общность языка послужили побуждением к столь прекрасному явлению, каковы собрания для взаимных изустных сообщений, начавшихся между натуралистами и врачами Швеции, Норвегии и Дании, то не усматривается ли тот же достаточный повод к привлечению и финляндских естествоиспытателей к соучастию к сим собраниям. Самое название «Северное», по-видимому, включает в себе Данию, Швецию, Норвегию и Финляндию, «ибо эти государства обыкновенно подразумеваются в понятии «Север». Далее выражалась надежда, что Государь согласится допускать финляндских естествоиспытателей на съезды северного общества...

К Финляндии обращались и в прозе, и в стихах. — Скандинавские братья просили то рукопожатья финских любезных товарищей, то ответа из «глубины их сердца».

Когда скандинавская молодежь готовилась к съезду 1843 г., от лундских и упсальских студентов последовали особые воззвания к гельсингфорсским друзьям и товарищам. «В надежде на дружбу и товарищество, которые в общем братстве соединяют студентов и которые всегда существовали между нашими и вашими университетами, осмеливаемся предложить вам принять участие в общем съезде Северных студентов.

Юная жизнь и товарищеская общность обещает богатые плоды... Ваше участие придаст предприятию значение и идею».

После 1843 г. состоялся ряд новых студенческих съездов. В октябре 1849 г., в Скандинавском обществе, в Упсале, А. В. Роос (кажется, выходец из Финляндии) произнес речь. Он вспоминал торжества скандинавской молодежи. Они съехались, чтобы оживить свои воспоминания, после вековых недоразумений. Сыны Финляндии, за немногими изъятиями, не участвовали на съезде. «Только на крыльях молвы долетали до них вести, что в Упсале и Копенгагене произносились теплые и сердечные слова о народе Суоми. В глубине края, у хладных и пустынных берегов Саймы и Улеотреска и в самом Гельсингфорсе с жадностью внимали этим выражениям братского участия; речи юных скандинавов переходили из уст в уста, распространялись по городам Финляндии, ходили по рукам в сотнях списков...».

Если верить крайне озлобленной против России газете «Aftonbladet» (1849 г., № 115), то студентам гельсингфорсского университета, принимавшим участие в упсальских политических демонстрациях, не были у нас склонны мирволить. Тосты «за единодушие и счастье севера» — по сю сторону Ботнического залива не поощрялись, в виду того, что скандинавское единство противопоставлялось «восточной политике», которая, по мнению шведов, простирала «свой железную длань над Европой». Вообще шведские газеты склонны были иронизировать над малым участием в братском празднике финляндских «ех-студентов» и над их отношениями к «москвичам».

Ненависть к России и русская боязнь все чаще и определеннее вспыхивали в Швеции и ко времени Крымской войны охватили огромное большинство. Ноябрьский трактат приблизил Швецию к западным державам, и вместе с тем поставил ее в натянутые отношения к России. Соединение трех северных держав должно было образовать значительный противовес восточному колоссу и заинтересовать западные державы, которые по Парижскому миру не осуществили всех своих желаний. Для шведского же королевского дома третья корона представлялась заманчивой. Политический скандинавизм быстро стал тем, чем он едва ли был прежде: европейским вопросом.

VIII. Область законов

Даже в своей молодости Николай I не показал увлечения конституцией. В 1816 г., когда он совершал четырехмесячное путешествие по Англии, Августейшая его Мать, опасаясь, его увлеченья свободными конституционными учреждениями, дала обстоятельную инструкцию его руководителям. Напрасное опасение. Ораторские прения, политические клубы и митинги его внимания и расположения не привлекли. «Если бы, к нашему несчастью, — сказал Вел. Князь Голенищеву-Кутузову, — какой-нибудь злой гений перенес к нам эти клубы и митинги, делающие более шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить чудо смешения языков, или, еще лучше, дара слова всех тех, которые делают из него такое употребление». Весь строй его мыслей, вся его натура были глубоко чужды духу конституционного режима. Николай Павлович по глубокому своему убеждению был яркий представитель чистого монархизма.

С вопросом о конституции ему пришлось столкнуться при первых же шагах своего царствования. Декабристы рассуждали о конституции и желали введения представительного образа правления в России, но планы практического осуществления его были смутны и сбивчивы. Никита Муравьев, — по словам Пестеля, — придал монархические формы своей конституции «ради вновь вступающих членов». Правда, Рылеев выразил сомнение в справедливости этого заявления Пестеля, находя, что Н. Муравьев всегда был того мнения, что в России необходим Император. Сам Рылеев соглашался на республику с Императором, власть которого должна была равняться власти президента Сев. Ам. Соед. Штатов. Первенствовавший среди декабристов И. Пестель, как выразился кн. Н. Трубецкой, стремился заменить самодержавное правление революционным деспотизмом.

Николай Павлович, прочтя проект Никиты Муравьева, не сделал на полях его никаких замечаний, но позднее написал: «Все сие — виды и система Н. Муравьева о федеративном управлении; с сим поздравляю тунгузцев».

Николай Павлович, в годы своего царствования, чинил крайне необходимое, не увлекаясь никакими теоретическими построениями и мало сочувствовал привлечению к делам правления содействия общества. Общество же, преимущественно в лице декабристов, рвалось к правлению, но Николай I, усмотрев в них прежние дворянские поползновения к переворотам, отказался от их содействия и неизбежно поэтому сблизился с бюрократией (Проф. Платонов). Кроме того, Николай Павлович держался того убеждения, что абсолютизм «существует в России, он — сущность его правления и вполне согласуется с национальным духом». — Так высказался он маркизу де-Кюстину.

Николай I считал счастьем, что в такой стране, как Россия, нет конституции.

Он понимал лишь две системы управления, — либо неограниченную монархию, либо республику, но сделок между народом и монархом, требуемых конституционным режимом, его открытая и прямая натура не допускала. «Представительная монархия — это правление лжи, обмана и коррупции, и я скорее удалился бы в самый Китай, чем когда-либо допустил бы его», — сказал Государь тому же маркизу де-Кюстину.

«Порядок, — писал Николай I, — установленный веками славы, т. е. самодержавие, останется в России». — Проникнутый мыслью о необходимости для России самодержавия, Николай I не допускал уже ни в чем его умаления. Даже робкое предложение М. Сперанского о пополнении части Сената выбранными от дворянства было отклонено в комитете гр. Кочубея. Ограничения своей власти Николай I не допускал и представить не мог. «И меня там (в Г. Совете) будут судить? — спрашивал он в изумлении; — надеюсь, что мне не запретят приказывать».

Конституции Николай Павлович не одобрял, но не закрывал на нее глаза и там, где она существовала, требовал её исполнения. Известен его разговор с французским дипломатом Полем де-Бургоэню, по поводу революции 1830 г. «Если бы во время последних кровавых событий чернь разграбила дом русского посольства, то из бумаг убедилась бы, что русский самодержец поручил своему представителю рекомендовать конституционному королю соблюдение существующей и клятвенно утвержденной конституции».

Когда возник вопрос, знакомить ли наследника с конституционными системами, «разумеется и непременно, — ответил Государь, — ничего от него не скрывать».

По вопросу о польской конституции между августейшими братьями происходил долгий обмен писем, причем Николай Павлович пытался упростить все те церемонии, которые ему надлежало исполнить. «Чем меньше будет шутовства, тем будет лучше для меня», — открывал свой душу Николай Павлович.

Особенно не хотелось Николаю I присутствовать при молебствии в католическом соборе, но Великий Князь Константин настаивал на необходимости выполнения всего. «Скажу более, — писал ему Константин Павлович, — если бы вам пришлось короноваться великим князем Финляндским, я был бы того мнения, что вам следовало бы присутствовать при лютеранской проповеди, в знак уважения к культу, существующему у народа, над которым волей Бога вы призваны царствовать, и в доказательство общей веротерпимости и отсутствия с вашей стороны притязаний на право вмешиваться в дела совести»... Из писем Николая Павловича видно, насколько не по душе была ему вообще представительная форма правления — он чувствовал к ней прямо отвращение (répugnance), — но § 45 Конституционной хартии требовал коронования «в столице», и принесения присяги и все это он выполнил, как исполнил и другие обязательства, возложенные на него хартией, дарованной Александром I.

12 — 24 мая 1830 года Николай Павлович короновался в Варшаве, одев цепь Белого орла. Правда, он короновался не королевской, а императорской короной, окруженный русской гвардией.

Борго (Порвоо) 1839 г.

Коронация оставила на русских самое тягостное впечатление: они находили ее умалением императорского достоинства. Не остались ею довольны и поляки. В дни коронации зрел уже злобный заговор. Он быстро разросся, и Польша вскоре восстала. Русские и поляки скрестили оружие в грозном боевом поединке.

Война 1831 г. окончилась и Государь зачеркнул польскую конституцию, видя, что она не привела к желаемой цели: России не удалось, при её посредстве, охранить свои интересы и создать счастливую Польшу, как того хотел Александр I.

«Я бы сам, — уверял Николай Павлович, и ему нельзя не верить, — сохранил конституцию польскую ради данного слова, и положение мое было бы крайне затруднительное; но они теперь развязали мне руки и упростили дело, разорвав своевольно хартию».

«Вы справедливо говорите, — сказал Император, пожимая руку де-Кюстину. Я был конституционным государем (в Польше), и миру известно, чего мне стоило подчиниться требованиям этого подлого (infame) образа правления. Покупать голоса, совращать совести, обольщать одних, чтобы обманывать других, — всеми этими средствами я пренебрегал, как унижающими равно всех, кто повинуется и кто повелевает, и дорого заплатил за мой прямоту; но, слава Богу, я покончил навсегда с этой ненавистной политической машиной. Я не буду более конституционным королем».

После столь ярко проявленных воззрений Николая Павловича о конституции Финляндии распространяться не приходится. Государь подписал грамоту прав и привилегий, но сейма не созывал. О сейме, — читаем у финляндского историка М. Шюбергсона, — тем более не могло быть речи, что созыв его зависел исключительно от Монарха. К сожалению, — прибавляет он, — изданы были некоторые постановления, которые требовали бы, согласно основным законам, совместного участия власти и сейма, но было бы несправедливо считать, что при этом конституция Финляндии была устранена.

Финляндцы довольствовались тем, что Государь помнил о земских чинах и кое-когда упоминал о них. Гельсингфорсскому университету, избравшему его канцлером, он писал, что Финляндия счастлива своей конституцией. В Высочайшем постановлении 2 авг. 1827 г. говорится: «Приняв в уважение, что обстоятельства и попечения Наши по прочим частям управления не дозволяют Нам ныне созвать земских чинов Великого Княжества... Мы, сообразно с обязанностями Державного Нашего сана, признали за блого... чтобы лица греко-российского исповедания... получили право поступать в гражданскую и военную службу...». Подобные упоминания встречаются еще, кажется, в двух актах, едва ли более.

Комитет 1838 г., учрежденный под председательством Л. Г. фон-Гартмана для изыскания способов увеличения доходов Финляндии, в своем мемориале в заключении писал: «Единственным путем к достижении этой цели (дальнейшего увеличения средств края) Комитет признал тот путь, который указан основными законами, т. е. созыв сейма, дабы земские чины могли обсудить и постановить о соответствующем нуждам страны чрезвычайном налоге и о более справедливом распределении существующих уже прямых налогов, поземельных и личных.

Комитет питает твердое и верно обдуманное убеждение, что земские чины не только с полной готовностью будут содействовать Вашему Величеству в осуществлении милостивых мероприятий на благо страны, но что они в доверие, которое В. И. Величество, таким образом, проявите, с благодарностью узрят новое доказательство той милости и щедрости, которыми Ваше Величество уже раньше изволили осчастливить Финляндию и её граждан».

Ни эти указания, ни сделанные оговорки в Высочайших постановлениях положения не изменили и речь о созыве сейма не заводилась.

Когда кн. Меншиков вступил в должность генерал-губернатора, ему была подана (вероятно, финляндцем) особая записка, в которой, между прочим, значилось: «Живейшим желанием нации было установление более прочной связи между ней и Монархом. Теперь связующим звеном является Сенат, за отсутствием сейма. На сеймах народ мог бы откровенно обращаться к Государю; на сеймах сословия могли бы совещаться об общеполезных делах и первейших нуждах. Нация по своей конституции имеет священное право, чтобы ее выслушали».

Вместе с тем в бумагах кн. Меншикова сохраняется несколько справок о коренных законах края и о созыве сейма. На справках нет имен их авторов, нет также никакой даты. Первая справка начинается так: «Положения, на которых основывается конституционное законодательство Финляндии, означены особенно в установлении от 21 авг. 1772 г. и в союзном акте от 21 февр. и 3 апр. 1789 г. Но так как в сих коренных законах многие постановления, которые, по отделении Вел. Кн. Финляндского от Швеции, теперь уже не могут быть применимы к Финляндии, то я долгом почел бы сделать из сих законоположений извлечение, дабы дать о них краткое понятие». — Извлечения занимают 14 пунктов. В них говорится о привилегиях сословий, о правах Монарха и пр. В 8 пункте сказано, что «без ведома и согласия чинов никакой новый закон не может быть установлен, ниже прежний отменен». Далее указано, что «финская нация совещается с Монархом о способах, потребных для содержания сего края», что без воли и согласия чинов нельзя устанавливать новых налогов, делать набора войска и пр. «Сейм продолжается не более трех месяцев». И т. д. «Означенные коренные положения» утверждены Александром I 15 — 25 марта 1809 г. и Николаем I — 12 дек. 1825 г.

Следующая справка гласит: Если Его Имп. Вел. благоугодно будет созвать чинов Финляндии на общий сейм, то... и т. д. В конце прибавлено: «Так как самый образ совещания между четырьмя сословиями довольно замедлителен», то выражено желание, чтобы вопросы ранее были рассмотрены «особым Комитетом».

Третья справка вызвана вопросом о войске. Рассказана краткая история поселенных частей и в заключение прибавлено, что никакие изменения в сборе и содержании войска «не могут быть учинены без созвания чинов на общий сейм». Но так как автор, видимо, мало рассчитывал на созыв чинов, то спешит добавить: Если бы Государь встретил надобность «изменить образ составления войска» или соизволил признать за благо предназначить другие полезные для края меры, «требующие согласия чинов, то, приемля в соображение неудобства, всегда сопряженные с собранием сейма, я искренно убежден, что наперед следует почтеннейшим образом удостовериться, не возможно ли без созвания чинов привести в исполнение Всемилостивейшие Е. И. В. намерения. В этом случае я осмелился бы предложить о составлении особого Комитета под ведением министра-статс-секретаря».

Начал автор изложение своих справок очень бойко и торжественно, а окончил советом, по возможности обходить сеймы...

Сейма, как известно, в царствование Николая Павловича ни разу не созывали. Кроме нежелания Николая I играть роль конституционного Монарха, не имело ли еще косвенное влияние на его решение не созывать финляндского сейма записка гр. И. Ф. Аминова. В числе финляндских бумаг, найденных в кабинете Александра I после его кончины, находилось и представление гр. Аминова, относившееся к 20 янв. 1817 г., содержание которого в сокращенном виде изложено так: «Ежели финляндцы будут просить о новом сейме, то собрание оного бывает только, когда Монарх соизволяет на сие в случаях предписанных и необходимых; что цель сейма, кажется, будет касаться только увеличения подати или до какого-либо законодательного акта... Конституция Финляндии во всех своих подробностях неудобно прилагается к новому положению Финляндии; не смотря на то, правила её определены в смысле Монархическом: следовательно, не должно давать Финляндии новой конституции, а только в существующей сделать изменения...». Надо полагать, что эта записка сделалась известной Николаю Ии, быть может, она укрепила его в мысли о ненадобности сейма.

Князь Меншиков также был не из тех, которые стали бы содействовать его созыву. Его воззрения на конституцию остаются для нас неизвестными. О сейме он высказался лишь однажды в письме от 14 — 26 июня 1847 г. к гр. А. Армфельту, обнаружив по делу известное знание: «Только что прочел ответ Сената на предложение Государя о назначении смертной казни для женщин, ссылаемых в Сибирь. Эти дураки осуждают эту меру, прибавляя, что решение сейма необходимо также и для каторги. Они забывают, что мера эта предназначена для преступниц без решения сословий. Все это глупо и несвоевременно».

Шведы, конечно, заметили, что в течение всего царствования Николая I сейм в Финляндии ни разу не созывался. По этому поводу газета «Aftonbladet» (1852 г., № 4) иронизирует, начав с заявления, что «земля эта сама освободила себя от прежнего своего положения, заключила отдельный (сепаратный) мир с Российским Государством и из шведской провинции перешла в самостоятельное княжество «с представительным государственным устройством». Но в таком случае законы 1772 и 1789 гг. должны были бы составить финляндскую конституцию. На деле же сословия края не созываются, несмотря на многие перемены в деле обоброчения и законодательства. «Единственное и слабое напоминание о существовании в Финляндии представителей сословий заключается в формальности, с которой периодически производились ревизии Финляндского банка». Она совершалась таким образом, что правительство повелевает одному дворянину, пастору, горожанину и крестьянину явиться в Гельсингфорс и там присутствовать при ревизии. Другое напоминание — наличность Рыцарского Дома — единственное политическое учреждение Финляндии. Рыцарский дом имеет свой собственный фонд и собственную дирекцию.

При Николае I финляндцы вели свои разговоры о конституции робко и редко. — Исключение составил профессор Нордстрём; он не побоялся окружавших его администраторов и объяснял в университете финской молодежи конституционные права Финляндии. Студенты из Саволакса издали сборник «Отрывки для чтения финского народа» (1845 — 1847), куда не забыли внести важнейшие отрывки из конституции Финляндии.

В 1827 г., когда сенаторы высказывались по проекту гр. Ребиндера об отделении от Выборгской губернии нескольких приходов, то некоторые из них сослались на конституцию края, но министр статс-секретарь, представляя заключение Сената на Высочайшее соизволение, неизвестно по каким причинам, не включил в свой доклад их конституционных соображений.

Сенатор Клинковстрём, говоря об арестантах, иронизировал по поводу «так-называемой конституции края».

Сенатор Л. фон-Гартман, — как мы уже видели, — в конце своей карьеры не желал вовсе считаться с коренными законами, которые, по его мнению, давно уже сгнили.

Более других говорили о конституции в своей полемике Вассер и Арвидссон, но то была частная их беседа и личные неофициальные их мнения.

Кое-что об отношениях к конституции узнаем, наконец, из писем E. В. Иванова.

В апреле 1838 г. много толковали о предлагаемых новых вице-губернаторах. Введение их большинство признавало ненужным. По поводу слухов о вице-губернаторах, финляндцы, — по свидетельству Е. В. Иванова, — говорили: «Конституция наша существует только на пергаменте; мы ничто иное как невольники; у нас ни о чем не спрашивают; кассой нашей и нами самими располагают как хотят, без нашего согласия, без сейма; мы поневоле молчим, потому что мы не сильны».

«Многие финляндцы, — писал по другому случаю тот же Е. В. Иванов, — не весьма довольны нашим Государем, хотя он и бросает в Финляндию большие суммы денег. Неоспоримо, что он великого духа, великой души, и один из справедливейших и прямодушнейших Государей, но он вместе с тем строг и взыскателен, а господам либералам, господам приверженцам конституции и вообще людям нынешнего духа сильно не нравится это, хотя сами они готовы растерзать каждого разномыслящего с ними».

Единственным учреждением, в котором виднелись следы сейма и конституции, был Рыцарский Дом. Он оказался в весьма своеобразном положении. Согласно законам 1626 и 1778 гг., все шведское дворянство разделялось на три класса. После отделения Финляндии от Швеции, финляндские дворяне продолжали руководствоваться теми же законами и на сейме в Борго избрали 6 членов, которые должны были составить Дирекцию Финляндского Рыцарского Дома. В то же время они составили проект образования Финляндского Рыцарского Дома и новых прибавлений к прежним шведским законам о дворянстве. На постройку Рыцарского Дома они просили у правительства денег. Только в 1812 г. Государь положил резолюцию, разрешив избранным шести членам вступить в отправление своих обязанностей и представить объяснения относительно Рыцарского Дома. Когда они (1819 г.) представили свои проекты, Государь отложил рассмотрение их «до времени, когда рыцарство и дворянство на общем сейме будет иметь случай ближе совещаться о сих предметах». С течением времени у дворянства народились новые потребности и очередные вопросы и потому явилась необходимость определеннее формулировать некоторые положения Рыцарского Дома. Но как это сделать? Прежде члены Дирекции избирались на срок от одного риксдага до другого. А в Финляндии сейм, после 1809 г., не созывался. Дирекция ни от кого не зависела и никому, кроме дворянства, отчета о своих действиях не давала. В архивах Дирекции находились материалы, но они были полны «генеалогическими баснями», — как значилось в одной справке, поданной генерал-губернатору кн. Меншикову.

Наконец, 11 — 23 апреля 1846 г., кн. Меншиков представил всеподданнейший доклад, в котором говорилось, что Сенат сделал представление о созыве рыцарства и дворянства Финляндии, для общих совещаний по делам этого сословия. Но я не считаю нужным такого созыва», — заявляет генерал-губернатор, — и полагал бы, применяясь к мнению самих членов дворянства, достаточным поручить губернаторам письменно спросить дворян, кого они избирают в ревизоры.

К этому времени у дворянства накопилось от 40 до 50 т. р. с. и оно отозвалось, что пора приступить к постройке Рыцарского Дома. «Всякое по сему предмету распоряжение, на основании Высочайшего повеления, должно зависеть от будущего сейма, и Дирекция Рыцарского Дома сама по себе не имеет права определять употребление вверенных её попечению и управлению сумм. Но так как, — по мнению Меншикова, — ни теперь, ни даже в отдаленном времени не представляется надобности созывать на сейм государственные чины», то губернатору следует предложить дворянам избрать депутатов и поручить им рассмотрение очередных вопросов. В августе 1847 г. последовало наконец, Высочайшее соизволение на избрание от дворянства 9 членов в ревизоры.

Списки Рыцарского Дома, естественно, продолжали пополнять именами заслуженных финляндцев. Русские возводились в финляндское дворянство в виде исключения. Такого отличия удостоились: А. Закревский, Штейнгель, кн. Меншиков и некоторые другие.

В 1849 г. сенатор, т. с. гр. Александр Кушелев-Безбородко подал Государю прошение, ходатайствуя о причислении его с детьми и потомством к графским родам финляндского дворянства. Запрошен был отзыв Финляндского Сената. Мнения разделились. Одни сенаторы (Трапп, Пипинг, ф.-Котен) не усматривали оснований к допущению гр. Кушелева-Безбородко в Финляндский Рыцарский Дом, другие (бар. Ребиндер, Форсман, de la Chapelle и ген. Норденотам) находили, что раз гр. Кушелев-Безбородко владеет большими имениями в Финляндии и близко соприкасается с положением дел в крае, — необходимо его ходатайство повергнуть на благовоззрение Монарха.

Когда Государь дозволил сенатору т. с. гр. Алекс. Кушелеву-Безбородко записаться в Финляндский Рыцарский Дом, возник вопрос о его гербе. Он просил сохранить свой герб, утвержденный его роду по Империи. Гр. А. Армфельт со своей стороны также находил, что гр. Кушелев-Безбородко «имеет несомненное право сохранить и при записи в Финляндский Рыцарский Дом сопряженный нераздельно с его достоинством Высочайше утвержденный герб». Император Николай I не признал нужным в данном случае давать особого диплома, а с достаточным дарованный Екатериной II.

Барон Борис Андреевич Фредерикс

Прошение подобное Кушелевскому было подано отставным генерал-майором бароном Борисом Андреевичем Фредериксом. Он указывал на то, что баронское достоинство было дано в 1774 г. его деду — придворному банкиру — Ивану Фредериксу, и что с того времени их род владеет фрельзовыми имениями в Выборгской губернии. На этот раз Сенат беспрекословно склонился к ходатайству, которое было поддержано также и генерал-губернатором.

В 1824 г. появился перевод Уложения Швеции 1734 г. на русский язык. Высочайшим рескриптом (3 февр. 1825 г.) повелено было купить значительное число его экземпляров, для раздачи, по усмотрению генерал-губернатора. Деньги были из сенатской кассы отпущены издателю кол. советн. Экегольму. Но этим нужда в систематизации и кодификации, конечно, не была удовлетворена.

В апреле 1814 г., Сенат, с Высочайшего соизволения, учредил в Або Комитет для пересмотра, изданного в 1807 г. в Швеции собрания законов, сохранивших также силу в Финляндии. Цель преследовалась практическая. Председателем состоял барон Тандефельт. Он умер; скончался еще один член Комитета, другие переведены были в Гельсингфорс. В 1828 г. Комитет собрался в Гельсингфорсе. Ему оставалось сделать немного, однако, для единства работы ген.-адъют. Закревский (в 1831 г.) просил возложить окончание её на прокурора Сената, ландсгевдинга Валлена. Но Закревский покинул Финляндию.

Среди бумаг кн. А. С. Меншикова сохраняется обстоятельная записка «о необходимости ввести во всех губерниях и областях Империи русские органические законы». Записка, к сожалению, не имеет ни подписи, ни даты. Но видно, что автор её несколько раз официально высказывался по важным политическим вопросам. Он горячий патриот и принимал близко к сердцу интересы своей родины. В 1827 и 1830 гг. он представлял на усмотрение властей указание, что, в губерниях, возвращенных от Польши, назначались чиновники исключительно из поляков, и даже из таких, которые явно противодействовали России. Теперь он недоволен тем, что управление Прибалтийских губерний вверялось исключительно одному местному дворянству. Они постоянно указывают на свой преданность России; но какая это преданность, когда пренебрегают русским языком и стараются оттолкнуть все, что может их сблизить с Россией. «Русский преданность престолу и любовь к Государю и государству почерпает из народных чувств. Это чувство есть лучшее наше достояние, оно переходит от отцов к детям, составляет нашу народную гордость, нашу славу, тогда как рыцари, после вековой кровавой борьбы, покоренные силой меча русского, с ропотом несут её владычество и с любовью обращают взоры к первобытной независимости». Русские беспрекословно исполняют волю Государя, а жители Прибалтийских губерний оспаривают его требования, ссылаются на договоры, «как будто эти гнилые хартии» могут ограничить Самодержавную власть. «Не указывайте, — говорит автор, — на преданность прибалтийцев, у нас самих есть образцы преданности — Долгорукие, Румянцевы, Бутурлины, Волынские, Чернышевы, Панины, Мельгуновы и др.».

Продолжая свои рассуждения, он пишет: «Ныне русский должен сделаться немцем, шведом, поляком, только не русским, чтобы в землях, его кровью завоеванных, пользоваться правом гражданства. Это истина. Мы ее видим в Царстве Польском, в Прибалтийских губерниях, мы видим в Финляндии»... Он указывает на переселение известного числа людей в Финляндию, которая со времени Александра I, управляется шведскими законами и на языке шведском и немецком. «Какой дух зла, дух ненависти к благу земли русской внушил Государю подобную мысль? Конечно, — отвечает он, — не русский человек, а лица, подобные князю Чарторыйскому, графу Поццо-ди-Борго...»

Граф Д. Н. Блудов.

Шведы долго и бесполезно боролись с финнами и покорили их лишь тогда, когда заселили часть их земли, дали им свои законы, своих правителей, ввели свой язык. Мы действуем обратно этому и желаем, чтобы русские, поселившиеся в Финляндии, сделались шведами.

После длинного ряда подобных рассуждений, автор заявляет, что для блага Империи необходимо, чтобы все главные места управления — генерал-губернаторы, губернаторы, председатели палат и др. были заняты русскими... Предложив ряд мер, специально по отношению к Польше и Прибалтийскому краю, он находит необходимым: «Составить общее уложение гражданское и уголовное для всей Империи»... и «от Великого Княжества Финляндского отделить Старую Финляндию»,.. Указывали, что политические обстоятельства препятствуют многим из намеченных преобразований. Автор подобного мнения не разделяет, так как Петр Великий преобразовал Россию, когда она объята была пламенем длительной войны, Екатерина вводила свои мудрые учреждения в Прибалтийских губерниях и Польше, когда воевала с Турцией и Швецией.

Неизвестно, имела ли эта записка какое-либо влияние, при решении вопроса о кодификации финляндских законов. Записка определенно требовала для Империи общего уголовного и гражданского уложения. У князя А. Меншикова она находилась вместе с бумагами, полученными им от гр. Блудова.

Если верить болтливому и много иронизирующему К. И. Фишеру, то предложение об издании Свода Законов для Финляндии исходило от гр. Д. Н. Блудова. «Не спрося генерал-губернатора, учредили финляндский комитет, под председательством Валлена, и подчинили его Второму Отделению Собственной Е. И. В. Канцелярии. Блудов назначал оклады и награды — а Финляндия платила». По предположению финляндского историка, вопрос о кодификации был возбужден самим Императором Николаем Павловичем.

Официальными же источниками устанавливается следующее: Высочайшим рескриптом 29 мая — 10 июня 1835 г. на имя генерал-губернатора последовало повеление составить Свод действующих в Финляндии узаконений, «с соблюдением систематического в расположении оных порядка». Для этого в Гельсингфорсе учреждена была Кодификационная Комиссия под председательством прокурора Сената Валлена. Отчеты о ходе работ должны были представляться во Второе Отделение Собственной Е. И. В. Канцелярии. Доклады шли через министра статс-секретаря Ребиндера сперва гр. Сперанскому, а затем председателю Департамента Законов Государственного Совета Д. Дашкову и, наконец, гр. Блудову.

Задумав издание для Финляндии Свода действующих законов, наши власти имели, прежде всего, в виду работу по плану, принятому уже для Свода Законов Империи, а также возможное сближение местных постановлений с общеимперскими.

Профессор Экелунд составил систематическую схему и, кажется, выработал гражданский и уголовный закон; Бонсдорф с обычной энергией выработал, по составленной схеме, (если и не полностью) камеральную часть. Комиссия пожелала сперва, не касаясь системы Уложения 1734 г., собрать все, чем его надлежало дополнить и изменить, и разместить этот материал под соответствующими статьями. Приступив к делу, Кодификационная Комиссия убедилась в невозможности исполнения работы, вследствие того, что с одной стороны целые главы Уложения 1734 г. оказались уже недействующими и подлежавшими исключению, а с другой — нужно было ввести новые главы, основываясь на недавно состоявшихся узаконениях. Кроме того, выяснилось, что необходимые дополнительные сведения были рассеяны по разным присутственным местам края, их архивам и находились даже на руках частных лиц.

Все это побудило Кодификационную Комиссию, при составлении порученного ей Свода Законов Гражданских и Уголовных, отступит от системы Уложения 1734 г. и принять новую, более соответствующую разделениям предметов.

Комиссия, составляя Свод действующих в Финляндии законов и соединяя новые узаконения с прежними, признала необходимым во многих случаях не только отступать от принятого в Уложении 1834 г. порядка, но и изменять редакцию, употребляя, вместо устаревшей терминологии, новые выражения, заимствованные из позднейших постановлений.

В 1840 г. были закончены работы Комиссии по Уложению 1734 г. и приступлено к систематизации узаконений административного управления. В 1842 г. образован был, по просьбе Валлена, Ревизионный Комитет.

Ревизионный Комитет работал под председательством сенатора De-la-Chapelle. В качестве выдающихся специалистов, привлечены были профессоры-юристы В. Г. Лагус и И. Я. Нордстрём. Наибольший интерес представляет заключение Лагуса. Он указывал, что не всегда платье с чужого плеча удобно для носки, еще менее удобно чужое законодательство. Обычно законы получались сверху. Законы же Швеции основаны на обычаях народа и его нравственных воззрениях. Поэтому они столь популярны в его среде; даже по языку изложения они вполне применены к народному пониманию. Лагус писал еще, что раздробление или т.-н. систематизация законов 1734 г. явилась бы национальным несчастием, которое лишило бы страну и народ того закона, который был их опорой и защитой. Лагус напомнил, что сохранение закона гарантировано обещанием Государя. Закон 1734 г., как результат законодательной деятельности риксдага, был санкционирован королем и односторонне, без содействия государственных чинов, не может быть изменен. Отзыв Нордстрёма — вариант тех же мыслей. Государственно-правовой точки он вовсе не коснулся.

В виду этого, Ревизионный Комитет просил Государя оставить Уложение неприкосновенным, как нечто особое и цельное, а повелеть Кодификационной Комиссии составить отдельный Свод из действующих положений, коими дополнялось и изменялось это Уложение, сохранив в новом Своде систему Уложения. — Финляндцы старались доказать, что Уложение 1734 г., разбитое на части по системе Свода Законов Империи, потеряет значение, возбудит беспокойство в народе, который привык к нему, уверяли, что обычаи народа и самый язык — все препятствует пересозданию Уложения по чужому образцу.

Деятельность председателя Кодификационной Комиссии, Валлена, подверглась строгому осуждению со стороны Фуругельма. Критик был недоволен главным образом тем, что Валлен подал первый пример непосредственного подчинения финских властей русскому министру и, возмущаясь строгой оценкой Ревизионного Комитета, желал возобновления работ по-прежнему своему плану. Наконец, критик обвиняет Валлена в том, что он почти совсем не входил в занятия Комиссии, соединяя чрезвычайную неосновательность с полным презрением к чужим мыслям и суждениям. «Главнейшая деятельность, как секретаря — говорит Фуругельм, — так и председателя, состояла в том, чтоб получать хорошее вознаграждение».

Ревизионный Комитет подчеркнул, между прочим, что Уложение было пожаловано Финляндии королем «вследствие совещаний государственных чинов», а потому ни малейшие изменения в нем не могут быть произведены «без нового действия власти законодательной». По этому вопросу гр. Блудов остался, однако, при том убеждении, что «по существующему издревле в Финляндии порядку право изменять законы принадлежит исключительно Вашему Величеству». И действительно, в свое время гр. Блудов имел основание говорить таким образом, ибо сами финляндцы, без сейма, испрашивая лишь Высочайшее соизволение произвели не мало изменений в Уложении. Без сейма они стали толковать 10 § X главы Отдела о торговле. Государь единолично указал, как понимать простое поручительство. Тоже повторилось с 3 § XIV гл. Отд. о преступлениях. Высочайшее разъяснение главы XI Отд. о судопроизводстве последовало 10 февр. 1854 г. (№ 47) и т. д.

Работы по кодификации проходили с большими трениями. Кн. Л. С. Меньшиков оказался в оппозиции. Значительный интерес представляет, поэтому, секретный ответ его от 21 дек. 1841 г. (за № 330) гр. Д. Н. Блудову. Он останавливается на пользе кодификации финляндских законов не столько с юридической точки зрения, сколько с политической, т. е. на указании, какое влияние она в состоянии иметь на общее мнение в Финляндии. «Финляндия, в первое время по завоевании, мало показывала привязанности к Империи, может быть оттого, что люди, нерасположенные к новому правительству, старались внушить опасение о зыбком состоянии прав, сему краю дарованных, и в особенности коренных законов, которые там свято чтимы и охотно исполняемы, не смотря на их строгость. Но впоследствии опыт показал, что опасения те были напрасны; они исчезли в особенности в царствование Государя Императора Николая Павловича, когда финляндские Его Величества подданные видели, что при всех действиях правительства коренные их законы оставались неприкосновенными, что сближение их с Россией совершается не мерами побуждения, но торговыми выгодами, облегчением средств к вступлению в Российскую службу, расширением путей к воспитанию детей в учебных заведениях Империи и, наконец, дарованием преимуществ лицам, знающим русский язык, без стеснения сим законом прав других. Вместе с тем стали исчезать последние следы оппозиции, и в то время, когда во многих нациях и даже в завоеванных Россией областях, отзывались более или менее внушения пропаганды, в то самое время Финляндия, находящаяся в близком соседстве и тесных родственных и торговых связях с непокойной Швецией, более, нежели когда-либо исполнена была верноподданнической преданности и признательности к своему Государю. Посему, в делах, касающихся до Финляндских законов, необходима особенная осторожность, дабы не потрясти недавно укоренившегося доверия и сим не отдалить времени нравственного Финляндии с Империей единства, к которому теперь она уже столь приметно подвинулась».

Князю стало также известно, что в Финляндии родились уже превратные понятия «на счет свойств предлагаемого Свода Законов и цели его издания». Осторожность кн. Меншикова простирается так далеко, что он не желает официально обязывать финляндское учреждение доносить о ходе дела кодификации во Второе Отделение Канцелярии Его Императорского Величества, а предлагает это делать от себя частно в то время, когда дела будут проходить его руки. Кн. Меншикову представляется, что переделывать законы уголовные совершенно невозможно «без потрясения общего доверия Финляндии к видам правительства». «Все это побуждает меня думать, что переделывать теперь уголовные законы Финляндии не только неудобно, но что эта переделка не имела бы даже ожидаемого полезного влияния на нравственность. Если же она должна быть предпринята для большего единообразия с Российскими законами, то это одно условие нельзя считать необходимым, когда достижение оного сопряжено с действиями, могущими иметь вредное влияние на спокойствие края». Имея теперь напечатанными записки К. И. Фишера и находя в них однородные фразы, мы не сомневаемся, что приведенное отношение кн. Меншикова к Блудову принадлежит перу Фишера. Вместе с тем, быть может, не без влияния оказался и Л. Гартман, так как известно, что кн. Меншиков просил его заключения по этому вопросу. «Г-н Блудов передал мне записки, касающиеся кодификации финляндских законов; пошлю их вам и прошу сказать ваше мнение».

Остается еще отметить, что Комиссия К. Валлена составила также проект главы об Основных Законах Финляндии. В проекте оказалось всего 34 ст. Но из них приходилось исключить те положения, которые, — как например, о наследовании престола, вероисповедании Царствующего лица и т. и., — являлись повторением Основных Законов Империи. Оставалось три-четыре постановления специально финляндских. Валлен возбудил в 1842 г. вопрос об их исключении из составлявшегося Свода, на что и последовало Высочайшее разрешение.

Вследствие тормозов, поставленных финляндцами, и несочувствия делу князя А. С. Меншикова, вопрос о кодификации затягивается, слабеет и исподволь сходит на нет.

«Провел я, — читаем в письме Я. К. Грота, — часть вечера (в январе 1847) у Чепурнова, который обыкновенно рассказывает мне что-нибудь интересное. Так и нынче я услышал от него, что финляндцы благословляют кн. Меншикова за пришедшее недавно известие, что составление Свода Финляндских Законов Высочайше повелено прекратить. Причины неизвестны».

Работы по кодификации, однако, продолжались они приняли лишь иное направление. В 1846 г., по докладу гр. Блудова, последовало Высочайшее повеление возвратить из Ревизионного Комитета все проекты, относившиеся к Своду Законов. Одновременно было указано приступить к новой работе по новой инструкции. При этом вновь обнаружилась редкая административная робость кн. А. С. Меншикова: он рекомендовал те инструкции и наставления, в которых видел нечто щекотливое для финляндского духа, передавать Валлену не через Сенат, а непосредственно от Второго Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии.

Теперь работали исключительно над Дополнительным Сводом, т. е. собирали только то, чем было разновременно изменено или дополнено Уложение. Параллельно с работой над Дополнительным Сводом, Кодификационная Комиссия составляла систематический указатель к законам гражданским и уголовным.

Во «всеподданнейшем отчете по Финляндии», представленном Государю по случаю двадцатипятилетия со дня восшествия его на престол, значится: «Комиссия исполнила возложенный на неё труд, но вследствие оказавшейся, по рассмотрении оного, необходимости применить его к свойству существующих законов и вместе с тем к системе, принятой при составлении Свода Законов Российской Империи, Ваше Императорское Величество изволили указать соответственный цели порядок исполнения, на основании которого теперь прежняя кодификация переделывается Комиссией и по пересмотре оной потом в особом ревизионном комитете будет поднесена на Высочайшее Вашего Императорского Величества разрешение».

В 1854 г. Кодификационная Комиссия собрала нужные материалы по изменению и дополнению Уложения 1734 г.; кроме того, окончен был Свод административных, казенных и полицейских постановлений. Приступили к печатанию и рассылке экземпляров Свода и Собрания по присутственным местам Великого Княжества, для проверки. Но за это время произошло много существенных перемен: скончался Николай Павлович, — воля которого оставалась единственной движущей пружиной в деле кодификации, — определенно сказалось новое веяние и в кружках, близко стоявших к правительственным учреждениям, стало известным, что составленный Свод не будет утвержден для руководства.

Вспоминая историю Кодификации, К. И. Фишер осмеивает и «пустословность» Блудова, и «ветренность» Валлена. Первый в его описании представляется каким-то особенно легкомысленным администратором, который яко бы позволял себе прибавлять некоторые законоположения «для округления глав». Если верить К. И. Фишеру, то за кулисами все направляла его искусная рука. По его мысли, приготовленные проекты были разосланы по судам и канцеляриям. Он предвидел, что эта мера поведет к изобличению «бредней кодификации». «Так и вышло, — торжествуя, заявляет он, — финляндский Сенат представил две толстые тетради опровержений».

Кн. А. С. Меншиков понес Государю и исповедь гр. Блудова, и тетради Сената и «Свод... съели крысы». Единственным памятником этого труда осталось «баронское достоинство Валлена». Иначе оценивает гр. Блудова другой современник — гр. Влад. Алекс. Сологуб. «Гр. Блудов был одним из выдающихся людей царствования Императоров Александра I и Николая I; человек обширного ума и непреклонных убеждений, патриот самой высокой степени, преданный престолу, т. е. России, родине; он имел то редкое в те времена преимущество над современниками, что и понимал, и видел пользу прогресса, но прогресса постепенного»...

Работы комиссии Валлена составлены были недурно и могли принести Финляндии весьма существенную пользу. Некоторыми забракованными тогда сборниками разные учреждения края пользуются до наших дней. И если, тем не менее, суды и учреждения ополчились на них, то критиковавшими в значительной мере руководили не только юридические соображения, но и политическое стремление, возможно обособиться от русского законодательства и русских учреждений.

Та же политическая нота звучит в заявлении проф. И. Ф. Пальмена, когда он, — описывая (в 1862 г.) историю кодификации и останавливаясь на повелении Государя сохранить Уложение 1734 г. в неприкосновенности, — заявляет, что они, т. е. члены Ревизионного Комитета, «одержали победу, которая будет по достоинству оценена потомством»».

Финны очень склонны к тяжбам. Склонность эту в известной мере развили пасторы, занимавшиеся составлением для крестьян всяких жалоб и просьб. Прошения, доходившие до генерал-губернатора, показывали, что писавшие их не всегда понимали мысли просителей, недостаточно вникали в существо дела, или были вовсе несведущими в законах. А. Закревский пожелал искоренить это косвенное подстрекательство к тяжбам и жалобам, подаваемым особенно во время объезда им губерний, почему стал требовать исполнения закона (§ 10, 15 главы Общего Уложения Отд. о судопроизв.), т. е., чтобы на прошениях и жалобах обозначалось, кто составитель их.

Кроме склонности к тяжбам, накоплению дел способствовала крайняя медленность финляндских судов. Правительство, желая исправить этот недостаток, учредило в 1851 г., секретный комитет, под председательством Гартмана, для ускорения судебного производства. Но существенного результата не было достигнуто и финляндские суды до наших дней поражают невероятной медленностью своего делопроизводства. Правительство руководилось наилучшими побуждениями. Ему хотелось оберечь население от лишних расходов, определить предел власти губернаторов в наложении денежных взысканий и ввести полицейскую власть в определенные рамки.

Значительно успешнее правительство действовало в другой области. Заметив, что большая часть преступлений совершается в нетрезвом виде, оно приняло меры против винокурения.

Судопроизводство являлось наследием XV — XVI века. Как в те отдаленные времена, так в XIX ст. судебное дело ведали бургомистры и ратманы в городах, а герадские начальники (häradshöfdingar) — в провинции. Апелляционной инстанцией был гофгерихт (hofrätt). Старейшим гофгерихтом Финляндии был Абоский. В судебном процессе преобладала теория формальных доказательств.

Суд финляндцев напоминал Шемякин суд: «свой своему поневоле брат», вспоминает E. В. Иванов, наблюдавший его в течение нескольких десятилетий. Да иначе и быть не могло. Финляндское уголовное законодательство оказывалось неравномерным для всех лиц: к сословиям привилегированным — господам, хозяевам земель, фабрик, заводов и пр., оно относилось гораздо снисходительнее, чем к их батракам — крестьянам.

Несмотря на строгость закона, преступления совершались в большом количестве. «Убийства, мошенничества, воровства ныне между финнами не редкость». Причины: нужда, порча нравов, распространение роскоши, нерадение пасторов, слабое преследование судами. Таково мнение современника Иванова, высказанное 10 — 22 марта 1836 г.

В апреле и мае 1836 г. общество занято было толками о финляндском разбойнике Нумелине, которого убил при поимке ленсман, недалеко от г. Або. Он бежал из Свеаборгской крепости, имел шайку и искусно ускользал от бдительности полиции. Государь пожаловал ленсману 600 р. В действии ленсмана (который стрелял при условиях необходимой обороны) финляндцы усмотрели самовластие и говорили, что его нельзя было убивать без суда, что попраны их права, их законы. На полях письма Иванова видна пометка (кн. Меншикова?) карандашом о словоохотливости финляндцев, которые желают иметь только случай говорить о своих правах.

Еще более поражает своими поступками Адамсон. Он был сыном работника Тавастгусской губернии и, имея от роду 24 года, совершил в течение двух месяцев 1849 г. 12 убийств, множество краж и грабежей. По действовавшему тогда уголовному закону, его надлежало четыре раза лишить жизни отсечением головы, пять раз отсечением правой руки и головы, три раза отсечением головы и положением трупа на колесо и т. д. Сенат представил дело на Высочайшее благовоззрение. Государь повелел поставить Адамсона к позорному столбу, дабы он ожидал казни, а затем, в течение двух суток, наказать его 40 парами прутьев и наконец, содержать в крепости Свеаборге вечно, прикованным к стене цепью.

Число случаев применения смертной казни по финляндскому уложению, — если выбросить отсюда все те, в которых она легально отменена позднейшими указаниями, главным образом законом 1779 г. января, — составляет очень почтенную цифру — 62; из них на квалифицированную приходится — 17, на простую — 45.

Генерал-губернатор установил (17 марта 1825 г.), что производимая в Финляндии смертная казнь слабо влияла на жителей, привыкших к подобному зрелищу. С 1734 г. в Финляндии всего казнено 36, вместе с государственными преступниками. За время русского владычества, в Финляндии не было случая утверждения приговора со смертной казнью. 21 Апреля 1826 года Высочайшим манифестом установлено было лиц, подлежащих смертной казни, ссылать на вечную каторгу в Зауральские губернии. Таким образом, фактически за все общие преступления смертная казнь была в Финляндии отменена. Вскоре из переписки сибирских каторжников жители Финляндии узнали, что некоторые из них не были вовсе сосланы в рудники, а оставлялись на воле при винокуренном заводе Томской губ. Конечно, страх к ссылке в крае исчез. Губернатор поднял вопрос о том, чтобы каторжникам воспретили переписку с соотечественниками. Но было уже поздно: каторга и Сибирь более не пугали воображения преступных людей.

Тюрьма в Тавастгусе

В манифесте 21 апреля 1826 г., отменившем смертную казнь, обращают на себя внимание следующие заявления. Государь усмотрел, что Уложение Великого Княжества Финляндского по вопросу о смертной казни с одной стороны «не согласуется с основанными на внутреннем убеждении и сообразными с судопроизводством в Империи правилами Нашими», а с другой — Государь не мог отступать от начертанного в его совести долга и не утверждать смертного приговора, если преступление имело целью нарушение «спокойствия государственного, безопасности Престола и святости Величества». Эти обстоятельства побудили Государя впредь пользоваться присвоенным ему коренными законами правом помилования, так как время не позволяло «передать на рассуждение сеймовых чинов» предложения об отмене общего закона.

Каторжные работы отбывались или в местных рабочих домах, или в Сибири. В Выборгской губернии имелось два рабочих дома: один в Панцерлаксе, возле самого Выборга, для преступников меньшей важности, другой — в Кексгольме, для более тяжких преступников.

В царствование Николая I не только по вопросу об отмене смертной казни в Финляндии шли навстречу гуманитарным требованиям времени; но стремление к улучшению положения преступников замечалось во многих отношениях. Так, по повелению, исходившему от Государя, было отменено выставление их к колодке. Это наказание — остаток установления древних законов Финляндии.

Много забот проявлено было об участи арестантов. В этом деле наблюдаются даже предосудительные излишества. — Абоский губернатор Л. фон-Гартман, пишет современник, устроил арестантов, как институток в Абоском Шлоссе; в их быте и обстановке поражали чистота и опрятность; их кормили на убой, два раза в неделю водили в баню; арестантский лазарет — «загляденье», белье довольно тонкое, одеяла «мягкия, как пух». В офицерских квартирах того времени нельзя было наблюсти подобной обстановки. Когда Гартману указали на эти излишества, он ответил: «арестанты уже привыкли к хорошему содержанию, если его ухудшить, они озлобятся и верно сделают что-нибудь дурное. Не за себя, за смотрителя боюсь я», — прибавил изворотливый политик.

Из арестантской проведены были слуховые трубы в комнату смотрителя.

Арестантов и бродяг назначали на разные работы: по сооружению Сайменского канала, в железные рудники и т. п. Результаты были прекрасные. Опыты эти показали, что имеется верный экономический способ занять бродяг, а не запирать их в филантропические учреждения, мало соответствовавшие нравам финнов, где они проводили целые годы в праздности и лени.

Финляндские генерал-губернаторы внимательно следили за тем, чтобы местные учреждения не превышали своей власти. Однажды финляндский Сенат подверг пересмотру постановление русского суда, ссылаясь на то, что подсудимый является уроженцем края. Генерал-губернатор довел этот случай до сведения Государя и Сенату указано было не касаться подобных дел.

С давних времен гофгерихты служили примером строгой справедливости и приобрели благодарность народа. К сожалению, «сей пример не всегда действовал на низшие судебные места» и в этом отношении остается много еще желать. Это отзыв современника, изложенный для кн. Меншикова.

Гофгерихтов было два — в Або и городе Вазе. 7 — 19 июня состоялся манифест об учреждении гофгерихта в Выборге. При распределении юридических округов между гофгерихтами имели в виду сходство образа жизни, нравов и обычаев.

«Учреждение гофгерихта в Выборге неприятно для Або, — писал 16 — 28 февр. 1839 г. кн. Меншиков барону Л. Г. Гартману, — но пора было прекратить неудобства, возникавшие вследствие отдаления суда от этой местности, не говоря уже о правах выборгских помещиков и крестьян».

Торжественное открытие нового гофгерихта состоялось 1 окт. — 19 сент. 1839 года. К этому дню в Выборг приехали помощник генерал-губернатора А. П. Теслев, вице-председатель Судебного Департамента Финляндского Сената, т. с. барон Л. Г. Меллин, и многие другие. О начале торжества возвестили 6-ть орудийных выстрела. Затем, при звоне колоколов, процессия из Ратгауза двинулась к дому гофгерихта. На площади стояли войска. На бархатной подушке несли Высочайший манифест, Общее Уложение 1734 г. и печать гофгерихта. По прибытии в новый дом. А. Теслев произнес краткую речь о значении правосудия в благоустроенном обществе, а референдарий секретарь Сената огласил манифест и главу о судопроизводстве из Уложения. Затем А. Теслев Высочайшим именем ввел президента и чинов гофгерихта в их должности, объявив третье верховное судилище края открытым, причем исправляющий должность генерал-губернатора вручил президенту, графу Карлу Густаву Маннергейму, манифест, уложение и печать, предложив всем новым чинам порознь учинить присягу на должность. «Сохраняйте, — сказал генерал А. Теслев, — в ненарушимости предоставленные каждому гражданину законами и постановлениями права и имейте наблюдение, чтобы подведомственные гофгерихту судьи и судебные места с точностью исполняли свои обязанности, чем приобретете уважение сограждан. Высший Зиждитель правосудия и законов края да будет вам вечно образцом и опорой». Гр. К. Г. Маннергейм ответил речью. Он почел священным долгом за себя и от имени всех членов гофгерихта выразить глубочайшее всеподданнейшее благоговение и признательность за высокомонаршую милость. Учреждение нового верховного судилища есть одно из достойнейших событий в истории Великого Княжества. Оно родит во всех сердцах самые радостные надежды на счет будущего. «Мы в этом событии видим новое удостоверение, что обожаемый современниками, бессмертный в потомстве Монарх наш»... неутомим в попечении о своих многочисленных племенах и народах... «Финляндия неоднократно уже удостоена была самых явственных доказательств благорасположения и милости Государя Императора Николая Павловича»... Долг благодарности дает направление деятельности финляндцев. Святость законов руководит Монархом с начала его царствования. Составив Свод Законов и Установлений Российских, Он озабочен составлением систематического собрания законов и постановлений Великого Княжества. Гр. Маннергейм обещал, что гофгерихт будет держать весы правосудия твердой рукой и обнажать меч правосудия для защиты обиженного и на страх преступнику.

Граф К. Маннергейм

После этой церемонии все отправились в шведскую церковь, где епископ Боргоский, Оттелин, произнес проповедь: «Всякая душа властям придержащим да повинуется. Нет бо власти не от Бога»... Кроме того, была прочтена особая молитва о рихте, составленная Сенатом. Произвели салют в 50 орудийных выстрелов. Члены гофгерихта возвратились в свой дом для заседания; остальные разошлись.

На следующий год (1840) Государь, продолжая заботиться о правосудии в Финляндии, велел принять некоторые меры к ускорению судопроизводства по уголовным делам.

Первый президент Выборгского гофгерихта гр. Карл Густав Маннергейм (1797-1854) — один из замечательнейших финляндцев. Окончив Абоский университет, он служил в Комитете финляндских дел, состоя с 1826 по 1831 г. секретарем Канцлера университета, коим был Наследник Цесаревич. Затем занимал должность губернатора сперва (1832 — 33) в Вазе, а затем (1833 — 1839) в Выборге, пользуясь всюду все- общим расположением. Многочисленные его служебные дела не мешали его обширным научным занятиям. Как ученый, он состоял членом многих Обществ Естествоиспытателей — Московского, Парижского, Лондонского и др., — а также членом нашей Академии Наук. Свои ученые труды излагал на французском, немецком и латинском языках. Список его ученых трудов объемлет 39 номеров. По свидетельству профессора Нервандера, гр. Маннергейм был классическим писателем в своей специальности — энтомологии, в которой пользовался широким авторитетом. О любви графа к науке свидетельствует его редкая коллекция насекомых, среди которых одних жесткокрылых было около 20.000 видов. По вопросам своей специальности, он вел переписку с сотней ученых разных стран.

IX. Пробуждение национального самосознания

В письме к Ребиндеру (1816 г.) епископ Иаков Тенгстрём высказывает опасение, что участь Финляндии может стать такой же печальной, как участь Выборгской губернии, если у потомков не достанет мужества и ума, поддержать и защитить то, что теперь приобретено. При этом он находил, что широкое образование и нравственное воспитание должны послужить главными средствами против подобных опасений. «Эта масса просвещения и либеральных воззрений», — пишет он, — «которыми нация теперь обладает, и хорошие принципы, коими она должна возвышаться и преуспевать, есть единственный костер, имеющий значение, как средство, которое слабость может выставить в свой защиту от насилия, и этот костер, если он правильно будет огражден и поддержан, будет всегда внушать к себе уважение, даже при самых неблагоприятных конъюнктурах».

Имеется еще черняк, набросанный Яковом Тенгстрёмом, с серьезным предложением. Черняк особенно интересен потому, что он сочинен непосредственно после заключения мира в Фридрихсгаме. Тенгстрём рассматривает в нем вопрос:

«Что должен делать народ Финляндии, чтобы в будущем сохранить свое национальное существование и свой конституцию, — Тенгстрём спрашивает, — следует ли помышлять о воссоединении с Швецией?» — и отвечает: «никакой пользы. Нам Швеция не очень нужна: необходима только её железная руда». Далее он спрашивает: «Что означает желание остаться нацией? И какие средства и причины главным образом способствуют тому?» Его ответ таков: «Прежде всего должно усилить и укрепить национальный дух, сохранять в целости лютеранскую религию, споспешествовать торговле и промышленности для того, чтобы народ мог зависеть только от самого себя, для чего следует созвать сейм, но при этом добавляет: «будущий сейм следует вести иначе, чем последний».

Финляндское общество Николаевского времени естественно жило еще шведским прошлым. Из уст в уста продолжали переходить эпизоды недавнего пережитого.

Все живо помнили шведское владычество, помнили борьбу с русскими и первые годы нового владычества в крае. Разграничительным периодом явилась, конечно, война (1808 — 1809 гг.), или по народному выражению — «когда русский пришел в край» («när ryssen kom i landet»). В обществе обычно говорилось: это случилось до войны или «до прихода русского в край»; а это произошло «после прихода русского в край» («efter det ryssen kom i landet»). Естественно, что не все шведское заслуживало похвалы; но Густав III, Карл XII, Густав II Адольф, Густав Ваза восхищали всех, были общими любимцами. Блестящий период шведской истории финляндцы считали своим и, когда вспоминали о нем, нередко слышался тихий смиренный вздох говорящего: это все прошло и ему не суждено вернуться. Швеция по-прежнему оставалась отечеством финляндца, — читаем в признаниях Августа Шаумана.

«Казалось бы естественным, — заявляет другой финляндец. — что разлука со Швецией и необходимость подчиняться новому положению должно было тягостно отозваться на всех. Но, к величайшему удивлению нашего времени ничего этого не было. Это могло отчасти зависеть, — поясняет он, — от спокойного характера и лояльных понятий, которые отличали финский народ, а также от господствовавшего неудовольствия, вызванного безумной защитой (1808 г.) и чрезмерно плохим управлением края».

«Если в детстве и чувствовали себя глубоко и искренно связанными со Швецией, то с другой стороны не совсем-то недовольны были и новым положением, в котором очутился край. Даже лица, побывавшие в плену в 1808 — 1809 гг., не могли пожаловаться на жестокое с ними обхождение. Дела «после того, как русский пришел в край» во многих отношениях стали лучше, чем в шведское время». О сознании, что финны стали составлять отдельную нацию — и говорить не хотели. Но теперь жили спокойно, не опасаясь прежних постоянных ужасов войны. — В материальном отношении в большинстве случаев было лучше прежнего: подати уменьшились, чрезвычайные поборы были упразднены, сухопутные таможни никого более не стесняли. Появилось множество новых учреждений и должностей в крае, почему чиновникам жилось особенно хорошо, при достаточных окладах. Страна прогрессировала как в одном, так и в другом отношении; это охотно высказывали и никогда не опровергали. Прежде всего, университет уже в 1811 г. получил новые штаты, с которыми едва можно было сравнить прежние, и он вновь был щедро одарен, при перенесении его в Гельсингфорс; обо всем этом всегда говорили с большой признательностью и похвалой. «Император Николай умел уважать законы, и понемногу стали привыкать и мириться с русскими прикасательствами».

Едва финляндец очутился на свободе и несколько осмотрелся, он заговорил еще определеннее. Финский писатель Авраам Поппиус в феврале 1818 года писал А. И. Шёгрену: «Ни один честный финн не может любить неблагодарную, слабую, энер-вированную, бедную, раздираемую своими партиями и кичащуюся великими делами своих предков Швецию. Мы желали бы по крайней мере показать Швеции, что мы можем обойтись без её языка и нравов, и даже без её Тора и Одина, которых она сумела бы более глубоко посеять в нас, если бы менее презирала нас и наш язык, когда была нашей мачехой».

Швеция была окружена известным ореолом в глазах финляндцев, но, когда им удавалось лично ознакомиться со своей бывшей метрополией, её обаяние падало. В 1843 г. Зах. Топелиусу довелось впервые посетить Швецию. Он, так же как и другие, воспевал её прошлое величие, схороненное в мрачном склепе, или стоящее на площадях в медном доспехе. Но, печально возвращаясь с могил, он тщетно искал величие в жизни. И в своей автобиографии он сознается, что шведская поездка привела к тому, что он после неё стал больше интересоваться финской национальностью и её языком.

Далее финляндцы рассуждали так: верно то, что Финляндия, и никакая иная страна, составляет наше отечество и что она теперь представляет что-то особое, довлеющее себе, она нечто, что никогда больше не могло сделаться шведским и никогда не должно стать русским. Таким образом, мы чувствовали себя финнами, финской нацией, долженствующей идти вперед по собственному пути. Земля колебалась под ногами, перед глазами расстилался туман. То есть: если и было национальное самосознание, то оно еще не имело твердой почвы и не поддерживало бодрой надежды на будущность. Гордиться тем, что «возведены в число наций» не смели.

В печати 1830 годов национальность и национальный дух были слова, которые можно было произносить с большой осторожностью: они являлись лишь, как риторическое украшение торжественного слога. Да и в обыденной речи они встречались не часто. Финский язык, как естественная основа финской национальности, был малоизвестен. Подрастающее поколение знало, что финский язык принадлежит большинству населения, его слышали на улице и в кухне, но чтоб этот язык имел какое-либо другое значение, этому не учили.

Финский народ в бюрократический период прошел строгую школу, и эта школа принесла ему пользу. Народ научился терпению и патриотической стойкости. Отцам удалось сохранить то наследство, которое они получили, и передать его ненарушимо потомству, живущему теперь, и вместе с тем финский народ принужден был вернуться к самому себе, чтоб в своей природе, в своей народной жизни и в своей истории найти опору для своего духовного развития. Народ собирал свои силы. Более твердое самосознание и более ясная любовь к родине возрастали исподволь, и из этой почвы, говорят финны, поднялась с неожиданной силой политическая жизненная сила, плодом которой было возрождение представительного государственного строя.

Таковы были мысли и чувства финляндцев в начале царствования Николая I. Этими мыслями и чувствами открывается интереснейшая страница финляндской истории, на которой рассказано пробуждение финской национальности. Новая жизнь заискрилась и засверкала на весеннем солнце молодого народа, нашедшего теплый и ласковый приют в составе Российской Империи. Но с этого же времени более самостоятельного существования Финляндии начинается её стремление к обособлению от той державы, которая столь родственно обогрела ее и дала ей возможность стать на ноги.

Как все прекрасно вокруг озера Валкиярви: здоровый воздух, роса на траве, перлы на березах, блеск над водой, румянец восходящего солнца на скалах; тишина нарушается лишь щебетаньем птиц в лесной глуши. (3. Топелиус). Здесь, в одиноко стоящей низкой избе, у крестьянского портного родился в апреле 1802 г. сын, Элиас Лённрот, которому суждено было стать Колумбом Финского народного эпоса. Мировой шум никогда не проникал в этот отдаленный уголок Каннского прихода. — Подросший Лённрот провел несколько семестров в Боргоской гимназии, снискивая себе в каникулярное время пропитание и средства для продолжения учения. Поступив в Абоский университет, он изучал медицину, но там же проникся любовью к народной поэзии и родному языку.

С его появлением на общественной арене, занялся «Кантеле», новый день для финской литературы, для финского самосознания.

В течение девяти лет (1835 — 1844) он, с котомкой на плечах, предпринял семь больших хождений для поисков народных «рун» (folkrunorna). Странствовал он по отдаленным деревням то пешком, то на лодке; пробирался сквозь леса и через болота от одной курной избы к другой. Местность, доставившая ему наиболее богатый материал, тянется широкой полосой по обеим сторонам русско-финской границы, от берегов Ладоги к Белому морю. Здесь, преимущественно среди карел, он отыскал старых певцов рун, обладавших редкой памятью. Плоды народной музы, готовые погибнуть в забвении, были спасены... Крестьяне Андрей Малин, Василий Киелевянен и Архипп Перттунен рассказали их Лённроту и тот поведал их образованному миру. В забытой Карелии приютились финские песни и сама Калевала — ничто иное, как карельские руны финской древности. Соратник Лённрота — известный М. А. Кастрён, — попав в Карелию, почувствовал себя в новом мире и увидел пред собой истинно финскую древность.

Родина Элиаса Лённрота

«Народные песни не сочиняются, — говорит Лённрот, — они сами себя сочиняют; они рождаются, растут и приобретают известную осанку без особого попечения поэта. Та земля, которая производит их, — это душевное свойство и мысль; семена, из которых они вырастают, — различные душевные чувства. Но так как душевные свойства, мысли и душевные чувства во все времена и у всех людей по большей части были одного качества, то и песни, вышедшие из них, не составляют собственность того или другого, а принадлежат всему народу».

Чем чаще во дни она шведские крестовые рыцари развертывали свое победоносное знамя, тем дальше в леса и пустыри удалялась старая песнь, уходила сказка со своими богами. Новым светом стремились не столько осветить, сколько выжечь и уничтожить их.

Лённрот желал выслушать старые песни из уст представителей народа. Восьмидесятилетний Архипп более двух дней кряду пел ему из запаса своих рунических песен, с восторгом вспоминая свой молодость, своего отца и других, со слов которых запомнил руны. Во время рыбной ловли, у костров, песни отца Архиппа не прерывались; он и его работник, взявшись за руки, пели их целую ночь. Архипп запомнил те песни и с охотой передавал их Лённроту, спешившему занести их в свой тетрадь. Ныне, — вздыхал Архипп, — не любят больше старинной песни, прежде же она пелась и при работе, и на деревенском отдыхе.

У Э. Лённрота были предшественники. До него по Карелии ходили Ганандер, Линквист, а главное — Топелиус-старший. Они обнаружили сокровища, Лённрот — собрал их.

Один небольшой сборник народных песен следовал за другим. Финское Литературное Общество доставило Лённроту скромные средства для продолжения начатого им труда. Исходив вдоль и поперек Карелию, Лённрот (в 1844 — 45 гг.) посетил Эстляндию, Лифляндию и Ингерманландию, всюду изучая песни финляндских соплеменников. Количество собранных песен все росло и множилось. Собирал он не одни песни, но также поговорки, загадки, народные сказки и заклинания. Он обнародовал эти произведения в виде «картины жизни, обычаев, нравов и особенностей древних времен, для руководства стихотворцам будущей Финляндии».

Элиас Лённрот. Провинциальный врач г. Каяани

Внимательно изучив эпические песни, Лённрот заметил существенную между ними связь и единство. У него скоро явилась мысль соединить эти песни в одну эпопею, которая соответствовала бы скандинавской «Эдде». И действительно, из скопившегося у него материала, из многочисленных вариантов, он добросовестно и находчиво составил одно целое, один обширный народный эпос, назвав его «Калевала» (1835 г.), в честь родины воспеваемых в нем героев, сынов Калевы.

Таким образом, изданное Лённротом «Калевала» не есть полное и точное воспроизведение того, что воспевалось народными певцами. В данном случае он последовал примеру самих же народных певцов. Подобно тому, как они сводили материал из разных рун, Лённрот, — превосходивший всех финских певцов по числу известных ему рун и вариантов, — признал себя вправе слить в одно целое главнейшие части собранного им материала. Лённрот делал в песнях некоторые изменения, сопоставления и добавления. Иногда он отбрасывал одни подробности и прибавлял другие, изменял даже имена героев и героинь, присоединял к песням вставки из баллад и других песен, не принадлежавших к циклу эпических песен Калевалы; случалось он включал связующие звенья из стихов, заимствованных из всевозможных народных песен.

Естественно, что между учеными возникли пререкания. К. Б. Виклунд находит, что на основании сделанных Лённротом изменений Калевала не составляет в полном смысле слова народного эпоса. К. Крон, напротив, стоит на том, что Калевала, тем не менее, имеет характер народного эпоса.

Элиас Лённрот, карикатура

Академик А. Шифнер в Петербурге, уже во время печатания Калевалы, перевел ее немецкими стихами, хотя его перевод вышел в свет не ранее 1852 г.; переводом Калевалы занялись и другие и, таким образом, её содержание распространилось по всем частям света. Немецкие ученые Я. Гримм и В. Шотт, француз Леузон ле дюк Луи Антуан (1845) ознакомили с Калевалой культурные народы Запада. В английской книге доктора Bowring’a воспроизводились своеобразности финской рунической поэзии и в то же время изображались черты из суровой жизни финского крестьянина. — «Главные черты из древней финской эпопеи Калевалы» появились на русском языке в переводе студента Морица Эмана в 1847 г. и были посвящены Августейшему Канцлеру Александровского университета.

Яков Гримм, говоря об эпосе, заявил, что он переходит из глубины древности через целый ряд веков, нисколько не теряя своего особенного характера. Эпоса нельзя сочинить, как нельзя выдумать истории. Эпос принадлежит народам уже при первом их пробуждении к духовной жизни. Эпос у всех народов проходит в своем развитии постоянно одни и те же ступени. В финском эпосе описана вражда финнов с лопарями, как у Гомера вражда греков с троянцами. Между финским и немецким эпосом то общее, что тут и там все основано на сватовстве и на поисках сокровища, которое находилось во владении Похьёла, а у германцев — утонуло в Рейне. По живому чувству финнов к внешней природе, Калевала сходна с индийской поэзией... Бой Вяйнямёйнена с Йоукахайненом напоминает Эдду и т. д.

Лённрот — исследователь финского народного эпоса, — сам был эпической натурой со своеобразными финскими чертами. В дни известности Эл. Лённрота, с ним близко познакомился Я. К. Грот и описывает его самыми симпатичными чертами. Жил Лённрот в Гельсингфорсе, во дворе, в бедном красном домишке. Занимая кафедру в университете и сделавшись популярным лицом, он по своим привычкам и образу жизни оставался крестьянином, с некрасивой оригинальной фигурой, с багровым от загара лицом, с неловкими манерами, в грубой одежде, но с любезной и добродушной улыбкой. Длинный сюртук темно-синего толстого сукна, шапка на вате, пальто из деревенской шерстяной материи, стоимостью в 16 р. 15 к. ассигнациями, крестьянские сапоги (пиаксы) — таков был его обычный костюм... «Так вот ваш Лённрот», — воскликнул Грот. «В полном смысле финн и телом, и душой», — добавил профессор Фр. Сигнеус. Он не оторвался от лона матери природы, но, живя в бедности, был богат внутренним достоинством. Тип особенно располагающий в свой пользу. Он весь безраздельно отдался любимому занятию и ни в чем не изменял себе. Это — «праведник», посвятивший себя науке и любимой идее. За работой он забывал пищу и сон: ел и пил, когда случалось, зачастую вовсе не обедал, довольствуясь чаем. Таких людей нельзя не уважать и нельзя не радоваться за край, имеющий таких представителей. И мы вполне понимаем Плетнева, когда он пишет Гроту: «это человек по сердцу моему, он представитель хорошей стороны Финляндии. Этот человек в мире общежития, в мире учености и в мире физиологии есть явление чисто небывалое».

Элиас Лённрот

Во время одной поездки Лённрот сломал себе ногу. Пономарь сделал перевязку, и когда прибыл доктор, то застал неподвижно лежащего Лённрота усердно занимающимся сочинением псалмов для нового их выпуска. Ни жалобы, ни стона. Три недели пролежал он таким образом на плохой почтовой станции, сохраняя свойственное ему эпическое спокойствие.

Огромное духовное национальное богатство сосредоточилось у этого провинциального врача маленького города Каяани. Там, в мирной тиши, Лённрот долго разбирался в накопленных народных сокровищах — рунах — и оттуда вынес, наконец, клад своего народа. Скромный, затерянный на севере городок Каяани, редко посещаемый посторонними, случайно приобрел особую известность в истории культуры Финляндии: там, в течение 20 лет сидел в плену Мессениус, написавший рифмованную хронику Scondia illustrata (rimkrönika) Финляндии и положив, таким образом, основание истории как Швеции, так и Финляндии; там жил в течение 20 лет Лённрот, издавший Калевала и Кантелетар и тем положивший основание финской национальной литературе.

Обретя сокровище, Лённрот не зарыл его среди редкостей библиотеки, а, напротив, приложил все свои старания, чтобы познакомить с Калевалой весь финский народ и сделать песни его общедоступными, путем установления общего правописания.

Кроме того, он составил финско-шведский словарь, над которым трудился более 15 лет. Он — основатель новейшей финской литературы и финского книжного языка. В основу финского литературного языка Лённрот положил более известное западно-финское наречие с его правильными грамматическими формами, но в то же время обогатил его большим запасом выражений из наречий восточной Финляндии.

Соотечественники скоро оценили заслугу скромного Лённрота. Уже в 1836 г. в Финском Литературном Обществе было сказано, что человек, собравший «Калевалу», имеет право на бессмертие в истории финской словесности. Когда, 9 апреля 1882 г., Лённроту исполнилось 80 лет, Гельсингфорс торжественно отпраздновал этот день, напечатав о его жизненном подвиге несколько отдельных изданий и почтив адресами своего убеленного сединами патриота.

Время и труды подкосили физические силы этого вечно подвижного старца, самоотверженно работавшего на пользу финской национальной литературы. Долгий рабочий день его склонился к закату и тихо пресекся 19 марта 1884 г. «Не с печалью станут чествовать твой память, не так, как того, который ушел и скоро будет забыт; родина так тебя станет оплакивать, как летний вечер плачет росой, полный счастья, света, покоя и песен».

В Европе бушевала революция тридцатого года, когда в Гельсингфорсе собрались первые члены Финского Литературного Общества, добровольные взносы коих дали возможность Лённроту напечатать плоды своих многолетних трудов. Когда на Западе шли волнения 1848 года, Лённрот готовил уже новое издание «Калевалы», заключавшее 22.800 стихов, вместо прежних 12 тыс. Сам Лённрот ни в какую политику не вмешивался, но труды его жизни приобрели большое политическое значение. Открытием финского национального эпоса положено было начало национальной литературе.

Калевала — героическая поэма финского народа, её песни были разметаны, как щепки корабля, разбитого бурей. — Лённрот бережно собрал дорогие остатки, стараясь приладить друг к другу найденные части. Задача жизни Элиаса Лённрота имела поэтому характер подвига спасения.

В героическом мире Калевалы, любимыми образами народного самосознания являются мудрый певец Вяйнямёйнен, знающий свое дело кузнец Ильмаринен, веселый воин Лемминкяйнен, молодая красотка Айно, несчастный Куллерво (финский Эдип). В финской героической поэме видное место отведено чародейству, но оно скрашено тем, что преобладающее значение и сила даны слову и знанию.

Весь эпос точно преисполнен волшебного духа: жизнь и смерть, небо и земля, их ежедневная борьба и деятельность сплетаются вместе и подчас юмористически смешиваются с заклинаниями. Калевала скорее волшебная, чем героическая эпопея. В ней чувствуется слепая вера в магическое действие слова.

Игра на кантеле

Возникновение песен Калевалы относят приблизительно к XVI ст. Толчок к песням Калевалы дан христианскими легендами, проникшими к карелам. Легенда о схождении Христа в ад переработалась в хождение в Туонелу; евангельский рассказ о прекращении Христом волнения на озере переделан в путешествие на судне, и т. п.

Наличность героической эпопеи у финнов была установлена. Существование же подобного памятника, в свой очередь, доказывало древность финского народа. Открытие его послужило как бы сигналом к пробуждению поэтических инстинктов финнов или знаменем, вокруг которого стал группироваться патриотизм.

Народ без воспоминаний о прошлом, подобен человеку, не имеющему отцовского дома, о котором мог бы с любовью поговорить. Подвиги и великие дела предков служат народам в одно и тоже время вызывающим примером для благородных жизненных деяний и сильным побуждением для самочувствия.

И действительно этот эпос воскресил для финского народа, не имевшего ещё своей определенной писанной истории, поэтическое, самостоятельное прошлое и вместе с тем вселил в него веру в историческое будущее. Сборники песен «Кантелетар» и «Калевала» свидетельствовали также о наличности известного поэтического дарования у финского народа. Калевала погасила прежнее финское равнодушие, подняв финский народ как в его собственных глазах, так и в глазах иностранцев. Первое издание едва посмели отпечатать в 500 экземплярах, и они не скоро дождались своих покупателей. Второе издание (1847 г.) было принято горячо и энтузиазм заметно рос около «Калевалы». «Калевала» и другие сокровища народной поэзии особенно сильно повлияли на молодежь, вдохновляли ее на мужественный и энергический труд, пробуждали в ней национальное самосознание.

Не будет преувеличением сказать, что «Калевала» воспитала несколько поколений в любви к родине и сделала финскую молодежь особенно восприимчивой к новому апостолу фенномании, шедшему во след Лённроту — известному Снелльману.

«Подобно тому, как после запоздалой весны внезапно настает влажное и теплое лето, обращающее серую почву в зеленеющее, покрытое цветами поле, в жизни народа, после продолжительной тишины является быстрое пробуждение, которое скоростью бури гонит вперед образование и получается новая жизнь в разных её проявлениях. Такой переворот в жизни финского народа замечается в годы царствования Николая I: после долгой зимней спячки — народ сразу пробудился для деятельной жизни и сделал большие успехи».

В начале 1831 г. было решено основать общество для развития финской литературы (Suomalaisen Kirjallisunden Seura). Мысль эту подал, кажется, Мортен Иоганн Линдфорс. На предложение откликнулись многие. Заявление об этом было подано ректору университета. Препятствий проект нигде не встретил. О задачах общества учредители высказались так: каждая нация, у которой привились и процветают благородные науки, считает своей самой ценной собственностью предания, язык и литературу своей родины. Нация живет не только настоящим, но и прошедшим. Изучая предания, обычаи и древние понятия, она доходит до источников своего существования и черпает в этих познаниях более определенное уразумение своего настоящего и чувство своего собственного достоинства.

Язык есть основа народности, поэтому национальная литература возможна только на народном языке. В виду этого, общество ставило своей целью распространение более точного знания родины, её истории, разработку финского языка и соблюдение его чистоты, перепечатку старых изданий и замечательных произведений, спасая их от забвения и т. д. Общество заявляло, что оно надеется найти в тех гражданах, которые горячо любят свой родину, сотрудников и всякую поддержку. Общество избрало днем своего годового праздника годовщину смерти Портана, дело которого оно имело в виду продолжать, руководясь тем же патриотизмом, которое воодушевляло его. Председателем оно избрало проф. Линсена, бывшего редактора газеты «Mnemosyne», в которой впервые было высказано требование равноправия финского языка.

Публика «с презрительным сожалением» смотрела на Общество, считая его цель — создание национальной литературы — неосуществимой.

Первые протоколы Общества писались по-фински, а затем их стали излагать по-шведски. В прениях финский язык стал употребляться лишь с 1850 г. Членами его могли быть лица всех сословий и состояний. В 1846 г. в число членов Общества допущены были женщины, которые вместе со студентами и простонародьем платили половинные членские взносы. На печати общества изображено было «кантеле» (род национальной цитры) с надписью: «будь свят для Финляндии». Общество вступило в сношения с соответствующими обществами в Копенгагене, Стокгольме и Эстонским в Прибалтийском крае. Располагая первоначально крайне скудными средствами, естественно, что оно давало и соответственные пособия. Лённроту, для поддержки его экспедиции в Карелию, оно выдало 100 руб. ассигнациями, увлеченное его похвальной энергией.

Финское Литературное Общество сделалось влиятельным центром. Около него сгруппировались те, в ком чувствовалась финская кровь, те, кто стал признавать себя особой индивидуальностью. Его членами были шведы по происхождению, но финны по сердечному влечению. Это Общество помогло финской ели плотнее прирасти к родной почве.

В 1846 г. открылось в Выборге отделение Финского Литературного Общества, исходя из положения, что «один голос теряется в пустыне, а два голоса под-час направляют друг друга; далекий огонь только светит, а близкий — светит и греет».

Такая большая идея, как национальная, не могла не иметь своих противников. И голоса их не раз раздавались в Финляндии. Уже в 1830 г., говорит Рейн, были и такие, которые жаловались, что Финское Литературное Общество было основано без специального разрешения. Это были, конечно, бюрократические придирки. Из беседы с Меншиковым Рейн убедился во внушении князю мысли, что финское национальное направление опасно для общественного порядка и правительства, и что фенноманы желают создать правление, независимое от России».

Одновременно с Лённротом на невозделанную ниву финской народности вышли Шёгрен, М. Кастрён и другие. Он занялся народным эпосом, они принялись за исследование родственных финскому языку наречий. Пионером в этой области надо признать Андерса Юхана Шёгрена (1794 — 1855). Будущий академик был сыном деревенского сапожника. Отец хотел подготовить его к своему ремеслу, но страсть к книге превозмогла. Рано он стал читать, рано выучил наизусть катехизис. Андрей до такойстепени увлекся чтением, что даже во время переездов на трясучих таратайках не выпускал книги из рук. В 1818 г. А. Шёгрен находился в абоском университете. В это время проезжал через Або знаменитый датский ученый Раск, изучавший тогда финский язык. Увлеченный его примером, Шёгрен решил посвятить себя изучению языков чудского корня. Раск ободрил молодого человека, похвалив его усердие и познания. В 1820 г. Шёгрен приехал в Петербург для изучения русского языка и истории. Здесь же он на немецком языке написал свой первый труд — «О финском языке и литературе», который в 1821 г. был представлен государственному канцлеру Румянцеву; он не только напечатал его, но пристроил молодого ученого у себя библиотекарем. С 1824 по 1828 г.

Андерс Юхан Шёгрен

Шёгрен, по ходатайству гр. Ребиндера, насчет финляндской казны, посетил финские племена северной и северо-восточной Европейской России. Основательные исследования обратили внимание на Шёгрена и в 1829 г. он был избран адъюнктом нашей Академии Наук. Последние его поездки были совершены по Лифляндии и Курляндии. Большая часть его исследований о финно-угорских племенах обнародована в «Johan Andreas Sjögren Gesammelte Schriften» (1861 г.).

Еще более громкую известность в области финских наречий и племен приобрел Матвей Александрович Кастрён (1813 — 1852). По собственному отзыву, он еще юношей «решил посвятить свой жизнь исследованию языка, религии, нравов, образа жизни и других этнографических условий финского народа и родственных ему племен».

В 1836 г., когда Кастрён покинул стены университета, Э. Лённрот успел уже собрать руны финского народа — народную эпопею Калевала — и тем еще более воспламенил в Кастрёне желание исследовать финскую мифологию. Кастрён объехал (1838 — 1839) два раза Лапландию, путешествовал по Карелии, Архангельской губ., добрался (1843 г.) до Обдорска и, наконец, в 1845 г. он на четыре года отправился в тундры и снега Сибири, где исследовал языки и наречия самоедов, монголов, ту втузов, татар, остяков и др. В качестве путешественника и доцента он считался на службе нашей Академии Наук. Им составлены самоедская, зырянская, черемисская и остякская грамматики. В области финско-угорских исследований главным трудом Кастрёна является финская мифология. Оставшиеся после него сочинения и материалы опубликованы были на немецком и шведском языках в сериях «Nordische Reisen und Forschungen».

Матиас Алексантери Кастрён (1813 — 1852)

«Обширные его исследования обнимали 30 разных языков и наречий и заключали в себе материалы для 11 грамматических сочинений, не считая финских и лапландских». Долго прожив в отдаленных странах Северной Сибири и испытав всевозможные лишения между полудикими народами, Кастрён, одушевленный чистейшей любовью к науке и своей родине, изучал там наречие и древности Финского народа. Преодолев всю тягость столь важного труда, и увенчанный богатейшим успехом, он возвратился домой. Но недолго суждено было его друзьям и соотечественникам видеть этого ученого мужа и прислушиваться к его поучительному слову. Кастрён умер рано, когда страна возлагала на него большие надежды. «Кастрёна не стало, — писал Я. К. Грот. — Невыразимо жаль».

Кн. В. Ф. Одоевский, занявшись народными песнями финнов, читал Кастрёна и внес предания из финской Калевалы в свою повесть «Саламандра».

К ученым более раннего периода исследования обширной области финской филологии и этнографии относятся еще К. А. Готлунд и Д. Э. Европеус. Первый в бытность студентом в Упсале (1823 г.), явился пред троном шведского короля защитником угнетенных финнов, живущих в Швеции, и нашел сильную опору в кронпринце Оскаре и в епископе-поэте Францёне. Но интриги встревоженных врагов довели короля до того, что он выслал его из Стокгольма. Возвращаясь в Финляндию, заехал в Петербург, где был арестован и отправлен на жительство в Куопио. Однако ж кронпринц оправдал его в глазах нашего правительства, и Готлунд без затруднения получил место лектора финского языка при Гельсингфорсском университете.

Я. К. Грот познакомился с ним и посетил его. «У него неприятная наружность, та же грубая одежда как у Лённрота, та же скромная натуральность в обращении. Его кабинет — любопытная картина. По бедности хозяина, в нем только пара столов, да один стул. Книг и манускриптов много, но, за неимением шкафов, все это вдоль стен комнаты лежит на полу, местами возвышаясь в виде правильно, очень искусно поставленных пирамид».

Готлунд, всюду отыскивая финнов, обратил внимание даже на Украину, но Шёгрен охладил его рвение. «По моему мнению, — писал ему Шёгрен, — ныне уже совершенно тщетно искать в Украине потомков тех финнов, коих Карл XII там нашел, ибо они, без всякого сомнения, давно совсем обрусели. Да и вообще не слыхать, чтобы в южной России жили где настоящие финны. Покойный Раск видел по Волге не финские колонии, а черемисов, чувашей и мордвы».

И Готлундом, и Европеусом издано много сочинений лингвистического или филологически-исторического характера. В трудах их встречаются ценные в научном отношении данные, но вместе с тем они изобилуют и разными «фантастическими измышлениями». В заслугу Европеусу ставится то, что он составил шведско-финский словарь (1853 г.) и ему обязаны открытием новых рун об одном из героев Калевалы Куллерво.

«Моя миссия, — писал Й. В. Снелльман, — будить от смертного сна финский народ, положенный уже в могилу». И он будил его, «как колокол на башне вечевой», будил энергично и последовательно. Его редкая настойчивость, его агитаторский жар объясняются, прежде всего, его происхождением. Снелльман был телом и душой эстерботниец. Финляндцы по их темпераменту делятся на холериков-эстерботнийцев, флегматиков — тавастов, сангвиников — карел и меланхоликов — выборгцев. Эстерботниец рос и развивался весьма самобытно, в стороне от торговых путей и начальнических глаз. Чужой руки над собой он никогда не любил. Борьба с природой, борьба за свой независимость сделала из него человека необузданного нрава, упорного, замкнутого, склонного к насилию и религиозному сектантству. Не знал он ни дворянства, ни крупного землевладельчества.

Отец и мать Иоганна Вильгельма Снелльмана были эстерботнийцы. Родился он на судне в стокгольмской гавани в 1806 г. Учился сперва в Улеоборге, где финский язык был в большом употреблении, а с 1822 г. в Абоском университете, одновременно с Лённротом и Рунебергом. Латинские и иные вокабулы не были для него особенной находкой, почему ему пришлось «самому сделать свой голову».

Университет в Або был полон Портаном, который первый наиболее сильно тронул струны финской национальности. Этот пионер-ученый пробуждал любовь к финской истории, песне и родному языку. Финляндия ходом истории поставлена была в такие условия, что в ней должна была шевельнуться мысль о собственной национальности. Александр I создал из неё особый политический организм, который от Швеции был оторван, а с Россией органически не связан. В то же время по Западу разлился романтизм, возбудивший внимание к народной поэзии, национальным особенностям, к народному языку. В Або это направление не прошло незамеченным. В местных газетах была уже напечатана программа распространения финского языка, указана необходимость введения его в школы и пр. Общество укорялось в отсутствии интереса к национальной жизни. «Мы верим и сознаем, что плохо придется родному краю, если народ не переродится, если весь его организм не обновится, не проникнется новым духом. Любовь к отечеству, к его славе и языку должна воскреснуть»... Так рассуждали некоторые в Або в 1821 — 1822 г. Там уже просили об учреждении кафедры финского языка.

В Або Снелльман сблизился с Рунебергом и Нервандером. Эти даровитые юноши обменивались серьезными мыслями и острыми шутками. «Благ мира сего» у них было мало, но они не унывали, говоря: «если мы никуда не пригодны, то уж в епископы, во всяком случае, пригодимся».

Снелльман был очень некрасив, небольшого роста, со скошенными плечами, с большой головой, широким лбом, резким отрывистым басом.

После пожара 1827 г., университет был переведен в Гельсингфорс. Здесь Снелльман жил вместе с Рунебергом и Фр. Сигнеусом. У них была одна комната с маленькой прихожей. «Салоном» пользовался большой барин Сигнеус. Рунеберг и Снелльман довольствовались прихожей, где помещалась одна кровать. По отношению к этой роскоши приходилось чередоваться: один спал на кровати, другой на полу, или оба ложились на пол. «Мы жили, как два петуха на сорной куче, — рассказывал Рунеберг, — когда они сходятся, то дерутся, а когда разлучаются, то зовут друг друга».

«В Гельсингфорсе так же, как и в последнее время в Або, образовался кружок богато одаренных молодых людей». Начиная с 1830 года это «безыменное общество» получило название кружка субботников вследствие того, что его собрания происходили накануне праздников. Члены его собирались в частных квартирах, для обмена мыслей. Избранного руководителя у них не было и естественно, что гению пришлось «держать скипетр». На сходках царило остроумие и преобладали «спокойный юмор Рунеберга, беспощадная логика Снелльмана и сарказмы Нервандера». Главной целью собраний была литература. Кружок разрастался и в конце концов он вобрал в себя всю выдающуюся университетскую молодежь. Кружок интересовался всем: вопросами человечества, делами родины, иностранными событиями, ходом польского мятежа и пр.; все передовые и современные веяния отражались в нем. Среди шуток и пунша здесь родилось несколько серьезных мыслей: субботники задумали учреждение лицея в Гельсингфорсе и финского литературного общества.

Как всегда бывает, так случилось и здесь: кружок расширился, но он потерял свой прежний задушевный характер, свою независимость; вместо скромного угощения затеяли дорогие пиры, вместо простого обмена мыслей и дружеских споров, начались развязные беседы и шаблонные публичные заседания. Дух отлетел и в 1837 г. «субботники» рассеялись по лицу Финляндии. Субботники в значительной мере напоминают собой московские кружки 40 годов. И здесь и там тот же юношеский идеализм, те же горячие дебаты, посыпанные аттической солью. И здесь и там первоначально иудеи уживались с филистимлянами, но затем их жизненные пути разошлись, и из друзей образовалось два враждебных лагеря. Но была и разница между кружками московским и гельсингфорсским.

Йохан Вильгельм Снелльман

Большая часть москвичей, витая в философских облаках, оставалась равнодушной к практическим и жизненным интересам родины, финляндцы же, с первого до последнего пылали патриотизмом и прославились прежде всего, как люди всей душой желавшие пользы своему краю «тысячи озер».

Другим центром, в котором в то время заметно стал биться пульс общественной жизни, были студенческие «отделения» или «нации», как они назывались ранее. Среди них вскоре выдвинулось отделение эстерботнийцев, в котором заметно сказалось влияние Снелльмана. Он внес в отделение живительную струю, содействовал укреплению в отделении эстерботнического упрямства и развитию оппозиционного духа. В отделениях читались рефераты, поэмы, произносились речи, дебатировались разнообразные вопросы, преимущественно отечественного содержания и патриотического свойства, в роде того: «возможно ли Финляндию сделать финской»? «Шведы, покорив Финляндию, принесли ли более вреда, чем пользы?» и т. д.

Где показывался Снелльман — там неизбежно закипал интерес к финскому языку. В 1833 г. студенты саволакс-карелы решили усердно заняться финским языком. Эстерботнийцы последовали их примеру. Ожидался приезд Государя. Снелльман заготовил речь, которую имел в виду произнести от имени студентов. В ней, между прочим, значилось: «...Мы видим особую милость Провидения в событии, освободившем Финляндию от прежних (шведских) уз, дабы таким путем спасти остатки её языка и тем самым спасти её национальность.

Соблаговолите, Государь... признать финский язык общим языком преподавания и судопроизводства...». Но затеи своей ему не удалось осуществить.

Затем Снелльман, 1835 г., водворяется доцентом философии в университете и начинается длинный ряд его пререканий с консисторией. Вообще замечается, где Снелльман, там, вследствие его кипучей деятельности и новаторства, неизбежная борьба, недоразумения и осложнения. Он желал прочесть серию даровых лекций «Об истинном значении и сущности академической свободы». Ректор воспретил. Снелльман жалуется на него. Вице-канцлер Теслев пригрозил даже высылкой Снелльмана «в Сибирь», но он не унимался.

В 1831 г. он начал издавать журнал «Шпанская муха», проявив и живость ума и критический талант; но летая между кострами светской цензуры в Гельсингфорсе и духовной — в Борго, эта муха скоро опалила свои крылья и погибла.

Снелльман уехал в Швецию. Там он загрустил, что в Финляндии «политика находилась в зимней спячке», цензура душила литературу, а национальный дух едва проявлял себя. Вообще на страну «троглодитов» Снелльман смотрел тогда пессимистически. Переписываясь со своим другом Фридрихом Сигнеусом, он, летом 1840 г., прислал ему замечательное письмо, в котором изложена программа его будущей реформаторской деятельности.

Вот некоторые выдержки из этого письма к Сигнеусу:

«1. Наше бедное отечество, в течение веков не знавшее самостоятельности, доведено до того, что в народе нет никакого патриотизма, ибо образованная часть его (шведская) не имеет ни малейшего интереса к духовному и физическому преуспеянию необразованной части народа (финнов). Оглянись кругом и найди, кого из правящих лиц трогает материальная нищета населения в той или другой местности страны, или кто из университетских деятелей станет сушить свои мозги, работая над просвещением финского крестьянства. Я не говорю уже о легионе тех, у кого не оказывается совести, когда приходится выбирать между интересами родины и жалованием, орденами и пр.

Народная масса, находясь под влиянием продолжительного угнетения, должна замыкаться в себе: — решаются критиковать разве только ленсмана и пастора, но ландсгевдинг представляет собой уже маленького бога, а сенатор — non plus ultra.

Народная масса никогда не выйдет из своего подневольного положения, пока язык суда и преподавания останется шведским. Вот, между прочим, почему не может быть патриотов в образованном классе: они должны выйти из среды народа, и не могут исходить из равнодушной к его судьбе чужой расы. Дух, которым последняя проникнута, наглядно выражается в глубоком презрении прибрежного жителя шведского происхождения к природному финну. Что никто из образованных лиц не сделал после 1809 года ни одного шага, чтобы облегчить участь народа, служит доказательством их патриотизма.

Чиновничья аристократия пресмыкается и угнетает народ.

В настоящее время нет больше возможности исправить то, что упущено. Правительство, фактическое, не позволит этого. Образованные классы не понимают этого. Следовательно, финская нация уже в могиле. Это очевидно всякому уже по одному лицу финна и слышится в его песне, — он знает, что перестал жить. Аксиома, которую нужно отсюда вывести, гласит: Финляндия ничего не может взять насильно: сила образования — её единственное спасение».

Затем Снелльман говорит в письме о своей жизни в Швеции и добавляет: «Вообще здесь почти ничего не знают о нашей стране. Не знают об образе мыслей, о правлении и т. д. Гельсингфорсский университет для здешних академиков тоже terra incognita. Я содрогаюсь, когда думаю об остальном свете, где мы еще меньше значим, чем здесь. Кто станет когда-либо думать о том, как на свете живется таким пресмыкающимся животным, как мы. Никакой устойчивости во внутренней жизни.

Чего только я никак не могу понять, так это то, что вы спите во время предсмертной агонии нации, или вернее сказать, потихоньку засыпаете вместе с ней. Когда я говорю о вас, я говорю и о себе самом. К вышеприведенному я прибавлю: разве вы не видите, что недавнего повышения податей ненадолго хватит грабителям. Если еще не в будущем году наше правительство, по распущении Сената, будет перенесено в Петербург, то это произойдет следующий раз, когда понадобятся деньги, все будет устроено так, чтобы оно соответствовало порядкам, существующим в Империи. Преобразование учебной части в Выборгской губернии уже начато, — потом примутся за гофгерихт, так как русские должны судиться по-русски. Оттуда же идет преподавание в университете по-русски и т. д. Впрочем, сравни это с только что принятыми объединительными мерами в Польше и Остзейских провинциях. Правительство не настолько недальновидно, чтобы, усматривая в будущем опасность, не стараться предупредить ее».

Спасение Финляндии он видел в подъеме национального сознания финнов и в обосновании будущности страны на всестороннем развитии сил этого народа.

В другой раз Снелльман высказался еще определеннее: «От нашей национальности отрывается по кусочку ежедневно, и наша грубость, наша натура такого свойства, что это делается без всякого сожаления. Православные русские становятся нашими чиновниками. Русский язык в наших учебных заведениях — главнейший из обучаемых языков. Финскому обучаются незначительно. Шведский совсем не учат. Теперь ждут, что историю и географию будут преподавать на русском языке. Многие власти ведут уже переписку на русском языке. Так, например, лоцманское ведомство, почтовое ведомство, канцелярия ген.-губернатора и др. губернаторские учреждения. Теоретически ясно, что все старания будут приложены для этого. Это все естественно. Государство, как Империя, не может у себя, у самой столицы терпеть чужой язык, чужие законы, чужую религию. Те, которые говорят: будем лишь молчать, и нас забудут, тех я считаю безумными людьми, которые не видят, сколько сделано в течение сорока лет, или не думают о том, что непременно должно случиться. К совершившемуся я еще добавлю, что ежегодно все больше земли попадает в русские руки, что скоро вся мануфактурная и мелочная торговля пойдет через Петербург, почему большинство купцов и приказчиков, даже многие торгующие крестьяне уже русские по языку, образу мысли и нравам. Но, как сказано, это естественно.

Всему этому надлежит быть. Сами мы этому способствовали своей непривычкой справляться с собой.

Будет ли это продолжаться? Сомневаюсь, что будет иначе. И если это продолжится «200 лет», то едва ли хоть один лютеранин, тем менее финн будет жить в Финляндии. Говорят, что через 50 лет конец эстонству, латышеству и лютеранству в Прибалтийских провинциях».

Из Швеции Снелльман едет в Данию, Германию и Швейцарию. Много занимается. Возвращается в Стокгольм. Принимает участие в некоторых изданиях, полемизирует по разным вопросам и составляет серьезный трактат «О государстве». В главной идее он примкнул к Гегелю, но со свойственными Снелльману оттенками и особенностями. Основу государства он видит в нации и её духе. Индивидуум обязан работать на пользу своей нации, её самостоятельности и счастья. В этой работе ему помогает любовь к родине. Деятельность индивидуума должна согласоваться с духом нации, её обычаями, требованиями и нуждами. Дух нации в конце концов представляется Снелльману той окончательной нормой, которая направляет политическую деятельность каждого. Духом нации обязаны руководиться и государственные деятели, и законодатели. Нация предъявляет требования, нация же изрекает одобрения.

Выработанные за это время убеждения ставят Снелльмана в лагерь либералов, ибо он в своих сочинениях проводил «требование религиозной свободы и уничтожения государственной церкви, отстаивал права наследования незаконных детей, установление свободы промыслов и уничтожения цехов, пропагандировал развитие дела народного образования, и наконец, указывал на необходимость упразднения дворянских привилегий и т. д. Что касается политической свободы, то он признает её значение и находит, что распространение её на большее число граждан имеет последствием развитие и подъем национального духа. По его же мнению, политическая свобода не оправдала возложенных на нее надежд, и что дарование её предполагает достижение народом более высокой, сравнительно, степени просвещения».

Снелльман делается одним из виднейших представителей своеобразного финского племени. В Швеции Снелльман успел приобрести имя, и сородичи начали дорожить им. «Делайте, что хотите, — пишет Арвидссон, — но во что бы то ни стало, устройте так, чтобы удержать Снелльмана у себя! Я согласен, что этот человек одержим бесом упрямства, но это способнейшая голова и притом это человек, проникнутый горячей любовью к родине».

Снелльман возвращается в Финляндию. Стокгольмские друзья провожают его и один из них сказал при расставании: «В Финляндии ты будешь повешен, или же сделаешься членом Сената». Последнее оправдалось, но лишь после того, как власть долгое время смотрела на него, как на человека, достойного виселицы.

Вид города Куопио

На Снелльмана смотрели как на бунтовщика и фантазера, но он этим не смущался. Как лицо беспокойное, он не был допущен в университет. Он удалился в г. Куопио, приняв там должность ректора высшей элементарной школы. Там же он задумал издавать газету «Сайму». Его приезд в Куопио и его решимость издавать газету — были, конечно, событиями в провинции; и не только там: его боевая публицистическая деятельность сделалась большим финляндским культурным фактором сороковых годов и главный период пробуждения финской национальности, пожалуй, справедливо было бы отметить, как «время Снелльмана».

«Твоя «Сайма» — это монумент, определивший и определяющий эпоху, — писал один из его корреспондентов. Ты затронул вопросы, которые никогда прежде не вызывали у нас столь общего и серьезного внимания»... Корреспондент был прав.

В первом же номере «Саймы» естественно было встретить его вероисповедание. В статье об организации в Финляндии истинно национального образования он жалуется, на неимение в крае национальной литературы. «Культуры целой нации, — писал он, подобно нашим славянофилам, — не может быть исключительно заимствованной, она должна проникнуться национальным духом. И так как язык есть выражение мыслей и чувств народа, то культура обязана излагаться на языке родном для народа. В виду того, что образованный класс Финляндии по языку чужд народной массе, то его просвещение не зиждется на национальной почве, а его литература не способна внушить народу истинной любви к родине и науке. Литература — вытверженный урок, образование — произведенный заем».

Немедленно после своего выступления на поприще публициста, Снелльман в длинном ряде статей развил необходимость постепенного введения финского языка в преподавание. Далее, Снелльман находил, что шведское население должно постепенно слиться с финским племенем и тем загладить вековые несправедливости, причиненные финнам. Пропаганда Снелльмана становилась все горячей и настойчивей. «Знайте, молодые люди, — писал он, — что с этой минуты каждое шведское слово, сказанное вами, должно считаться в некотором отношении ущербом для финской литературы, для славы финского имени и для вашей собственной. Только родной язык может дать место в мире вашим произведениям и вашему имени».

В молодом увлечении, он понятие «национальный» отождествлял единственно с понятием «финский» и требовал, чтобы в Финляндии один только финский язык считался национальным. Язык большинства находился в пренебрежении. Это препятствовало распространению образования, это было несправедливо, — горячился Снелльман. Тут таится опасность для политического существования нации. Финны лишены выгод участия в управлении краем; они поэтому теряют интерес к сохранению и развитию общественного строя Финляндии. Все это уменьшает также их охоту и способность к труду. Вы готовите Финляндии участь прибалтийских провинций. Надо, чтобы финское племя перестало чувствовать себя пасынками в родной стране. Монополию шведов на высшую культуру в крае следует прекратить. «Что мешает финскому языку быть официальным? —спрашивал Снелльман. — Почему его не допустить языком преподавания? Ведь он признан же пригодным для религиозных наставлений народу. А если на нем излагается Св. Писание, то можно поучать тройному правилу и мудрости Эвклида».

Снелльман был убежденным гегельянцем. Философия Гегеля на Западе и в России много содействовала пробуждению национального движения. Ту же заслугу она оказала в Финляндии.

В «Сайме» талантливый публицист и «оракул из Куопио» ратовал не только за право финского языка, но и за женское образование, за установление гласности в деле управления казенными средствами, за дробление земли и многие другие вопросы. Поощряя прорытие Сайменского канала, он прибавил: если проведение канала потребует больших издержек, земские чины могли бы установить чрезвычайные подати. Подобные намеки на сейм, как опасные для того времени, проводились, конечно, контрабандой. В «Saima» Снелльман разоблачал многочисленные недостатки существовавших порядков, с оружием сатиры нападал на мещанскую мелочность своих соотечественников, беспощадно бичевал их ограниченное самодовольствие и пробуждал в образованном классе нации интерес к мировым и отечественным вопросам и сознание солидарности с народной массой. «Сайма» настаивала, наконец, на том, что прошла пора господства шведского духа в этом крае. «С некоторого времени это сделалось песнью всех здешних газетчиков», — прибавляет Я. К. Грот, характеризуя этот орган в 1844 г.

Как пылкий борец по закалу своего характера, Снелльман не мог не схватиться в бодрой полемике с наличными газетными силами края. И действительно, он находился в самой ожесточенной и заносчивой борьбе с ними. На вопрос, обращенный к Снелльману, зачем он пишет часто язвительно и злобно, он ответил: надобно же подумать и о средствах, как привлечь подписчиков; у нас одними кроткими рассуждениями не заманишь публику; надо подмешивать соли, чтобы иметь доход от газеты. И он не давал покоя «семи» мудрецам, заведовавшим семью газетами края и праздновавшим свои «именины в день семи спящих дев». Щелчки (knäppar) щедро раздавались направо и налево. Он говорил, что у них нет определенной программы и ими руководит одна нажива. В полемике он называл предмет их собственными именами, находя, что истина не нуждается в позолоте. Сдерживала его лишь цензура.

Изба с обстановкой 30-х годов

Так писал и действовал Снелльман. И ранее его требовали равноправия для финского языка, но лишь его сильное слово встретило живой отклик. Он сумел высказаться настолько энергично и талантливо, что его мысли проникли в сознание читателей и возбудили энтузиазм в молодом поколении, среди которого он имел многочисленных и восторженных сторонников. Студентам он представлялся образцом совершенства; его изучали, за ним следили, чтобы запечатлеть в памяти его слова, его черты. Каждое его замечание всасывалось в кровь и плоть молодежи. Его биография была всем им известна.

Борьба, начатая Снелльманом, заинтересовала также и П. А. Плетнева, который в своих письмах к Гроту неоднократно касался её. Плетнев оценивал ее, конечно, со своей русской точки зрения и желал, чтобы из этой национальной борьбы на окраине была извлечена какая-нибудь польза для Империи. «Как-то принято будет нами это антишведство? — спрашивал Плетнев. — Ужели оно заменено будет финством? Нет, уж не воцарится ли тогда россиянство?» — мечтал наш благородный патриот. Миновало полстолетия и должны отметить, что ни «россиянство», ни русский язык не заняли там подобающего им места. Далее Плетнев, оценивая Снелльмана, признавал его человеком очень умным, даже гениальным, хотя в то же время подозревал в нем что-то булгаринское.

Несомненно, что «Сайма» сильно всколыхнула общественное мнение края, и многие были увлечены её стремлениями. Даже Фр. Берндтсон, недавно прибывший из Швеции, придал своей газете (Morgonbladet) фенноманскую окраску.

Никакой партийности при этом не замечалось в вопросе о языке и к литературному и научному труду на пользу развития финской литературы относились с интересом, отвечающим патриотическому настроению, которое занимало все умы. «Гельсингфорсский Утренний Листок» признал, что образование края надо упрочить на национальной основе, что первым условием образования служит язык и национальным языком должен быть финский, что образованному классу придется пожертвовать своим шведским эгоизмом. Одним словом — фенномания выдвигалась самым определенным образом. Каждому гордому шведскому чиновнику рекомендовалось освоиться с финским языком. В «Гельсингфорсской Газете» (H-fors Tidningar) за 1845 г. появилось даже трогательное воззвание 3. Топелиуса к «Финляндским матерям». Он просил их учить детей финскому языку, возбудить в них любовь к родине, воспитать новое поколение, которое озаботилось бы примирением образования с народом. Вас не просят запрещать детям говорить по-шведски. Пусть шведское образование останется для них дорогим, как и прежде. Нет, учите их любить свой народ, предпочитать его другим народам, предпочитать свой язык другим языкам, любить свой край более других стран на земле.

Сильный всегда имеет и сторонников, и противников. Снелльмана много бранили, но с ним считались. Он же держал себя диктатором и потому неудивительно, что врагов у него было легион. «Много глупцов, любящих ходить на помочах», заметил один; и такая «публика охотно платит за всякую дрянь», прибавил другой. А в результате: в Гельсингфорсе только и разговора, что о национальности; составляются проекты и планы, самые мелочные и безрассудные, в особенности среди молодежи... В семье отцу приходилось бороться с родным сыном, причем не помогал даже отцовский авторитет. «Раскол в области языков у нас можно считать как добром, так и злом. Без этого раскола мы бы стояли на одном уровне развития с остяками», как выразился М. А. Кастрён.

Началась новая полемика. Она велась неофициально, в частных письмах близких знакомых, и представляет для нас, русских, особый государственный интерес, так как раскрывает задушевные стремления главных деятелей рассматриваемой эпохи.

Возражение друзей заставили Снелльмана написать (1 окт. 1844) М. А. Кастрёну длинное письмо. В нем обращают на себя внимание, между прочим, следующие строки: «Было бы малодушием стараться уверить себя, будто пробуждение национального сознания в угнетенном народе может совершиться без того, чтобы народ ipso facto не вступил на путь оппозиции. Такое сознание есть, напротив, ни что иное, как возвращение этого народа к самому себе, т. е. тут предполагается и действительно существует противоположение.

«В Финляндии тянут бесконечную песнь о том, что сделали из нас шведский язык и германская литература. Но они, во 1-х, до сего дня ничего ровно не сделали. Если не согласен, то скажи, что мы значим для истории, для человечества? Во 2-х, германизм для нас только средство. Из средства же не следует делать цели. Хорошо говорить: дать средство значит дать цель. Это верно только в том случае, если средство дает возможность достигнуть высшего. Германская культура, именно в качестве таковой, не может пойти дальше, она не может достигнуть своего высшего развития в не-германском племени. Но она может в нем раствориться. Хвали поэтому прошлое...

«Наша культура — чужой дар, она нас не поддерживает. Как бы мы ни старались выработать ее наподобие того, чем она является у создавшего ее народа, мы никогда не достигнем большего, чем уже достигли, т. е. слабого, часто карикатурного подражания. Германцы не настолько кротки, чтобы спокойно оставаться на одной точке и позволять нам двигать вперед их дело».

Кастрён ответил: «Только одно дает мне силы жить. Я решил доказать финскому народу, что мы не составляем изолированного народа страны болот, отторгнутого от света и всемирной истории, и находимся в родстве, по крайней мере, с шестой частью человечества. Составление грамматик не есть моя главная цель, но и без грамматик цели достигнуть нельзя».

«Ты говоришь: необходимо вызвать оппозицию... Но для того, чтобы она была прочувствована, она должна иметь политический характер. Если же привести такую оппозицию в действие, то неизбежным последствием окажется гибель Финляндии, т. е. как раз противоположное тому, чего добивалась бы оппозиция. Твоя же «Сайма» существует лишь до тех пор, пока считается безвредной, или другими словами: пока она не слишком популярна. По её прекращении наступит, надо полагать, еще большая вялость. Бог знает, что само по себе лучше, но мне все-таки кажется, что истинная мудрость заключается в том, чтобы даже в худшем случае иметь смелость жить для своего отечества. В настоящем нашем положении главной задачей должно быть стремление возбуждать и поддерживать проснувшуюся любовь к стране болот. Кто же не понимает, что «Сайма» имеет в виду именно это. Но она хочет достигнуть цели посредством оппозиции, а это, в сущности, оппозиция против самой Финляндии, против её жалкого положения в настоящее время. Говоря правду, надо сознаться, что «Сайма» подействовала таким путем на многие, особенно же молодые умы. Но большинство людей, по крайней мере здесь, на месте, и особенно в университете, думают иначе: говорят что «Сайма» заставила молчать воображение и показала доброму народу, что Финляндия была ничем, есть ничто, и, вероятно, тем и останется. Этих следует предоставить самим себе. Надо стараться действовать на молодежь. В молодых начали пробуждаться патриотические порывы; их следует поддержать и спасти от возможной порчи. Но для этого требуется меньше законов и больше Евангелия, меньше отчаяния и больше мужества, надежды и упования. Финн умеет отчаиваться — это для него не ново, но надеяться он редко осмеливается, а в этом — наше несчастие. Каждый человек, молодой и старый, знает, что здесь пахнет горелым. Но старые думают: «Пусть горит». А молодые говорят: «мы не можем потушить огня». Но скажи им, что они могут, — и в мальчиках явится храбрость, и они, как ни в чем не бывало, спасут дом. Детей мы будем производить, книги будем писать, любовь к отечеству мы будем пробуждать и поддерживать; мы будем работать каждый в своем городе по мере сил своих, и Бог не оставит нас. Но прежде всего мы должны спасти свой язык, как главное условие сохранения нашей национальности».

По мнению Кастрёна, это — «один из самых щекотливых вопросов, так как насильственным изгнанием шведского языка открывается место для третьего языка, и это в такое время, когда финский язык еще далеко не достиг того развития, которое сделало бы его народным, в качестве официального языка. Но мы будем работать и разрабатывать язык и достигнем того, что, со временем, его можно будет употреблять в качестве прекрасного государственного языка. Все имеет, все требует определенного исторического развития».

Руководящая мысль Кастрёна выясняется словами о финском «государственном языке». Его взгляд на шведскую культуру был определен им еще полнее в лекциях о Калевале. Он там говорит, между прочим: «Конечно, шведы выказали нам много доброжелательства, но не трудно видеть, что в нас они любили больше всего только свой собственную честь. Вряд ли они уважали в нас национальность; они не сделали ни одного шага, чтобы оживить те силы, которые находятся в тесной связи с нашим существованием, как единого цельного народа. Они, напротив, всегда старались убедить нас в том, что только благодаря им мы стали тем, что есть, а без них мы были бы ничем. Им удалось возбудить в нас недоверие к своим собственным силам и презрение к своей национальности. Чтобы нам не остаться только тенью шведов, необходимо отделиться от них; это также ясно, как то, что ребенок должен отделиться от семьи, чтобы развить свои способности. Финская легенда рассказывает об одном юноше, который как-то пожелал учиться петь. Он долго брал уроки пения у одного знаменитого учителя, но пение выходило только детским лепетом, оно было без выражения и не могло нравиться. Тогда молодой человек обратился к Маналайнену, прося выучить его благородному искусству пения. Маналайнен удалил мальчика от семьи и оставил его одного в пустыне. И тут-то он выучился петь даже лучше самого Маналайнена. Наши прежние отношения к шведам для нас то же, что зависимость молодого человека от его учителя».

В одном из писем к Снелльману проф. Тенгстрём высказал сомнение в том, чтобы финны, в виду невыгодно сложившихся условий и особенностей народного характера, способны были выработать сильно выраженную национальность. Тенгстрём советовал «разумно ограничить» стремления, добавляя: «Мы, финны, в собрании наций составляем крестьянское сословие по отношению к другим народам, стоящим на более высоких ступенях культурного развития, так сказать, аристократическим нациям».

Отвечая на это письмо, Снелльман, между прочим, говорит: «Я не хочу признавать необходимости разумного ограничения, когда вопрос идет о стремлениях к тому, что составляет самое высокое в жизни человека и человечества. Несправедливо отчаиваться, ибо самое стремление есть победа и вознаграждает само себя. Нужно, понятно, подчиняться законам истории, но только для того, чтобы искать новых исходов и с надеждой смотреть на будущее. Коротко говоря: ограничение возможно на время, но цель должна оставаться единой на веки».

«В истории развития человечества финнам, конечно, никогда не суждено быть французами. Что касается нашего национального характера, то он, без сомнения, довольно тяжел, но, в то же время, отличается настойчивостью в работе. Это, по моему мнению, дает право сделать два следующих вывода: во-первых, сколько бы ни работали, никогда не будет излишним разводить и поддерживать огонь; во-вторых, раз огонь запылает, не так то скоро его потушишь. Кроме того, многие из недостатков нашего национального характера объясняются состоянием отчаяния, в котором пребывает большая часть нашего народа. Порыв живительного духа еще никогда не оживлял его. Патриотизм, или, вернее, национальная ненависть проявлялась в нем только кое-где, как об этом свидетельствует наша военная история. Пусть только народ почувствует, как один человек, и — кто сумеет предсказать, — что из этого выйдет.

«Говорят: пафосу много, — в сущности же его еще слишком мало. Ничто великое не двигалось на свете без энтузиазма. По всей вероятности, этот энтузиазм не скажется благотворными последствиями в настоящем поколении, но это может случиться в будущем. Попробовать не мешает. Наше прошлое свидетельствует, что пассивные черты народного характера сослужили хорошую службу в борьбе с чуждыми влияниями. Очевидно, фенноманство пока еще терпимо свыше. Может наступить время, и оно придет, когда воззрения изменятся. Терпимость определяется политическими соображениями. Но политики всегда обманываются в своих расчетах, когда, давши пробудиться, национальному духу, надеются направлять его впоследствии по своему произволу. История полна доказательств противного. В этом сказывается «хитрость разума». А то, что такое благоприятное нам настроение замечается именно теперь, есть указание Провидения. В этом я глубоко убежден».

Как все это неожиданно и поучительно для русских, так долго остававшихся почти глухими к тому, что говорилось в Финляндии. Наше правительство, предоставив свободу развития финской народности, стремилось, конечно, к прочному сближению новой окраины с центром Империи. Нет, — ответили Снелльман, Кастрён и др., — вы сняли семена оппозиции, которую вам более не направить по своему усмотрению.

В этот период (1844 — 1849 г.) Снелльман наиболее поработал для родины. Партии он тогда не образовал, но выработанные им положения легли в основу фенноманской программы. Из его искры возродилось пламя.

В числе лиц, не разделяющих многих воззрений Й. В. Снелльмана, находился выходец из Швеции Арнель. Там он сделал блестящую карьеру, заняв место статс-секретаря по военным делам. Это был человек недюжинных способностей. В Финляндии ему пришлось снискивать себе пропитание службой в газетной редакции и книжном магазине, а также исполнением обязанности делопроизводителя в Экономическом обществе.

В письме Арнеля (19 — 31 марта 1846 г.) читаем: «Многие из наших соотечественников были в восторге от его (Снелльмана) «Путешествия по Германии» — только не я. Его — «Теория государства» — всем известные общие места. Как редактор газеты он дерзок, беспокоен, гонится за популярностью и проповедует коммунизм. Прочтите его статьи о казенных мызах, о лесной экономии, о дроблении поземельной собственности и т. д. Если прочтешь до конца, начинает тошнить... Финляндские газеты — фенноманы. Но я понимаю тех, которые пишут по-шведски. Они проповедуют ненависть ко всему шведскому, что имеет свои хорошие стороны, но приводит к ненависти к высшим классам... Только революционеры могут проповедовать ненависть к людям, не говорящим по-фински. Это якобинцы в шкуре финских баранов». Арнель советовал действовать на «Сайму» бичом сатиры. Это письмо Арнеля было передано кн. Меншикову — Котеном.

«Фенноманский предводитель» давно уже был бельмом на глазу многих. На него косились в университете и в Сенате. Из Петербурга приходили недобрые вести: Снелльман не пользовался благоволением ни кн. Меншикова, ни гр. Армфельта. Князю успели внушить мысль, что финские патриоты стремятся объединить все финские племена.

«Сайму» запретили (1846 г.). Некоторые о ней искренно пожалели. «Память о твоем любимом детище, — писал проф. Тенгстрём, — сохранится у нации». «Невыразимо уныло раздается в моих ушах колокольный звон по убиенному финскому духу» — значится в письме Фр. Сигнеуса. — Но наиболее вдумчивое слово прочел над покойным изданием профессор Нервандер.

Йохан Якоб Нервандер

«Я не могу считать искусственно вызванное фенноманское движение за рассвет, за пробуждение зари», писал он редактору «Саймы». Почему? «Во 1-х: Финляндия не самостоятельна, никогда и не была самостоятельной. Финны, конечно, особая народность, так как говорят на своем языке, но нации они не составляют, так как не имеют истории. Но раз народность не принадлежит к числу наций, то она не сумеет создать, а меньше всего по заказу вызвать к жизни национальную литературу. Во 2-х: на основании вышеизложенного следует прийти к заключению, что Финляндия, прежде всего, должна сделаться самостоятельной, но самостоятельности нельзя достигнуть одними только проповедями о создании национальной литературы. Конечно, в былое время народы сражались за книгу, за свой Библию, но ни один народ не сражался еще за свой грамматику. В 3-х: национальная литература не может принести пользы, если народ беден и немногочислен. Бедность и немногочисленность населения губят литературу шведов и датчан; сознание такого положения вещей и вызвало к жизни идею скандинавизма. И однако, шведам и датчанам не приходилось начинать все с начала, как это приходится делать нам. Финский язык, в качестве языка литературного, не мог до сей поры произвести на свет ничего, кроме азбуки. Если ты веришь в возможность финской литературы, то, стало быть, ты. допускаешь национальную культуру и литературу у эстонцев и лапландцев. В 4-х: каким образом может финский язык вытеснить в Финляндии шведский, когда ни шведы, ни финны, собственно, страной не владеют. Чтобы распоряжаться в доме по-своему, надо владеть этим домом. Если шведское меньшинство воспротивится проповедуемой перемене, — а это случится, если заставит нужда, — разве тогда возможно, хотя бы даже этого пожелала вся масса недворянского населения, уничтожить шведский язык, не уничтожив одновременно и финляндского дворянства? Только революция финнов против шведов могла бы привести к таким результатам, но Россия очень дурно отнеслась бы к революции в Финляндии, хотя бы эта революция и не касалась, собственно, русского правительства. В 5-х: еще ни в одной стране даже самостоятельной, языку большинства не удавалось вытеснить живого языка культуры. Поэтому я сомневаюсь, чтобы такой опыт удался когда-нибудь и в Финляндии. В 6-х: конечно, идея народности неразрывна с представлением, что народ имеет свое отечество и говорит на своем языке. Таково правило; но раз народ лишился которого либо из двух условий своего бытия, то трудно быть уверенным в том, что он когда-либо сможет возвратить себе потерянное. У человека две ноги, говорит естествоиспытатель, но, если человек лишится которой либо из них, ему приходится всю свой жизнь скакать на одной. Евреи — народ, у которого своя национальная литература и история, но у них нет своей страны. У финнов нет истории, нет национальной литературы, но у них есть своя страна. Предъявляемые упомянутыми двумя народами притязания на получение недостающего им, конечно, не безосновательны, нетрудно сказать, который из двух предъявленных суду истории исков должен разрешиться скорее. В 7-х: упомянутый только что процесс должен, по крайней мере, вестись самим тяжущимся, а не адвокатами. Ты, Р. Тенгстрём (сын), Эльмгрен, Берндтсон, вы все не в состоянии понять финской книги без словаря и не можете на финском языке написать страницы без ошибки. Разве, по-настоящему, пристало вам быть ходатаями за финский язык? Если у войск-нет собственных предводителей, и оно должно искать их в чужих краях, битва не может быть выиграна в его пользу. Разве случалось в истории, чтобы демократия побеждала, имея предводителями аристократов. Разве у ирландцев, в их борьбе за свой самостоятельность, стоят англичане? Разве поляками руководят русские? Нет, импульс и давление должны исходить в данном случае от самих финнов. Если этого нет, то, стало быть, движение преждевременно».

Лишенный газеты, Снелльман просил своего друга Лённрота начать издание журнала (Litteraturbladet). Тот согласился. Снелльман вновь сделался фактическим руководителем печатного органа, но опять ненадолго и без прежнего успеха.

Снелльман стал бедствовать. «Придется встать за прилавок», — сказал он. И действительно, обстоятельства побудили его принять место помощника заведующего торговой конторой у купца Бёргстрема. Прошло более двух лет. Наступило новое царствование. Колесо счастья повернулось, и мы увидим Снелльмана сенатором.

Финляндия переживала переходный период, дни перелома. Таял вечер её безмолвной жизни и наступало утро, обещавшее радостный, плодотворный, трудовой день. На работу вышли уже Лённрот, Рунеберг, Снелльман... Пришел и Фридрих Сигнеус. Он брался за многое и потому сомневались в пользе его деятельности. Он был поэтом, но, — говорят критики, — его произведения прошли бесследно; он был оратором и слова его прошли, как пурпуровые облака по горизонту; он странствовал по пустырям финской истории, но более в качестве ботаника и пейзажиста. Он был критиком, но обыкновенно не видел разбираемого предмета. Наконец, он подарил Гельсингфорсу свой музей, с которым город не знал, что делать.

Конечно, Сигнеус второстепенная величина и его влияние нельзя ставить рядом с влиянием Снелльмана, Рунеберга и др., но деятельность его в период пробуждения национализма была, несомненно, полезна и его следует отнести к числу благородных «будильщиков» края, так как он оказал заметную услугу, подраставшему поколению, своими многочисленными общественными речами.

Он вырос в отцовском доме, в котором сильно вкоренилась любовь к родине. Назначенный епископом, его отец с горячей любовью уговаривает финнов не стыдиться своего отечества, а стараться прославить его и тем приобрести общее уважение. Надо полагать, что влияние дома сказывалось в том, что «отечество» для Фр. Сигнеуса осталось «невестой его юности». Живя у отца, Фридрих Сигнеус видел «чудный берег Невы» и ему казалось, что она, подобно викингу, одетая в синевато-стальной панцирь, спокойно стремилась к венецианскому заливу севера...

С берегов Невы Фр. Сигнеус попал в число студентов в Або, где, благодаря сочинениям Арвидссона, журналу «Мнемосин» и финской газете Р. Фон-Беккера (Turun Viikosanomat) чувство патриотизма шевельнулось уже в лучших студентах, а благодаря трудам Портана финское направление стало обозначаться в местной литературе. Новое настроение задело Фр. Сигнеуса и он вскоре стал жалеть, что дух молчания господствовал в среде студентов и не было у них общей цели. Их интересы поглощались исходом экзаменов, а в течение курсов не прекращались попойки и грубые выходки.

Молодым преподавателем истории Фр. Сигнеус попадает в Фридрихсгамский кадетский корпус, где господствовала строгая военная пунктуальность и треск барабана призывал его на лекции. В своей аудитории он нашел группу веселых и беззаботных юношей, восприимчивых к возвышенным воззрениям, юношей, принадлежавших к уважаемым семействам Финляндии. Дуновение больших городов не успело еще запылить их чистых сердец. — Фр. Сигнеус начал свои чтения, и слушатели почувствовали, что он принес с собой из внешнего мира веяние свежего ветерка. Он заявил, что он не друг «великих армий, а всегда готов примкнуть к тому единичному воину, который отчаянно борется за правое дело». Со времени Сигнеуса финляндский кадетский корпус несколько определеннее стал чувствовать свое призвание защищать честь родины, хотя надо прибавить, что корпус и ранее был хорошим рассадником преданных Финляндии воинов.

С 1839 года Фр. Сигнеус устраивается в университете, в качестве профессора эстетики и новой литературы. Здесь он расширяет поле своей исторической работы. «За деньги и добрые слова» офицер Фуругельм достает ему из архива нашего генерального штаба мемуары Спренгтпортена. Найдя в них горячие отзывы о Финляндии, Фуругельм допускает в нем стремления к её самостоятельности и здоровый патриотизм, а не одно оскорбленное самолюбие. «Ничего нет удивительного в том, — пишет Фуругельм, — что до сих пор к Спренгтпортену относились несправедливо, так как только нынешнее поколение могло понять его... Мне думается, что самостоятельная история Финляндии должна признать его отцом финского дела».

У Спренгтпортена одним поклонником и последователем стало больше, и этот поклонник носил русский военный мундир.

Фредерик Сигнеус

Фр. Сигнеус как историк, усвоив себе финскую патриотическую точку зрения, не желал ограничиться рабскими компиляциями; кроме того, его никогда не покидало горячее желание добыть финнам должное признание в летописях народов. Он не удовлетворился также ходячим мнением, осуждавшим Г. М. Спренгтпортена, находя его богато-одаренным патриотом. Спренгтпортен приобрел нового красноречивого апостола своего особого патриотизма. Сигнеус посвятил панегирик воину Иоакиму Дункеру, осыпав его похвалами в гиперболических выражениях, превзойдя на этом пути напыщенные похвальные слова шведской академии наук, всегда подымавшей до небес избранных своих героев. — Сигнеус тем более не жалел красок для исторических своих портретов, что держался воззрения: история есть биография выдающихся людей; история Швеции — история её королей. Он готов был финскую армию олицетворить в Дебельне и Дункере, абоский университет — в Портане. Вообще Фр. Сигнеус постоянно парадоксален. По его мнению, потерей своей самостоятельности, Финляндия спаслась от уничтожения; в деле завоевания края католицизм оказался сильнее меча; запоздалое появление финнов в истории не что иное, как естественное последствие неспособности финнов создать государство. И. т. д.

Фр. Сигнеус, несомненно, был патриотом, но, воздав своим сородичам должное за их хорошие качества, высказал по адресу финского народа несколько нелестных замечаний, назвав его суровым и подозрительным, злобным, бессовестным, склонным отрезать честь и славу от своих лучших представителей; он называл его «добрым народом, полным злобы».

Далее Фр. Сигнеус доказывал неизбежность «развода» Финляндии с Швецией, находя, что нечто большее разделяло их, чем Ботнический залив.

Как добрый сын своей родины, он радел о её чести; каждое мнимое или действительное оскорбление её призывало его к перу — оружию. Во многом космополит, он являлся первым «призывным», когда пятналось знамя Финляндии.

Надлежащее место Фр. Сигнеуса было на ораторской трибуне. Он был поэтом, но можно сомневаться, чтоб его муза была законной дочерью чистых муз, настолько она была неряшлива в своем наряде. Он много писал, как историк и публицист, причем исходная точка бывала хорошо избрана, часто проявлялась находчивость и верно намечалась цель, но обсуждение предмета всегда шло туманным извилистым путем, с большими и утомительными отклонениями в сторону. Его всегда трудно понять; в чтении он не влияет. «Это была река, — говорит 3. Топелиус, — с определенным направлением, стремительная, но очень порожистая и брызги её волн постоянно шли через край. Но живое его слово с кафедры производило впечатление». «В печати, — говорит современник, — его слово было гипсовой маской его живых выражений. В печати он бледен и холоден. В живом его слове чувствовалось сердце и сила».

Я. К. Грот — сослуживец и хороший знакомый Сигнеуса, — признавал в нем ораторский талант, но изложение его находил путанным, темным, переполненным кудрявых фраз. Обычно он читал по тетради. Декламация и голос его были неудовлетворительны, но аудитория наполнялась. Видимо, требования были не велики.

Часто выступал Сигнеус в университете, на празднествах, в церкви на похоронах, на студенческих пирушках. Все это, конечно, делалось и другими ранее его. Но до него общественная трибуна воздвигалась для иных целей. В речах Фр. Сигнеуса финляндцы впервые услышали суждения по многочисленным злободневным вопросам, в художественно-развитой форме. Политики он еще не касался, но он говорил о родине, воспламеняя сердца юношества. С его времени ораторское слово стало силой и много содействовало свободе мысли. Свободное слово стало проникать в общественную жизнь. Это заслуга Фридриха Сигнеуса, значение которой не в состоянии был оценить лишь цензор, — иронически добавил Зах. Топелиус.

Другая заслуга Фр. Сигнеуса заключается в том, что он сумел поставить студентам общую патриотическую цель достижения, указать им более достойный предмет для борьбы, чем обычные возмущения против ректоров и бунты против полиции или патрулей русских войск. Достиг он этого устройством общих студенческих празднеств в память отца фенноманства X. Г. Портана.

Празднество задумало (1839 г.) эстерботническое отделение студентов, куратором которого состоял Фр. Сигнеус. Они в первый раз пригласили к себе представителей остальных студенческих отделений (землячеств). Движущей пружиной торжества явился Сигнеус; он произнес сильную блестящую речь и ею Портан сразу из области литературы и науки перешел в общее финское сознание и сделался объединяющим звеном для всех, заинтересованных существованием финского народа. Чествование Портана явилось вкладом в те общественные вопросы, которые стали тогда часто подыматься. На празднестве был дан толчок пробуждавшейся и возрождавшейся родине. Речь зажгла студентов и их сердца забились для высоких и чистых целей жизни. Девятый ноябрь повторялся затем ежегодно в студенческой среде, объединяя их в мыслях о будущности и славе Финляндии. Объединение привело к постановке памятника, который с 1864 г. красуется в Або и свидетельствует о прекрасных порывах финского студенчества.

Сигнеус не был фенноманом, но он сыграл в этом движении заметную роль, поддержав идейную основу национального движения в крае и развив его духовное значение.

На одном из подобных портановских торжеств, 3. Топелиус прочел свое стихотворение «Мы свободный народ духа», которое с того времени начало свое зажигательное действие на молодежь, повышая её патриотическое настроение. В своих воспоминаниях проф. К. Г. Эстландер впоследствии признается: «мне это казалось опасной, нездоровой и напыщенной гиперболой говорить без всякого благовидного повода «о величии и славе нашего края», но когда примешь во внимание, что мысль юноши мечтательна и преувеличена, прибавляет он, то слова Топелиуса не столь уж несправедливы».

Так исподволь пробуждали свой народ от долгого сна лучшие его сыны.

Финское национальное движение проявило себя настолько определенно, что уже в конце сороковых годов оно обратило на себя внимание в Швеции, где стали вдумываться в него и считаться с ним. В этом движении правильно усмотрели оппозицию на два фронта, так как несомненно, что фенномания подымалась одновременно против всего шведского и русского.

В этом отношении значительный интерес представляет статья стокгольмской газеты «Bore» 1849 г., богатая редкими историческими указаниями о первых корнях фенноманства. В ней высказался современник пробуждения финского народа, финляндский швед Роос, и в его голосе явно слышится отзвук не единичного лица, но известного образованного круга тогдашнего общества. Вот главные мысли автора.

На реках Ирландии и в горах Богемии и Венгрии громко раздался клич: да юнеют народы от собственной своей жизненной силы, отбросив все заимствованное! Этот клич эхом отдался в горах Суоми, в речи Топелиуса, обращенной к магистрам философии при промоции 1844 г.

Когда в Финляндии стало пробуждаться финское национальное чувство, шведы не могли не заметить, что начавшееся в крае движение по своим стремлениям и конечным целям является совершенно противоположным шведским домогательствам и чаяниям. Фенноманство — естественный противник шведоманства. Многие предвидели, что произойдет столкновение двух противоположных течений. Нужно было возможно умиротворить людей обоих лагерей и автор статьи пытается своими историческими справками налить масла на воду, чтобы успокоить взволнованное настроение. Со стороны шведов послышались ласковые речи о том, что Эрик Святой, Биргер-Ярл, Торкель Кнутсон, побеждая финнов, отнюдь не имели намерения насильственного завоевания, а единственно приобщения их к духовному и социальному развитию. Они покоряли духовно. Финляндия, благодаря своим новым отношениям, усвоила такую образованность, которой её собственный язык не в состоянии был выразить; и так как она в то время не имела еще столь образованных сынов, чтобы сделаться толкователями и распространителями этой образованности в своей собственной земле, то естественно, что вместе со шведскими законами явились шведские чиновники и шведский язык. Так толковали обстоятельства сами финляндцы.

Автор продолжает. Но из этого не следовало, чтобы шведы навсегда сохранили указанную монополию. И действительно, имеются исторические свидетельства того, что природные финны уже издавна достигали значительных и выдающихся положений в шведском обществе, король Эрик XIV, например, признал многих богатых крестьянских сыновей дворянами.

Затем финляндцы, разыскивавшие финских корней в администрации Швеции, обратили внимание на то, что провинции Швеции были разнообразны и каждая из них имела свои законы и права. Швеция представлялась государством почти конфедеративным. Особенно это заметно было при Густаве I, который вел переговоры с этими провинциями. Подобные указания наиболее усердно извлекались из прошлого профессором Портаном.

Предполагают даже, что до реформации в Финляндии, среди образованных сословий и чиновников, находился в употреблении финский язык. В доказательство ссылаются на Портана, указавшего, что государственный советник и маршал, барон Клас Флемминг, во времена королей Иоанна III и Сигизмунда, говорил столь дурно по-шведски, что его едва понимали. Портан убежден, что в начале XVIII ст. духовенство, значительная часть чиновников и купцов употребляли в разговорах финский язык.

Большой переворот произвел протестантизм, вошедший клином в финские отношения края. Всюду, куда он ни проникал, подымался государственный язык и развивалась литература. В 1640 г. в Або открыт был шведский университет. Новая образованность вытесняла язык древних обывателей края и проявила даже известное презрение ко всему финскому. В одно время в Швеции говорили: если что-либо идет глупо, то идет оно как в Финляндии. Новая образованность загнала исподволь финский язык в избы крестьян. Между образованными и необразованными была воздвигнута высокая преграда. На это потребовалось не более одного столетия.

Народившаяся фенномания поставила своей целью сокрушить эту преграду. Фенномания — детище XIX в., хотя семена её были посеяны раньше. Дух фенномании веял уже в XVIII ст., именно тогда, когда жил и действовал Портан. Вот почему юная Финляндия взирала на Портана, как на своего вождя и отца.

Финское Литературное Общество объединяло ученых и чиновников, купцов, горожан и крестьян, возбуждая интерес ко всему, что было финским. Отсюда неизбежна оппозиция, если не всему, что было шведским, то очень многому, хотя Кол-лан, Топелиус, Снелльман и др. поспешили объявить Финляндию единой.

Рунеберг слагал шведские стихи, и вся Суоми называла его своим скальдом, своей радостью и гордостью. Кроме того, история напоминает финнам завет Дёбельна (1808 г.): «врагами шведского отечества вы никогда не будете, но останетесь навсегда его друзьями».

«К чему стремилась юная Финляндия? — спрашивает Роос. Это мы знаем из её песни: «...Свет принадлежит свободным. Великая сила юности сражается за свой народ, истекающий кровью; она хочет сокрушить её тягостные оковы... За народ и отечество она приносит в жертву жизнь, полную огня. её имя, её подвиги принадлежат преданию, живут в песне. Бодрые братья! На борьбу за свободный мир духа. Нас призывают тени наших отцов на защиту мира древних богов. Если мы забудем образованность Швеции, то не ради России... Воспрянемте, подымем меч мысли за свободный мир духа, за язык и народ Суоми, за могущество её будущности. Да сокрушатся позорные узы, повергшие ее в оковы». Таковы слова песни.

Распеваемая на мелодию Марсельского гимна, эта песня нередко раздается по ночам даже на улицах «обрусевшего Гельсингфорса».

Роос кончает так: «Финны трудились для идеалов своей будущности. Финский язык они желали сделать языком литературы и общим языком всех жителей края».

«Чем более увеличивалось угнетение, тем живее росли мечты о великой и прекрасной будущности национальной свободы и духовной самостоятельности».

Топелиус распевал: Для нас (Суоми) рассветает утро в розовом одеянии, когда у других настает ночь...

Как видно, автор приложил много старания, чтобы не допустить фенноманов до столкновения с шведоманами. Желая ввести их в общее жизненное русло, он поет убаюкивающую песнь обоим направлениям. Но раз национальность не что иное как оппозиция, то борьба неизбежна…

X. Молодая Финляндия

Два течения финляндской мысли

Израэл Вассер — по происхождению швед, но с 1817 по 1829 г. он занимал кафедру медицины в Абоском университете. Финляндцы превозносят его, как светило медицинской науки, называют его даже «гениальным» несмотря на то, что «доктрины его были неясны» и не встречали особого сочувствия слушателей, а сам он остался «односторонним теоретиком».

Возвратясь в Швецию и заняв в Упсале кафедру, он, по своей живой натуре, в 1838 г. принял участие в публицистике. Оппозиция ожесточенно напала на короля Карла-Иоганна, осуждая его политику 1812 года. — Россия находилась в стесненных условиях, и Карлу-Иоганну, по мнению его противников, представился подходящий случай возвратить Финляндию. Случай этот был им упущен. На защиту короля вступил Вассер брошюрой «О союзном трактате Швеции с Россией в 1812 г.». Он находил действия Карла Иоганна весьма дальновидными: благодаря новому политическому положению, полученному Финляндией, в ней пробудилось национальное самосознание.

Основное положение, которое отстаивал Вассер, было формулировано им так: Швеция стала главным культурным государством Севера, центральным органом мира и высшего образования; Финляндия, с её высоким западным развитием, должна распространять среди народностей Азии и России внутреннюю облагораживающую силу культуры и образовать живой 26 соединительный пункт между свободной европейской государственной жизнью и центральной властью России. Прежде, чем Швеция, через Фридрихсгамский мир, отказалась от всех своих прав на Финляндию в пользу России, она сама освободилась от прежних своих отношений и на сейме в Борго, через свои сословия, заключила «сепаратный» мир с Русским Императором. Благодаря этому миру, Финляндия перестала быть не только шведской провинцией, но она перешла в состояние особого государства с представительным образом правления. Вассер указывает далее, что новое государство, признав своим правителем Всероссийского Самодержца, тем самым ограничило свой внешнюю самостоятельность, почему Финляндия не является членом европейского государственного союза и не может сама отстаивать свое существование. Но внутренняя самостоятельность была признана её завоевателем, и на все это Швеция выразила свое согласие Фридрихсгамским трактатом.

Для более прочного укрепления национальной силы Финляндии от России отделили Старую Финляндию и присоединили к Новой.

Воззрения Вассера вызвали многочисленные возражения.

В Швеции Вассера, «как бывшего русского профессора», опровергал известный историк Гейер и с особым ожесточением напала на него газета «Aftonbladet»; в Финляндии же против Вассера выступил Арвидссон, под псевдонимами Пекка Куохаринен и Олли Кекелейнен.

А. И. Арвидссон был приват-доцентом Абоского университета. О себе он заявил, что в 1812 г. жил в Або, где «состоял при высшем правительственном учреждении края». Арвидссон известен как издатель «Абоской Утренней Газеты» (Abo Morgonblad), в которой энергично будил национальное самосознание финнов. Кроме того, он зарекомендовал себя нападками на существовавшие порядки, почему газета его была запрещена, а сам он, лишенный приват-доцентуры, вынужден был в 1823 г. уехать в Швецию и определиться там на службу.

Арвидссон назвал свой брошюру «Финляндия и её будущность» и пометил ее датой: Нюландия, ноябрь 1838 г., тогда как в действительности она была напечатана в Стокгольме.

В предисловии Арвидссон утверждает, что Вассер дозволил своему воображению создать некоторые положения и затем он пытался подчинить им действительность, но подобные положения в сущности гениально-сумасбродные или сумасбродно-гениальные.

Наиболее существенные положения Арвидссона (или Пекка Куохаринен) в кратких извлечениях сводятся к следующему:

Финляндия была частью Швеции и ни в каком случае не являлась самостоятельной страной, а потому русская власть не могла смотреть на нее как на государство, с которым можно было заключить сепаратный мир. 5 — 17 июня 1808 г. Финляндия была объявлена русской провинцией; финляндцы вошли в состав других народов, подвластных русскому скипетру, и вместе с ними образовали одно государство. Финляндия была завоевана, обезоружена и приведена к присяге на русское верноподданство (присягать обязаны были даже школьники 15-летнего возраста). Таким образом, «Финляндия шаг за шагом была превращена в русскую провинцию» и навсегда соединена с господствующим государством. На сейме в Борго сословиям не предоставлено было право возбуждать какие-либо законодательные вопросы. Речь Императора Александра I была словом, обращенным к законным подданным, а не условием договаривающегося контрагента. Он хотел узнать только мнение и желание народа. Решал он один. Единой властью Императоров вершились даже вопросы по налогообложению; помимо шведского закона 1774 г., в Финляндии введена была цензура и т. и. В Борго «сильный» «созвал» и «приказывал», а новые поданные «явились», всеподданнейше «докладывали» и разъехались по домам.

Затем Пекка Куохаринен, в IV статье Фридрихсгамского трактата, подчеркивает слова о том, что финляндские губернии будут состоять в собственности и державном обладании Российской Империи. Если в Борго был заключен договор и если Финляндия стала конституционным государством, то как возможно было в Фридрихсгаме говорить о собственности и державном обладании? В Фридрихсгаме Русский Император и его преемники получили право полного обладания над присоединенной страной.

Государь (в Борго) желал с истинно-отеческой добротой и благосклонностью выслушать советы своих подданных и покорить их сердца; это было мудро, человеколюбиво и великодушно; но во всем этом нет и тени сепаратного договора. Он утвердил религию, права собственности и привилегии; но и это нечто совершенно иное, чем признание Финляндии особым государством. На обсуждение сословиям были переданы вопросы чисто экономического свойства и ни в одном из них не заключалось даже политического намека.

Каким же образом Финляндия перешла в состояние особого государства? Государь утвердил коренные законы и те привилегии, коими сословия доселе (до 1808 г.) пользовались. Финляндия же, сама по себе, не имела никаких собственных коренных законов и привилегий, а лишь те, в которых она принимала участие, как составная часть Швеции, как её провинция. Эти права можно было вполне утвердить, ничуть не связывая себя чем-либо. Положение Финляндии не походило на положение Венгрии, Богемии и других стран, которые были присоединены к чужим государствам после того уже, как их собственное государственное устройство успело приобрести известное развитие.

Где, спрашивает Пекка Куохаринен, находятся те положения, которыми ближе определяются отношения Финляндии к России, кроме той общей манеры говорить, которая сказалась в удостоверении Александра I? Если бы кто-либо из Русских Государей вздумал игнорировать это удостоверение, на какой основной закон могла бы сослаться Финляндия, как на нарушенный? Откуда ей взять права для защиты против России, раз она навсегда соединена с Империей, и её жители вошли в состав других народов, подвластных русскому скипетру, а Швеция уступила их в собственность и державное обладание России? Или, быть может, одно из иностранных правительств гарантировало Финляндии её государственное положение? Можно указать только на обещание, но ни одного обязательства, ни одного государственного акта, ни одной гарантии нет; обещание же (удостоверение) зависит только от личной благосклонности. Выговорила ли себе что-либо Финляндия для будущего? Ведь сейм, сам по себе, не является еще государственной формой, если таковая не установлена и не оговорена.

И вдруг из всего этого родилось особое государство с представительным образом правления. В течение «тридцати лет никто у нас (в Финляндии) не говорил об этом (об особом государстве с представительным образом правления), или о созыве сейма, который обыкновенно составляет принадлежность подобного правления».

Пекка Куохаринен не забыл упомянуть также и о том, что по государственному закону Швеции 1772 и 1789 гг. король является почти единодержавным, тем более таковым сделался для Финляндии Русский Император. Несомненно, что Великое Княжество управляется на особых основаниях, но все в Финляндии устанавливается согласно Высочайшего благоусмотрения, ибо там, где прежде не было никаких особых государственных установлений, новый властитель не мог быть связан никакими формами.

Такова сущность воззрений финляндца Пекка Куохаринена, разрушающая до основания софистическую постройку Вассера.

Вассер, отстаивая свои положения, опровергал нападки в новой статье «О Боргоском Сейме и положении Финляндии в 1812 году». Пекка Куохаринен ответил «Заметками» на эту статью («Erinringar vid Skriften» etc.). Наконец в 1841 г. в эту полемику вмешался еще раз Арвидссон, но на этот раз под новым псевдонимом — Олли Кекелейнен. В новой своей брошюре «О нынешнем государственном положении Финляндии», появившейся так же, как и предыдущие, в Стокгольме, Арвидссон желает примирить воззрения споривших. Но в этой попытке примирить взгляды Вассера и Пекка Куохаринена полное предпочтение отдано по всем главным пунктам воззрениям Вассера. Олли Кекелейнен всецело стал на сторону Вассера и в сущности явился лишь его толкователем.

Арвидссон, вступая в полемику, заявляет, что Вассер смешал то, что должно быть, с тем, что есть, а Пекка Куохаринен изображает положение таким, каким оно является в действительности, не вдаваясь в расследование того, каким оно должно быть; поэтому Вассер парит в облаках, а Пекка, придерживаясь действительности, всегда прав, исключая того, когда он оспаривает обязательную силу удостоверения, данного Монархом финляндцам. Удостоверение — исторический факт, хотя оно никогда не осуществлялось. Вассер неправ, когда он утверждает, что Финляндия есть самостоятельное государство, но он прав, что таковым она должна быть. Пекка Куохаринен прав, что Финляндия на деле не есть конституционное государство, или вернее, никогда не пользовалась его преимуществами, — и это он доказал с большой ясностью. Только вследствие «понуждающих обстоятельств», прибавляет Арвидссон, Финляндия получила другой вид, чем она собственно должна иметь.

Знакомя, затем, своих сородичей с законами 1772 и 1789 гг., Арвидссон находит возможным применить к положению Финляндии из 57 §§ Формы Правления 1772 г. всего только одиннадцать параграфов.

Брошюра Арвидссона заканчивается заявлением, что господствующему государству нет основания бояться национальных стремлений финнов, так как на свете нет народа более преданного своим властям, нет солдат более храбрых, чем финны. Финнам он завещает не унывать, так как, быть может, настанет день, когда возможно будет указать на собственную финскую литературу, а через столетия — и на независимый финский народ. К этой цели следует идти лишь медленно и мирно, помня девиз: непоколебимо и бдительно.

Такова в главных чертах полемика 30-х и 40-х годов о политическом положении Финляндии.

Высшее начальство обратило внимание на полемику. Брошюра «Финляндия и её будущность» вызвала несколько нервных замечаний гр. Ребиндера. По его мнению, брошюра предназначалась для того, чтобы возбудить недоверие к русскому правительству и вызвать старые симпатии к Швеции. Он находил, что брошюра ловко написана; в ней не было ни скандалов, ни личностей; наоборот, её тон умеренный, но намеки коварны и ложь грубая. «Если наши недоброжелатели могут безнаказанно печатать в Швеции все, что им взбредет на ум, то мы будем иметь у себя всю шведскую прессу, так как воспрепятствовать ввозу заграничных книг почти невозможно». Желая узнать автора, гр. Ребиндер просит кн. Меншикова переговорить с гр. Нессельроде, дабы приказано было нашей миссии в Стокгольме принять меры к установлению имени составителя. Как corpus delicti прилагалась брошюра (3 дек. 1838 г.). Кн. Меншиков желание графа исполнил.

Князь А. С. Меншиков спрашивает Л. Г. Гартмана (16 — 28 февр. 1839 г.): «Кажется, брошюра «Finland och dess framtid» нашумела в Великом Княжестве и магистр Арвидссон посылает ее в Финляндию. Что вам об этом известно?»

Ничего определенного Л. Гартману не удалось узнать о брошюре. Он не думает, чтобы её автором был Арвидссон; по его мнению — «это произведение шведской пропаганды; секретов оно не открывает... Я заметил, что направление брошюры не понравилось. В провинции она почти неизвестна. Некоторые экземпляры её попали сюда из нашей столицы... На счет общественного мнения я спокоен, но с грустью вижу, что не обладаю нужными средствами для наблюдения за пропагандой и для её преследования. Мне придется прибегнуть к заступничеству вашей светлости по этому предмету» (15 — 27 марта 1839 г.).

Вскоре Л. Гартман узнал, что автором брошюры (Finland och dess framtid) был действительно Арвидссон. «Этот беспокойный господин только что издал «Национальный календарь Финляндии за 1840 г.». Это совершенно невинное произведение (15 июля 1839 г.). Я надеюсь, что у этого господина нет сношений с нашей страной. Но не скрою, что сплетни доставляют ему материал, который лучше было бы не разоблачать»... Далее Л. Гартман сообщает, что он следит за газетами Швеции.

Арвидссон двадцать лет упорно скрывался за псевдонимами, предоставляя желающим отгадывать автора. Но теперь уже не подлежит ни малейшему сомнению, что Пекка и Олли — одно и то же лицо. Секрет Арвидссона открыли: с одной стороны Ранкен, с которым он переписывался, с другой — сын Арвидссона, удостоверивший, что его отец, составляя перечень своих трудов, внес в него и брошюру Олли Кекелейнен.

Интересные сведения об этой полемике мы находим в воспоминаниях публициста Авг. Шаумана. Он указывает, что брошюра Изр. Вассера не встретила в Финляндии особенно горячего приема, и только 20 лет спустя его мысли стали почти общепризнанными (?). «Но тогда еще финляндское общество не было восприимчиво к такому пониманию дела; тогда, без сомнения, усматривали в Вассере много сумасбродного и мечтательного».

Разочарование постигло прежде всего самого Вассера. В письме (7 сент. 1839) к проф. Ильмони он признается, что совершенно ошибся в расчете на вкусы финского читателя. «Я, конечно, знал, что в общем финны не имеют никакого политического воззрения, — но, что сочинение, которое впервые открыто говорит о финнах, как о нации, с своеобразным назначением и гарантированным политическим бытием, не возбуждает в них других чувств, кроме раздражения — было для меня таким признаком нелепости воззрения, что я точно с облаков упал».

И действительно, некоторые в Финляндии определенно высказались не в пользу политических фантазий Вассера и Арвидссона. Строго консервативный Александр Бломквист пишет (17 окт. 1840 г.) академику Ф. А. Шёгрену: «Я, право, думал, что он (Арвидссон) будет менее фантастичен, но теперь убедился в противоположном, и мне это больно, потому что я искренно любил его. Такая фенномания — есть безумие, когда прежде всего не думают о том, что нужно для спокойствия Финляндии. Fiat justitia et pereat mundus (пусть восторжествует справедливость, и пусть мир погибнет) звучит весьма хорошо, но ведь и нет никакой надобности в justitia, если не имеется mundus’а, и легко может случиться, что высшее право обратится в высшее беззаконие. — Теперь мы счастливы, пока нас не замечают, и к чему послужит нам такая честь, которая причинит нам одно беспокойство».

17 июля 1841 г. Бломквист сообщал Шёгрену: Брошюра «Finlands författning», которая желает примирить спорные воззрения Вассера и Пекка Куохаринена, по-видимому, старается быть совершенно безобидной; но я опасаюсь, что она может причинить много зла, говоря, что получена из Финляндии. Храни нас Бог от таких друзей. Мы можем быть довольны тем, что имеем; не понимаю, что мы бы выиграли, если бы и у нас ввели конституционный шум, который теперь свирепствует в Швеции. Одна, другая буйная голова в этом, пожалуй, найдет удовлетворение своему тщеславию»...

Гельсингфорс 1843 г.

В конце 1842 г. Бломквисту пришлось еще раз вернуться к Арвидссон-Вассерской полемике и он повторяет старую свой мысль. «Наше положение во всяком случае затруднительно, а могло бы быть очень хорошо, если бы нас только оставляли в покое. — Должно быть недостаток в политических темах более важного значения влияет на то, что так усердно начали выдвигать Финляндию. Впрочем, мне думается, что дело тут не обходится без Арвидссона».

Спор между Вассером и Арвидссоном обсуждался еще в брошюре, которая в 1842 г. появилась в Стокгольме, под названием: «Нечто о Финляндии» («Ett och annat om Finland»). её автор финн — С. v. Burghausen (или Пааво Суомалайнен) — становится на стороне Арвидссона-Куохаринена. «Неоспоримо, что Вассеру принадлежит заслуга поднятия этого вопроса, но не более, потому что его сочинения ни что иное, как nonsens и разоблачают такое глубокое незнание предмета, который он обсуждает, что невозможно было ожидать чего-либо подобного от человека, который долгое время пребывал в Финляндии. Его фантастические мечты о «сепаратном мире» между Финляндией и Россией и о Финляндии, как о «государстве, сама по себе с представительным государственным строем», уже задолго перед этим оценены по заслугам и обратились в дым, когда Пекка Куохаринен перемалывает их между жерновом истины и здравого смысла». Пааво Суомалайнен считает также, что данное Финляндии обязательство справедливо можно назвать политическим парадом, так как никогда не был поднят вопрос о приведении его в исполнение ни теми, кому оно было дано, ни тем, кто его дал; такое обязательство есть политическое глумление.

Воззрения А. И. Арвидссона на политическое положение Финляндии были ранее известны. С января по сентябрь 1821 года он издавал «Абоский Утренний Листок», и там, за 17 лет до рассматриваемой полемики, высказался весьма определенно. В № 2 названной газеты он писал, между прочим, следующее: «Более 10 лет тому назад наша родина была соединена с могущественным Русским государством, и в то время, когда мы не без тревоги ожидали последствий такой перемены, благороднейший Монарх, подобно ангелу мира, изливал на своих новых финских подданных блаженство и счастье. Далеко нерасположенный смотреть на нас, как на покоренный народ, он даровал нам конституцию, которой недостает многим странам. Он объявил, что Финляндия перестала быть провинцией, что, напротив, она должна управлять сама собой, под его могучим скипетром. Таким образом, прежнее общественное устройство было изменено и настали новые времена и новые отношения. Когда Финляндия получила конституцию и должна была управляться сама, создавать себе законы и осуществлять их, тогда познания обыкновенных чиновников оказались недостаточными: должны были появиться государственные люди, потребовались глубокие воззрения на все отношения правительства и государства»... Следовательно, Арвидссон со своими взглядами опередил Вассера и во всяком случае был его единомышленником. Казалось бы естественным, что появление брошюры Вассера он должен был приветствовать с радостью, протянуть Вассеру дружественно руку, поддержать, если не прославлять его; между тем он, под маской Пекка, набрасывается на него и при том с такой силой, что до основания разрушает всю теоретическую его постройку финляндского государства. Не будучи достаточно уверен в силе своей первой аргументации, он подкрепляет его новыми данными и последовательно издает свой брошюру три раза!

Итак Пекка (Арвидссон) — финляндец и интеллигентный писатель — в трех изданиях своей брошюры долго и настойчиво доказывал, что Финляндия на сейме в Борго была превращена из шведской в русскую провинцию, что сейм этот действовал не как законодательное, а совещательное учреждение, и что вообще во всей истории края нет никаких признаков «конституционного государства». Оказывается, что все это была одна только комедия. Но если это комедия, то для чего она была разыграна? Ответ на это дает сам Арвидссон в письмах к своему другу Ранкену.

«Читал ли ты, — спрашивает он друга (22 окт. 1839 г.) — книгу Вассера «О союзном трактате». Она одна из нелепейших поэтических фантазий в политике, какую только можно себе представить» (en af de befängdaste poetiska fantasier). Итак, даже в конце 1839 г., Арвидссон в интимном письме к приятелю все еще продолжает признавать мысли Вассера «фантазией». «Я опасаюсь, — читаем далее в письме Арвидссона, — что должен буду выступить. Aber detta (это) unter uns». — Когда Пекка Куохаринен выступил и обошел часть Финляндии, то Арвидссону показалось, что брошюра разбудила край, подобно тому, как выстрелы охотника подымают медведя. — Вассер дал мне повод высказать мои политические воззрения о будущности, воззрения, кои, я надеюсь, кое-кого разбудят».

Но и письма Арвидссона не дают сначала возможности ясно проникнуть в его хитрый маневр. Получается неопределенное впечатление и чувствуется разлад между некоторыми положениями брошюры (Пекка) и заявлениями в письмах. Арвидссон, видимо, не вполне уяснил себе ни цели своего выступления, ни путей к её достижению, так как он признает, что Пекка высказал его собственное воззрение. (Но ведь сам Арвидссон Финляндию не признавал провинцией?). Далее Арвидссон, путаясь и противореча себе, писал: «Я не полагал, что брошюра вызовет к себе особое внимание», так как она написана спокойно. (А для цели Арвидссона необходимо было вызвать «особое» внимание). — «Я хочу разбудить спящего медведя и заставить его ворчать». (Разбудить спокойной-то брошюрой?). «Я полагаю, что начинают думать о том, что обещания (государей) соблюдаются не особенно свято, и вместе с тем (полагаю), что постепенно можно бы сделаться народом и не всегда оставаться лишь провинцией. (Такое признание Арвидссона также заслуживает быть особо отмеченным). Это, несомненно, заслуга, которую надо приписать фантазиям Вассера»...

Адольф Ивар Арвидссон

Эта фантазия, пишет Арвидссон, родила у меня новый план: придется выступить Олли Кекелейнену (с брошюрой) «Нынешнее государственное положение Финляндии»... которая явится попыткой примирить разные воззрения Вассера и Пекки Куохаринена. Предполагается показать, как должно было бы обстоять дело. — Надо нанести ему (Пекке) несколько ударов, призвать финнов к законному послушанию и верности, но одновременно разбудить их и заставить подумать о самих себе и намекнуть, чтобы они подготовились и воспитали себя к тому, что может наступить (произойти)... Все надо изложить очень легкой рукой и обойти все щекотливые места, крадучись с осторожностью кошки или лисицы» (8 сент. н. ст. 1840 г.).

«Я себе представлял, — признается в дальнейших письмах к другу А. Арвидссон, — что бои Вассера разбудили финнов к политическому самосознанию, что они начали думать о себе, как о народе in futuro... Чтобы укрепить их в их вере, я счел полезной одну искру» (Кеккеле — означает пожар, искра).

Все это показывает, что Арвидссон к чему-то шел, что-то желал сделать, но пока ходил вокруг да около. Рождается предположение, которое мы выразили бы так: пылкий Арвидссон, досадуя, что хотя и небольшие лавры достались Вассеру, без труда разрушил его политическое построение. Но заметив, что финны недовольны его выпадами, задумал сгладить первое впечатление и исподволь придумал для себя выход.

Все дальнейшие его шаги приобретают большую определенность: и видно, что он вышел на путь, ведший к цели. Он и сам в этом косвенно сознается: «План стар и развивался незаметно, под моими наблюдениями во время спора, почему особенно радуюсь второй брошюре Вассера. Прежде всего надо разрушить его односторонность (ensidighet), и надо воспользоваться случаем, чтобы, в виде доказательств против него, показать, как власти до сих пор поступали. Затем настало время показать, как они должны были действовать, или какими правами финны обладают, правда, только на бумаге, но вместе с тем, имея верные документы» (20 ноября н. ст. 1840 г.).

В это время подоспели некоторые обстоятельства, которые побудили Арвидссона удвоить свое рвение. Во-первых, надзор за его брошюрами оказался настолько бдительным, что их пришлось из Финляндии возвращать в Стокгольм. Вместе с тем письмо Ранкена показало, что в Финляндии «не только пламя погасло, но даже пепел потух». Наконец, Арвидссон ознакомился с новым положением о финляндских школах и пришел к заключению, что «большой дракон (Россия) все проглатывает верными и рассчитанными своими средствами». Арвидссон же, по его собственному признанию, как финн, был упрям. В виду всего этого «разве не важно, — спрашивает он друга-корреспондента, — чтобы иногда исподтишка произносилось своевременное слово. Пусть его высказывают хотя бы Куохаринен или Кекелейнен» (6 сент. 1741 г.).

И Арвидссон задумал для них два новых выступления, но уже за границей, в немецком и английском облачении. — Его последняя брошюра была переведена на немецкий и английский языки. В Германии она была принята не совсем благосклонно, так как лейпцигская цензура приложила к ней свой руку (dass die Censur gestrichen hatte) и вычеркнула все, что в ней говорилось о царских обещаниях. Тем не менее, брошюра появилась в Германии и периодическая её печать заговорила о вопросе. Англичанин Хеннигсен, составляя книгу о России, ввел в нее брошюру Олли Кекелейнена. «Таким образом, — радовался Арвидссон, толки умножаются и они прозвучат более по европейски». «Надо стараться сделать вопрос европейским». Полемике о книге Вассера, кроме того, была посвящена особая книга в Англии.

«Через несколько лет, если будем живы, — прибавлял Арвидссон, — надо выслать нового проповедника» (25 авг. 1842 г.).

В 1842 г. Арвидссон уже ликует по поводу хитро задуманной им кампании. В письме (24 авг. 1842 г.) к Ильмони он пишет: «Из разговора об Вассере ты находишь, что я никогда ничего дурного не питал к нему. Он работал мне в руки для моей более возвышенной цели, чем наших личностей, и если я не вполне ошибаюсь, то именно он, во время борьбы, был в затруднительном положении. Таким образом, никто другой охотнее меня не протянул бы ему руку, не для примирения, потому что с моей стороны никогда не было недружелюбия, — но для nähere Verständniss; но совершенно невозможно, чтоб это исходило от меня без того, чтоб не оскорбить его. Я ведь не могу поступить иначе, как рассказать обо всем обстоятельстве, как я это и сделал тебе, и это было бы то же самое, что сказать ему: «я употребил тебя, любезный Вас-сер, для своей цели, я колол тебя булавками, чтоб ты показал зубы, ты попал в западню, как в жмурках, и я бичевал тебя, я поставил тебя перед собой, как болвана, для того, чтоб мне возможно было работать для иной высшей цели, в то время, когда занимались прицеливанием в тебя. Таким образом, ты был игрушкой для моей большой хитрости, и в то время, как ты ринулся вперед, чтоб рогами дать смертный удар и держа хвост к верху, я наносил тебе раны маленькими копьями, чтоб раздразнить тебя для новых скачков, и таким образом большой pecus забавлял зрителей, в то время как я мог шепнуть более умным, для какой цели происходит борьба. Но так как он действительно имеет глубоко гениальную голову, то он и понимает этот забавный сепаратный мир, как рациональный или философский исходный пункт. Такой мир не мог быть заключен без независимого государства; из этого родилось «государство само по себе». Оно же не могло здесь существовать без «представительного государственного учреждения», и оно должно было иметь основу, и теперь ему пришла несчастная мысль в голову об «обещании» и «надежде». Он гениальный человек; но не ясен и не диалектичен, или же он был слишком горд, чтоб вообразить, что он в состоянии низвергнуть своего ненавистного противника несколькими угрожающими словами. Я полагаю это тем более, что ты из всего моего представления видишь, что я думаю, что он одержим хорошей порцией гордости. И никогда не поверю, что любовь к Финляндии руководила им во время борьбы, а более или менее бессознательное стремление казаться гениальным. Если бы первое было его руководящей звездой, то он при этом действовал бы более мутно и неясно, чем это случается с гениальными людьми, даже тогда, когда в них, в некоторой степени, отсутствует регулирующий разум. А о нем мне этого не хочется думать. Мне лучше представляется, что ему самому не было ясно, чего он желал своими воззрениями о Финляндии, он оплачивал свое самолюбие наслаждением своей гениальностью, так что он в это время впадал в божественное самосозерцание подобно Браме, и забывал действительный мир вокруг себя».

Озлобление к русским увеличилось, благодаря стараниям тех друзей, которых удалось приобрести Арвидссону на Западе. Первые результаты накопившегося нерасположения к России вылились в книге англичанина «Откровения о России» (1844 г.), которая усердием Адольфа Хеллера была переведена на немецкий язык «Das enthülte Russland oder Kaiser Nicolaus und sein Reich» и издана в 1845 г. Девятая глава второй части этой книги названа «Финляндия и скандинавские королевства по отношению к России».

Автор-англичанин начинает с флота и указывает, что «если бы не проникающая всюду продажность и взяточничество не ослабили всякую энергию», то Россия могла бы опереться на надежду вооружения флота финскими подданными. Они — единственная настоящая порода морских людей; из них можно было бы образовать 20 тыс. матросов... Но, к удовольствию автора, дело обстоит иначе, и России может угрожать большая опасность со стороны Швеции и Финляндии. «Обе эти страны во всякое время готовы сделаться полезным орудием в руках Англии». В груди каждого человека конституционной Швеции пылает ненависть к России и желание её уничтожения. Что же касается Финляндии, то она, как провинция, расстилающаяся у самых ворот Петербурга, заслуживает особого внимания (англичан) в виду того, что её население «антирусское». Финляндия была насильственно отторгнута от возлюбленной ею материнской земли, и она всем сердцем осталась ей преданной, осталась её детищем. Походы Густава Адольфа показали, что финские полки были самыми преданными его войсками. Финляндия с искренним уважением и любовью относится к шведскому имени, к шведским нравам и учреждениям. Шведская история живет в памяти финнов, как их собственное прошлое. С детства взоры их обращены к Швеции, как к обетованной земле. Ненависть финляндцев к России происходит не от жестокого обращения её правительства — так как последнее пыталось лаской расположить к себе население — а от прежней шведской зависимости, от прежнего гнева на москвитян.

Николай I, по своем вступлении на престол, недолго соблюдал мягкую политику по отношению к Финляндии. Он желал привлечь к себе лишь служилых дворян. Но затем, «напуганный настроением в Швеции», готов был содействовать старофинскому патриотизму, считая его менее опасным. Он горячо поддерживал труды по финскому языку и народной поэзии. Все это делалось в надежде ослабить связь края со Швецией.

После русского завоевания Финляндия сделалась счастливейшей страной: торговля её поднялась, города расширились, возделывание земли улучшилось. «Теперь (при Николае I), видимо наступают страдания Финляндии; пошлины значительно повышены, насильственно заставляют изучать русский язык, полицейская тирания растет с каждым днем, свобода слова воспрещена, печать обречена на молчание. Каким бы ни казался искусным политиком Николай I, но неспокойная его душа уничтожила плоды прежней государственной мудрости»; ошибочный шаг был допущен, и расположение народа утрачено. Население охвачено прежним страхом, который, благодаря тридцатилетнему осторожному обращению, был забыт по отношению к завоевателю.

Финский народ слаб, чтоб оказать сопротивление нынешней тирании России. «Но, когда возгорится война — вся страна восстанет. Иноземная морская сила могла бы помочь настроению провинции и раненому национальному чувству Швеции, так как похищение Финляндии все еще не забыто». Превосходная морская сила, высаженная на берег Финляндии, в состоянии поддержать «возвратное её завоевание». Для такой цели, наверное, восстанет население. Желая вырваться из под иноземного ига, население предоставит все свои средства в распоряжение сил, направленных против России. Лютеранское духовенство поддержит успех восстания.

Итак, — заключает автор-англичанин, — Финляндия, которая могла бы быть сильной рукой России, незаменима, как береговая страна, если Англия желает опереться на нее во время войны. Финляндия может сделаться «гнойной раной» России. На севере она станет таким же колючим шипом, как Польша на западе, а Кавказ на юге.

Пока Финляндией правили мягко и снисходительно, она не особенно ощущала упразднения у неё представительного образа правления. Но в новое царствование она почувствовала эту несправедливость и так как, при бдительной полиции, жаловаться опасно, то она плачет втихомолку о вероломно отнятых у неё правах.

Далее рассказана история финляндского изгнанника (Арвидссона) и его борьба за конституционные начала своей родины. «Его брошюра тем замечательна, прибавляет автор, что цензура запретила её издание в Пруссии... Этот случай показывает влияние петербургского двора на берлинский кабинет».

В заключение автор вновь повторяет, что Англии следует воспользоваться настроением в Финляндии и ненавистью Швеции к России... «Если несколько британских эскадр придут на помощь Швеции, Финляндия восстанет, как один человек».

Неизвестно, сообщал ли Арвидссон какие-либо сведения о Финляндии иностранным авторам. Одно несомненно, что он явился пионером в рядах тех, впоследствии довольно многочисленных, финляндцев, которые полной грудью взывали к Европе, указывая ей на свое угнетенное положение под русским владычеством. Арвидссон дал мысль вынести финляндский вопрос на суд общественного мнения Запада.

В 1854 г. Англия, как известно, выполнила программу ретивого и воинственного своего патриота, однако успеха не имела. Но идея автора книги «Révélations of Russia» продолжает жить среди народов Запада, которые часто обращают свои умильные взоры к Финляндии, когда в груди их клокочет ненависть к России.

Покончив с Арвидссоном и последствиями его пропаганды, вернемся к Вассеру.

Как показало время, мысли Вассера и пропаганда Арвидссона упали на плодоносную почву и распустились пышным цветом: финляндцы произвели свой родину в государство севера и Европа наших дней имеет проповедников нового учения. Финляндцы на Западе не раз высоко поднимали волны неприязни к России.

Израэл Вассер

Но Вассер заслуживает внимания и в другом отношении. Он глубоко был проникнут идеальными началами и стремлениями и при каждом удобном случае выдвигал их перед своими слушателями, призывая их к клятве верности всему высокому и святому; и так как он обладал значительным красноречием, то его слово не прошло бесследно.

Израэл Вассер (1790 — 1860) был одновременно врачом и философом, политиком и эстетиком. Своими сочинениями, богатыми идеями, своим высоким и идеальным пониманием призвания врача, своей возвышенной и благородной личностью, Вассер, как в Финляндии, так и в Швеции занял выдающееся место.

31 марта 1817 г. Вассер назначен был профессором медицины при университете в Або.

Переселение из Швеции и необходимость сделаться подданным Русского Царя было для него тягостно. И, тем не менее, известие о назначении его профессором в Або было для Вассера самой святой минутой в его жизни, это был солнечный луч с неба, который скоро проник в его душу и распространил силу и мужество во все его существо. Он понял свое финское назначение, как призвание Провидения вступить на служение культуре, чтоб в чужой стране, где медицина находилась в зачатке, стать во главе надзора за ней и вызвать к ней любовь и уважение молодежи.

В 1817 г. Вассер переселился с молодой женой в Финляндию. Оба были неопытны в житейских делах. Они были бедны, у него были только долги, да несколько старых рукописей.

Когда университет перенесен был в Гельсингфорс, то и Вассеру пришлось покинуть Або.

Свой первую публичную лекцию в Гельсингфорсе, в осенний семестр 1828 г., Вассер начал вступительной речью, в которой представил, как народ Финляндии, вследствие пожара Або, поставлен на перекрестке и что от силы и благородства подрастающих граждан зависит возможность продолжать следовать по тому пути, который ведет к добру, к облагораживанию, порядку и спокойствию. Он прославлял юность, как цвет жизни и как главнейший орган силы развития общества, научное исследование, как облагораживающую силу общества. Он предостерегал от гордости, могущественного демона века, имевшей способность превращать плоды древа познания в ядовитые разрушающие силы, и напоминал, что только любовь к истине давала возможность преуспевать в научном исследовании.

Уже во время своего пребывания в Финляндии, Вассер укоренился в убеждении, что назначение Швеции было стать культурной страной Севера, центральным органом свободного и высшего её образования.

9 декабря 1829 г. Вассер прощался со своими учениками в Гельсингфорсе следующими словами: «Могучи те узы, которыми материнская природа привязывает сердце человека к земле отцов, к воспоминаниям о них, к продолжающейся чрез все времена цепи общих трудов. Внешний дух космополита, заменяющий место умерщвленного патриотического чувства, есть истинно лицемерный эгоизм, который, парализуя внутренние силы мужественного чувства, обращает свое обожание на внешние обстоятельства и искушения жизни. Поэтому я теперь следую материнскому призыву моей родины, который, живя в моей душе, никогда не умолкал, но, напротив, возрос до необоримого требования, исполнение коего составляет необходимое условие прочности моего душевного, а быть может, и физического здоровья.

Дружба, которая соединила нас с вами, для вечного братского союза, коренится, как я надеюсь, не во внешних взаимных отношениях, которые с этого дня прерываются, а в продолжающейся общей любви к божественному, живому, к истине и справедливости. Поэтому, да будет эта минута для нас священной, как минута не только глубокой скорби, но и надежды на общий союз, для рвения на служение добру. Как старший из вас, я обещаю — и это обещание касается всех нас — быть верным святому делу до конца жизни, быть готовым страдать и бороться за господство вечного на земле: никогда не почитать унизительные, отверженные от Бога, силы лжи, суеты и эгоизма; и обещаю быть послушным заповедям Всевышнего, буду чтить Божественное во всех формах эволюции, в оздоровлении и молодости, в науке, искусстве и обществе, во время странствования по мрачной и страшной долине, где холодные туманы смерти и бесчисленные ручьи слез рыданий уничтожают все тленные цветки минутной человеческой радости, уповая на Бога, поддерживать в моем сердце победную силу любви над бренностью.

4 мая 1830 г. устроили проводы Вассеру, о которых один из его друзей, Й. Г. Линсён, писал Ильмони: «Несколько друзей уезжающего — к сожалению меньшинство из университета — сговорилось передать ему в знак памяти, уважения и преданности серебряную вазу, с подходящими эмблемами и надписями. Ее передали ему на обеде».

«При этом случае Вассер говорил истинно вдохновленно. Каждое его слово свидетельствовало поражающим образом, как велика для нас потеря. В этом убеждались с самой потрясающей очевидностью. Если наша будущность когда-либо казалась темной, то именно в эту минуту. Несмотря на светлые надежды, которые он старался оживить, ясно, однако, видно было, как слабо он внутри себя находил опору для этого».

17 сентября 1830 г. Вассер назначен был профессором в Упсале.

Надо полагать, что уже в бытность его в Або, Вассеру приходила мысль о культурно-историческом значении Финляндии, в качестве посредницы между Россией и западноевропейской цивилизацией. В этом отношении он придавал большое значение финляндскому университету и считал, что особенно финским врачам предстоит выполнить великую миссию. С переездом же в Швецию, он особенно усиленно занялся пропагандой будущего мирового положения Финляндии. Так озаглавлена одна его статья, сохраняющаяся в собрании рукописей Упсальского университета.

Прежде всего, он обратил внимание на медицину. «Я надеялся иметь успех, — пишет Вассер, — сделать медицинский факультет в Гельсингфорсе главным медицинским воспитательным заведением в обширной Российской Империи». Усердие Вассера поднять культуру Финляндии, особенно её медицинское преподавание, видно из его письма к министру статс-секретарю, графу Александру Армфельту.

«Финляндия должна довести до совершенства лишь такие науки, которые могут получить практическое значение в России; насколько я понимаю, собственно только медицину и психо-математические научные сведения».

29 октября 1836 г. Вассер вновь возвращается к важности изучения медицины для культуры Финляндии. Он пишет к Ильмони: «Крепко держитесь за изучение медицины у вас в Финляндии и не падайте духом из-за малых препятствий. В звездах написано, что главнейшие медицинские школы в Европе будут учреждены и расцветать в Гельсингфорсе; — проповедуй глупцам около себя, особенно высокопоставленным господам, что изучение медицины важно для культуры Финляндии, её политического положения и славы — и что они, таким образом, должны высоко помышлять об этом.

Финский народ единственный представитель истинной европейской цивилизации среди финских и славянских народов. Хотя и маленький — этот народ имеет своеобразное и большое значение. Вероятно, нет другого такого места, где бы семя европейской цивилизации в чужой стране укоренилось столь сильно и глубоко, как у этого народа. Финляндия составляет живую соединительную точку между европейским государственным союзом и концентрической силой России. Посредством Финляндии будет смягчена и примирена резкая и обычно враждебная противоположность между Российской державой и европейской цивилизацией.

Возвышение Финляндии, как в области порядка, так и в политическом значении, зависит от её способности развить те личные образовательные силы, которые могут сделаться господствующими и уважаемыми в великой Империи, с которой Финляндия соединена».

Подобно тому, как Вассер оценивал медицину, он рекомендовал отнестись к горному делу, агрономии и другим предметам. Он находил, что для всех их имеется общее правило, что только истинное и хорошее образование должно составлять главный предмет вывоза в Россию. Он стоит на том, что только таким образом Финляндия достигнет значения, которое обеспечит её существование.

С другой стороны, Финляндия должна добиться у Правителя истинного уважения и преданности к её законам и учреждениям, которые обеспечивают её дальнейшее существование.

«Есть два простых положения, — пишет Вассер своему финляндскому другу (8 сент. 1854 г.), — которые в настоящее время требуют особенно настойчивого повторения; их надо закрепить в памяти финнов и таким образом провести в общеевропейское сознание. Одно из них то, что Русский Государь посредством покровительства и попечения о самостоятельности Финляндии, её законах и цивилизации выступает как европейский Монарх и как такового люди европейского духа могут его почитать, понять и судить. Посредством Финляндии Властитель Русской Державы приходит в соприкосновение с европейским цивилизованным процессом. Верность Финляндии Государю в этот момент есть высший триумф последнего перед Европой, и потому эта верность должна проявиться. Другое положение состоит в том, что Финляндия по своему мировому положению побуждает сделаться исходным пунктом европейской культуры и цивилизации в великой Империи. Это положение, — ясное, глубокое, и вполне приемлемое — должно особенно в младших вызвать напряжение в образе мыслей, которое в будущем должно принести богатые и благородные плоды, а в правящих — оживить более горячую любовь к истинному интересу культуры, чем это было до сих пор. Верно и то, что финский народ теперь, благодаря своей слабости и шаткости, может испортить всю свой будущность, тогда как он посредством верности, терпения и силы может сделать ее светлой, веселой и великой».

Одновременно Вассер был поклонником Николая I, как Государя, верного своему призванию: он охранял общество и внушал уважение к Монарху.

4-го мая 1851 г. Вассер пишет: Нынешний Русский Царь в последнее время приобрел большое как политическое, так и историческое значение. Он в большей степени, чем многие другие властители держав, понял свое высокое назначение, и в ужаснейшее критическое время цивилизованного мира остался ему верен в словах и мощном действии.

Развивая свои мысли, Вассер продолжал: «Когда я опять смотрю на человеческие отношения нынешнего времени и отыскиваю те личные силы, которые давали бы какую-нибудь надежду, то останавливаюсь больше, чем на ком-либо другом, на вселяющем уважение образе Императора Николая. Уже раньше я почувствовал уважение к нему, но с 1849 г. оно развилось до совершенной и охватывающей мой душу силы. Он стоит на высшей точке человеческой власти, и если вполне уразуметь его положение, то я сомневаюсь, можно ли найти в истории какое-либо лицо, которое стояло столь же высоко, как он. Выступление Николая было до того великодушно, величаво и важно для истории Европы, что нельзя мыслить о нем иначе, как с глубоким уважением и искренней признательностью. Современники встретили его помощь весьма неблагодарно, но потомство, надеюсь, сумеет оценить его. В это время для меня стало ясно представление о России и о назначении её Монарха, о цели, предназначенной ей Провидения в плане святого мирового порядка. Российский Император есть посредник между двумя мирами».

Из письма Вассера к Ильмони от 17 июня 1854 г. позаимствуем еще следующее: «Россия и её Государь с давних пор, как и теперь, считались главнейшими прототипами рабства и деспотизма. Это чрезвычайно ложный и несправедливый предрассудок. Монархизм в России, быть может, сильнее, чем он должен быть по понятиям европейской цивилизации. Но таким он должен быть относительно собственно Русского государства, по крайней мере, при теперешнем его развитии. И несмотря на это, Русский Царь все-таки не деспот. Против абсолютного самовластия и в самой России существуют могучие реакционные силы, которые Государь уважает и должен уважать. Лишь в одной из подчиненных России стран существует европейская цивилизация с соответствующим ей гражданским учреждением, и эта страна — Финляндия. Таким образом, управляя сим народом, Царь выступил, в строгом смысле слова, европейским монархом и вследствие этого финскому народу надлежит перед всеми другими справедливо и правдиво засвидетельствовать, насколько он, в качестве Монарха, исполнял призвание блюстителя. Теперь опять настало время засвидетельствовать это, не только на словах, потому что они часто лишь пустые сказки, но и в действительности, и в делах. Именно в эту минуту Финляндия имеет действительное европейское значение, может выступить и сама сделать что-нибудь существенное для своей славы и будущности. С одной стороны она может доказать своему Государю, — к чести её национальности, своего государственного устройства и своей цивилизации, — что её образы мыслей здравы, благородны и неизменны, и показать Европе, что Царь, хотя его государство имеет азиатский характер, все-таки возлюбил европейскую цивилизацию и может в своей правительственной деятельности развить терпение и снисходительность, которые свойственны попечительному долгу европейского монарха. Конечно, положение Финляндии в настоящую минуту трудное и опасное и потребует, пожалуй, больших или меньших личных жертв, но лишь благодаря этому тяжелому испытанию она выдвигается. Если её народ, — что я надеюсь, — выдержит испытание, тогда он, как в глазах Царя, так и в глазах всего света, станет настоящим драгоценным камнем в Его короне, и с более верной и радостной надеждой, чем прежде, будет взирать на свое будущее. Но мало того. После этого финский народ должен яснее и глубже сознать свое мировое положение и свое назначение, и понять, что он, как это многим представляется, не составляет лишь небольшое общество, работающее исключительно ради собственного блага в уголку Севера, а, напротив, может сделаться могучим органом развития истинной и благородной культурной силы, которая через свое своеобразное отношение к России и славянскому племени может получить богатейшее значение».

Восторгаясь Николаем, Вассер говорит: «Как ни странно людям предубежденным слышать, однако Русский Император является теперь защитником европейской цивилизации, и те, которые во имя последней нападают на него — его действительные враги».

«Я нахожу, — говорит Вассер, — что русская власть, когда она управляет мудро, есть могущественнейший орган для предуготовления спокойствия в будущем. Но, чтобы русской власти иметь это благодетельное значение, требуется, чтобы обладающий ею был достаточно мудр и вполне понял свое назначение».

В конце своего длинного письма Вассер снова подымает вопрос о значении Финляндии. «Размышляя истинно беспристрастно, видишь, что Финляндия составляет гораздо значительнейший пункт в европейском государственном союзе, чем люди обычно думают. Это её великое, хотя еще почти совершенно неизвестное значение, конечно, с одной стороны зависит от её отношения к России, но, с другой — от характера её собственной общественной жизни. Основных сил, определяющих эту общественную жизнь, главным образом три: шведское государственное учреждение, финская национальная сила и протестантское вероисповедание. — Финская национальная сила тверда и молода и её себялюбие, — которое осуждают и выступило в несколько отталкивающей почти фанатической форме, через фенноманию, — в действительности не более, чем у других народов, но заставляет больше говорить о себе. Протестантское вероисповедание — лучшая и значительнейшая форма развития, какого мировоззрение христианства до сих пор достигло. Мой надежду еще более подкрепляет то, что Финляндию в меньшей степени, чем старые государства Европы, беспокоят могучие препятствия к единодушному стремлению. А именно: старая сословная аристократия, богатство, сосредоточенное в частных руках, и усвоенная от высшей, как политической, так и религиозной научной мудрости самонадеянность. — Финляндия пользуется благосостоянием, а не богатством и это её счастье. Самонадеянность, которая теперь подымается с властолюбием и страстью к разрушениям против общества и пренебрегает как законами, так и учреждениями, как власть имущая, глубоко коренится в современном характере образования и существует в Финляндии столько же, как и в других местах. Но политическое положение делает то, что она не так дерзка, как в других странах. Когда я сопоставляю эти своеобразные отношения в общественной жизни Финляндии, то я не нахожу, что мысль о том, что Финляндия может сделаться могучей и здоровой формой развития европейской цивилизации, и вследствие этого также исходным пунктом для действительной и влиятельной культуры, заслуживает название эксцентрической и неосновательной, или что она должна быть осмеянной, как лишь фантазия доброжелательности. Но ничто великое в деле человечества не совершается без старания и любви, и таким образом, сознаюсь, что мое мнение остается лишь пустой незначительной мыслью, если в Финляндии нет усердных, твердых, любящих родину и терпеливых людей. Отношение Финляндии к России и её Монарху особенно важно, и очень печально, если во всей Европе об этом имеют превратное и полное предубеждений понятие. Так, например, воображают, что Финляндия составляет присоединенную к великому государству провинцию, вместо того, что она в действительности есть, т. е. подчиненное Российскому Императору великое княжество, с собственным государственным учреждением, собственными законами и относительной самостоятельностью.

Ню-Карлебю 1839 г.

Этот предрассудок очень печален. Если бы здесь и в других странах имели ясное и полное представление о настоящих отношениях, то, по крайней мере, у беспристрастных людей нелиберальное воззрение на отношение русской державы к европейской цивилизации значительно смягчилось бы, и ложный расчет на то, что легко вызвать восстание в Финляндии и отторжение, которое явно входило в план теперешней наступательной войны, и быть может также составляют её главные мотивы, не существовал бы. 16 лет тому назад я пытался опровергнуть этот предрассудок, но это не удалось потому, что натурализованные в Швеции финны употребили все свои старания, чтобы посредством лжи и крика поддержать его в силе. Если бы и другие были одинакового мнения со мной, то мы, напротив, может быть и вызвали бы более надежное мнение о будущности Финляндии и выставили отношение Русской державы к цивилизованным странам Европы в более светлом виде. Финляндия находится не в непосредственном отношении к России, а лишь в посредственном через самого Государя. Таким образом, её политическое положение дает ей свободу, независимо от управления великого государства, самой заботиться о своей общественной жизни. С тех пор, как Финляндия получила это свое политическое положение, она составляла целое само по себе, и её задачей было развитие поддерживающего самого себя общественного духа, а ближайшая и важнейшая цель, которую должен был преследовать этот общественный дух, было стремление привлечь внимание и доверие своего могучего Монарха к себе, своему образованию, своей цивилизации и своим законам. Вот эту то великую проблему и удалось Финляндии с честью решить.

Желательно, чтобы молодые финны глубоко, серьезно и неизменно сознавали, что цель духовного труда и стремления Финляндии — продолжать процесс цивилизации к Востоку. Желательно также и то, чтобы Монарх с этой точки зрения смотрел на Финляндию. Но вообще не следует много говорить об этом. Потому что хвастовством и шумом легко испортить хорошее дело — вызвать зависть и досаду, да притом же старая поговорка гласит, что плоха та курица, которая кудахчет, прежде чем снесла яйцо. Главное дело в том, чтоб попечители Финляндии сознавали и понимали, что их теперешнее политическое положение требует, чтобы она у себя развивала могучие и захватывающие культурные силы, посредством которых она может прийти к активному отношению к России. Когда я первый раз, после моего переезда в Швецию, явился к Великому Карлу-Иоганну, он меня спросил, процветает ли Финляндия? Я ответил, как сумел. Потом он сказал: «Для Севера и может быть для всей Европы вообще весьма важно, что Финляндия довольна своим нынешним политическим положением и продолжает благоденствовать и совершенствоваться». — Тогда я этих слов не понял, но затем долго обдумывал их содержание и то, что писал о положении Финляндии и её будущности, составляет лишь их комментарий».

Мотивы Вассера о великой роли Финляндии глубоко запали в души некоторых её сынов, и они не раз почти восторженно воспроизводились впоследствии с разными вариантами Зах. Топелиусом, И. Ахо, Э. Лейно и др.

Пиэтизм (Pietismus — от pietas благочестие) — естественное последствие всей исторической жизни протестантизма. В этом — корень его живучести; в течение полувека он сильно волновал лютеранскую церковь.

Во время тридцатилетней войны (1618 — 1648) ни одна область Германии не избежала разорения. Шведы проявили себя жестокостями и зверствами. Вся немецкая культура была отодвинута назад на целое столетие. Усилилась, так называемая, цезаромания, холодность к вере и упадок проповедничества. Религия стала чем-то внешним, вера — механическим делом. Протестантская церковь утратила все, кроме имени. Религиозных людей это опечалило. Возникло две оппозиции: одна со стороны науки, другая — со стороны самой жизни. Представителем второй выступил Филипп Яков Шпенер (род. 1635 г. в верхнем Эльзасе), которого обыкновенно считают основателем пиэтизма. Но пиэтизм не дело одной личности Шпенера. Пиэтизм — особое религиозно-практическое направление, продукт истории развития протестантизма, продукт чувства субъективного благочестия.

В конце XVIII и в начале XIX ст. пиэтизм заметно оживился, особенно в Вюртенберге, откуда многие пожелали отправиться на Восток. Ни Екатерина II, ни Александр I не препятствовали их поселению на юге России, где жили немецкие колонисты.

Пиэтизм всегда имел практический и жизненный характер, чем и отличался от мистицизма. В пиэтизме всегда было много общительности и церковности, и он не составлял особой партии или секты. Догма его ничем существенно не отличалась от догмы лютеранства; он остается верен символическому учению лютеранской церкви. Пиэтизм не хотел восстать против лютеранства, а лишь оживить его мертвую ортодоксию. Возрождение и благочестие были всегда лозунгом пиэтизма. Пиэтизму хотелось нравственно воспитать современное ему протестантское общество.

Пиэтизм имел и болезненную фальшивую сторону: он слишком односторонне понимал благочестие. Пиэтизму сопутствовало равнодушие к богословской науке. Он попал в сети нравственного ригоризма и манихейского взгляда на жизнь. Пиэтизм стал горделив своим мнимым благочестием, его одолело ханжество. На политику он смотрел как на нечто чуждое христианству. Позднейший пиэтизм чужд небесной любви, животворного евангелического духа; он носит более внешний характер христианской нравственности.

Движение известное под именем пиэтизма замечалось в пределах Финляндии уже двести лет тому назад, хотя не всегда оно проявлялось в чистом виде. В первых рядах его находились Лаврентий Ульстадиус, два Вегелиуса, Петр Шеффер, Ульхелиус, Литовиус и др. Все они заявили себя стойкими бойцами за идею. Все они восставали против узкого формализма официальной церкви и стремились вызвать в ней новую жизнь, считая пиэтизм «солью земли» своего времени. В них, несомненно, горел огонь оппозиции. Оригинальна судьба Ульстадиуса. Он был учителем в Улеоборге, вел строгую аскетическую жизнь. Увлеченный новыми идеями, он взорвал порохом свои светские книги. В 1683 г. он прибыл в Або, прося о покаянии. В 1688 г. в религиозном экстазе, он прервал в церкви проповедника и держал к присутствовавшим речь, полную укоризны. Его силой вывели, разорвав на нем последние лохмотья его одежды. Отправленный в Стокгольм, он был заключен там в ужасную тюрьму.

Вегелиус (отец) переписывался со Шпейером, но и помимо этого нет сомнения, что пиэтизм ввезен был в Финляндию из Германии.

Пасторы Иоанн Вегелиус, Авраам Ахрениус и др. были известны, как пиэтисты, возбудившие против себя церковную власть. В начале XIX столетия пиэтизм сказался уже, как народное движение: крестьяне, руководимые своими единомышленниками, выступали заметными и подозрительными для администрации массами. В мае 1824 г. архиепископ Тенгстрём, боргоский епископ Моландер и домпробсты г. Або Гадолин и г. Борго — Алопеус получили предписание собраться в Або и высказаться о мерах против секты так называемых возбужденных.

Рассмотрев учение этих заблуждающихся людей, духовенство убедилось, что по главным догматам они почти не отличаются от общепринятого лютеранской церковью символа веры. Большее уклонение замечено от обрядов богослужения. Они избегают храмов и собираются в отдельных семьях, по субботам, в вечернее время и по ночам. Своими сборищами выражают неуважение к духовенству, своим учением вносят раздор в семьи, между супругами, между родителями и детьми. Но вообще руководятся благими намерениями, хотя допускают много мечтательного и много пустосвятства.

Чем же противодействовать? Определенных мер, съехавшиеся в Або, указать не могли. Они дали совет, призывать духовных лиц в консисторию и внушать им об их заблуждениях; если увещание не поможет, отсылать упорствующих в отдаленные приходы. Малообразованных простолюдинов также рекомендовалось обращать на путь истинный кроткими и сострадательными увещаниями и проповедями. Изгнание из края, крепостные работы, колодки и т. п. наказания отцы церкви не дерзнули предложить и вообще возлагали главные свои надежды на мудрость Верховного Правителя Государства, когда ему будут докладывать отдельные случаи выступления пиэтистов (Из бумаг гр. А. А. Закревского. Представления от 18 — 30 марта 1823 г., № 873).

Пока духовенство бездействовало, волна пиэтизма катилась все далее и далее по лесам и скалам Саволакса, Карелии, Тавастланда.

Высшее начальство, разновременно объезжавшее край, не раз указывало в своих отчетах на заметное распространение пиэтизма. Так, А. Теслев, ревизуя Финляндию в 1835 г., отмечает: «С некоторого времени появилась в разных местах секта молельщиков или пиэтистов, из числа коих в пути представились мне, в гг. Нюкарлебю и Сердоболе, два младших пастора, упорствующих в своей ереси». О них было сообщено соответствующим архиепископам.

В 1837 г. Ребиндер подчеркнул возникновение пиэтизма в Улеоборгской и Вазаской губерниях, покровительствуемого во многих местах духовенством. Хотя, — прибавляет он, — пиэтисты никакого собственного учения не распространяют и нравственности не развращают, однако раздор в семьях поселили.

Товарищ министра статс-секретаря Стевен объехал край в 1845 г. Развитие пиэтизма, по его мнению, особенно заметно в Улеоборгской и Вазаской губерниях. Пиэтисты не отвергали обрядов лютеранской веры и никакими политическими целями не задавались. Вели себя скромно и благородно. Духовенство их не преследовало, а лишь наблюдало за ними.

Когда Е. Иванов заподозрил у пиэтистов политические стремления, то кн. Меншиков (?) на полях донесения отметил: «На пиэтистов обращено внимание; но у них нет политической цели, ибо они слишком пошло действуют — и в секту их допускаются дамы, следовательно, политика их опасна быть не может»...

Причин, вызвавших это народное движение, несколько. Религия не была совершенно заброшена, но равнодушие к высшим запросам жизни стало заметной чертой в высших классах. «Сила неверия», говорит 3. Топелиус, «была настолько общераспространена, что самый сублимированный рационализм считался христианством рядом с материализмом, отрицавшим Бога и бессмертие души. Нравственность была в моде, т. е. на устах; чувствительность проливала горячие слезы при виде несчастий и могил. И эти слезы считались достаточными; искупление же через Христа, если и не отрицалось, то заслонялось таким толкованием Божьего милосердия, что не оставалось места ни для Божьей святости, ни для мстящего суда. К этому прибавилось глубокое презрение, с которым т. н. просвещенные (пиэтизмом) смотрели на темную массу, т. е. на тех недалеких христиан, для которых вера еще продолжала быть вопросом жизни». Лютеранское духовенство, как составная часть господствовавшего тогда класса, не имела ничего почти общего с крестьянами. Материально оно было хорошо обеспечено и о чадах духовных совершенно не радело. На пасторах также определенно можно было наблюдать влияние «духа времени». Их проповеди составляли по большей части бессодержательную декларацию или речь, разукрашенную нравственными поучениями. Да и жизнь их была далеко от образцовой: пьянство, картежная игра и танцы, не говоря уже о других удовольствиях, не считались недостойными священнического сана.

Местное лютеранское духовенство было плохо аттестовано автором записки «Взгляд на Финляндию 1832 г.», поданной кн. А. С. Меншикову. «По влиянию на народ, — говорится в записке, — оно самое важное сословие, но менее прочих заслужило общее уважение. Главная причина — полуобразованность тех молодых людей, коих посвящали в пасторы». Из разговоров со Снелльманом, Я. К. Грот узнал, что финляндские пасторы крайне плохие богословы: очень немногие из них проходят через университет. От них требуется только знание маленького учебника языков греческого и еврейского.

Узость и формализм его воззрений характеризуется следующим эпизодом. 17 — 29 ноября 1834 г. в Абоском лютеранском соборе положено было освятить новую картину «Вознесение». Пригласили музыку Петровского полка, но затем отказались от неё, по той причине, что музыканты были русские, что они, как люди другой религии, не могут и не должны играть в лютеранской кирке.

Как пример несообразного поведения пастора, приводят следующий рассказ. В Эстерботнии человек открылся пастору, что подумывает о самоубийстве. Пастор не нашел для несчастного лучшего совета, как указание совершить дело так, «чтобы не причинить никому хлопот после своей смерти». Несчастный решил опуститься в болото. За редкими исключениями, народ вообще не находил у своих пасторов требуемого утешения и руководства. Культурные стремления высших классов также не производили никакого влияния на религиозную потребность народа. Между тем духовная потребность финского народа все возрастала. Под мрачным небом севера и под влиянием своих темных лесов, он всегда склонен был к таинственному, религиозному, восторженному. Прежде его удовлетворяли колдуны и чародеи. Он много сосредоточивался и размышлял.

Когда его жажда никем не утолялась из источника живой воды, он сам подходил к источнику. В финском народе жила потребность живой веры, более соответствующей требованиям христианства. Крестьяне стали отказываться от увеселений; собирались для чтения св. писания, молитв и пения псалмов. Таким образом, создалось в 30-х годах очень заметное религиозное движение. Примкнувшие к нему называли себя «пробужденными». Началось невиданное до сих пор религиозное пробуждение. Одни пасторы стали в явно враждебное отношение к этому движению; другие заинтересовались им и сами примкнули к нему и даже стали руководить им. Произошло крепкое единение между некоторыми образованными людьми и народом на почве религии, по почве полного доверия. Они примкнули к пробужденным из народа, чувствуя себя их братьями и сестрами в области искания мира и всепрощения у подножия креста.

Главным очагом пиэтизма сделалась северная часть Саволакса, где крестьянин Пааво (Павел) Руотсалайнен из Иденсальми (1777 — 1852) выступил около 1820 г. как провозвестник нового освящения и пробуждения. Сын бедного крестьянина он много претерпел невзгод жизни и вынес бурю внутренних сомнений. Рано пристрастился к чтению слова Божия. Любимой его книгой сделалась Библия. Хорошая память помогла восполнить запас скудных знаний. Мучимый сомнениями, он вел себя странно, и это давало повод называть его сумасбродным (löyhkä Paavo, fånig Pål). Бедность и неурожай грозили ему голодной смертью. Он собрался эмигрировать в Польшу, но был задержан в Выборгской губ. Долгие религиозные размышления выработали, наконец, особое учение, которое сводилось к следующему. Человек ежеминутно подвергается духовной смерти, почему всем верным необходимо ежедневно получать жизнь и пищу для души из рук Господа — возрождающего животворящего Духа; человек не должен надеяться на достигнутую духовную опытность и полученные милости, но каждый день, как истинный грешник, который ничем добрым не владеет, обязан просить и получать, ни за что, милость, жизнь и прочее.

Крестьянин-пиэтист Пааво Руотсалайнен

Пааво Руотсалайнен имел необычайную способность руководить и возвышать своих приверженцев; красноречием, исходившим из глубокого убеждения, он влиял даже на людей, превосходивших его своим образованием. П. Руотсалайнен, несомненно, явление крайне своеобразное в финской жизни: крестьянин-наставник в духовной области, крестьянин, ведущий за собой даже ученых! Очевидно, в нем было нечто поэтическое и возвышенно-духовное.

Учение Руотсалайнена быстро распространилось по северному Саволаксу, северной Карелии, а потом по Эстерботнии и Тавастланду. В то время, когда он имел наибольшее влияние (около 1830— 1840 гг.), он мог бы сказать: «я епископ двух епархий». Его приверженцы назывались «фалдистами» (Körttiläiset, «skörtister»), от фалд, пришитых к их курткам.

Другим ретивым проповедником пиэтизма был Генрих Ренквист. Сын бедного крестьянина. Он родился в Иломантси 1789 г. Нужда сильно теснила его, а шведский язык в школе помешал ему приобретению первоначального образования. В отчаянии он бросился в Або с моста в реку, но был спасен. Наконец, ему удалось попасть в школу, но началась война 1808 — 1809 гг. и школу закрыли. Ренквист стал торговать и успел скопить около 1.000 риксдалеров. По окончании войны, он вернулся в школу. В 1816 г., имея от роду уже 27 лет, он сделался студентом. Через год его посвятили в пасторы. Но судьба не переставала преследовать его своими неудачами. Строгие предписания исходили то от гр. Ребиндера, то от гр. Закревского. Но фанатик не прерывал своей деятельности. Из-под пера Ренквиста — сына крестьянина — вышло более 30 статей. В звании пастора он усердно собирал прихожан на духовные беседы, совершал богослужения в семье, распространял поучительные сочинения и т. п. Хенрик Ренквист отличался от Руотсалайнена тем, что он большое значение придавал делам, как плодам веры.

Как Ренквист, так и Руотсалайнен считали, что сильное побуждение есть первое условие получения Божьей милости; после этого должно было последовать исправление. Но Руотсалайнен возвышал значение внутренней молитвы и считал устную речь, которая употреблялась его приверженцами, действием Божьей милости, тогда как Ренквист придавал первенствующее значение внешним набожным упражнениям, главным образом молитве в приходе и в обществе с единоверцами. Между последователями того и другого наблюдался заметный антагонизм. Руотсалайнен, у которого было больше последователей, обвинял Ренквиста в ханжестве и лицемерии, и все попытки примирить их были напрасны.

Крестьянин Хенрик Ренквист (1789—1866)

Когда консистория (1823 и 1828 гг.) приказала духовенству «следить за тем, чтобы не допускать запрещенных собраний и предупреждать лживые и напряженные религиозные воззрения в народе», Пааво Руотсалайнен сам уговорил своих последователей не устраивать больших собраний. Взамен пробужденные прибегали к другим сходкам, они стекались к свадьбам, похоронам и особенно на ярмарки, когда «духовные друзья» (själavänner) могли собираться, без опасения привлечь особое внимание властей.

Эти, нередко, далекие путешествия по ярмаркам, свадьбам и т. д. составляют своеобразную черту финского пиэтизма. Пробужденные отправлялись из Эстерботнии и южной Финляндии, например, в Куопио, чтобы там встретиться с Пааво Руотсалайнен. Как для самого Пааво, так и для его последователей эти путешествия были иногда весьма злополучными. Известно, что прежде ярмарки служили большим искушением для крестьян. Вокруг ярмарочного места образовывалось разливное море водки.

И Пааво не избег искушения, хотя дома вел трезвый образ жизни. Ярмарочные сборища причинили много вреда и самому Пааво и его единомышленникам. Правда, его не очень осуждали по той причине, что злоупотребление спиртными напитками в те времена являлось еще более распространенным злом, чем в наши дни.

В ярмарочном водовороте из уст в уста переходили имена тех городских жителей, в чьих поместительных горницах или залах назначено было вечернее собрание. В означенный час пробужденные отправлялись на собрание, и когда горница была наполнена, — кто-нибудь запевал текст из «Песней Сиона» (Sions sånger) или обычных псалмов. Далее следовала проповедь, обмен мнений по прочитанному тексту и пр.

Собрание пиэтистов. Проповедь Руотсалайнена. Появление пастора Н. Г. Мальберга

Пиэтизм, корни которого прочно укрепились в народных массах, получил особое значение вследствие того, что многие из выдающихся молодых теологов университета с 1830 г. примкнули к этому движению. Доцент Л. И. Стенбек, после внутренней борьбы, оставил поэзию, чтоб всецело отдаться пиэтизму. Его друг Карл Густав фон-Эссен (1815 — 1895) — профессор практического богословия, — вскоре сделался руководителем пробужденных, а Андерс Вильгельм Ингман (1819 — 1877), — профессор экзегетического богословия и переводчик Библии на финский язык — выступил усердным писателем в пиэтистическом направлении. К более известным пасторам, примкнувшим к пиэтизму, надо отнести Фридриха Берга (1795 — 1866), Ионаса Лагуса(1798 — 1857)и Нильса Густава Мальберга (1807 — 1858). «Евангелический Еженедельник» (1839 — 1841), под редакцией Стенбека, сделался влиятельным органом пиэтизма.

Рассказывают, что И. Лагус и Н. Г. Мальберг были обращены в пиэтистов влиянием, исходившим из народной среды. У Лагуса собрались гости; все праздновали и веселились. Явился крестьянин, приглашая пастора к умирающему. Лагус, промедлив за общим пиршеством, отправился к умирающему лишь через два часа и застал крестьянина уже бездыханным трупом. Находившийся в избе крестьянин изрек промедлившему пастору грозное проклятие. Лагус сознал свой вину и примкнул к народному пиэтизму. Пастор Мальберг пришел из любопытства послушать проповедь Пааво Руотсалайнена и был поражен силой его убеждения и безыскусственного красноречия. Вся наружность Пааво внушала уважение и доверие. Чувствовалось, что речь этого простого крестьянина исходила из глубины много выстрадавшей души. Пастор Мальберг сознал, что этот крестьянин стоял выше его, ученого теолога. Когда Пааво кончил свой проповедь и пение псалма, он вступил в беседу с пастором — молодым, красивым и красноречивым. В заключение Пааво предложил ему вместе помолиться. Для пастора это было необычно, так как он привык лишь к официальному отправлению богослужения. Пааво и Мальберг сблизились и пиэтизм приобрел блестящего ученого проповедника».

Некоторых пасторов преследовали, предавали суду за недозволенные религиозные сборища. Но среди пиэтистов оказались духовные лица очень стойкие и бесстрашные. Власти скоро поняли, что преследования цели не достигали и они не беспокоили пиэтистов во время их богослужения. Пиэтисты с своей стороны отказались от оппозиции церкви.

От пиэтистов откололись в 1840 годах «евангелисты», руководимые Фредриком Габриэлем Хёдбергом (1811 — 1893). Он обращал главное внимание на веру, уча, что все добро человека есть дар Божий, и что милость Господня получается не по собственным заслугам человека, а только через веру. Между пиэтистами и евангелистами долго продолжалась резкая полемика в газетах, журналах и брошюрах. Пиэтисты обвиняли Хедберга в проповедовании «мертвой веры».

С появлением Хедберга пиэтизм раскололся на три группы, на три секты. Последователи Хедберга распространились около Або. Ренквист господствовал в Карелии и Выборгской губернии. Руотсалайнен захватил Саволакс и пронес свое знамя до берегов Эстерботнии.

Фанатические вспышки, «духовная гордость» и та односторонность, с которой последователи этих религиозных движений отвергали иногда самые невинные развлечения, придававшие красоту жизни, вызвали против них в литературе такие голоса, как Элиаса Лённрота и Рунеберга.

Фредрик Габриэль Хёдберг

В «Письмах садовника» Рунеберг характеризирует пиэтистов, как секту, состоящую из набожных, тихих, странных существ, которые считают победой отрицать радость земной жизни и почитают своим высшим сокровищем «росистый цвет щек и огонь очей». Он сравнивал их с растениями, которые преждевременно умирают «от тонущего зуб червяка, которого они сами оберегают и питают».

В 1835 г. пиэтизм, по-видимому, едва был известен в образованных кругах, по крайней мере, в Гельсингфорсе. О пробуждении среди студентов неизвестный автор пишет в своих заметках: «Эта мрачная душевная борьба с порывами фанатического увлечения имела много привлекательного для юношеского ума, жаждавшего чего-то высшего, чем сверкающая мишура минуты, для ума, который в изучении наук не мог еще найти вознаграждения за угасающий блеск свободной жизни в университете. Гордое презрение пиэтизма к миру также пробудило предчувствие о более высокой и величественной душевной жизни. её первая строгая заповедь: «Оставьте мир и отлучитесь от него» не испугала нас; аскетизм во все времена имел вид превосходства и потому притягивал к себе. Но что бы ни говорили об этом религиозном направлении, нельзя отнять от него глубокой важности и нравственной основы даже в тех случаях, когда оно принуждено было служить прикрытием для менее благородных стремлений».

Успеху пиэтизма, как среди крестьян, так и среди образованных классов, немало содействовали преследования его со стороны церковных и светских властей. В гонениях, клеветах, в надменных упреках и т. п. пиэтисты усматривали внешнее доказательство того, что они вели борьбу подобную той, за которую последователям Христа всегда приходилось испытать страдания.

В 1842 г. архиепископ высказался в том смысле, что противодействовать пиэтизму можно только изданием хорошо направленных теологических сочинений, и в связи с этим заявлением были произведены незначительные ассигнования на два сочинения.

В возникшем движении «юная Финляндия восстала, чтоб завоевать себе небесное отечество, так как земное отечество не было еще жизненной силой и не давало молодежи идеала, ради которого надлежало жить». Нет сомнения, пиэтическое движение не только возвышающе действовало в религиозной и церковной области, но имело также большое влияние на культурную жизнь края.

Юлиус Иммануэль Берг

О возникновении пиэтизма среди студентов фон-Эссен говорит: некоторые студенты из всех факультетов, однако больше всего из теологического, были охвачены тем же духом. Они соединились вместе и образовали ecclesiola in ecclesia. Собирались друг у друга аккуратно, раз в неделю, для общего ободрения и назидания, причем иногда читали Библию, иногда духовную книгу или что-нибудь церковно-историческое вперемешку с псалмопением. Все стремление имело в виду практическую цель. Не преобразования учения добивались — его находили чистым и неподдельным в церкви — но желали осуществления учения в жизни. Это практическое религиозное стремление, если и не поглощало совершенно все другие интересы, то во всяком случае ставило их на задний план; всем, что прямо не содействовало проявлению и развитию христианской жизни, более или менее пренебрегалось и все, что считалось мешающим ему, даже в науке или искусстве, или в человеческом общежитии, беспощадно опровергалось.

«Никогда не забуду того впечатления, которое ощутил при входе в большой зал, в котором было собрано много серьезных старых и молодых студентов. Собрание только что нача лось и разговаривали тихо. Когда мы входили, никто не обратил внимания на нас, только два молодых хозяина встретили нас и указали места. Через несколько минут, по данному знаку, все собрание запело псалом из старого псалтыря. Захватывающе звучали эти слова в бушующих серьезных звуках хорала. Пропели псалом и опять все стихло; как будто призадумались. Это продолжалось несколько минут, затем один из товарищей открыл место в Библии и по поводу него стал твердо и ясно излагать свое мнение. По поводу прочитанного высказалось еще несколько человек, часто расходясь с мнением лектора. Прения становились оживленными, но велись сдержанно и серьезно. Наконец перешли к какой-то свободной исповеди перед всеми товарищами, и представляли просто и совершенно искренно свое душевное состояние за время, протекшее со дня последней встречи (последнего собрания). Сравнивали свой духовный опыт с опытом товарищей, давали и получали советы. При этом нередко цитировались известные религиозные книги того времени».

Карл Густав фон Эссен

В письме (от 6 марта 1841 г.) Л. Стенбека между прочим значилось: «Мы собираемся, 20-30 человек, каждый субботний вечер; ходим друг к другу, и один другого поощряет и согревает. На этих наших собраниях мы поем, читаем какую-нибудь духовную книгу, беседуем друг с другом. Иногда над нами проносится дуновение Духа Святого. Раздражение против нас очевидно и явно проявляется, но мы утешаем себя тем, что так должно быть: только сон проходит без борьбы. Недавно в здешнем главном соборе гремела проповедь против нас — пиэтистов, в которой нас выставляли гибельными мечтателями и фантазерами, которые как в учениях, так и в жизни имеют много заблуждений и пороков и т. д.».

Фон-Эссен рассказывает о «шуме», который религиозное движение вызвало среди студентов: «Стенбека, Юл. Им. Берга и меня подозревали стоящими во главе опасного движения, и мы были призваны к генерал-губернатору Теслеву. Его Превосходительство встретило нас очень немилостиво и пригрозил Сибирью, но, когда, во время допроса узнал, что мы верноподданные Его Императорского Величества и всего Царского дома, то кончил тем, что, целуя и обнимая нас, уверял, что мы «друзья Государя».

Эрик Габриель Мелартин

В пиэтистическом движении 40-х годов заметную роль сыграл поэт, а затем помощник пастора, Л. Стенбек. Находясь еще в университете, он обратил на себя внимание своим скромным поведением и своей приверженностью пиэтизму. Впоследствии он руководил изданием, поддерживавшим пиэтистическое движение, ведя в то же время борьбу за библейское христианство против рационализма. Будучи помощником пастора, он был привлечен к суду, за допущение неразрешенных собраний. Дело тянулось два года, прошло все инстанции и окончилось выговором.

В 1843 г. архиепископ Мелартин обратился официальным письмом к университетскому начальству. Он заметил, что студенты, выразившие желание поступить в духовное звание, склонны поддерживать пиэтизм, чем сеют, особенно в крестьянской среде, недоразумения и ссоры. Архиепископ заметил также, что некоторые из них имеют ученую степень. В виду этого, он просил г. ректора magnificus'а посоветоваться с профессорской коллегией, желательно ли впредь допущение лиц пиэтистического направления к занятию кафедры в университете. Вся эта история превратилась в ученый суд над Стенбеком и представляет тот общественный интерес, что показывает, коим образом профессорская среда относилась к пиэтизму.

Мнения разделились. Представителем одной группы можно признать профессора Лилле. Он указал, что пиэтизм уже достиг своей кульминационной точки, и что никакие насильственные меры против него неуместны. Пиэтизм составляет элемент в развитии протестантской церкви и имеет вполне историческое право на свое существование; он сын церкви, которого нельзя игнорировать и которым церковь не может пренебрегать. Принятие в университет учителя пиэтистического направления совершенно не опасно, потому что здесь более чем где-либо происходит духовная борьба, и ложное направление будет обнаружено и обезврежено. Стенбек честного характера и прекрасных способностей, и потому Лагус считал бы величайшей несправедливостью не допустить его в учителя университета. Толкователем противоположного мнения выступил профессор Ильмони. Он задался вопросом: что такое пиэтизм? И ответил, пиэтизм несомненно — сектаризм, который почитает церковь на основании библейских правил, но до того слепо, что отрицает у разума всякое право относительно духовных предметов. Пиэтизм набросил мрачный покров на человеческую жизнь. Далее эта тенденция привела к тому, что священники-пиэтисты в проповедях делали грубые нападки, отказывали в причастии умирающим; по их милости целые гейматы и деревни предались лени и тунеядству под предлогом богослужений, не говоря уже о последних крайностях — обскурантизме и прекращении свободного исследования, о фанатизме, безумии и пр. Одним словом, хотя пиэтизм первоначально составлял реакцию против религиозного равнодушие времени, он сам есть «болезненное выражение христианской веры и деяния», а потому должен вызывать болезненные результаты в обществе. На этом основании профессор не сомневался, что вредно для образования священников, если пиэтисты будут допущены учителями в университет.

Ларс Стенбек. Поэт и пиэтист

Особняком стоит мнение Грота. Он узнал, что учение пиэтистов не уклоняется от библии и символических книг, а имеет в виду лишь практическую сторону жизни. Участие Стенбека в пиэтизме всегда носило особенно благородный характер и поэтому желательно, чтобы такие люди чаще появлялись в среде заблуждающихся, чтобы словом и своим примером искоренить все чудовищное и опасное в их воззрениях. Стен-бек пастор и потому имеет право учить народ.

Исключая трех, все высказались в пользу Стенбека. Дело передали вице-канцлеру, генералу А. И. Теслеву. Он заявил 8 октября 1844 г., что не согласуется с истинным счастьем университета, чтоб человек, с воззрениями магистра Стенбека, мог быть допущенным в качестве учителя и Стенбека не допустили.

Пробуждение получило неожиданное значение не только в отношении духовного воспитания народа, но и национального его подъема. Оно стало первым духовным движением, которое охватило бесчисленные группы граждан в различных концах края; оно положило начало тому чувству единства, которое впоследствии имело такое большое значение в деле развития национального духа. Национальность и пиэтизм — подняли знамя демократических идей.

Примкнувшая молодежь, одновременно увлекавшаяся идеями финнизма, получила широкую возможность посеять новые семена в народной восприимчивой почве.

В то время, когда патриотические стремления в литературе, науке и искусстве исходили из образованного общества и поддерживались им, пиэтизм, ранее выступивший в различных местах, возрос среди народа до могучего почти стихийного движения. Пиэтизм дал самых усердных работников на национальной ниве. Пиэтизм создал хорошую духовную литературу.

Пиэтисты по своему поведению были строго благопристойны, а потому в нравственном отношении составляли дельный и сильный элемент в обществе. Жизненность, которая возрастала в религиозной области, была замечательным явлением в тот период, когда в силу внешних и внутренних условий, стремления, которые редко переходили область ежедневных забот, проникали в глубину народной жизни.

Неоспоримо, что пиэтисты составляли самую серьезную, самую здоровую часть населения края. При отсутствии школьного народного образования, они явились самыми мыслящими и просвещенными среди равных себе. Разнообразное обсуждение и исследование духовных вопросов развило их природный ум, а привычка читать сделало то, что, когда появились газеты, они оказались любознательнее других. Вообще они могли служить хорошим примером молодому поколению. Элиас Лённрот сказал о пиэтистах, что «они вообще тихий, хороший народ».

Хорошее влияние оказал пиэтизм и в среде учащейся молодежи, возвышая их настроение и укрепляя их нравственность.

Везде наблюдалось одно и то же явление. Пиэтизм обычно пробирался не в большие дома, где жили honoratiores, mercatores et assessores, а скромно прокрадывался по темным переулкам вдоль низких домов окраин города и села и заварачивал туда, где жили мелкие мещане, вдовы, одинокие, трудолюбивые. Пиэтизм не вызывал беспокойства и борьбы в вековых укреплениях, где господствовавшая церковь и духовное равнодушие руководствовались сухим церковным судебником.

Помимо пиэтизма, деятельность лютеранской церкви в Финляндии продолжалась по старинным формам. После Тенгстрёма архиепископом (в 1833 г.) назначен был Эрик Габриель Мелартин (1780 — 1847). Его заместил (с 1850 г.) Эдвард Бергенгейм (1798 — 1884), который все свое внимание, как бывший педагог, обращал главным образом на школьное дело.

За долгий период в тихой жизни лютеранской церкви выделились два юбилея. 13 — 25 июня 1830 г. Финляндия праздновала трехсотлетие публичного объявления на риксдаге (1530 г.) догматов Аугсбургского вероисповедания, а 19 — 31 июля 1842 г. Финляндии отметила особым празднеством двухсотлетие первого полного издания священных книг на финском языке. Иначе говоря, Финляндия справила юбилей участия финского народа в Слове Божием во всей его целости, т. е. слово Божие стали сообщать народу на его родном языке. Таким образом, даже юбилеи церкви превратились в известной мере в национальные праздники.

Богословская наука также преследовала главным образом патриотическую цель: укреплять лютеранскую церковь страны в её жизненной деятельности.

Органами научно-богословской жизни служили журналы: «Духовно-просветительный Листок изд. Э. Ранкена; и «Страж» журнал духовно-педагогического сословия, издававшийся А. А. Лаурелем, в 1847 — 49гг., при сотрудничестве Б. О. Лилле и Ф. Л. Шаумана.

В конце царствования Николая I, среди норвежского населения, пограничного с Финляндией, появился «раскол». Он состоял в том, что последователи его, люди воздержанные и нравственные, приходили в восторг от священного писания, плясали, кривлялись и вопили. Секта эта была настолько фанатична, что подвергала насилию христиан, не желавших следовать её учению. Священные книги они считали бесполезными или богопротивными, а священнослужителей — поклонниками злого духа. Норвежское правительство приняло против них строгие меры. То же сделал генерал-губернатор Финляндии (в марте 1852 г.), не желая, чтобы эта «зараза» проникла в пределы края, и цель была достигнута.

XI. Умственная и общественная жизнь края. Гельсингфорс

В 1824 г. генерал-губернатор заметил, что в учебных заведениях края нет единообразия и постоянных правил ни в способе преподавания, ни во внутреннем устройстве. Оказалось, что десять лет уже существует комитет, которому надлежало высказаться по школьному вопросу, но он ни разу не успел собраться и приступить к занятиям, вследствие частой смены его председателя и за отсутствием у членов комитета, — занимавших постоянные должности, — свободного времени для исполнения порученного им дела. Назначили новый состав, и он окончил свой работу в ноябре 1826 г. Проектированные преобразования потребовали значительных расходов и потому дело не двинулось. В 1827 г. заговорили об учреждении гимназии в Або, но, вследствие перевода университета в Гельсингфорс, вопрос отложили. Наконец, в 1828 г. последовало Высочайшее разрешение учредить в г. Або гимназию и тривиальное училище с упразднением там кафедральной школы.

В 1834 г. кн. Меншиков пожелал получить справку о правах начальства по наблюдению за частными училищами или пансионами, и Канцелярия Генерал-Губернатора представила перевод части шведского устава о школах 4 февр. 1724 г. и объявления 15 марта 1803 г. — Конечно, постановления эти давно «пришли в забытье и не соблюдаются».

Школа 20 и 30-х годов относительно предметов и методов преподавания оставалась в том же положении, как полтораста лет назад. По характеру своему она была церковной (prästskola), так как в ней преобладали священное писание и латынь. Науки брались памятью и вколачивались ударами нагайки по пальцам: «такова была королевская дорога, ведшая юношу к высотам знания».

Як. Тенгстрём в статье, помещенной в «Ауре», писал, что школа требует внутреннего улучшения, так как она имела в виду подготовление пасторов; однако пути к преобразованию найти не могли.

Русский язык был введен в школу, но являлся обязательным лишь в двух высших классах. Обычно же его преподавали любителям; а так как оные были очень малочисленны, то пользы не приносил; бывали семестры, когда желающих вовсе не находилось.

Есть основание полагать, что начальство, по возможности, желало содействовать изучению русского языка; начиная с 1825 г., происходили ежегодные испытания в нем, и инспектор постоянно заканчивал эти испытания «напоминанием ученикам, чтоб они с прилежанием и силой занялись основательным изучением русского языка, как в высшей степени необходимого при подготовлении себе легчайшего существования». В книге В. Васениуса о Топелиусе имеется такое указание, относящееся к 1831 году: «Во время экзамена как инспектор, так и некоторые знающие русский язык слушатели, внутренне досадовали на плохие успехи изучения в школе столь полезного для нас, финнов, русского языка».

«Товарищеская жизнь в школе, — говорил Зах. Топелиус, — была весьма груба, но не безнравственна. Ученики по очереди обязаны были доставлять в школу розги. На экзаменах обыкновенно присутствовали лица, занимавшие в обществе выдающееся положение, вроде губернатора и др. В начале экзаменов ректор произносил латинскую речь, а по окончании Inspector Scholae — шведскую, в которой благодарил учителей за их труды и усердие и призывал юношество приучать себя к нравственным правилам.

Вообще казенные школы 20 — 30-х годов — преобладающим типом которых являлись школы тривиальные — не внушали к себе доверия. Учителя часто были поклонниками Бахуса, не отличаясь нравственными качествами и педагогическими способностями. В виду этого, домашнее обучение было общепринятым. Зажиточные родители охотнее доверяли своих детей информаторам.

Когда в 1836 г. в Гельсингфорсе, «по мысли субботников», был открыт лицей, более соответствовавший требованиям времени, то в него охотно устремились сыновья образованных классов. К «колотушке» (klubban) прибегали здесь лишь в исключительных случаях.

В 1840 г. лектор Эдвард Бергенгейм открыл в Або школу, которая по своему внутреннему устройству и педагогическим стремлениям представляется единственной и совершенно исключительной среди всех когда-либо существовавших в Финляндии учебных заведений. Это была так называемая Бергенгеймовская реальная школа.

Он в течение нескольких лет состоял учителем в Фридрихсгамском кадетском корпусе и ему так понравились господствовавшие там учебный план и дисциплина, что решился по тому же образцу устроить учебное заведение для гражданского юношества. С этой целью он построил в Або довольно большой каменный дом. В обоих этажах проходили коридоры с классными комнатами по сторонам; кроме того, имелись рекреационный зал, столовая и общая для всех интернатов спальня; все было поместительно и комфортабельно.

Руководящим принципом этого училища служило то, чтобы вместо древних языков дать более значения новым языкам, французскому и особенно русскому. О финском языке, как учебном предмете, никто тогда не думал. Кроме того, учеников приучали к строгой дисциплине, послушанию и порядку; в молодых впечатлительных сердцах старались насадить почтение к авторитету, к высшему правительству и к общему великому государству, «которого Финляндия составляет лишь незначительную присоединенную часть».

В составе учеников находились, за очень малым исключением, сыновья дворян. Сам Бергенгейм преподавал всеобщую историю, по составленному им учебнику, в котором русская история была сравнительно подробнее изложена, чем история других стран, даже самой Финляндии.

Поддержанию порядка много способствовало то, что в стенах проведены были рупоры, выходившие в одну из комнат ректора. Ученики знали, что их слова слышны и потому естественно воздерживались от воспрещенных выражений и осуждений.

День и ночь ученики находились под присмотром; без разрешения они не могли выходить за школьные ворота, которые были закрыты, как в монастыре. Лишь по воскресеньям их отпускали, но не иначе, как по требовательным запискам родных или известных знакомых.

При воспитанниках поочередно дежурили русский капитан Виктеев и фон-Квантен. Могли разговаривать, играть и забавляться, но при этом говорить между собой только по-русски; за этим обязаны были следить оба капитана. Делавшие частые отступления от этого требования лишались отпуска. В рекреационные часы учились декламации и пению по-русски, или переводили на этот язык песни. Эта школа прекратила свое существование в 1843 г.

Несколько лет спустя Бергенгейм назначен был Финляндским архиепископом.

В особом положении находилось также учебное заведение, во главе которого стоял Одерт Грипенберг. Он был горячим последователем системы Песталоцци и начал свой педагогическую деятельность в 1812 г., перенося ее из одного города в другой. Он получал не только ежегодно субсидию, но, в виде награды за его благородные стремления, Император Александр I пожаловал ему 8 т. р. ассигнациями. Преподавание у него велось по методу Сократа, с целью вызвать в учениках самодеятельность. В 1827 году от нервного переутомления он серьезно заболел, и вскоре ослеп. Од. Грипенберг явился в Финляндии также пионером основательного женского образования. С 1832 г. он издавал еженедельный листок по вопросам воспитания и образования. В 1835 г. он открыл свое училище в Гельсингфорсе.

В начале 1840 г. статс-секретариат Вел. Кн. Финляндского представил Его Величеству доклад об устройстве Элементарных учебных заведений в Финляндии. Государь собственноручно надписал: «Я нахожу, что этот проект не согласен с целью; и наполнен совершенно лишних подробностей; кроме того, предметы преподавания совершенно неправильно расписаны; надо его переделать, сообразив елико можно проще, и ближе к устройству учебной части в России» (23 апр. 1840 г.).

Началась переделка.

1841 год является эпохой в истории финляндской школы времени Николая I. Подготовительные труды к реформе народного образования, необходимость которой была признана уже вскоре по присоединении Финляндии к России, наконец закончились. В этом году изданы были положения, направленные к полному преобразованию школ, а в 1843 году был выработан обстоятельный устав для гимназий и других училищ.

«Этим уставом для средних учебных заведений устанавливалась следующая организация. За низшими первоначальными школами, с одним или двумя классами, следовали высшие четырехклассные начальные школы и гимназии с двумя, а впоследствии — тремя классами, где заканчивалось среднее образование, долженствовавшее служить фундаментом для высшего университетского образования. Такие гимназии были открыты в Або, Борго, Куопио и Вазе. При них состояло 6 лекторов (профессоров) и учитель русского языка. В Выборге организована была шестиклассная гимназия, соединением уездного училища с прежней гимназией. В шести городах края, кроме имевших гимназии, были учреждены высшие начальные школы, а число низших увеличено до тридцати. Прежнее скудное жалованье учителям заменялось по новым штатам приличным содержанием. Вместе с тем более широкое применение принципа разделения труда повлекло за собой увеличение личного состава преподавателей. Классические языки, а в особенности латинский, удержали за собой в учебном плане преобладающее положение, но, тем не менее, по сравнению с прежней программой, все-таки обнаружился прогресс в общегуманитарном и реальном направлении. Преподавание велось все еще на шведском языке, за исключением школ в Выборгской губернии, где некоторые предметы преподавались по-русски и где этот язык уже с 1812 г. был включен в число обязательных предметов».

Выборгской гимназии предоставлены были некоторые льготы по занятию мест преподавателей русского языка в крае и некоторых гражданских служебных мест в Выборгской губернии. Постановлено было также, что только русские уроженцы или те русские, которые окончили курс в Выборгской гимназии, могут быть назначенными учителями русского языка в учебных заведениях края, а для споспешествования обучению русского языка, для каждой, — т. е. Боргоской и Абоской — епархии края назначался экзаменатор по этому языку, который избирался из русских уроженцев.

В 1846 г. Выборгская гимназия была преобразована. Было замечено, что прежние меры увенчались успехом и гимназия, едва имевшая 12 учеников, наполнилась слушателями, число которых превышало иногда 100 чел., причем многие из шведского курса выразили желание слушать лекции русской словесности. Видя это, генерал-губернатор испросил Высочайшее повеление, чтобы воспитанники шведского курса обязательно слушали во всех классах лекции русской словесности.

При реформе 1843 г. в финляндский училищный устав внесено было определение о включении финского языка в программу начальных школ. Для этого языка наступала новая эра.

До сороковых годов правительство в Финляндии не учреждало для девочек никаких учебных заведений. Более богатые семьи посылали своих дочерей в частные пансионы или доставали для них из Выборга и Ревеля гувернанток. О школьном обучении дочерей низших сословий в то время никто не думал.

Реформа 1841 г. распространилась также и на женское образование. Правительственные учебные заведения для девиц были открыты в Гельсингфорсе и Або. В Выборге осталось по-прежнему высшее училище под названием «Tčchterschule», но в нем стали преподавать уже не на немецком языке, а на шведском.

Старые тривиальные школы обращены были в высшие элементарные училища.

«Реформы эти придали народному образованию в Финляндии новую внешнюю организацию, а также изменили самый учебный план в том смысле, что, начиная с четвертого класса школы и заканчивая гимназией, было проведено разделение на две линии: классическую, подготовлявшую к духовно-педагогической (ученой) деятельности, и реальную — к другим карьерам (гражданской службе).

Для русского языка назначено было большое количество часов, начиная с младшего класса; но ученое (педагогическое) отделение совершенно было освобождено от этого языка.

В отчете генерал-губернатора за 1844 год значится: «Учебные заведения, получив новое образование и устав, имели самое благодетельное влияние на Финляндию. Училища наполняются воспитанниками, изъявляющими общее желание учиться русскому языку, и вообще заметны во всем крае отголоски верноподданнической признательности к попечениям Правительства, о воспитании растущего поколения, сообразно его пользе, нуждам и назначению».

В 1843 г. кн. А. С. Меншиков нашел необходимым переиздать учебник арифметики. Основание для этого князь усмотрел в том, что прежние книги применены были к шведской монете; теперь велено было книги и таблицы приспособить «к русскому серебру, как главной — Высочайше установленной — монеты, дабы подрастающее поколение уже в училищах привыкло к оной и в арифметических задачах».

В 1853 г. для учеников гимназий ввели мундиры. Кн. А. С. Меншиков, находясь уже в Севастополе, в качестве главнокомандующего, прислал оттуда свое мнение о том, чтобы первый год не требовать ношения мундиров и установить на них простые воротники, чтобы, при переходе в университет, легко было их применить к новой форме студента.

С 1853 г. в учебных заведениях края обратили внимание на пение и гимнастику.

В 1840 г. Гельсингфорсский университет праздновал свой 200-летний юбилей. С нетерпением ждали этого года. И он, наконец, настал.

Задолго до торжества, все были оживленно заняты приготовлением к нему. Все желали достойно отпраздновать его. Прежде всего, готовились, конечно, правящие власти университета.

По сведениям одной провинциальной газеты на юбилей съехались более 700 (?) семейств; некоторые прибыли из Петербурга, Ревеля и других близко расположенных городов. Иные семейства, как говорили, приехали «с толпой прислуги, чтоб воспользоваться вместе с тем морскими купаньями и искусственными минеральными водами». Никогда прежде столько народу не собиралось не только в Гельсингфорсе, но и нигде в Финляндии.

Каждый финн умел оценить значение предстоящего празднества. «В этом длинном ряде торжественных актов», говорилось в «Helsingfors Morgonblad», соединяется для финского университета союз надежды будущности с памятью прошлого.

«Празднование 200-летней годовщины университета в Финляндии, читаем в воспоминаниях Ал. Дан. Шумахера, дало мне понятие о том значении, какое имеет он в стране, где все основано на школе, где все почти население грамотно, где почти все отрасли управления судебного и административного состоят из чинов, получивших университетское образование, торжество университета явилось, поэтому, праздником всей страны и торжество это имело свои отклики во всех городах и селах страны».

Чрез стены «юбиляра» прошло с 1640 по 1840 г. 15.763 студента.

Приглашение, посланное Петербургскому университету, гласило: «Мужам знаменитейшим, профессорам и прочим преподавателям С.-Петербургского университета кланяемся. Университет, основанный в отдаленной Финляндии, для водворения в сих северных странах наук и искусств, претерпел, подобно её земле, часто разоряемой холодом и ненастьем, много самых горестных потерь и бедствий. Но пронеслись времена мрачные: наслаждаясь, наконец, отрадным сиянием солнца, уже кончая второе столетие, он намерен празднеством возобновить память своего рождения... Но как душа, переполненная великим удовольствием, жаждет открыться другим, так и наш Александровский университет пламенно желает найти благосклонных свидетелей своей радости. Итак, мужи знаменитейшие — усердно и искренно просим вас»...

Студенты г. Упсалы, в числе ста человек, собирались присутствовать на июльском празднике Гельсингфорсского университета. Посредником выступил Арвидссон. Имели в виду нанять особое судно, чтобы избежать полицейского глаза в Або. Узнав об этом, Л. Г. Гартман (23 мая — 4 июня 1840 г.) написал кн. Меншикову: «Нет сомнения, что это новый способ пропаганды. Нельзя отрицать, что приезд такой массы молодых людей, преисполненных фальшивым либерализмом, оставит нежелательные следы на нашем политическом горизонте». Гартман просил помешать этому приезду, при помощи нашего министра в Стокгольме, «ибо никакое наблюдение не может остановить просачивание подобного яда». Граф Матусевич в Стокгольме получил соответствующие указания, и поездка студентов не состоялась.

Нильс Абрам фон Урсин. Ректор университета

Национальное празднество началось вечером накануне юбилея встречей старого поэта Финляндии, Франца Михаила Францёна. Он приехал из Швеции. Он — бывший финн — покинул родину и переселился в Швецию. Оказание такому лицу особенно горячего почтения могло вызвать, как говорили, недовольства в высших сферах. Даже и. д. канцлера гр. Ребиндер находил шаг рискованным, а «вице-канцлер, генерал Теслев, кажется, слышал уже пушечные выстрелы в Петербурге». «Однако, ректору Урсину удалось дать кому следует успокоительные капли», и для приема почетного гостя никаких препятствий более не ставилось. Его студенты окружили особой теплотой, заботой и почтением.

Финляндцы недавно получили новый достойный храм наук и просвещения. Его лестницы и сени «могли бы служить украшением Римскому палаццо», — писал Ф. Булгарин. «На таких скамьях верно не сиживали никогда германские студенты, и с таких кафедр никогда не читали профессора Германии... Это уже ученая роскошь», — продолжал он.

Но актовый зал — аула-университета не мог вместить всех приглашенных. К счастью, был достроен лютеранский Николаевский собор, но не освящен. Им и воспользовались для торжества. Перед местом для алтаря устроили эстраду.

Утром 3 — 15 июля пушечные выстрелы возвестили о начале торжества. Когда все собрались в соборе, ректор университета Урсин в малиновой бархатной мантии вошел на кафедру и произнес речь на латинском языке. Затем говорили профессор красноречия Линсён по-шведски и профессор Соловьев по-русски. Между речами и после них пели и играла музыка, под управлением Пациуса, а также раздавались юбилейные медали почетным гостям. На медали было изображение Государя и надпись: Nicolaus Primus Camenarum Decus et Praesidium. Украшение и Покров Камень; на другой стороне значилось: «Academiae Alexandrine Fennorum Saera Saecularia Secundo; D. XV Julii MDCCCXL.

Из Николаевского собора процессия отправилась в старую лютеранскую церковь, где ученое торжество слилось с религиозным. «Ничего нет благотворнее и назидательнее, — писал один из очевидцев, — для целой нации этого общения дольней мудрости с горнею. Оно смиряет мечты юношества и для народа облачает науку в законную её одежду добра и света». Затем следовал обед в гостинице «Сосиете» (на 350 чел.), во время которого студенты на шведском языке пели «Боже Царя храни».

В следующие дни происходила промоция, т. е. посвящение в магистры и доктора. Промоция сопровождалась произнесением установленных речей. Почетными докторами были избраны гр. Ребиндер, Францён, В. А. Жуковский, П. А. Плетнев и др.

Юбилейные торжества 1840 г. имели большее значение, чем ранее устраивавшиеся академические праздники. Они были на этот раз не только праздниками воспоминания, но праздником преобразования будущего. Солнце нового времени еще не взошло, но ранняя утренняя заря уже алела на горизонте. Предчувствия и желания уже носились в воздухе. Заснувшая нация не была еще разбужена Снелльманом, но «Калевала» и «Кантелетар» были уже в руках публики, Рунеберг дал уже «Ганну» и «Охотников на лосей». Лучшие люди края съехались в Гельсингфорс и естественно между ними произошел живой обмен мыслей и чувств. Сердце образованной Финляндии билось сильнее. Торжество 1840 г. в Николаевской кирке было великолепным национальным актом.

Красивую страницу вписали наши литераторы в историю русско-финских отношений. По мысли Я. К. Грота, гостившие в Гельсингфорсе русские писатели Плетнев, Максимович, кн. Одоевский, гр. Сологуб устроили обед, на который пригласили поэта Францёна, Рунеберга, Лённрота и некоторых молодых финских литераторов. Произошло дружеское сближение. Грот прочел тепло написанное в стихах «Приветствие финляндским литераторам», начинающееся словами: «Сыны племен, когда-то враждовавших, мы встретились, как старые друзья». Далее в стихотворении говорилось: «Скрепим святые узы: кто чувствами возвышен, тот нам свой... Здесь, на конце России исполинской, мы руку жмем вам ныне от души... Да здравствуют, воскликнем, братья наши... Отныне нам милее финнов скалы; да будет ввек сей край благословен»... «Дань уважения», была, конечно, приятна финляндцам, как отметила «Боргоская Газета». Между собравшимися состоялось соглашение издать общими силами литературный Альбом. В 1842 г. он был напечатан в Гельсингфорсе по-русски и по-шведски. В него вошли статьи Я. К. Грота, Ф. М. Францёна, П. А. Плетнева, кн. В. Ф. Одоевского, Й. Л. Рунеберга, гр. В. А. Сологуба, И. Лённрота и М. А. Кастрёна. Заканчивая свой статью, гр. Сологуб писал: «Сыны той же державы, вы разделяете с нами общую любовь нашу к нашему краю и учитесь понимать наш язык. Поверьте, мы достойны вашей дружбы, потому что мы уважаем вполне вашу высокую любовь к отчизне, потому что и в нашей груди горит святое чувство народности, и мы прикованы душой и сердцем к нашим полям и нивам, к преданиям и чертам нашей радушной страны. — И у нас, как в живописной Финляндии, таятся разбросанные по хатам и селениям прекрасные сказанья, звучные отголоски старины. «Пожелайте нам, добрые соседи, скорого успеха пожелайте нам поскорее вырвать с корнем вредные травы, которые разрослись у подножия нашего родного дерева и мешают скорому его развитию. А вы с высоты ваших гранитных скал, вы тоже порадуетесь тогда с нами и сольете ваши чувства с нашими чувствами, ваши мысли с нашими мыслями, потому что нас Небо соединило навеки неразрывно, потому что вы постигли высокое значение нашего союза».

«Казалось, — отметил Август Шауман в своих воспоминаниях, — наступило время настоящего братского соединения и сближения между русскими и нашими литературными силами. Но протекло более 50 лет и «Альманах» Грота остался одиноким явлением, которому незаметно ни малейших следов подражания». Все значение книги свелось к тому, что по ней при университете в течение многих лет сдавали экзамен по русскому языку.

П. А. Плетнев, составляя, как ректор, отчет Петербургского университета (за 1840 г.), вспомнил о юбилее и написал: «Нынешний год в качестве депутата от почтенных сочленов моих, я видел соседственный нам университет, который праздновал двести лет своего существования. В недрах этого древнего святилища наук, я вполне чувствовал, чему университет может быть обязан своей истории… Александровский университет вполне сохраняет весь величественный характер своей древности. Его внутренняя жизнь, развившаяся и укрепленная опытами, приводит в изумление равновесием сил, сосредоточенностью мнений, ровностью движения частей, точностью порядка, достойным уважением долга и необыкновенной торжественностью форм в ученых промоциях. В отношении к целому краю Александровский университет остается в том патриархальном значении, по которому все сословия и все чины гражданства ему одному считают себя обязанными духовной и светской мудростью. Таковы плоды многолетней его истории».

Гельсингфорсские торжества закончились, но эхо их долго еще перекатывалось в периодической печати. Газета «Àbo Unde-rättelser» (Абоские Известия) резко стала осуждать обычай промоций, с сопровождающими их обедами и балами. Газета утверждала, что на них затрачиваются часто последние лепты бедных родителей, что промоции, подобно раку, разъедают учащуюся молодежь, родят пустое тщеславие, приучают к излишествам.

Против промоций раздались также голоса в Швеции, где профессора Упсальского университета разделились на горячих сторонников этого обычая и упорных его противников. Газета «Helsingfors Tidningar» стала на защиту промоций, исходя из положения: жизни нужна поэзия.

Это, в сущности, старый спор о том, может ли человек жить одним только умом и удовлетворяться одним полезным. Я. К. Грот, внимательно отзывавшийся на все выдающиеся общественные явления своего времени в Финляндии, откликнулся и на этот раз. Он представил русской публике обширное извлечение из статьи шведского профессора и поэта Аттербома, который с большой эрудицией и пылом выступил на защиту хорошего обычая. Промоции наблюдались в Болонском университете уже в 1128 — 1137 гг. и в Парижском — в 1159 г. Таким образом, они освящены стариной, им насчитывалось более семисот лет. Восстают против символических торжеств университетов, но они в одно и то же время праздники юношества, праздники науки, праздники народа, и Карлы и Густавы называли их национальными праздниками академий. «Они возникли сами собой потому, что в них соприкасались удовольствия учеников и наставников, радость сыновей и родителей, благодарность и семейственная любовь, благородное соревнование и публично оказываемое отличие, наконец — веселье юношеской народной жизни. Юноши выходят из тихой сени академических зал и рощей в бурные волны века. Кто в такой момент откажется идти в храм, чтобы пожелать им благополучия. Кто не согласится, что нет другого столь важного повода к торжественному пированию, как вступление в гражданскую жизнь, где все приобретенное образование должно оправдаться поступками и принести зрелые плоды отчизне и человечеству. Дань, воздаваемая на этих празднествах, есть дань сугубой красе памяти и надежд, дань происхождению новых истин от старых, дань вечной юности науки, заре будущности, которая светлеет с умножением числа воинов, готовых вести эти силы совершенствования к новым битвам и победам»? Конечно, нельзя вылущивать жизнь и надо оберегать хорошо настраивающие символические торжества, ибо в них много смысла и поэзии. Изгонять подобные торжества из жизни — значит не считаться с коренными потребностями человеческой природы, нашего духа. Одним полезным человек не удовлетворяется. «Если бы солнце только грело и светило, оно было бы не более, как огромный фонарь, огромная печка; но оно проливает на землю яркий, весело-дрожащий, радостно играющий луч и земля встречает этот луч улыбкой, а в этой улыбке невыразимое очарование, неуловимая поэзия» (В. Белинский). Проповедь одной лишь практичности в жизни могла привести к тому, что пришлось бы заколотить храмы искусств, водворить один реализм в науке, один натурализм и материализм — в литературе и философии. Человечество всегда будет протестовать против такой сухой и холодной односторонности.

В средине 40-х годов общественное внимание было привлечено спором профессора И. Я. Нордстрёма с университетской консисторией и затем его переселением в Швецию.

Иоганн Яков Нордстрём (р. 1811 г.) состоял (с 1834 г.) профессором народного и государственного права и народного хозяйства. В юридической области он выделился, как один из лучших ученых Финляндии. Среди многочисленных его трудов первое место заняло обширное исследование «Опыт истории общественного строя Швеции».

Государственное и административное право в первые десятилетия XIX столетия мало разрабатывались в Гельсингфорсском университете. Но в 30-х годах эти отрасли правоведения получили, наконец, такого представителя, который по учености и таланту не уступал Калониусу. Как у Калониуса, так и у Нордстрёма изложение отличается благородством стиля и ясностью мысли; и в этой области Нордстрём до сих пор не имеет соперников.

Профессор И. Я. Нордстрём

Сослуживец Нордстрёма, Я. К. Грот, характеризует его в весьма привлекательных чертах. «Вечер провел у милого профессора Нордстрёма. Вот еще замечательный финляндец. Он не по-фински прилежен; неимоверно много работает и пишет; ныне печатает три толстые книги. Светски образован, не только учен; перо легкое и изящное; излишним трудолюбием расстроил здоровье, страдает грудью». Но в то же время Нордстрём был крайне властолюбив и неуживчив. «Нордстрём учен и добросовестен, — читаем у Грота, — но хочет невозможного, т. е. ненарушимого во всем господства права, что возможно только в идее; оттого он часто и очень неосторожно порицает меры правительства, и все смотрят на него, как на неблагоразумного оппозиционера». В консистории он всегда находился на военном положении, ведя борьбу с так называемыми «старичками», придерживавшимися полицейского режима и произвола. Одних раздражала его неуступчивость, другие боялись его резкой логики и разоблачения их интриг. Пребывание Нордстрёма в Гельсингфорсе было временем борьбы и споров.

Генеральное же сражение между ректором Лагусом и Нордстрёмом произошло в апреле 1843 г. — Нордстрём предложил в консистории назначить экстраординарное пособие доценту Снелльману, который, не получая жалования, и не имея собственных доходов, вынужден был в противном случае покинуть университет. По уставу, предложение следовало предварительно сообщить ректору, от которого зависело внесение его на рассмотрение консистории. Нордстрём стал сам излагать свое предложение. Ректор раза два остановил его. Вообще Лагус не любил его и несколько раз при всех упрекал его «в революционерстве». — Нордстрём в следующем заседании внес записку по делу, но ректор отказался внести ее в протокол. Разгоряченный Нордстрём требовал решения (utslag) и, не получив его, «с большим азартом» покинул консисторию и подал жалобу прокурору сената. Некоторые профессора приняли его сторону, пробовали негодовать, однако ректор, проявив много твердости и благоразумия, от своего права не отказался. Гр. Армфельт доложил дело Наследнику Цесаревичу (февр. 1844 г.), причем в особой записке пояснил, что ректору нельзя впредь дозволить «самовольно устранять дела от доклада». Многие взглянули на возникшее дело, как на жизненный вопрос для университета (lifsfråga).

Дело запуталось. — Оказывается, что Нордстрём, во время поездки в Стокгольм, дал согласие на переход в шведскую службу и подал в отставку. Но в этом обещании он, видимо, раскаялся, старался остаться в Финляндии и сохранить за собой кафедру.

Чтобы уладить дело, он отправился в Петербург, где надеялся внушить свое желание начальству.

Впоследствии (июль 1848 г.) Нордстрём писал Сигнеусу: «Если бы дело велось только между Великим Князем, Шернваль-Валленом и мной, то без сомнения оно получило бы другой оборот. Но в него вмешался А. Армфельт, вежливый, как всегда, и трус, как всегда. Да еще вмешался и кн. Меншиков, изящный, как всегда, дипломатичен, как всегда, и скрытен, какими бывают подобные личности. Он заподозрил, что дело обстоит не так, как я его излагал; потому что приведенное мной обстоятельство было очень просто, очень естественно и во всем правдиво; а так как оно ничего дипломатического в себе не содержало, то родилось к нему недоверие, о чем он очень неопределенно высказался Армфельту».

Прошение Нордстрёма об отставке было доложено Императору Николаю, которому, согласно данному обещанию шведскому королю, ничего не оставалось сделать, как изречь свое согласие.

Нордстрём обвинял гр. А. Армфельта и князя Меншикова в том, что они не нашли формулы для взятия обратно данного им согласия шведскому правительству. Вернее предположить, что ни тот, ни другой не желали оставления Нордстрёма в Финляндии. Кроме того, А. П. Теслев заявил, что либо он, либо Нордстрём должен оставить службу.

Далее предоставим слово финляндцам, современникам Нордстрёма. Маннергейм находил, что утверждение — будто бы удаление Нордстрёма из отечества есть национальное несчастье — преувеличено. Он не верил, что это задушит Финляндию.

23 янв. 1843 г. А. Бломквист писал И. Г. Шёгрену в Петербург: «В научном отношении переселение Нордстрёма составило бы большую потерю, хотя и не незаменимую. Я думаю, что он довольно честный человек и с добрыми намерениями; но он слишком вспыльчив, почти политический крикун (rabulist) и не подходит к нашим отношениям, почему часто причиняет неприятности. Для нас важно суметь ловко лавировать между Сциллой и Харибдой; Сцилла находится на запад, а Харибда…»

23 февраля и 24 июня 1845 г. Бломквист вновь берется за перо и сообщает Шёгрену: «Нордстрём никогда не научится воздержанию, а оно необходимо в наше время и при наших обстоятельствах. Идя прямиком, ничего не добьется. Еще скажу sine ira et studio (без гнева и пристрастия). Если б он остался, то играл бы двойную игру».

19 июня 1845 г. Маннергейм писал Бломквисту: «Многие из тех, которые нынче считают себя имеющими значение, как-то Котен, Е. Шернваль и другие мальчишки, оплакивают его уход. Ты увидишь, что он в Швеции скоро или подымется высоко, или же падет до ничтожества. В той стране не очень-то чтут чужеземцев».

Мы же, вместе с Генрициусом, признаем, что переселение профессора Иоанна Якова Нордстрёма в Швецию, лишило Финляндию человека твердого характера, выдающегося авторитета в науке и способного учителя.

Государь Николай Павлович, будучи Наследником, в течение 10 лет носил звание Канцлера Финляндского университета; вступив на Престол, передал это звание Его Высочеству Александру Николаевичу. — Секретарем по делам университета у Канцлера состоял Шультен. Граф Армфельт хотел сделать секретарем Путяту. Но этому воспротивился Ребиндер, находя странным сделать секретарем финляндского университета нефинляндца, каков Путята. Но тут Ребиндер неправ, прибавляет Я. К. Грот.

Наследник Цесаревич Вел. Кн. Александр Николаевич. Канцлер университета

Всякая мелочь доводилась до Его Высочества Канцлера. Пожаловался книгопродавец Васениус, что ему не дали исключительного права быть университетским комиссионером. Доложили Наследнику Цесаревичу (20 марта 1852 г.). Возник вопрос о кофе в читальной студентов — спрашивали Канцлера. И т. д.

Бракосочетание Наследника с принцессой Гессен-Дармштадтской Марией Александровной было отпраздновано в апреле 1841 года в Гельсингфорсе парадом, иллюминацией и балом. Университет отметил брак своего Высокого Канцлера особым актом с программой и речами на латинском языке. Программа и приглашение на торжество (Sacra hymeneia gaudia) составлены высоким слогом. В них говорилось, что бракосочетание состоялось «в золотых чертогах», что невеста «украшена розами здоровья» и окружена «сонмом харит и амуров». За мир, процветающий в Империи, Августейшему отцу (Императору Николаю I) благодарность будут приносить «самые отдаленные времена». «О, счастливейшее молодое поколение финнов... с чистыми нравами, жизнь коих протекала тихо, но зато была приятна владыкам... и всегда была изукрашена чудными добродетелями»... «Радуйся же наше дорогое отечество; радуйся, радуйся и ты, университет Финляндии, удостоенный имени Александра Благословеннаго»... В заключение «все верные и честные граждане всей Финнии», все члены Александровского университета молили Всевышнего за своего «Высокого Мецената».

В апреле 1842 г. финляндские власти были поставлены в известность, что Наследник Цесаревич посетит Финляндию. Нужные приготовления были сделаны.

15 — 27 мая, после обеденного времени, послышались салюты из Свеаборга. Народ высыпал к берегу. Окна плотно облеплены головами. Но вскоре узнали, что Великий Князь пристал в Брунспарке, у заведения минеральных вод, и оттуда инкогнито проехал по городу в дом генерала Теслева, где ему была отведена квартира. Народ окружил дом. Наследник раза два показался у окна. Вечером он совершил в коляске прогулку по городу с гр. А. Армфельтом.

На другой день состоялся парад и затем все собрались в университете. В Консистории последовало небольшое заседание. Дела прочитывались по-шведски; гр. Армфельт докладывал их Канцлеру по-русски.

Осмотрев музей и другие помещения, Великий Князь посетил парадную залу, где стояли студенты по отделениям, со своими кураторами и инспекторами. Став перед кафедрой, Августейший Канцлер на русском языке изъявил свое удовольствие поведением и усердием студентов. Говорил он с таким искренним благоволением, с такой сердечной теплотой, что, не зная языка, можно было понять его. При Его выходе из зала грянуло бесконечное «ура».

Наследник продолжал осмотр обсерватории, ботанического сада и пр.

Вечером — прекрасная иллюминация. Огненные полосы виднелись на Николаевском соборе, обсерватории; перед университетом пылало огненное А. — Вечером — бал в Сосиете.

На следующий день сосредоточиями торжеств явились Теле и Брунспарк. Теле — тенистый сад с ласкающими глаз видами.

Чудный майский вечер; Брунспарк наполнен народом. Около 9 часов по аллее, в коляске, Цесаревич направился к пристани. Дамы в бальных туалетах и без шляп провожают его. Пристань полна студентов, и пока Высокий Гость усаживался в шлюпку, они поют ему финскую песню. Наследник переходит на пароход «Геркулес» — студенты оглашают водное пространство звуками гимна; и — как последнее прощание — гремит ура...

«Присутствие доброго Канцлера, — прибавляет Я. К. Грот, — победило даже флегму добрых финнов. Профессора, как и все, не могли нахвалиться его обращением, в котором, по выражению одного из них, отражается «noblesse» в высшей степени. Общий восторг, всегда повышенный при посещении высоких особ, перешел всякие пределы, при виде благородной высокой осанки 24-х летнего Великого Князя, величавого, мужественного, спокойного во всех приемах».

В 1842 г. Наследник Цесаревич впервые, как Канцлер университета, посетил Гельсингфорс, и гр. Армфельт испросил 1.285 р. ежегодно на поездки молодых ученых в Москву, для изучения русского языка. Образовались, таким образом, Александровские стипендии.

В конце 1847 г. в университете произошла большая перемена. В ноябре месяце скончался старый вице-канцлер А. П. Теслев и, вместо миролюбивого, беловолосого генерала, руководителем университета сделался только что прибывший с Кавказа ген.-м. Иоганн Мауритц Норденстам. На Кавказе прошли лучшие годы его службы. Там он получил много разных отличий и заслужил, благодаря своему рыцарскому характеру, известность лучшего финляндца на русской службе. Теперь он занимал должность Нюландского губернатора.

И. М. Норденстам

Соотечественники встретили его возвращение на родину со смешанными чувствами. Молодежь, с своими патриотическими иллюзиями, возлагала на него большие надежды. Другие нашли его обращение сухим и военным. Третьи иронизировали над его большими «грузинскими заслугами» и щедрым их вознаграждением (его оклад достигал 22.750 р. Прожив 18 лет в Грузии, естественно, что он отстал от европейской цивилизации, — говорили иные, — и мудрено, чтоб сумел, как следует, управлять университетом, «но может быть особая способность кроется в его генеральских эполетах». Не беда, если он не знает университета, — рассуждали некоторые, — лишь бы ему попался хороший советник. «Смотрите, как бы он не заставил еще больше сожалеть об А. П. Теслеве. Старик имел свои хорошие стороны, а корову жалеешь, когда стойло опустело».

Президенту Выборгского гофгерихта он показался «могучим и рассудительным человеком». «Он сумел многое сделать в эту эпоху, он плавает в масле», глубокомысленно заключали многие. Иного мнения держался С.-Михельский губернатор Теслев (родственник бывшего вице-президента, знавший его по прежней службе) «это более хороший канцелярский начальник, нежели государственный человек. По своему характеру, довольно жесткому, он никогда ни с кем не может сблизиться и не способен иметь друга». Итак, несомненно, что появление Норденстама заставило много говорить о нем.

Первое его впечатление, произведенное на студентов, было прекрасное. На них влияла его красивая мужественная осанка, то серьезная речь, проникнутая благородными и гуманными стремлениями поощрять знание и таланты.

Назначение энергичного генерала Норденстама отразилось, прежде всего, на переписке: она увеличилась и оживилась.

В письмах Я. К. Грота читаем: «По поручению Норденстама. занимаюсь я теперь сухой, но не безынтересной работой: составляю сравнительную таблицу штатов по университетам: нашему, дерптскому и харьковскому (как представителю провинциальных русских университетов). Наш вице-канцлер намерен, кажется, привести наши штаты в большое единство с остальными, и за это ему скажут спасибо, потому что у нас, вообще говоря, оклады скуднее. Результат общий вышел вот какой: наш университет стоит финской казне ежегодно 255.000 руб. асс., Дерптский — 440.000 руб. асс., а Харьковский — 370.000 руб. асс. — государственному казначейству. Но к средствам нашего надо еще прибавить собственные его экономические суммы и частные приношения, которые также составляют довольно значительный источник доходов. Наш университет очень много приобретает отдачей своих сумм в заем с платой шести процентов. Это — старинное его право».

На это Плетнев ответил: «Хотя и любопытны твои выводы касательно сумм, которых стоят университеты, но для Норденстама еще полезнее будет, когда он ознакомится с такими особенностями университетов, по которым один или другой из них в силах блистательнее прочих распространять лучи ученых своих успехов. Так, Дерпт гораздо более выставил свету блистательных из недра своего имен, нежели Або. Вот и надобно дознаться, в чем заключается причина подобного явления».

Студенческая жизнь в те времена, с господствовавшими в ней патриотическим энтузиазмом и высокими стремлениями, имела, конечно, и свои слабые и дурные стороны.

Новому вице-канцлеру, как человеку, который никогда ранее не имел дела с университетом и студентами, и сжился с военной дисциплиной, многое, что он увидел и испытал в Гельсингфорсе, должно было показаться чудовищно противоречащим порядку и приличию.

Тем не менее, вначале он предоставил делам идти спокойно своим путем. Он первый семестр своего канцлерства выхлопотал даже для студентов то, чего они тщетно добивались в течение двенадцати лет, а именно: право по старинному обычаю устраивать майский праздник. После пирушки в 1836 г., на которой сверх официальной программы, произнесен был Снелльманом тост за родину, власти запретили майские празднества, и студенты не смели повторять просьбы о его разрешении. Давнишний обычай встречать весну майским праздником на открытом воздухе заимствован у скандинавских студентов.

Норденстам не усмотрел ничего предосудительного в том, что студенты желали отпраздновать весну на лоне природы. Весной 1848 года, давно желанная мечта студентов осуществилась. Старая традиция абовских времен была восстановлена, и Норденстам приобрел общее расположение молодежи. В истории Финляндии майскому празднику 1848 г. придали впоследствии совершенно особое значение. Прежние маевки имели характер полуофициальных торжеств; праздник 1848 г. дал большой импульс зарождавшемуся национальному движению и явился, по толкованию финляндцев, освящением национального гимна. На Западе особенно пышно распустилась тогда революционная весна. «Потоки жизни и огня, которые кровавыми переворотами бушевали по Европе, заставили спокойных финнов сбросить с себя сонливость», — пишет финляндец наших дней Э. Нервандер.

Был светлый майский день. На солнце нежилась первая зелень. Быть может, светлая весна Финляндии никогда не была прекрасней весны 1848 года, — продолжает Нервандер, — природа, оделась в раннюю девственную зелень, тихие ветерки проносились по рано вскрывшемуся заливу и бесчисленным озерам. «Железный вице-канцлер» не только разрешил гулянье, но сам принял приглашение студентов. Жизнь и радость охватили молодежь; приложены были все старания устроить праздник возможно достойно и вместе с тем жизнерадостно, красиво и весело. Окруженный холмами, покрытыми березами луг в Гумтекте (Gumtäcktsängen), откуда виднелся лиман Финского залива, был избран местом празднества.

Пациус сочинил мелодию на слова Рунеберга «Vårtland».

Я. К. Грот сохранил для потомства наиболее характерные эпизоды этого дня. Собравшись перед университетом в 3 часа после обеда, студенты в процессии, с музыкой, потянулись за город. Начали съезжаться гости. У входа на луг стояло несколько студентов для их приема. У двоих в руках было по большому медовому рогу, из которых просили пить по старому обычаю. В двух местах стояли полковые музыканты. Посередине развевался огромный прекрасно сделанный флаг, на котором изображен был герб Финляндии; хотели было употребить его в виде знамени, по примеру шведских университетов, но этого Норденстам не позволил. Далее расставлены были столы с огромными самоварами, для приготовления грогу (тодди), и с бочонками, в которых был пунш и вино. За столами раскинуто было несколько палаток на случай дождя. На возвышенном месте стояла скамейка и на нее по временам становились ораторы, по очереди предлагавшие тосты. В этом-то и заключалось главным образом празднество. Когда не играла музыка, пели хором песельники из студентов. В числе почетнейших гостей находился помощник генерал-губернатора Рокасовский. Число участвовавших в устройстве пира было около 300; да приглашенных было человек 200. Певчие, вместе с гвардейской музыкой, в первый раз пропели «Vårtland». Впечатление было совершенно исключительное, — удостоверяет 3. Топелиус. Насколько возможно было обозреть большое, наполненное народом, поле, везде, без всякого побуждения или предварительного согласия, обнажались головы, и когда после последнего стиха последовало громовое ура, многих душили слезы.

Тосты со скамьи предложены были за Государя, за Канцлера, за Финляндский Сенат, за вице-канцлера, за ректора, за профессоров, за финляндских служащих, за «отечество».

Лучше всех говорил Сигнеус, который предложил тосты за Канцлера и отечество (т. е. Финляндию). Он говорил с большим воодушевлением, присутствием духа, с чувством, умом и тактом. От его слов все пришли в восторг, который выразился нескончаемыми ура и летанием студенческих шапок в воздух. По окончании тостов гости приглашены к вечерней закуске (sexa). Тут Нор деистам выпил за студентов. Когда он окончил, студенты закричали ура, подняли его на руки и начали качать.

Студенческая маевка 1848 г. около Гельсингфорса. Речь проф. Фр. Сигнеуса

Вырвавшись на свободу, он догадался, что ему уже ничего более не остается, как уехать.

Студенты возвратились в город, опять в процессии и с музыкой.

«Описание студенческого праздника прелестно, — ответил Плетнев. Я не мог воспротивиться искушению: составил из него собственноручную выписку и отправил ее в Царское Село к Канцлеру — Наследнику Цесаревичу. В своем письме к его Высочеству я сказал, что сердце его верно порадуется благородным отношениям между подчиненными и начальством университета. В самом деле, тут все прекрасно. Так бы должны себя вести всех университетов сословия» В следующем письме Плетнев сообщил: «На выписку мой из твоего письма о празднике 1 — 13 мая Канцлер ваш сегодня прислал мне следующий собственноручный ответ: «Благодарю. Читал с большим любопытством».

Сдерживая друга, Грот написал: «Не вывел бы Канцлер слишком хорошего заключения из описания майского праздника: есть и у нас свои дурные стороны».

Историческое значение майскому празднеству 1848 г. придано вследствие того, что студенты впервые исполнили национальную песню Рунеберга «Наш край», а Фр. Сигнеус произнес замечательное слово об отечестве. О последнем очевидец, профессор 3. Топелиус, удостоверяет следующее. Уже успели привыкнуть к речам Сигнеуса на всех студенческих празднествах, но такой речи, как эта, произнесенная при здравице, никогда прежде, ни после не произносилось в этом крае. Он говорил беспрерывно целый час. Толпа народа стояла безмолвно.

Речь Фр. Сигнеуса никогда не была записана, следовательно, также никогда не была напечатана: она явилась полной импровизацией. Исходной точкой служило имя Финляндии; указывалось, как оно прозвучало для финнов из ночи сказок; как оно служило угрозой для чужеземца и очарованием для своих; как оно было начальным словом для всего, что финнам свято и дорого на земле; как оно росло в течение веков, то осмеянное, то прославленное, как оно проникало в финское существо с колыбели до могилы; оно согревало дух воина, когда он проливал кровь на поле битвы; как оно укрепляло дух усталого пахаря, когда он боролся с полярными силами для цивилизации Европы; как это имя было неотчуждаемо, как жизнь и даже больше жизни; как оно пригибало изменника к земле, и как подымало слабые силы честного гражданина; как оно для своих сынов содержало в себе все, требовало всего, давало все, и как для славы этого имени, его почетного места и неомраченного продолжения в течение веков, финны должны жить и умирать. Так передает Топелиус содержание речи Сигнеуса.

Заходящее солнце уже заливало зеркальные воды Гаммельштадского залива блестящим золотом. Оратор протянул свой руку — при захватывающих словах из стихотворения Рунеберга (Den femte juli): «Скажи, разве не должно умереть за этот край» — и с этими словами он сошел с трибуны.

Невозможно передать произведенного впечатления. Мне думается, писал 3. Топелиус, что 13 мая 1848 г., крещение Vårtland’а и речь Фридриха Сигнеуса составили эпоху, потому что с этого дня, при посредстве собравшихся слушателей на майском лугу, и прежде всего благодаря молодежи, вышел лозунг будущности для всего края, и направление времени с этого дня стало заметно иным во всех формах развития. Трудно измерять величину таких впечатлений, которые в течение веков зрели в неясных чувствах и, вызванные к жизни, нуждаются в других веках, чтобы созреть для деятельности. И если станешь искать заметных внешних действий, то достаточно вспомнить, как с того времени все национальные вопросы начали принимать формы и развиваться в партии; литература на финском языке начала развиваться с такой быстротой, что наводила страх на вершинах власти; университет и его консистория были изменены; по выражению Сигнеуса, «новое время вместе с проф. Рейном взошло на ректорское кресло университета»; Иоганн Вильгельм Снелльман из торговой конторы перешел на академическую кафедру, а оттуда — к управлению финансами края; реформы просачивались по всем направлениям.

Прошли десятки лет. Финляндия отпраздновала полустолетие со дня освящения своего гимна, и теперь писатель края, подводя итоги прошлому, заявляет: «Финская революция» 1848 года была, как подобает финскому народу, произведена спокойно и открыто силой песни и слова, под открытым Божьим небом и в светлом блеске весеннего солнца».

Майским торжеством закончился лучший период вицеканцлерства генерала Норденстама. Начались студенческие осложнения.

В общей массе студенты вели себя осторожно, тихо и прилично и особых «историй» среди них не было, если не считать единичных случаев буйства, обычных кутежей молодежи и нескольких кошачьих концертов, устроенных лицам, вызвавшим их нерасположение.

1849 год в студенческих анналах отмечен, кажется, только кошачьим концертом, устроенным перед домом проф. Аминова, да нападением на русских офицеров. Первая история кончилась очень красиво: виновные были удалены из университета, по ходатайству самих же студентов. — Узнав о столь похвальном их поведении, Государь повелел прекратить дальнейшие взыскания и объявить Высочайшее свое удовольствие за то, что студенты берегут честь своего университета.

О нападении студентов на русских офицеров Александр Невельской официально сообщил следующее: Военный корвет «Наварин» прибыл из Ревеля в Свеаборг. Офицеры съехали на берег в Гельсингфорсе. В отеле «С.-Петербург» один из них, приняв студента за маркера, попросил его подать огня. Студент ответил бранью на шведском языке. Офицер, заметив свой ошибку, извинился. Когда подали вино, он, протянув рюмку студенту, вторично извинился. Студент, оттолкнув рюмку, выбежал из гостиницы. Офицеры (всего 4 человека) уселись ужинать. По окончании его, вышли из трактира и у самых ворот были встречены толпой в человек 40, которые палками стали наносить удары офицерам. Те крикнули гребцов и при их помощи освободились от нападения.

Других особых выступлений в студенческой хронике не значится.

Гораздо хуже было то, что в студенческую среду стало проникать политиканство. Ильмони писал 3 янв. 1850 г., Ранкену, что господствующий при университете дух возрастающего политического крика, грубость, дикие удовольствия, безделие и пр. ничего хорошего не предвещают, также как и склонность к глупым общественным выходкам, как, например, кошачья серенада Маннергейму, «проклятая история именно теперь, когда перерабатываются академические уставы». Политиканство студентов огорчало также Вассера, который считал его «формой общей европейской болезни».

В те времена университеты, кажется, везде причиняли некоторое беспокойство администрации. Молчаливому Меншикову, в письме к барону Котену от 1 — 13 апр. 1850 г., пришлось коснуться университета, и князь неожиданно раскрыл несколько тайник своей очень замкнутой души. И что же мы узнали? Два признания: одно — об университете, второе — о нем самом «В наше время, — читаем в письме, — университеты это — бедствие для страны, в которой есть порядок; но я знаю, что многие желают сохранить этот порядок, и, связанное с ним, благосостояние Финляндии, и таких людей больше, чем желающих противного, и надеюсь, что пример других правительств, как республиканских, так и монархических, не пропадет даром для благомыслящих людей нашей страны, я говорю нашей, ибо я преданный финляндец».

Другой крупный администратор того времени, Л. ф.-Гартман, очень не жаловал гельсингфорсских профессоров, находя их упрямыми, когда дело касалось нововведений, и педантичными, когда затрагивались вопросы мертвой латыни или права их консистории. «Главная причина их заблуждений заключалась в их совершенном удалении от общества и недостатке практической опытности».

Менее других к университету был расположен, кажется, гр. Ф. Ф. Берг. У него для этого особая причина. «Университет же здешний, впрочем, есть единственное место в Финляндии, которым я был постоянно недоволен, потому что он до сих пор еще составляет как бы гнездо, в котором до известной степени сохраняется шведский элемент». — Гр. Берг обвинял при этом более профессоров, чем студентов.

Подобные обвинения обрушивались на университет главным образом вследствие поведения буйных студентов, которые шумели в ресторанах, дрались на улицах, протестовали в стенах университета. Шведский элемент в данном случае если и играл роль, то очень незначительную. В городах Германии и Швеции, где находятся студенты и расположены гарнизоны, схватки студентов с войсками не редкость. А там нет разности языка, там все одной нации. Не естественнее ли поэтому объяснить студенческие выходки степенью их культурности и проявлением молодой удали?

28 Марта 1850 г. граф А. Армфельт, с согласия Канцлера, нашел необходимым секретно написать Норденстаму, что Его Императорскому Высочеству известно, что студенты посещают по утрам городские трактиры и проводят время в буфете или за биллиардом; это не соответствует цели университета, ведет к бесполезной растрате скудных средств их родителей. Если это справедливо, то граф просит вице-канцлера употребить должную власть, как местный начальник университета и как главный начальник городской полиции.

Генерал Нор деистам ответил, что внутреннее управление университета производится слишком безотчетливо, студенты же ведут себя, как прежде, но за ними ранее не было столь строгого присмотра, как теперь. Роскошь усилилась во всей Финляндии, а особенно в Гельсингфорсе, и это отозвалось на студентах, пользующихся вообще неограниченной свободой. Чем проще нравы и чем меньше развита общественная жизнь, тем прочнее нравственность и наоборот. Следовательно, Финляндия подвержена лишь общему закону. В ней нет уже более того патриархального повиновения и уважения к старшим, коим отличались финны, возросли самонадеянность и своеволие. Все это влияние духа времени, проникшее в этот дальний уголок земли. Власть он, генерал, готов усилить, но прибавляет, что, по его мнению, строгостью нельзя искоренить зла. Строгостью он действовал и в течение двух лет удалил 16 студентов из университета.

Требование гр. Армфельта привело к тому, что 11 июля 1850 г. Норденстам представил проект дополнительных правил для наблюдения за поведением студентов.

Нововведения вице-канцлера и письмо гр. А. Армфельта, доложенные консистории, возбудили «великое изумление и негодование». Профессора указывали на нарушение устава введением новых мер, о которых не предоставлено было консистории возможности высказаться. Консистория решила просить канцлера, чтобы вице-канцлер впредь руководился уставом; но протест ни к чему не привел.

Вице-канцлеру, по сему добавлению к уставу университета, разрешались разные дисциплинарные меры. Вместе с тем был введен мундир военного покроя, со стоячим воротником и 9 пуговицами на груди. Учреждены были педеля с жезлами на дежурстве. В числе наказаний намечалось отнятие треугольных шляп и шитья на мундирных воротниках. Вскоре затем введены были еще инспекторы студентов.

На Норденстама посыпались отовсюду упреки и нарекания, ибо общество не знало истинного инициатора новых строгостей. 4 Октября 1850 г. профессор Ильмони сообщал своему родственнику, что Норденстам все более и более становится ненавистным для всех, даже для горожан, помещиков и крестьян. Новостью поделились, конечно, и с друзьями в Швеции, так как некоторое время спустя (14 ноября 1850 г.) Арвидссон писал из Стокгольма Ильмони: «Бедная Финляндия, трижды бедный университет. Ренегаты всегда хуже всех. Чтобы показать свое служебное усердие, они всегда делают шаг вперед перед чистыми уроженцами. Я опасаюсь, что кончится кровавым конфликтом между кипучим жаром молодежи и экстренной полицией г. Норденстама и тогда, конечно, виновата останется молодежь, но ведь ее же непрерывно раздражали и привели к насилиям».

Надо полагать, что раз форма не была введена, Норденстам не допускал от неё отступлений; о его требовательности довели до сведения Цесаревича, который признал необходимым уведомить его, чтобы он «не слишком привязывался к безделицам, пока студенты не привыкнут к мундирам». (Из письма К. И. Фишера от 12 окт. 1853 г. к кн. Меншикову).

Осенью 1850 г. Норденстам вновь провинился. Несколько студентов шумели в театре, Норденстам присудил одного исключить, а пятерых временно удалить. Консистория опять подала протест Канцлеру, но и на этот раз без результата.

«Будь, что будет, — читаем в частной переписке, — консистория исполнила свой долг. — Что же касается Норденстама, то предложенное им капрало-педантическое полицейское постановление вызвано глупыми выступлениями студентов (Аминовской кошачьей серенадой и пр.); таков этот кавказский капрал, при всей его общей любезности. Вероятно, с будущего года будет здесь введено обширное шпионство как вне, так и внутри университета. Среди студентов замечается общее уныние, которое ничего доброго не предвещает».

11 — 23 января 1851 г. исполнилось 25 лет со дня назначения Наследника Цесаревича Александра Николаевича Канцлером университета. Университет просил разрешения отпраздновать этот день. Согласие последовало.

Все было обставлено торжественно и шумно. Пригласительная программа была составлена на шведском, а не латинском языке. Музыка исполнила мелодию, специально сочиненную Пациусом на слова Сигнеуса; пропели русский гимн, который был выслушан всеми стоя.

По случаю юбилея, университету был пожалован портрет Великого Князя.

Но, как оказалось, все веселились у подножия открытого кратера. Для увеличения блеска дня, Норденстам устроил большой бал в зале гостиницы «Сосиете». Все выдающееся общество получило приглашения. Удостоились приглашения и 40 студентов. Но так как они считали вице-канцлера враждебно настроенным против студенчества, то демонстративно не явились на бал, желая тем протестовать против господства его в университете. Ректор Рейн, узнав о грубой затее студентов, пытался усовестить их, но никто тогда не мог найти волшебного слова, чтобы переломить финское упрямство. «Все шло отлично, — писал профессор Ильмони своему знакомому, — если бы не несчастное выступление студентов против Норденстама: оно омрачило все. Выражена была непочтительность августейшему юбиляру».

Когда выходка студентов сделалась известна в Петербурге, то туда поочередно вызывали и Рейна, и Норденстама. В частном письме из Петербурга подан был совет, заставить студентов en corps явиться к ректору и выразить свое огорчение, за отсутствие приглашенных на бал и выразить свое почтение, благодарность и преданность Е. И. Высочеству. Но из этого совета ничего не вышло. — Студенты представили ректору декларацию, что своим отсутствием не имели в виду косвенно оскорбить высокую должность Канцлера, а придавали балу частное значение; вечер же они желали провести в своем кругу.

Поступок студентов подвергся общему осуждению. — Я. К. Грот писал Плетневу: «Под печатью секрета скажу тебе, что студенты при этом случае сделали большую глупость»... Вассер писал Ильмони: «Что выражения протеста не только были глупы и неприличны, но также и злобны, и обнаруживали горький враждебный дух, в этом нельзя отказать. Студенты должны были понять, что приглашение Норденстама (если даже от его имени) исходило не от него, как частного лица, а делал он это за Государя. Во всяком случае, он действовал здесь, как официальное лицо, и выраженное мнение относилось, таким образом, особенно на взгляд стороннего наблюдателя, собственно не к Норденстаму, а к самому Монарху. Это нигде не могло оставаться без наказания».

По-видимому, «для предупреждения всякой опасности» составлен был верноподданнический адрес.

Консистория университета приговорила виновных студентов к исключению на год из университета.

В конце февраля в Петербурге было получено представление вице-канцлера Норденстама, который, ранее передачи приговора консистории к исполнению, обратился к Его Императорскому Высочеству Александру Николаевичу с просьбой оказать студентам милость и ограничиться строгим замечанием, в виду многозначительного дня, который был отпразднован не только университетом, но всем краем «с чистым и непритворным усердием». Резолюция Августейшего Канцлера гласила: «Оставить до моего приезда в Гельсингфорс» (27 февр. 1850 г.).

Грозовые тучи стали рассеиваться, не успев сверкнуть яркой молнией. С весеннего ясного неба вновь светлее прежнего засиял луч царской милости по отношению к финляндцам: Монарх послал своего сына Наследника в Финляндию для общего умиротворения.

Норденстам получил приказание ехать в Фридрихсгам, где ожидался Наследник Цесаревич, для инспекции корпуса.

На следующее утро, по возвращении Норденстама в Гельсингфорс, проснувшийся город, к общему изумлению, узнал, что с 2-х часов ночи (на 2 — 14 марта) во дворце находится Его Высочество. Все пришло в движение. День сделался праздничным. Школы были распущены, улицы быстро наполнились народом, встречавшим Великого Князя криками «ура». К 11 часам весь университет был в сборе: профессора — в консистории, студенты в актовом зале. Прибыл Наследник и последовал в консисторию, где вручил М. Кастрёну полномочие на назначение его первым профессором новой кафедры финского языка. Затем на французском языке поблагодарил профессоров за юбилей и выраженные чувства. Коснувшись поступка студентов, изъявил желание, чтобы профессора впредь были посредниками между вице-канцлером и студентами, в надежде, что проявят свое влияние на обе стороны. Осмотрев музей, кабинет и русскую библиотеку, Его Высочество перешел в парадный зал. С хор раздались звуки народного гимна. Оставаясь на ступенях «Парнаса», молодой, сияющий, статный Наследник престола внятным голосом произнес по-русски:

«Господа! Я приехал сюда единственно для того, чтобы видеть Александровский университет; все, что до него касается, для меня дорого; он всегда был, есть и будет любимым мной университетом. Я постоянно был доволен им и еще недавно мне приятно было узнать о той преданности, с какой он праздновал мой юбилей. Но в то же время я должен вам сказать, что я с большим прискорбием услышал о поступке ваших товарищей против вице-канцлера в тот самый день. Молодость вообще склонна к шалостям, но есть шалости более или менее простительные, и есть другие, которые никак не могут быть терпимы. К сожалению, случай сей принадлежит к последнему разряду. По законам, все 40 человек виновных должны быть исключены из университета. Но по предоставленной мне власти, я, по ходатайству вице-канцлера, на этот раз объявляю им мое прощение в надежде, что впредь ничего подобного не случится. Если после этого будет какая-нибудь неприятность в том же роде, то о том будет донесено Государю Императору, и виновные будут наказаны по всей строгости законов. Но я надеюсь, что вы более не подадите мне повода к недовольствию, и прошу вас помнить, что, будучи хорошими финляндцами, вы в то же время подданные Всероссийского Императора». — Выборгский губернатор, барон Котен, сопровождавший Его Высочество в качестве переводчика, должен был перевести эти слова на шведский язык но, к сожалению, выполнил это поручение не совсем удовлетворительно и даже говорил невнятно. Потом опять раздалась музыка с пением.

Твердый, с непоколебимо спокойным выражением лица, точно вылитый из железа, стоял в свите генерал Норденстам, но и его неприятное для молодежи присутствие не могло помешать восторгу, с каким студенты приветствовали своего еще не достигшего тридцати трех лет благородного Канцлера.

Наследник посетил шведскую библиотеку, православную церковь Св. Троицы и госпиталь. Далее он произвел смотр войскам, посетил лютеранскую церковь и обсерваторию. Во дворец, к обеденному столу было приглашено 15 человек. Канцлер пил за благоденствие Финляндии и университета, адресуя свой тост к ректору Рейну. Собравшиеся между тем у дворца студенты пропели «Боже Царя храни» и «Värtland» (музыка Пациуса). Наследник с балкона по-шведски сказал: «благодарю вас», а после русского гимна теплым, звучным голосом тоже по-шведски произнес: «Да благословит вас Бог». «Это была глубоко трогательная минута, — пишет Ильмони; — множество дам и других женщин прослезились, а молодежь, махая шляпами, кричала «ура», так, что я никогда не слышал подобного энтузиазма».

Свита Его Высочества состояла из Ростовцева, Адлерберга и Енохина. Вечером Наследник в санях-кибитке, как тогда ездили, отправился в обратный путь. У заставы студенты проводили высокого гостя криками ура. Всюду по пути Его Высочество встречал самые пламенные изъявления любви и радости.

По отъезде Канцлера, ректор собрал студентов и прочел им перевод его утренней речи, прибавив от себя сильное увещание вести себя благоразумно. Они ответили громким ура, а к вице-канцлеру отправили депутацию с изъявлением своей преданности.

По поводу посещения университета Наследником, Вассер из Швеции откликнулся весьма прочувствованным словом. «Рассказ об этом посещении настолько обрадовал меня, что я должен с благодарностью ответить на него. Весь поступок Наследника служит таким полным доказательством благородства, силы, мудрости и тонкого такта, что я беспристрастный и свободный от предрассудков, каким считаю себя, должен смотреть на это с благоговением, почти с поклонением, и как благожелательный к Финляндии — с любовью и благодарностью... Финляндия, конечно, не велика, но все-таки именно там Государь находится в теснейших сношениях с европейской цивилизацией, — и лучше него никто не может чувствовать, что эта цивилизация теперь заражена глубокой внутренней болезнью, с которой надо обходиться с терпением. В таком виде, в каком теперь дело распуталось, оно великолепно. С одной стороны, Государь, угрозой удаления из университета, последовательно показал суровую строгость, которая составляет неизбежное условие выполнения Его власти, а с другой стороны, уступая посредническому благожеланию Наследника престола, показал свой кротость и снисходительность. По истине, в моих глазах это досадное дело не могло быть лучше истолковано монархом».

В начале тридцатых годов Гельсингфорс оставался все еще маленьким городом. Большая часть нового Гельсингфорса состояла из одноэтажных деревянных домов, окрашенных в желтый цвет. Все в нем лишь зарождалось, устраивалось, все переживало детство: молодо было общество, молода была его литература. Это был город будущего, город надежд. Перед ним — Свеаборг. Его острова — род морского пояса Гельсингфорса. В гавань въезжаешь — писал кн. П. А. Вяземский — как в каменные ворота. Море, усеянное островами, имеет вид то широкой реки, то озера. «Город видимо украшается, — свидетельствует путешественник в 1838 г., — мне представлялось, что я вижу прелестную деву, которая купалась в море и, вышед на крутой скалистый берег, окуталась в роскошную пелену, — вот картина Гельсингфорса. Семь братьев, грозных видом, обняв друг друга, стоят поодаль и сторожат стыдливость скромной девы — вот вид Свеаборга».

Народонаселение увеличивалось ежегодно лишь на 200 человек. В 1830 г. жителей в Гельсингфорсе насчитывалось около 12.000; в 1840 г. от 16 до 17.000.

Гельсингфорс почти полная противоположность своего vis-à-vis на Финском заливе — Ревеля. Ревель тонул в зелени, Гельсингфорс окружали скалы. Ревель полон старины; у Гельсингфорса её нет: он вызван как бы по мановению волшебного жезла, создан не историей, а высочайшими приказами. План Гельсингфорса был составлен и под председательством сенатора Эренстрёма работал строительный комитет, вдохновителем которого являлся талантливый архитектор К. Энгель. По его чертежам было уже возведено несколько капитальных построек, которые стали придавать городу привлекательный вид. Грустно выглядывали остатки прежнего деревянного приземистого Гельсингфорса, не желавшие покориться неизбежной участи: уступить место новым более рослым крепким жилищам.

Гул постройки слышался всюду: тут раздробляли скалу порохом, там равняли почву для сада, далее виднелась куча бревен для стен будущего дома. Строится деревянный театр (авг. 1826 г.). Вокруг него разводится сад и устраивается городское гулянье. Человек упорно боролся с природой: выпрямлял улицу, прикрывал наготу гранита, сушил болота.

Генерал-губернатор Закревский радовался, что работы по устройству публичного сада шли успешно, «ибо в столице», — писал он, — необходимо иметь место для прогулок жителей и отдыха стариков.

Строительный комитет позволил себе отступление от сметы и Сенат добился расследования его действий, а Закревский испросил освобождение комитета от дальнейшей ответственности. Но промедлений и беспорядков Закревский не допускал, советуясь по строительным вопросам с сенатором Фальком.

Увлекавшиеся обновители города исходатайствовали Высочайшее повеление (1825 г.) возводить в некоторых частях города «одни только каменные строения»; но им самим же пришлось отступить от подобного намерения, и только центр города вокруг сенатской площади, греко-российской церкви и улицы Мира обязательно одевался в камень. Лица, приобретавшие дворовые участки, обязывались застраивать их в течение трех лет.

Дома — сообщал кн. П. А. Вяземский своей жене, — почти все под одно лицо. Город «чистенкий, улицы хорошо вымощены, гористые; на Сенатской площади очень хорошие здания», добавляет Мария Паткуль.

Сенатская площадь — палладиум Гельсингфорса: здесь храм науки — университет, храм правосудия — Сенат, а между ними на скале высится собор.

До 1830 г. Гельсингфорс имел старую деревянную кирку, освященную в 1826 г. Перед ней находилось кладбище, обнесенное высоким деревянным забором с кирпичными воротами. В 1830 г. началась постройка Николаевской кирки, на которую русское правительство отпустило 1.600.000 мар. Вскоре стали ходить слухи о трещинах в её подвалах, о шаткости башен и других недочетах, приготовивших её даровитому и честному архитектору К. Энгелю преждевременную могилу.

Собор величественно красуется в центре города; золотой его крест, ярко сверкая на солнце, виден с далеких окрестностей. Голубой его купол усеян золотыми звездами. «Финляндия никогда еще не видала в своих пределах столь изящного и столь огромного храма», как Св. Николай. Особая его прелесть происходила от правильности рисунка, пропорциональности частей и оригинальности основной идеи (Ф. Булгарин). Освящение этого храма состоялось 3 — 15 февраля 1852 г. По случаю его окончания, гельсингфорсские прихожане поднесли адрес Государю. Государь ответил милостивым рескриптом, в котором выразил свое душевное удовольствие, видя религиозность края, преданность его Престолу и успехи благосостояния. Прихожане просили дозволение хранить сей «драгоценный памятник» в Николаевской церкви. «Можно», — подписал Государь. Запрестольный образ храма — работы нашего академика Неффа. Ко времени освящения, собор не имел четырех башен и колоссальной лестницы, спускающейся к сенатской площади.

Из воспоминаний Ф. Булгарина, который знал Гельсингфорс 1808 года, узнаем, что на сенатской площади стояла прежде маленькая церковь. Ее сняли. На площади возвышался утес, придававший дикость этой части города. Утес сняли. Внизу у лестницы помещалась прежде гауптвахта— прекрасное греческое здание с длинным рядом колонн, с обширной платформой, построенная также Энгелем. «То было золотое время гауптвахт и парадов, — прибавляет историк города Гельсингфорса, Авг. Шауман; — каждая смена караула производилась с большой церемонией и редкое летнее воскресенье проходило без блестящего парада». Рядом с лютеранским собором находится небольшая православная церковь св. Троицы.

Еще в 1814 г. состоялось Высочайшее повеление отчислять 15% с пошлины на привозимую соль, для сооружения в Гельсингфорсе двух церквей — православной и лютеранской. В 1825 г. собранная сумма составила 265.376 р. — Положено было строить ранее лютеранскую церковь. На нее по смете требовалось 900 т. р. Следовательно, предстояло собирать на нее еще 20 лет. На русскую церковь могли ожидать денег не ранее чем через 40 лет. За дело принялся А. Закревский и 5 авг. 1824 г., по его представлению, состоялось определение Синода о построении в Гельсингфорсе каменной церкви во имя Св. Троицы. Церковь соорудили частью на щедроты Монарха, частью на добровольные пожертвования русских. Их считалось в городе около 200 ч. Церковь обошлась в 40 т. р. асс. До этого времени православные пользовались походной церковью Петровского пехотного полка. Первым священником новой церкви был Александр Федорович Малоземов (до 1853 г.) «из студентов армейской семинарии», а вторым — магистр богословия Николай Попов.

Когда храм был сооружен, А. А. Закревский пожертвовал Образ Христа Спасителя в серебряной ризе, причем генерал-губернатор и прихожане обменялись очень теплыми письмами.

Освящение состоялось 14 авг. 1827 г. епископом Ревельским Никанором. Прибытие в Гельсингфорс епископа Никанора явилось большим событием, так как он первый из русских архиереев посетил не только Гельсингфорс, но и Новую Финляндию. Своим обращением и прочувствованным словом он пленил не только прихожан, но и лютеран, «коих великое стечение всюду и уважительно его сопровождало». Обо всем этом А. Закревский особым письмом (17 авг. 1827 г.) оповестил петербургского митрополита Серафима.

В 1830 г., во время посещения Гельсингфорса, Государь присутствовал на литургии в церкви Св. Троицы и повелел назначить «в ту церковь, как состоящую в главном городе Финляндии, диакона».

Обширное место отведено было для возведения Императорского Дворца, но «при источении финляндской казны многими другими издержками» долго еще нельзя было помыслить о столь дорогой постройке, почему это место разделили на 23 дворовых участка и отдали частным лицам «на застроение». Для Императорской же квартиры, на случай приезда Государя, купили дом коммерции советника Гейденштрауха — богатого купца, торговавшего (в 1837 г.) съестными припасами.

Верхний этаж этого дома обычно занимали наиболее влиятельные члены Сената. Под присмотром сенатора, т. с. барона Клинковстрёма, дом перестроили в Дворец, определив на содержание его ежегодно по 5 тыс. р. ассигнациями. На покупку дома было израсходовано из финляндской казны 170.000 р. ассигнациями. Для церкви в этом Дворце вещи были изготовлены в Кабинете Его Императорского Величества.

Генерал-губернатор жил сперва в доме, предоставленном теперь ратгаузу; в нынешнем генерал-губернаторском доме помещался инспектор финских войск.

Красующаяся на горе трехбашенная астрономическая обсерватория построена в 1832 г. и всегда считалась украшением города. Видно, что строитель её К. Энгель отнесся к ней с любовью, вложив и в это свое создание много вкуса и ума.

Против русской церкви, в возвышенной части города, вытянулся флигель военного госпиталя. Первоначально там помещалась школа кантонистов, которых часто, длинными рядами, водили по улицам для прогулок, в сопровождении офицеров в щегольских узких мундирах. Но уже в средине 30-х годов место упраздненной школы занял госпиталь.

Более старые казармы (1831 года) были отнесены на дальний мыс Скатудена. они были возведены на счет финской казны. В них сперва помещался финский морской экипаж, а затем русские войска. Скатуден в те времена не был еще отделен от остального города морским каналом и там, где теперь стоит гауптвахта, высилась выпуклая скала. В конце 30-х годов она была сорвана руками свеаборгских арестантов. — Скатуден долгое время оставался в первоначальном своем виде: по его неровным скалам в беспорядке разбросаны были хижины всякого бедного люда из мастеровых, рыбаков, матросов, посадских. Тут же ютились судовщики и шкипера, имевшие право продавать товары, привезенные ими на своих судах.

Неизбежной типичной принадлежностью города являлись шлагбаумы. Гельсингфорс имел их два: один у длинного петербургского моста, другой — в конце Генрихской улицы. У шлагбаума красовался маленький желтенький деревянный домик с очень толстыми выкрашенными белой краской колоннами, а перед ним платформа, на которой стояли ружья и барабаны.

В числе исчезнувших достопримечательностей старого времени находился городской позорный столб, для наказания прутьями и кнутом. Вплоть до 1840 г., он стоял на том месте, где теперь выстроен гвардейский манеж. Экзекуции производились часто и они привлекали народ и подростков. Собравшаяся толпа шумела, оскорбляя или одобряя несчастного провинившегося: одни кричали, чтобы он держал себя стойко, другие просили палача «ударять сильнее».

В сороковых годах Гельсингфорс представлялся городом контрастов: в нем было уже много красивого, культурного, но его окраины оставались переполненными низенькими темно-красными домишками. «На скале, — писал Я. К. Грот, — стояла старая ветряная мельница, поодаль — пошатнувшийся сарай. На другом конце — смрадное болото». Это та часть Гельсингфорса, в которой в наши дни красуется железнодорожный вокзал, Атенеум, финский театр и лучшая гостиница. До 40-х годов вся эта часть находилась под водой, в которой летом плавали утки, а зимой катались на коньках; этот болотистый морской залив долгое время являлся свалочным местом всякого мусора.

Гельсингфорс обладает глубокой, обширной, прекрасной гаванью. Его размеры таковы, что дают возможность разгуляться свирепым штормам, которые иногда разбивали о берега шхуны, лайбы и другие мелкие суда, причиняли большие убытки, поглощали человеческие жертвы и грозили затопить водой Эспланаду города.

За городом, по бокам природного шоссе, торчали высокие гранитные скалы и рос лес (М. Паткуль). Вокруг Гельсингфорса «всклокочена вся почва» (кн. П. А. Вяземский).

Семейная жизнь походила на полу-деревенскую; она велась настолько хозяйственно, что домашние работы играли в ней преобладающую роль. Благоустроенный дом всегда имел большие запасы всего необходимого для пропитания.

Пекли редко потому, что хлеб употреблялся твердый, в виде больших круглых лепешек (hålkaka). они висели в кухне на длинных шестах под самым потолком. Полубелый хлеб имел вид круглой и особенно тонкой лепешки (knäckebröd).

Комнаты содержались изысканно опрятно. Чисто вымытый белый пол посыпался мелким ельником. Характерной особенностью комнаты являлся «канальный стул». Быт финляндцев отзывался ленью провинциального житья (Я. К. Грот). Воспитание было заботливое; наружным блеском оно не отличалось. Любви к чтению не наблюдалось. По общему тону общество представлялось однообразным и малочисленным.

Воскресный отдых соблюдался строго. Женщины не брали в руки ни иголки, ни чулочной спицы.

В большом ходу были приглашения на кофе. Они подразделялись на «большие («stora kaffen») и малые кофеи» («små kaffen»), к ним впоследствии присоединялись еще танцы с кофеем или «кофейные танцы» («kaffedanserna»).

То было время расцвета семейной домовитой жизни. Умы не были еще обращены на общественные дела, не существовало враждовавших политических партий, и все жили в атмосфере общего спокойствия и равнодушие, предоставляя правительству заботиться о делах края.

В некоторых домах царил очень тонкий, несколько церемонный, однако не натянутый тон. В них менее танцевали и чаще занимались jeux d’esprit, charades en action и tablaux vivants. Эти дома являлись сборными пунктами для la crème de la haute volée. Тогда живы были еще типы высокой местной аристократии и когда бывало — признается современник, — подходишь кстарой важной графине, то казалось, что являешься к самому Двору.

Господствующим языком в Гельсингфорсе был шведский. В семью не принимали даже финскую прислугу; её избегали, чтобы молодежь не приучалась к дурному произношению и неправильному обороту речи своего языка.

В те времена существовал небольшой аристократический слой. Эти семейства составляли тесный, несколько замкнутый кружок. Единение в нем поддерживалось не только совместным трудом на государственной службе, но и родственными связями. Многие из них выдавались своими познаниями.

Аристократия и высшее чиновничество жили на Елизаветинской площади и ближайших к ней улицах, почему эта часть города называлась «Faubourg St. Germain Гельсингфорса». Здесь в свое время жил «Его Страшенство». (Hans Förskräcklighet) всесильный Л. Г. Гартман. В течение многих лет в его приемную являлись толпы просителей, дрожа от страха, так как от одной гримасы этого сановника зависели и светлые надежды их будущности, и темная могила их чаяний.

В те времена меньше обращали внимания на мебель, а больше на уютность и царивший в доме дух.

Ящик для визитных карточек (visitlåda) играл определенную роль в семейной жизни. Если хозяева отсутствовали, то ящик вывешивался на дверях, если же были дома и принимали гостей, — его снимали. Но случалось, что этаж освещен и все дома, но ящик оставался на дверях; это означало, что справлялся небольшой частный семейный праздник, и тогда посетитель уже не домогался быть принятым. Но главнейшую роль ящик играл в Новый год. В этот день каждый обязательно должен был навестить своих знакомых и поздравить их «с новолетием». Но если бы все выехали для подобных визитов, то никого не было бы дома, почему установилось, что все оставались дома, а лакеи и рассыльные разъезжали по городу, стоя на запятках экипажа с фонарем в руке. Они бросали визитные карточки в ящики, по сделанным указаниям, и это считалось личным визитом.

Общественная жизнь тридцатых и сороковых годов ярко проявлялась в больших балах. Высшие должностные лица края, получая так-называемые столовые деньги, понимали, что должны были нести и известные обязанности. От этих обязанностей никто не уклоняется. Таким образом, все сановники — сенаторы, президенты, генералы, вице-канцлеры, ректоры и др. — в течение зимы давали один официальный бал, кроме обедов и частных небольших приглашений, которые в счет не входили.

Вечера были незатейливые, туалеты самые скромные. Угощение состояло из чая и питья. В редких случаях подавалось мороженое, а ужин разносился после мазурки и состоял из тартинок и кипяченого молока с пивом (Bierkäse, ölost). Бульон являлся на больших балах, даваемых в торжественные дни царских праздников генерал-губернатором (Мария Паткуль де-Траверсе).

Но эта милая простота скоро исчезла. Я. Грот и Е. Иванов указывают на быстрый рост роскоши среди финляндцев. — «Говорят, в первый год приобретения Новой Финляндии, финляндки ходили в простеньких платьях собственной работы; на зимние собрания приходили пешком по глубокому снегу, а мужчины в нагольных тулупах». А в конце 1837 г. показались уже в лучшем обществе шелковые ткани, лисьи и атласные салопы, а у мужчин — енотовые шубы; — меблировка из красного дерева дорогой работы.

К русскому обществу, современник А. Рамзай, — мемуарами которого мы в данном случае пользуемся, — относил начальника дивизии П. фон-Эттера, бригадного командира Мандерштерна, начальника штаба Каульбарса, коменданта Свеаборга адмирала А. С. Валгронт, командира флотского экипажа, капитана маркиза Траверзе, коменданта города Фриберга и др. «Все они были доброжелательные, честные люди, любящие Финляндию, её народ и её порядки, и они чувствовали себя здесь хорошо». Написав это, А. Рамзай спохватился и прибавляет: «Странно, однако, что в целом ряде здесь служивших русских сановников едва встречается хоть одно русское имя. Быть может это лишь случайность. Но верно все-таки то, что такое смешанное общество из различных элементов тогда имело более космополитический и снисходительный отпечаток, чем теперь».

Я. К. Грот, беседуя однажды с Л. Гартманом, услыхал от него следующее: «Здесь почти нет ни одного русского, который бы достойно представлял своих соотечественников и играл какую-нибудь роль в обществе, отчего финляндцы более и более отделяются от русских. Напротив, в первые времена присоединения жили в главном городе русские, которые деятельным участием в общественной жизни, гостеприимством и т. п. умели привязать к себе финляндцев, производили некоторый восторг к России и способствовали вожделенной амальгаме обоих народов. Тогда русскому языку учились по охоте, из честолюбия, чтобы не быть совсем немым в лучших домах. Теперь ничего подобного нет».

Публичные удовольствия были, конечно, редки и посредственны. — 6 — 18 декабря 1833 года, — читаем в воспоминаниях Авг. Шаумана, — в день тезоименитства Императора Николая, воспользовались случаем, чтоб устроить бал по подписке в новом помещении гостиницы Сосиете. Около 400 человек принимали участие в этом двойном празднестве, описание которого приводится здесь из «Helsingfors Tidningar», как образец тогдашних балов и увеселений.

«В танцевальном зале устроена была декорация, изображавшая значение торжества. В глубине зала, на возвышенности, стоял бюст Императора, сверх него красовался вензель Его Величества, а далее Императорский Всероссийский герб. По обе стороны бюста расположены были украшения из гербов всех финляндских губерний и других изящных эмблем, и все это освещалось четырьмя огромными канделябрами из позолоченной бронзы. За ужином предложен был тост за Государя Императора, принятый с живейшим участием и покрытый продолжительным криком ура. Непосредственно за сим все общество хором запело стихи, посвященные торжеству дня». Стихи были отдельно напечатаны и розданы всем. Сочинил их проф. красноречия И. Г. Линсён — присяжный оратор и поэт всех академических и иных официальных собраний того времени. Танцы продолжались до утра. Вечером город был иллюминован. Стихи Линсёна — сплошной гимн Государю.

К полуофициальным балам можно отнести и те казенные «Николаевские балы» («Nikolajbaler»), которые тогдашний помощник генерал-губернатора, А. Теслев, ежегодно 6 декабря давал в инспекторском доме.

Общество вообще очень любило балы, и в одном письме Маннергейм, тогда уже старый человек, признается, что он день за днем принужден был принимать в них участие.

Театральными представлениями развлекались не часто. Гельсингфорс имел постоянный театр, но не имел постоянной труппы. Старый деревянный театр, построенный по рисункам К. Энгеля, стоял восточнее того места, где теперь находится «новый» или «шведский театр» и был освящен в 1827 г. Он был единственным и вмещал 450 чел. По старому шведскому закону, театральные представления воспрещались в тех городах, где находились учебные заведения. Происходило это от того, что прежде на шведских сценах давались «пошлые фарсы», вредившие хорошему вкусу и нравственности. Ко времени перенесения университета в Гельсингфорс все это изменилось и шведский репертуар обогатился хорошими пьесами. Имея в виду, что у всех просвещенных народов театральные зрелища занимали одно из видных мест среди благородных увеселений, жители Гельсингфорса «построили посредством акций театральное здание». С переводом же в их город университета, театральные представления подлежали воспрещению. Жители города просили Государя о дозволении иметь постоянные театральные зрелища. Высочайшее соизволение на это последовало 29 дек. 1828 г. (10 янв. 1829 г.), «не взирая на существующее до сего времени запрещение театральных представлений в тех городах Финляндии, где находятся университеты».

Представления давались заезжими труппами. Зачатки собственного театрального искусства еще не замечались, если не считать редких любительских спектаклей. О финском театре если и заводилась иногда речь в газетах, то велась она очень робко и туманно.

Нередко Гельсингфорс посещался немецкой труппой. Объясняется это тем, что Выборг, по составу своего образованного общества, был совершенно немецким городом. Из Прибалтийского края и Кронштадта странствующие немецкие труппы прибывали в Выборг, а оттуда недалеко было и до Гельсингфорса.

Даже первый гельсингфорсский театр был открыт немецкой труппой, исполнившей пьесу Коцебу. В течение следующего десятилетия на главнейших финляндских сценах преобладал немецкий язык. Немецкая труппа играла в Гельсингфорсе ежегодно с 1827 по 1834 г. С музыкально-драматическим искусством знакомили финляндскую публику оперные труппы из России и Остзейских провинций. С 1830 по 1840 г. в Финляндии безвыездно пребывала шведская труппа. Она играла как в Гельсингфорсе, так и в других городах, и даже в селах, где иногда, — если верить преданию, — плата за вход вносилась натурой: за меру картофеля можно было посмотреть Гамлета или Фиеско, или Die Ahnfrau.

Первое помещение, предназначенное для театра, Або выстроил уже в 1813 г. Но и он, подобно Гельсингфорсу, довольствовался любительскими представлениями и игрой странствующих артистов. Об этом узнаем из писем E. В. Иванова, в которых говорится: В пользу бедных давался любительский спектакль на шведском и французском языке. Принимали участие в игре жена Гартмана, граф Магнус Армфельт, барон Троиль, Седеркрейц. Хвалили игру Пинелло и жены Гартмана. Немецкая труппа переехала из Або в Выборг. «Гартман очень рад. Матросы беспокойны, а труппа сия еще без-покойнее и вольнодумнее». На смену приехала шведская труппа.

Среди увеселений жителей Або видное место занимали концерты. «В продолжении этой недели два было концерта... Услаждала своим пением девица Шульц. В её пользу было собрано 900 риксдалеров». В октябре их развлекал музыкант Нагель. Горожане сожалели, что в течение зимы 1832 г. у них не будет военной музыки, без которой они не оставались со времени присоединения Финляндии к России. В 1833 г. горожане Або задумали обзавестись каменным театром. Соорудить его им удалось лишь в 1838 г.

В сороковых годах Финляндию чаще и чаще начали посещать шведские артисты из Стокгольма и финляндская публика стала изредка знакомиться с европейским репертуаром. Эти артисты исподволь пробудили в финляндцах интерес к сцене.

7 — 19 мая 1851 г. был памятным днем истории театра в Финляндии, — повествует Август Шауман. Тогда в первый раз давали пьесу «Из жизненной борьбы». такой горячий патриотический энтузиазм никогда прежде, да едва ли и позже, не вызывался со сцены. Звуки забытого «Бьернеборгского марша» в первый раз достигли слуха тогдашнего поколения; впервые показались финские мундиры 1808 года; сам Дёбельн с черной повязкой на лбу предстал на сцене, — и все это в драме, написанной красивыми стихами и богатой лирическими красотами. Вот что заставляло сердца публики биться сильнее обыкновенного.

Настроение, вызванное пьесой, не ускользнуло от внимания начальства и директору театра дружелюбно указано было на необходимость снять эту пьесу с репертуара.

В начале 30-х годов во главе музыкальных сил г. Гельсингфорса стоял директор музыки Иос. Геринг, который иногда, при участии любителей, устраивал музыкальные вечера, то по подписке, то «на свой собственный риск», как говорилось в объявлениях. Под его руководством образовалось музыкальное общество, давшее свой первый абонементный концерт 1 мая 1831 года.

В феврале 1835 г. в Гельсингфорс прибыл Фридрих Пациус. О его приезде в «Гельсингфорсских Ведомостях» заявлено было между прочим: «Образованный мир может льстить себя надеждой, что пройдет то онемение в музыкальной жизни, которое за некоторыми исключениями чувствовалось с тех пор (1831 г.), как И. Геринг оставил край. Тем приятнее будет после столь продолжительных сумерек увидеть горизонт освещенный звездой, быть может, еще большей величины». Пациус назначен был учителем музыки при университете.

Фредрик Пациус

Этот иноземец приехал в Финляндию в то время, когда финляндская поэзия вступила в свет. Казалось, сам Вяйнямёйнен протянул ему свое кантеле и молодой талант извлек из него те звуки, коих ожидали все. Казалось, Пациус понял тот язык, на котором пели волны и ветры Суоми. Звуки, внесенные им в песни, встретили отзвук в финской душе и широко разлились по финской земле. Он создал порядок и красоту там, где ранее чахла невозделанная почва. Пациус пробудил музыкальную жизнь, придал сердечность исполнению и упорядочил формы. Замечательным был тот день, когда в первый раз Финляндское музыкальное творчество, утвержденное на родной основе, в виде оперы прошло на сцене, на собственном языке и исполненное собственными силами. Этим днем был 12 — 24 марта 1852 г., когда впервые исполнена маленькая опера «Охота короля Карла». «Эти звуки, — говорит финляндец, — передавали нашу душевную жизнь, отражали наш народ, наш край — составляли часть нашей истории.

В октябре 1845 г. в университетском рисовальном зале устроена была первая художественная выставка в Гельсингфорсе.

Летом Гельсингфорс пустел, «ибо все наши патриции, подобно древним римлянам, принимаются за плуг и собирают жатву для зимнего времени».

Дача княгини Зинаиды Юсуповой в Брунспарке Гельсингфорса

Летняя жизнь Гельсингфорса заметно оживилась после устройства Брунспарка с его ваннами и заведением искусственных минеральных вод.

Начало Брунспарка положено было в 1834 году, в пустынной местности Ульрикаборгских скал. Душой этого замечательного, для того времени, предприятия был вице-консул Генрих Боргстрём. Он организовал товарищество. Всего было 280 акций по 100 рублей и из них 30 принадлежали Государю Императору.

Предприятие Боргстрёма находилось в связи с начавшимся тогда пароходным движением. В 1836 году большое здание ванн было закончено вместе с длинной липовой аллеей и другими работами в парке. В 1838 г. выстроен был дом минеральных вод (Brunshuset) и этот год можно считать началом сезонов купаний в Гельсингфорсе.

Так обычно рассказывают происхождение ванн в Гельсингфорсе местные бытописатели. Между тем в бумагах А. А. Закревского находится следующий документ. «По случаю предположенного заведения у каменной горы, называемой Рёберг, близкого города, для пользования морскими водами, как холодными, так и теплыми, в ваннах, приглашаются желающие участвовать в сем заведении, внести по пятидесяти рублей банковыми ассигнациями на постройку потребного на то дома и прочего устройства. Подписавшиеся единственно будут иметь право пользоваться купаньем в сих ваннах с начала будущего июля месяца. В скором времени назначен будет подписавшимся съезд, чтобы посоветоваться о прочих предметах до сего относящихся. Г. Гельсингфорс. 5 Апреля 1821 г.».

«В сем заведении ныне участвуют 89 членов, плативших каждый по 50 р.».

«Сие заведение не есть публичное, но буде сумма впредь увеличится, то общество предполагает сделать пристройку, дабы всяк мог за особенную плату пользоваться купаньем в ваннах».

Старожил г. Гельсингфорса, Андерс Рамзай, связывает возникновение Брунспарка с временным запрещением Императором Николаем I заграничных поездок и с появлением в Гельсингфорсе княгини Юсуповой, урожденной Нарышкиной, прославившейся своими эксцентрическими выходками в Петербурге. Она избрала своим летним пребыванием Брунспарк вследствие того, что друг её сердца за какую-то провинность был сдан в солдаты свеаборгского гарнизона. Гельсингфорсский публицист, Авг. Шауман, напротив, утверждает, что княгиня Юсупова появилась в г. Гельсингфорсе лишь в 1842 или 1843 г., когда построила себе виллу (Rauhaniemi), ища покоя себе и подраставшему сыну. Княгиня Юсупова, которую знал в Гельсингфорсе Я. К. Грот, была женой кн. Бориса Николаевича и отличалась образованностью и изяществом, её сын был виртуоз на скрипке, её коттедж в Брунспарке был прекрасен.

Ее примеру последовали графиня Опперман, княгини Гагарина, Урусова, Уварова, Трубецкая, Кочубей, графиня Мусина-Пушкина, Аврора Шернваль (Демидова, впоследствии Карамзина) и др. Все это изящное общество, представители Петербургского «le monde où on s’amuse» прибыли в Гельсингфорс с лошадьми, экипажами, свитой и многочисленной прислугой.

Приезд петербургской аристократии, по уверению Анд. Рамзая, навел консула Г. Боргстрёма на мысль устроить товарищество для учреждения изящного курорта, могущего привязать это великосветское общество к Гельсингфорсу.

Как только были закончены ванны и здание минеральных вод, вокруг них с небывалой быстротой стали возникать дачи. Постройка дач оказалась блестящей аферой: они окупались в течение двух-трех лет.

«Ванны и купальни — это без всякого преувеличения, — писал Ф. Булгарин, — одно из лучших заведений в своем роде не только в России, но и в целой Европе». Такого же мнения была княгиня Юсупова. «Мне показалось замечательным суждение Юсуповой, — читаем в одном письме Я. К. Грота, — что за границей нет ни одного места с морскими купаньями, которое бы представляло столько удобств, видов и прогулок, как Гельсингфорс. Шернваль, сначала пораженный этой мыслью, оспаривал ее; но так как княгиня везде перебывала, то он, наконец, должен был согласиться». Гельсингфорсу недоставало только благотворного климата.

В Гельсингфорс на лето стали приезжать из Петербурга, Ревеля и других мест России, и даже из далекого Иркутска. Город наполнялся приезжими русскими знатными и легкомысленными. Сюда же потянулись финляндцы из собственного края. В 1846 г. число посетителей ванн Брунспарка достигло 200 чел. Здесь лечились и веселились.

Длинные списки приезжих печатались в особых прибавлениях к «Гельсингфорсским Ведомостям» (Helsingfors Tidningar). Городские квартиры и дачи брались нарасхват и «добрые гельсингфорссцы скоро научились забывать и стыд, и скромность в вопросе о квартирной плате». — Настало золотое время для магазинов с шелковыми товарами и модами. Благодаря особой постановке таможенного тарифа, товары продавались дешевле, чем в Петербурге. Роскошные экипажи приезжей знати вереницами дежурили у магазинов. Брунспарк сделался центром городской жизни на летние месяцы. Здесь собирались все, жаждавшие удовольствий. Золото рассыпалось вокруг полными пригоршнями во время азартных игр и кутежей. Когда истощались деньги, то проигрывались души крепостных. Сохранилось не мало рассказов о затеях и выходках петербургской noblesse с её «fête champêtre», «fête vénitienne» и т. п.

В известные дни на водах гремела военная музыка. Главным развлечением являлись танцы; танцевали утром, танцевали вечером, танцевали в бурнусах и шляпках. По праздникам стечение публики увеличивалось в парке. В воскресенье, в черной мантии входил в зал пастор; мгновенно все становилось неподвижно, все смолкало. Проповедник читал на шведском языке несколько молитв. Потом из воинских труб раздавался псалом и краткое богослужение было закончено.

Между городом и Брунспарком ходил дилижанс-коляска, в виде лодки с двумя финскими россинантами. Возница в черном фраке, картузе и белом галстуке помещался на высоких козлах; в одной руке возжи, в другой — медная труба.

Возникновение заведения минеральных вод и ванн составило эпоху в истории Гельсингфорса. Было время, когда казалось, что Гельсингфорс просыпался с приходом первого весеннего парохода и засыпал с последней кружкой минеральной воды, выпитой в Брунспарке.

Сколько гимнов и панегириков было тогда воспето Гельсингфорсу и финляндцам. «Гельсингфорс блестящ, красив; в нем нет грязных предместий... Обман и воровство известны в Финляндии только по рассказам; нигде почти не видать замков, и если в домах запираются двери, то, кажется, только для порядка» и т. д. Между двумя заведениями Брунспарка была одна скала, рассказывает известный Фаддей Булгарин. Скалу с большими издержками покрыли землей, «просверлили в камне отверстия и посадили в них деревья, провели дорожки и сделали английский парк»...

В 1848 г. Гельсингфорс посетил наш известный писатель-романист Г. П. Данилевский. Ему понравилась чистота, опрятность и дешевизна его жизни, «чопорные силуэты кораблей», паутина их мачт, его рынок, переполненный двухколесными кариолками и флегматическими белоглазыми финнами, жевавшими коренья крепчайшей махорки, понравились даже мрачные тени ночных сторожей (klockare) — эти ходячие часы, кричавшие на перекрестках каждые 15 минут. В серых шинелях, в серых фуражках, с серыми физиономиями они тихо двигались, подобно облакам скал. В полдень эспланада города наполнялась толпой приезжих «водяных» разных наций. Два раза в неделю «в вокзале минеральных вод» в Брунспарке происходили балы. Здание «вокзала» — легкого модного стиля; сад довольно роскошный. Один бал посещался высшим кругом путешественников и больных из Петербурга. Над вторым балом романист иронизирует, так как женщины глядели какими-то неопределенными существами, какими-то обсерваториями, их разговор походил на щелканье орехов; были дамы, напоминавшие переодетых мужчин. Мужчины — воплощенные привидения. Зато природа восхищала его; он любовался и матовой поверхностью воды, и заходом солнца... «Природа — все», — повторяет он вслед за Гете.

Скромное и сдержанное гельсингфорсское общество 30-х и 40-х годов не избежало иноземного влияния и подражания царице мод — Парижу. «В то время, — пишет Анд. Рамзай, — в Гельсингфорсе существовало общество в обществе, «crème de la crème», или как в Нью-Йорке его называют «the 40 uppers», что дало повод французскому литератору Léouzon de Duc, в своем описании Финляндии, на основании господствовавшего тогда в этом кружке тона общества, назвать маленький городок «le petit Paris» и «Paris du Nord». Хотя и местного происхождения, это общество, было, однако, получужеземное, чрезвычайно утонченное, не только по внешнему своему изящному обиходу и представительству, но особенно по воззрениям, нравам и тенденциям. Французское остроумие и французская речь были в нем господствующими, тогда как родная речь не редко произносилась с трудом и большими неправильностями».

Блестящий период Брунспарка длился. однако недолго. С разрешением заграничных поездок, главная волна петербургской знати навсегда отлила от Гельсингфорса.

Другим увеселительным парком г. Гельсингфорса был «Кайсаниеми». Если Брунспарк был местом сборища интернационального и аристократического общества, то Кайсаниеми, напротив, привлекал к себе более простую и скромную местную национальную публику.

Брунспарк и Кайсаниеми — два легких, которыми главный город края вдыхал свой жизненную радость. Кайсаниеми — место бесчисленных пирушек академической молодежи: здесь справлялись удачно сданные экзамены и диспуты, получение профессуры и т. п., здесь лились многочисленные речи робких новичков студентов и опытных ораторов. С наступлением нового времени, все это разошлось по модным ресторанам и только традиционное студенческое пение 1-го мая напоминает о более простом и милом былом.

ХII. Галерея деятелей. Политическое настроение финляндцев. 1848 год

Барону Р. Ребиндеру, давно уже несшему на себе ответственность докладов Монарху, пришлось пережить несколько трудных периодов: сперва стремительно и властно вступил в должность генерал-губернатора Финляндии А. А. Закревский, затем произошла смена царствования и, наконец, начальствование над Великим Княжеством отдано было в руки кн. А. С. Меншикова, пользовавшегося особым расположением и доверием Государя.

В первые дни нового царствования все взоры, естественно, обращены были на молодого Повелителя Империи, в ожидании изменений в политике и перемен в личном составе. Ребиндер пользовался доверием Монарха и в статс-секретариате мелькнул луч надежды, что Закревскому придется уступить свое место другому. Но Закревский, сохраняя милость Государя, бодро работал и настойчиво проводил свои проекты. В 1828 г. Закревский сделался, кроме того, министром внутренних дел и переселился в Петербург, получив беспрепятственный доступ к Государю. О силе и значении Закревского говорят его сообщения министру статс-секретарю: «я представил... и Государь Император повелеть соизволил»; ...Сенату надлежит «принять сей предмет в особое и неукоснительное свое рассмотрение», и т. д. Ребиндеру пришлось притаиться и ждать.

Взаимные отношения Закревского и Ребиндера оставались до сих пор мало очерченными. Найденными нами письмами этот пробел несколько восполняется. «Вы позволили мне писать к вам по-французски, и я осмеливаюсь воспользоваться этим, дабы поздравить вас с благополучным прибытием в Гельсингфорс и просить продолжения вашего благорасположения», так начинается первое письмо Ребиндера, помеченное 25 марта 1824 г. Далее идет речь о пожаре, уничтожившем в 1821 г. город Фридрихсгам. Ребиндер выражает желание доставить свой отчет о суммах, собранных в Империи, на рассмотрение Закревского. В следующем письме, от 5 апреля 1824 г., Ребиндер откровенно характеризует сенатора Фалька, выразившего желание подать в отставку. «Сколько я его знаю, он человек бескорыстный и имеет большие способности к занятиям, но, к несчастью, они помрачаются безмерным своенравием и самолюбием. Каков он ни есть, однако же будет весьма затруднительно заместить его удовлетворительным образом, ибо мы имеем недостаток в людях, сведущих в финансах и в высшей администрации... Неоспоримо, что отделение финансов есть важнейший департамент Сената и душа нашего местного управления»…

Министр статс-секретарь граф Роберт Ребиндер

Закревский, отвечая 10 — 22 июня 1824 г., сообщает, что будет уговаривать г. Фалька остаться на службе, «и какой увижу в том успех, уведомлю ваше превосходительство официально... Финансовая часть и повсюду так трудна, что редко являются люди, которые бы, по знаниям и бескорыстию, истинно достойны были держать в руках своих сию важную ветвь правления»... «Не скрою от вас, что в канцелярии генерал-губернатора я не отыскал тех сведений, кои бы в подробности могли ознакомить меня с страной». Закревский жалуется, что чиновники отвлекаются сторонними занятиями, копии не всегда засвидетельствованы, пет надлежащей отчетности и пр. «В графе К. Эр. Маннергейме я нахожу совершенного патриота и истинно желающего добра своему отечеству. Это он доказал своими трудами, превышающими преклонность его лет».

«Я был уверен, что ваше превосходительство оцените достоинство барона Маннергейма, — отозвался 19 апр. Ребиндер. — Со всем тем, он, подобно другим, имеет своих завистников и клеветников, и надо признаться, зависть отличительная черта нас, финляндцев. Обдуманное поведение и сноровки в делах и в обращении, отличающие первое вступление вашего превосходительства в настоящее звание, прекратят эту зависть и семена партий, кои существуют во всех малых государствах вообще, существуют, следовательно, и у нас». Ребиндер признает неисправность аптеки и относит это к дурному составу медицинской комиссии. «Вы делаете большую услугу сему краю изысканием способов улучшить сию часть. Должно сожалеть о жителях Гельсингфорса в отношении докторов... В бытность мой в сем городе едва не отправился на тот свет, по глупости одного из тамошних гиппократов».

Возобновляя речь о гр. К. Э. Маннергейме, Закревский признает, что уважает его за трудолюбие и за «взыскательное требование от подчиненных деятельности и исправности. На партии смотрю сквозь пальцы. Мне лишь те особы наиболее нравятся, которые с прямой привязанностью к отчизне соединяют истинное радение о благе оной» (23 апр. 1824 г.).

Продолжая переписываться с Ребиндером, Закревский, 13 — 25 сент. 1824 г., усматривает необходимость учреждения для края клиники при Абоском университете, жалуется на нечистоту аптеки. «Видно медицинская часть мало обращает на них внимания». «Г. Фалька я склонил остаться».

Закревский повторяет свой просьбу, не обходить его перепиской и запросами.

Ясно, что переписка между этими сановниками велась в хорошем деловитом и доверительном тоне.

В Закревском не было ничего грубого, невоспитанного. В его действиях нельзя наблюсти слепой привязанности к формализму.

Между ним и графом Ребиндером существовали естественные и вполне корректные отношения. Он приглашал Ребиндера, во время его приезда в Гельсингфорс, останавливаться у него, в генерал-губернаторском доме; Ребиндер воспользовался любезным приглашением и благодарил (в ноябре 1824 г.) Закревского «за ласковый прием и доверенность, которую вы мне изъявили, во время пребывания моего в Гельсингфорсе». Летом 1830 г. Закревский был гостем Ребиндера, в его имении Виксберг. Канцелярия статс-секретариата записками оповещала Закревского о ходе дел, о днях доклада, о полученных от Государя документах и т. п. Закревский, случалось, доводил до сведения Ребиндера замеченные в бумагах недочеты. Так, в апреле 1828 г., Ребиндер сознался, что в манифесте допущен пропуск, «тем более прискорбный, что никогда в течение 17 лет не случалось подобных ошибок... Но дело сделано и мне остается только сказать: я виноват. Если ваше превосходительство полагаете, что надобно уведомить о сем Государя Императора, я исполню это, покоряясь заслуженному выговору».

В конце 1831 г. пост генерал-губернатора занял кн. А. С. Меншиков, очень редко отлучавшийся от особы Государя Императора. Ребиндер оказался значительно отстраненным от докладов и во всяком случае очень связанным вмешательством в них князя. Между Монархом и его финляндским докладчиком встало третье лицо. — Рассказывают, — но это едва ли достоверно, — что кн. Меншиков пожелал, дабы гр. Ребиндер приходил к нему для совещания. Ребиндер отказался, не желая признавать себя подчиненным генерал-губернатору. Для разрешения конфликта, придумали восстановить упраздненное в 1830 г., после Ларса Гартмана, место помощника, после чего избранный на эту должность гр. Александр Армфельт, сделался посредником между генерал-губернатором и министром статс-секретарем.

Неизвестный нам автор записки «Взгляд на Финляндию 1832 г.», поданной кн. Меншикову, характеризовал гр. Ребиндера в следующих выражениях. «Особа, занимающая ныне во многих отношениях столь важное и доверенное место, как статс-секретарь Великого Княжества, есть муж истинного достоинства, который имеет опытность в администрации края, и с усердием старается о благе оного; всякий же финляндец, знающий его ближе, будет уважать благородный его характер, но врожденная важность часто дает ему вид равнодушия и холодности, которая при более затруднительных случаях удаляет всякую искренность». Кн. Меншиков, сдержанный и недоверчивый ко всем, остался таким же по отношению к Ребиндеру.

Судя по переписке, между Ребиндером и Меншиковым существовали более холодные и официальные отношения, чем между Ребиндером и Закревским. Они советовались, но в Ребиндере чувствуется подчиненное положение. «Прошу вашу светлость позволить мне зайти сегодня вечером или когда вашей светлости угодно будет назначить». И далее: «может быть получу ваше приказание». (17 — 29 апр. 1832 г.). «Полагаю, что просьба вице-канцлера университета зависит от решения вашей светлости». «Завтра буду иметь честь явиться к вашей светлости, чтобы вернуть бумаги, которые вы мне передали» (14 ноября 1834 г.). Вот в каком почтительном тоне писал гр. Ребиндер князю Меншикову. Граф Ребиндер старался помочь и услужить генерал-губернатору в его присмотре за цензурой. Он давал в письмах подробный отчет о своей поездке на север во время голода. В письмах Ребиндера можно наблюсти иногда любезность, которая граничит с лестью. «Я счастлив, что имею дело с генерал-губернатором, который понимает настоящие интересы страны» (14 — 24 авг. 1832 г.). Говоря о помощи, оказанной голодным Эстерботнии, гр. Ребиндер прибавляет: «Могу чистосердечно сказать, что имя ваше будут благословлять не только теперешнее поколение, но и потомство» (13 — 25 сен. 1832 г.). «Только вы, ваша светлость, можете добиться этого благодеяния для сего человека и для всей страны» (6 дек. 1832 г.).

Тон писем еще более покорный, когда речь заходила о личной услуге, оказанной князем Ребиндеру. Это, впрочем, вполне естественно. 6 дек. 1834 г. Ребиндер удостоился Царской милости. Он горячо благодарит за это князя Меншикова и прибавляет. «Я чувствую это от всего сердца и со слезами благодарности».

Письма князя Меншикова всегда и ко всем отличались сухостью и краткостью. Таковы же они и к гр. Ребиндеру, хотя заметно, что он пользовался его советами, особенно при разных новых назначениях.

Составленные в статс-секретариате доклады иногда предварительно предъявлялись кн. Меншикову, который делал на них одобрительные надписи или отметки о прочтении. Это удостоверяет и биограф графа Ребиндера — Роберт Кастрён.

Официальной перепиской устанавливается, что кн. Меншиков, подобно гр. Закревскому, нередко, во время своих докладов у Государя, испрашивал различные Высочайшие повеления, которые потом передавал министру статс-секретарю, для исполнения в «установленном порядке».

С течением времени, уступчивый Ребиндер, видимо, сумел завоевать известное расположение и доверие кн. Меншикова. Об установившейся близости свидетельствуют многочисленные краткие записочки, коими они обменивались по самым разнообразным вопросам. Дело дошло до того, что крайне скупой и сдержанный в своих одобрительных отзывах, кн. Меншиков пишет Ребиндеру: «Надеюсь, что вы находитесь в добром здравии и что воды приносят вам пользу. Желаю это для блага Финляндии и для того, кто всегда ценит вашу дружбу».

Как везде, так и в Финляндии, многие её чиновники и сановники за кулисами общественной деятельности рисуются в ином виде, чем их привыкли обыкновенно видеть соотечественники. Гр. Ребиндер в частных своих письмах не раз настойчиво старался об усилении цензуры и обуздании прессы. По его тайным просьбам пострадали некоторые органы печати. «Узнав, что предлагается подписка на «Журнал путешествия по Польше во время войны за свободу», Ребиндер сейчас же просил запретить продажу и подписку. И затем, не чувствуя за собой никакой вины, сообщал кн. Меншикову, что «в Финляндии очень жалуются на большое количество запрещенных газет» (12 апр. 1835 г.). Ребиндер явился главным двигателем в деле разоблачения проводов Вассера и выступления профессора Авцелиуса. Впоследствии Авцелиус, находясь уже под надзором и проживая в Вильманстранде, в письме жаловался на своих гонителей, не касаясь, однако, политики. Но и это не смущает ретивого гр. Ребиндера, и во время своей поездки в Тавастгус он вызвался заехать в Вильманстранд, чтобы «пожурить Авцелиуса и учредить надзор за его поведением». Просьбы об учреждении надзора за лицами, казавшимися Ребиндеру ненадежными, и о строгом отношении к некоторым встречаются и в других его письмах. Молодой Толль жил в Финляндии, но, получив разрешение, переехал в Швецию. Затем (1835 г.) он вновь выразил желание поступить на русскую службу. Этому воспротивился гр. Ребиндер, который написал кн. Меншикову: «Я думаю, что надо отказать без всяких фраз»...

По отношению к Авцелиусу немало усердия проявил также гр. А. Армфельт, явившийся, как мы видели, скрытым инициатором строгих выступлений генерала Норденстама против студентов и насаждения в учебных заведениях ненавистного финляндцам русского языка. Скрывая свое участие, Л. Гартман подготовил нерасположение кн. Меншикова к Снелльману и фенноманам; благодаря также стараниям барона, упсальские студенты не попали на юбилей университета 1840 г. Гр. К. Г. Маннергейм, согласно желанию кн. Меншикова, читал частную корреспонденцию Авцелиуса и, заметив в письме его упреки по адресу своих гонителей, представил документ его светлости (21 мая — 2 июня 1835 г.). «Самые мощные в Финляндии лица, Гартман и сенатор Рамзай, выкуривали свыше законного количества, рассылали незаконно свое вино по всем станциям и шинкам на пути от Або до Гельсингфорса и споили все местное население». Так пишет в своих записках Monsieur Touche-à-tout — К. И. Фишер. Короче, виднейшие представители администрации за кулисами оказывались двуликими Янусами.

Несмотря на редкую близость кн. Меншикова к Государю, гр. Ребиндер продолжал пользоваться большим доверием Монарха и не раз был командирован Его Величеством в Финляндию, для выяснения наиболее серьезных обстоятельств. Во время голода Государь послал его с тем, чтобы определить истинное положение дела и сделать на месте нужные распоряжения.

В 1837 г. Государь опять предписал Ребиндеру объехать Финляндию, «для ближайшего узнания о состоянии сего края».

Гр. Ребиндер, по словам К. И. Фишера, был почтенный, благородный и скромный до робости старик. Его дом в Петербурге явился средоточием для всех, имевших отношение к Финляндии. В нем сходились и русские, и финляндцы. «Мы, — писал П. А. Плетнев, — сошлись там трое финляндцев: я, В. А. Сологуб и Ребиндер. Последний сказал, что как будто опять в Гельсингфорсе». «Видя, что Ребиндер часто хватается за парик и очки, я раскланялся». Графиня Ребиндер неустанно протежировала финляндкам.

Ребиндера все уважали и для этого, конечно, нужно было обладать немалыми достоинствами.

Гр. Ребиндер один из тех счастливых политических деятелей, который при жизни мог убедиться в большом сочувствии к нему соотечественников. В 1838 г. он посетил Гельсингфорс, где его чествовали обедом и стихами, в которых говорилось, между прочим, о том, что дань признательности ему выражают и в избах, и в залах, а отголосок их проносится по долинам края, вещая: «ты достоин наилучшей дани финских сердец». Несомненно, что неиссякаемая любовь к родине неизменно руководила его действиями, и его осмотрительность не раз избавляла его сограждан от осложнений, последствия коих трудно было предвидеть.

Голова почтенного старца давно украсилась сединой, а болезнь подтачивала его силы, и он, видимо, приготовился к скорому концу. Его последний час пробил 24 февр. 1841 г. «С прискорбием имею долг донести Вашему Императорскому Величеству, — говорилось в докладе гр. А. Армфельта, — о кончине министра статс-секретаря гр. Ребиндера». Государь собственноручно надписал: «Искренно и душевно жалею».

Потеря Ребиндера явилась для Финляндии, несомненно, очень чувствительной.

Отпевание происходило в лютеранской церкви в Петербурге. На отпевании присутствовал Наследник Цесаревич Вел. Кн. Александр Николаевич. Печально звонили выборгские колокола, когда прах графа Ребиндера перевозился в Финляндию, Я. К. Грот слыхал, что тело Ребиндера провезли ночью через Гельсингфорс и никто об этом не был предупрежден. Сколько было поклонения и фимиама, а теперь... никому не нужен. Схоронили его в часовне св. Иакова в Кирхшпиле Пёмар.

«Гр. Ребиндер был, — писал его друг К. Валлен в «Fini. Allm. Tidning» — в полном смысле слова человек чести, с чисто рыцарским образом мысли и благодарнейшим сердцем. Он, может быть, не обладал ни обширным творческим гением, который вмиг охватывает все и без страха мчится к цели, ни той тревожной деятельностью души, которая постоянно проявляет себя в новых предложениях и в неослабном желании преобразовывать и улучшать. Но он владел в высшей степени, — часто более полезным, хотя и менее блестящим — качеством, хорошо понять и спокойно обсудить дела, которые ему представлялись. Его разбор был верен, его воля чиста и его суждение никогда не вводило в заблуждение какими бы то ни было побочными соображениями. Служебное поприще, которое гр. Ребиндер только что закончил, нелегко было пройти. Нужно было его особые качества, чтобы продержать себя на высоте и заслужить нераздельное уважение Двора и города, страны и государства. Правда, он имел всегда верную опору в высочайших воззрениях и в благорасположении Монарха к стране, преимущества которой он охранял. Сколько раз ему приходилось быть посредником, сколько препятствий он должен был преодолеть. И мы, не колеблясь, утверждаем, что вся его общественная деятельность в известном отношении явилась духовной борьбой, из которой он всегда выходил непобежденным. Его известная честность, осмотрительность, способность сознавать, когда, что и как надлежало делать, высокое образование, богатая опытность, полное знание высшего общества — все соединилось в нем в одно целое, чтобы оградить его от опасностей, которых многие на его месте не избежали бы. Заслуга гр. Ребиндера в этом отношении, быть может, менее заметна, но никак не менее похвальна».

«Некролог Валлена о Ребиндере, — отмечено у Я. К. Грота, — несколько пристрастен. Преувеличена прелесть его наружности и его любезность. В Ребиндере наблюдалась удивительная смесь учтивости, осторожности и какого-то добродушия. Осторожность часто переходила в радость. Он боялся, например, сменить проф. Соловьева, опасаясь разговора о том, что он, финляндец, удалил русского из университета».

Министр статс-секретарь граф Александр Армфельт

Осенью того же 1841 г. (14 окт. н. с.) университет торжественно помянул скончавшегося канцлера. Месяц спустя открыта была подписка среди финляндских граждан на медаль в память покойного. На медали находилось изображение Ребиндера и надпись:

«Robertus Henricus Rehbinder Comes, Natus den 15 Iui. d. 1777. Mort, d.8 Mart. a. 1841, a на задней стороне: «Viro meritis de patria inclyto pietas civium»  (Человек, прославленный заслугами перед своей страной и благочестием перед гражданами).

С 1832 г. около гр. Ребиндера стоял гр. А. Армфельт, который после него занял пост министра статс-секретаря, и затем оставался на нем более четверти века, радея о пользе Финляндии, хотя во многих отношениях отступал от традиции своего предшественника. Сохранилось предание, что Ребиндер желал, чтобы его стремления были выполнены Л. Ф. Гартманом, с которым он ранее несколько десятилетий проработал для восстановления финского сейма, и который, в качестве члена Сената, имел столь значительное влияние на те реформы, которые в то время проводились в области финансов, таможни, оброков и пр.

Л. Г. Гартман усиленно стал добиваться его места, но К. И. Фишер принял сторону гр. А. Армфельта и, между прочим, посоветовал ему, на время ремонта своей квартиры, переехать в казенную квартиру министра статс-секретаря, чтобы таким образом создать некоторое нравственное препятствие, для его выселения и водворения нового кандидата. Но эта уловка ни к чему не привела, так как Государь сразу остановил свой выбор и без того на гр. Армфельте. Уже на докладе о кончине гр. Ребиндера, рукой Государя было обозначено: «По званию вашему предлагаю вам вступить в исправление его должности и быть ко мне за приказанием»... Этим участь гр. Армфельта была решена, так как в назначенный день Его Величество, занявшись с ним делами, распорядился, когда граф должен к нему приезжать и когда присылать доклады.

При своем назначении гр. А. Армфельт получил определенное указание Николая Павловича: Pas d’intrigues (никакой интриги). Он обладал недурными способностями, но опыта в политических делах у него не было. Он начал службу адъютантом у ген.-губернатора Штейнгеля, а затем был директором финляндского банка. С 1835 г. он состоял товарищем министра статс-секретаря. Трудно было ему отстоять свой самостоятельность, да он, по природной робости и мягкости своего характера, и не добивался этого. Изворотливый с утонченными манерами, он осмотрительно пробирался среди встреченных препятствий и весь был озабочен тем, чтобы избегать всего, что могло бы беспокоить Государя. (Характеристика гр. Армфельта нами дана в «Истории Финляндии». Время Александра II, стр. 353 — 359). Сразу определенно обозначилось, что гр. Александр Густавович Армфельт не смел ничего предпринять без разрешения кн. Меншикова. В одно время, гр. А. Армфельт, ранее доклада дел Государю, представлял их кн. Меншикову, который, просмотрев их, подписывал: «читал».

По оценке Фишера, гр. А. Армфельт — просвещенный, умный, добрый, редкой симпатичности; в вежливости он не уступал кн. Меншикову. Этой оценке Фишер остался верен до конца. В 1854 г. он критикует Гартмана и хорошо аттестует гр. А. Армфельта, находя, что граф проявляет много энергии и Финляндия ему многим будет обязана.

Некоторые приемы гр. Армфельта указывают на то, что он вышел из школы Ребиндера. Бывая в Финляндии, он старался прийти в непосредственное соприкосновение с населением, поддерживая, таким образом, в глазах народа престиж министра статс-секретаря. В то же время он зорко присматривался и прислушивался к малейшим желаниям кн. Меншикова, чтобы не упустить случая исполнить их. Провинился, например, профессор Альквист; ему надлежало покинуть Гельсингфорс и университет на 6 месяцев. Гр. А. Армфельт пишет по этому поводу кн. Меншикову: «но я думаю, что не дурно дозу увеличить раза в три».

Род Фишера происходил из вюртембергских дворян. Константин Иванович Фишер (1805 — 1880 г.), по окончании курса в петербургском высшем училище, начал службу в канцелярии министерства финансов. Затем он перешел секретарем к ветреному сибариту кн. Андрею Павловичу Гагарину, заведовавшему балетом. Жена кн. А. П. была родная сестра кн. Меншикова. К. Фишер давал также уроки дочерям Гагариной. В 1828 г. поступил в канцелярию начальника морского штаба кн. Меншикова, а затем, когда последний был назначен генерал-губернатором, К. И. Фишер стал заведовать его финляндской канцелярией в Петербурге. Оставаясь во главе этой канцелярии, Фишер последовательно занимал должности директора строительной комиссии Николаевской железной дороги и директора департамента железных дорог. Кроме того, ему поручено было управление канцелярией по своду морских постановлений. В 1851 г. его назначили товарищем министра статс-секретаря Вел. Кн. Финляндского и в то же время он был причислен к дворянским родам финляндского рыцарского дома.

Константин Иванович Фишер

Петербургская Канцелярия генерал-губернатора неизменно оставалась в его руках. Со слов Фишера, мы узнаем, что его влияние в отдельных случаях было весьма значительным, но оно не распространялось на общую политику. Он останавливал князя Меншикова в «реакционных» его побуждениях. По финляндским делам он не только оспаривал, но и не соглашался с кн. Меншиковым... до тех пор, пока не одерживал верх. Он вел «партикулярную переписку с губернаторами, сенаторами, епископами и архиепископами». При его предместнике, Бахтине, канцелярия ограничилась секретной перепиской и переделками редакции; при Фишере канцелярия принимала на себя инициативу, почему многие приезжали «для объяснения со мной», и ранее князя старались уговорить Фишера. «Статс-секретарь финляндский присылал ко мне беспрестанно своих первых секретарей... Я сделался властью». Из-за этих строк выглядывает знакомый всем образ Ив. Ал. Хлестакова. И вообще этот тип не раз припоминается, при чтении записок Фишера. Государь сказал: «Меншиков. Возьми Финляндию»... Или: «Сенаторы спекулировали иногда нарушением закона, ленсманы — никогда». «Займа никакого не нужно (в 1854 г.), деньги еще есть»... Валлен у него ветреный, Блудов — пустослов. Наконец, он заявляет, что край он знал и любил. — Он знал также, что край благоденствовал. Когда шла речь о перенесении, после пожара г. Вазы на новое место, мнения разделились: Сенат стоял за прежнее место, магистрат Вазы — за новое. «Я поддержал магистрат: так и было решено. Восторг магистрата, большинства купечества и окрестных землевладельцев невыразимый». К. И. Фишер прибавляет, что довольные просили Государя назвать город «Nicolajstad», но Его Величество не согласился. Мимоходом укажем, что это неверно. Государь собственноручно на докладе подписал «Согласен».

Насколько в Петербурге у кн. Меншикова он захватывал в свое ведение дела, настолько в Финляндии к нему возрастало всеобщее нерасположение. Большого роста, с грубой внешностью, он не располагал к себе. Я. К. Грот заметил в нем «много предубеждения против финляндцев». Он удивлялся, как Грот мог в короткое время познакомиться так тесно со многими из жителей Гельсингфорса. «Они-де нас, русских, не жалуют».

В 1851 г. в Остенде скоропостижно скончался т. с. Федор (Фредрик) Христианович Стевен. На докладе об этом Государь милостиво надписал: «Крайне жаль, большая потеря».

Федор (Фредрик) Христианович Стевен

Имелся вполне достойный и заслуженный кандидат на должность товарища министра статс-секретаря — H. В. Путята. Но гр. Ал. Армфельт руководствовался иными соображениями. Он знал положение, занятое К. И. Фишером у кн. Меншикова, и потому решил, что назначение Фишера «будет самое полезное и для него (графа), и для страны»: — «Фишер нам необходим, кроме Фишера нет никого, — повторял Котен в своих письмах, — пусть не прогневаются другие кандидаты». Такими кандидатами выставляли себя Бутков и Комовский. Это обстоятельство мало смущало Армфельта; хуже было то, что Фишер не финляндец. Отец же Армфельта и гр. Ребиндер всегда берегли место министра для финляндца. Если сегодня пройдет Фишер, то завтра место министра может, по его примеру, перейти, пожалуй, Буткову или Комовскому. Последний «не наш, — писал барон Котен, — но он, заметьте, искал место товарища через Адлерберга». Но вы (Фишер) «нам необходимы», и Фишер был назначен. Обойденному и оскорбленному Путяте пришлось оставить службу.

Заняв место товарища министра статс-секретаря, Фишер заслонил собой гр. А. Армфельта. В новом звании он показался в Гельсингфорсе, где был принят властями «с большим подобострастием. «В сенях гостиницы, где он останавливался, беспрестанно толпились усердные посетители, — рассказывает Я. К. Грот. — И очень естественно, «живая власть хоть ненавистна», по выражению Пушкина, а все-таки смиряются в её присутствии». Все эти подробности закреплены для потомства и самим Фишером. Он писал: «В это время я имел уже в Финляндии значение весьма рельефное. Ко мне приехали барон Клинковстрём, начальник дивизии гр. Армфельт»...

Фишер вырос в «влиятельного и опасного» чиновника. Снелльман, имевший случай беседовать с ним, вывел заключение, что на словах он желал выдать себя за демократа, не придающего значения происхождению человека. Управлять краем, по словам Фишера, едва ли не значило замещать должности. Его прозвали «Monsieur Touche-à-tout» или г. Fingerklåda. Общее мнение о нем было таково, что он являлся «злым духом» и «несчастием» края.

Фишер, как в зеркале, отразился в своем дневнике. Достаточно поэтому перелистать его записки, чтобы вполне уяснить себе духовный облик нового сановника. Вот несколько извлечений из них.

Доставшиеся России представители финляндской администрации были, — пишет Фишер, — «воспитаны в конституционной атмосфере просвещенного народа и выражали свой духовную независимость или вольным светским обхождением с ген.-губернатором, как Клинковстрём, или достоинством осанки, как Кронстедт». Надышавшись воздухом бюрократической России, их потомки понизились в своих достоинствах и качествах. Вообще у К. И. Фишера заметна наклонность осуждать все русское, при сопоставлении с финляндским. «Дворяне русские и финляндские сходны только по созвучию, а не по смыслу: это омонимы, а не синонимы. Нельзя было уподоблять их, как нельзя уподобить Троянову колонну каждому каменному столбу». По мерке его справедливости, на финляндскую казну можно было возложить только расходы по обороне Ботнического залива, но не Финского. Он верил, что крестьяне коробейники исключительно сбывали фальшивые деньги и заражали население сифилисом. — «Независимый Сенат был предан Государю; преданность независимого и лестнее и прочнее, чем покорность раба». Рисуясь своими высокими и передовыми взглядами, К. И. Фишер продолжает: «Закревский не любил вольнодумцев, но в его вооружении было только два оружия: палка и шпионство. Кн. Меншиков отверг решительно шпионскую систему... охранял конституцию всеми своими силами». И сейчас же, путаясь в противоречиях собственного словоизлияния, заявляет, что князь, видимо, не жаловал людей, способных противостоять произволу, что князь «старался ослабить нравственный вес Сената», что его системой Сенат был превращен в скопище бездарных и низкопоклонных чиновников. «Новые финны, как все доктринеры, стали сбрасывать не только иго русского влияния, но и давление шведской цивилизации; презрев историческое развитие края, они вводили чухонство, и из чухонского народного языка стали созидать язык политический, со всеми глупыми последствиями насилования истории для проведения нового принципа национальности». Так оценил Фишер значение национального движения.

Кому служил подобными воззрениями Фишер: России или Финляндии? Идея сближения их едва ли озабочивала его. Он признает, что служба его в статс-секретариате (1851 — 1856 гг.) была «необыкновенно приятна». Когда гр. А. Армфельт стал думать об отставке, Фишер достаточно скромно заявляет: «Министром статс-секретарем хорошим я не могу быть: это место политическое, требующее (или тогда требовавшее) близких связей со Швецией, а товарищем другого мне быть не хотелось тем более, что почти все кандидаты были мои креатуры. Я написал письмо к Государю, в котором излагал, что финляндцы не могут забыть, что я не финляндец, что я не желал бы быть une incompatibilité politique (политической несовместимостью)». Государь назначил Фишера в русский Сенат...

Сколько сходства между Фишером и кн. Меншиковым! Обозревая их службу, плоды их деятельности, манеру излагать свои взгляды — чувствуется, что они — родня по духу: они занимают одновременно несколько должностей, не проявляя себя ярко ни в чем, не оставив по себе нигде заметного следа; но они искусно держат себя на виду, развязно критикуют всех, рассыпают словечки на разных иностранных наречиях. Очень легковесные исторические деятели! Никому они не угодили, все дружно посылали по их адресу замечания, полные иронии, граничащей если не с презрением, то с явным пренебрежением.

Вице-канцлером университета и помощником генерал-губернатора состоял Алексанр Аматус Теслев (или Александр Петрович). Он родился в Выборге, и в русском генеральном штабе блестяще провел свой молодость. В чине капитана он участвовал в 1807 г. в походе против Наполеона, в 1808 — 1809 гг. находился в войсках, оперировавших в Финляндии, где во многих важнейших схватках сражался против финских полков. Наконец, он был участником знаменитых походов 1812 — 1814 гг. Впоследствии его назначили командующим расположенной в Финляндии русской пехотной дивизии. Вице-канцлером он пробыл вплоть до 1847 г., с маленьким перерывом, когда с войсками он отправился в восставшую Польшу. Состоя помощником князя Меншикова, А. П. Теслев, в сущности, являлся в Финляндии главным представителем русской власти, так как князь почти не показывался в Финляндию. Теслеву было лет шестьдесят. Это был человек коренастый, довольно полный, невысокий, седой, с чистыми правильными чертами лица, с невыразительными и почти стеклянными глазами. Несмотря на то, что он участвовал во многих походах, характер у него был миролюбивый, набожный, доброжелательный. Со всеми, как с высшими, так и с низшими он обходился ласково. Когда же он подозревал в ком-нибудь опасные для общественного спокойствия идеи, или усматривал политического крикуна, то раздражался и, держа руку на рукоятке своего оружия, угрожал предмету своего гнева «Сибирью» или чем-нибудь подобным. По различным причинам это случалось со многими: с Нордстрёмом, Сигнеусом, Снелльманом, Л. Стенбеком и др. Но гнев скоро проходил и угрожавший вновь становился его хорошим другом. В качестве помощника генерал-губернатора, ему вменено было в обязанность председательствовать в Сенате, что им исполнялось с живым участием. Как вице-канцлер университета, он также считал своим долгом часто присутствовать в собраниях консистории, на диспутах и лекциях.

По отзыву известного 3. Топелиуса, ген. А. П. Теслев при нормальных условиях был добродушным и доброжелательным человеком, но трусом. Административную трусость его отмечает и Я. К. Грот. «Странно, что добрый Александр Петрович так трусит всего шведского. Видно, он не служил под командой Чичагова, который, смущенной появлением шведского флота близ Кронштадта, Екатерине спокойно сказал: ведь они же нас не съедят».

Ограниченность Теслева и своеобразные его взгляды очень отчетливо проявились в маленьком эпизоде с депутацией от студентов, по случаю празднества в память Портана. Выслушав их, Теслев возразил: «Скажу вам, господа, вам нельзя устраивать пирушки, его величество этого не желает. Вы, господа, можете пировать с вашими книгами. Но вам, господа, нельзя устраивать здесь блестящих пиров и поносить, и насмехаться над своими учителями». М. Кастрён осмелился сказать: «Позвольте, ваше превосходительство, заметить, что мы явились сюда не для того, чтобы просить дозволение устроить праздник, но чтобы объяснить, что не Сигнеус инициатор упомянутого торжества». — Вице-канцлер воскликнул: «Но я скажу вам, господа, что я очень хорошо знаю Сигнеуса, он экзальтированный человек! Я уже давно его подозревал. Его мать тоже была таким человеком, а известно, что качества родителей переходят в наследство к детям». «Однако, я знаю, — продолжал вице-канцлер затем несколько спокойнее, — «что вы, господа, явились ко мне, как друзья; но скажете ли вы мне откровенно? Могу ли я верить тому, что вы говорите о Сигнеусе?» «Да», ответили все единогласно. — «Но, милые мои господа, мы не станем устраивать блестящих пирушек и майских праздников. Что вам за дело, господа, до Портана? Ведь он был частным человеком; какое нам дело до него?» Тогда Кастрён указал, что Портан был тот человек, который первый основал финскую литературу и оставил в наследство наше прошлое и наши летописи. «А вы, господа, знакомы с Портаном? Вы видели его?» — неожиданно спросил вице-канцлер. «Нет, но мы слышали о его имени от своих отцов и научились почитать его. Профессор Портан родился ровно сто лет тому назад». «Но, — прервал его вице-канцлер, — зачем же вам, господа, тогда обращать внимание на него? Тогда ведь и ваши папеньки не видели его. Он жил при совсем других условиях, а вы, господа, можете праздновать более блестящие периоды. Скажу вам, господа, что я стой на гораздо высшей точке зрения, и вы не знаете всех тех принципов, которым я следую. Идите, господа, все домой и поступайте, как я». Кн. Меншиков, конечно, знал ген. Теслева, но, видимо, признавал его вполне достойным для себя помощником.

Другая отличительная черта А. П. Теслева — поражающая скупость. — К. И. Фишер аттестует его человеком ограниченным и «скупым до мерзости». Слухи о скупости генерала Теслева дошли, конечно, и до Або. Е. Иванов говорит, что Теслев, давая обед графу и графине Ребиндер, пригласил 30 человек, имея при этом лишь одного слугу; когда стемнело, подали одну свечу. Привели показать детей — они оказались замарашками.

Генерал Теслев оставался на своих высоких постах до 1847 г., когда, согласно прошению, получил отставку. Он переселился в свое имение Юстила (Juustila) в Выборгском кирхшпиле. В том же году он умер в Выборге.

Я. К. Грот отозвался о нем, как о благородном, добром, деликатном и кротком человеке.

В речи Лагуса, посвященной памяти Теслева, было сказано, что «около 20 лет тому назад Государь, осыпая милостями университет, назначил вице-канцлером его, Александра Аматуса Теслева. Память его никогда не умрет, потому что во время его управления совершилось как бы возрождение университета и последовало бесчисленное множество благодетельных перемен. Нам память его дорога и по отеческой любви, с какой он управлял нами: всякий из нас всегда мог с доверием обращаться к нему, как к другу, изъявлять ему наши нужды и желания».

В январе 1848 г. генерал-лейтенант Платон Иванович Рокасовский назначен был помощником генерал-губернатора кн. Меншикова. Ему было тогда 50 лет; в нем сразу узнали человека спокойного, простого, гуманного в обхождении и не любившего больших почестей, к которым, казалось, совершенно не привык, и потому он вел себя довольно робко. Фигура его была незначительная, лицо невзрачное, но доброе. Финляндцам он понравился и они нашли, что Рокасовский более походил на финна, чем на поляка или немца, и надеялись, что будет действовать в их национальном духе. Генерал Норденстам, знавший его по Кавказу, отзывался о нем очень хорошо. Рокасовский скоро освоился с новым своим положением и желал поближе ознакомиться с Финляндией. Уже в первые годы пребывания своего в крае, он сделался финляндским землевладельцем, купил именьице Дегерё близ Гельсингфорса. В этом имении он проводил лето, наслаждаясь природой и радостями семейной жизни. Как в деревне, так и в городе, его двери всегда широко раскрывались для гостей, принимаемых сердечно и просто, без всякой роскоши и церемонии. «Дом генерал-губернатора во время Рокасовского играл значительную роль в общественной жизни города; это был представительный дом, — пишет Авг. Шауман, — где мирно и весело встречалось русское и финское общество».

Помощник генерал-губернатора. Ген. барон Платон Иванович Рокасовский

До приезда в Финляндию П. И. Рокасовский прошел значительную жизненную школу, приобретя разнообразный опыт. Сын дворянина Витебской губ., он получил хорошее домашнее образование и затем кончил курс Института Корпуса Инженеров Путей Сообщения. Он мужественно участвовал в турецком походе 1829 г. и в разных трудных экспедициях на Кавказе; был после того управляющим Провиантским Департаментом Военного Министерства. Везде он зарекомендовал себя умным человеком, везде он проявил должный такт.

В политическом отношении Финляндия была вполне благонадежна, никаких вредных движений в ней не усматривалось и все власти пред лицом грозного Николая Павловича могли убежденно сказать, что в Финляндии все спокойно.

А. Закревский за 1827 г. удостоверил, что царские повеления исполнялись «со всеподданнейшим послушанием»; а должностные лица, за весьма малым исключением, старались усердно и успешно исполнять свои обязанности.

В 1831 г. жандармский полковник Вульферт объехал часть Финляндии и нашел все в порядке. Нигде никаких неблагонамеренных толков не наблюдалось. Всюду финляндцы интересовались действиями финского батальона, воевавшего против поляков. Возникали подозрения, что поляки, приезжавшие в Финляндию, имели в виду «возмутить спокойно мыслящих финляндцев, которые, — сколько мог заметить полковник, — с сердечным уважением» благодарны Августейшему Монарху.

Заподозренных поляков старались не впускать в Финляндию и высылали даже тех из них, которые имели паспорта. Такое предписание исходило от Закревского. Их отправляли в С.-Петербург, для осмотра документов.

Результаты наблюдения «духа мятежа» доносились полк. Вульфертом иногда непосредственно гр. Бенкендорфу, причем случалось, что они излагались даже на немецком языке.

Тем не менее, родилось предположение, что Финляндия не совсем чужда польских влияний. Сперва (12 февр.) предложено было возможно строже отнестись к письмам из Швеции. Эта обязанность возложена была на секретаря Ладо. Затем из депеши нашего посла в Лондоне, кн. Ливена (от 14 — 26 янв. 1831 г.) узнали, что члены главного комитета революционной пропаганды вели сношение о займе 20.000 фунтов стерлингов, для пересылки их в Финляндию. В том же 1831 г. произведено расследование дела «о коварных предприятиях революционеров на отправление в Финляндию оружия и пороха и злых умыслах против Финляндии».

Возникло подозрение, что полякам на английском судне представился случай провести оружие в Финляндию. Между тем, полковник Вульферт, 14 лет служивший в крае, заверял, что им «не удалось бы уклонить финляндцев к мятежу, ибо они от всей души преданы Всероссийскому Монарху».

К расследованию привели следующие обстоятельства. Министр финансов получил два письма из Гамбурга от нашего генерального консула Бахерахта с уведомлением, что английский бриг «Мария Томас» идет из Лондона к Гельсингфорсу с разными товарами, среди коих значительное количество пороха, свинца и разного оружия. — Сведения эти были получены в апреле 1831 г. За бригом должен был последовать из Лондона в Гамле-Карлебю небольшой куттер, а еще позже — два корабля в Финляндию (один — Джон Стафферт) — все с военными снарядами. Имелось в виду в ящиках, тюках и небольших бочках на шлюпках свезти груз на берег. Какой-то Е. Риннелин в Або ведал этим делом; ему надлежало обольстить и подкупить таможенных чиновников. Говорили еще, что целые грузы контрабандного товара якобы прибывали в Гамле-Карлебю. В привозе оружия в край подозревали какого-то предприимчивого финляндца Томе (Thome).

Затем ходил еще слух, что некто гр. Залуцкий, он же Вольмар, имея большую сумму денег, намеревался купить до 3.000 ружей, по предложению шведов оппозиционной партии, для доставления их в Финляндию. С своей стороны министр иностранных дел уведомлял о намерении польских мятежников отправить в Финляндию агентов, для возмущения жителей. Для той же цели ранее, они отправили гр. Залуцкого в Стокгольм, но он успеха не имел, так как король приказал ему немедленно выехать из Швеции. При возбуждении финляндцев к восстанию, графу Залуцкому должен был помогать некто Бахман. Поляки особенно рассчитывали на содействие профессора Авцелиуса, высланного из Финляндии в Россию. Припутывался к делу еще гр. Тышкевич.

Начальник Морского Штаба сделал с своей стороны распоряжение, дабы командир Свеаборгского порта воспрепятствовал провозу «ожидаемого из Англии» оружия (апр. 1831 г.). Контр-адмирал Лазарев получил секретную инструкцию проверить слухи и в то же время, плавая у берегов Финляндии, «показать военную силу», оказать нужную помощь тем местным начальникам, которые будут просить ее, и, наконец, исследовать порты Ботнического залива с военной точки зрения. Он крейсировал до исхода августа. Абоский губернатор, видимо, также был посвящен в дело.

Слухи не прекращались. Говорили, что английские суда ожидаются в порты Эстерботнии. Гр. Сухтелен из Стокгольма сообщал гр. Закревскому, что какое-то американское судно показалось, но к берегам Финляндии оно не пристало.

Слухи о доставке оружия не подтвердились.

В течение лета одна мера принималась за другой. Между прочим, воспрещено было присылать в Свеаборгскую крепость польских помещиков и шляхтичей, взятых во время восстания и осужденных в арестантские отделения. Польских арестантов не пожелали приблизить к шведам, газеты коих пополнялись «досадными для нас статьями». Кроме того, было известно, что иностранные революционеры искали способов поколебать верность финляндских обитателей. — По этому вопросу сошлись мнения гр. Нессельроде и гр. — Закревского. Возникшие во Франции беспорядки побудили наше правительство прежде всего усилить надзор за французскими подданными на границе.

В 1832 г. гр. Ребиндер, объехав край, удостоверил, что «образ мыслей народа удовлетворителен» и преданность его «нелицемерна».

В 1833 г. жандармский полковник Вульферт донес (в сентябре), что на ярмарке в Або — порядок и тишина, что земская полиция — деятельна и усердна, что городская полиция — опрятна, дороги — исправны, мосты — в порядке, государственные подати вносятся аккуратно, даже потерпевшими от неурожая. Азартных карточных игр — не наблюдалось. После пожара — г. Або еще более процвел. «Расположение между жителями и Российскими войсками — вообще хорошее». Губернатор доставляет нужные удобства войскам. «Жители одушевлены самым лучшим расположением к правительству, гнушаются вероломными поляками». Два посещения Государя в течение трех лет — произвело прекрасное впечатление. Назначение А. Теслева помощником генерал-губернатора встречено хорошо. Хорошее впечатление произвело также возведение кн. Меншикова в финляндское дворянство и доверие, оказанное гр. Ребиндеру. Только издержки на Аландскую крепость и неурожаи, посетившие край, пять лет кряду, — произвели уныние, но оно облегчалось доверием к Монарху.

В 1837 г. гр. Ребиндер вновь объехал край и в рапорте его читаем: «В качестве верноподданного и по занимаемой мной у Престола должности, и с прямым чистосердечием, осмеливаюсь удостоверить Ваше Величество, что финляндская нация питает живейшую признательность за все благодеяния, коими Вы изволили ее осыпать, и что преданность финляндцев своему Монарху искренна и чиста. Подданные Вашего Величества всех сословий паче всего поручили мне повергнуть дань сих чувств пред стопами Вашего Величества.

«Никаких следов тех политических заблуждений, кои нарушают благоденствие многих других стран, никакого духа сопротивления правительству или расположения осуждать его действия я не мог заметить. Спокойствие и согласие в крае нигде не были тревожимы, а в этом отношении не остается желать ничего более». — «Читал с особым удовольствием», — отметил собственноручно Государь.

1844 год выдался совершенно исключительным. Его отметил даже корпуса жандармов подполковник Ренекампф в своем донесении (декабрь) шефу жандармов, графу Орлову. Утверждение плана Сайменского канала, основание двух гимназий — в Вазе и Куопио — двух заведений для образования благородных девиц — в Гельсингфорсе и Або, — назначение суммы для приобретения русских книг для университета — «суть выгоды, которых польза была признана в течение нескольких столетий, но при ограниченных средствах шведского правительства не могли быть выполнены. За то и трудно выразить благодарный энтузиазм всех жителей за сии неоцененные милости правительства, пекущегося беспрерывно о благосостоянии сего края». Л. Г. Гартман привел финансы в блестящее состояние. «Законы исполняются с тем же неприкосновенным повиновением, которым всегда отличались финляндцы и которое служит лучшим доказательством любви и привязанности их к Престолу, и как они умеют ценить ту щедрую милость, которая им даровала столь великие преимущества и сделала сию беднейшую страну самой счастливой».

В 1844 г. у польских выходцев было намерение пробраться в Россию через Финляндию. Других указаний на подозрительные действия в Финляндии не встречается. Заверения же властей о лояльном поведении финляндцев не прекращались.

«Вам доставит удовольствие узнать, что в стране все спокойно», — писал, например, Л. Гартман 8 — 20 ноября 1846 г. кн. А. Меншикову.

Весной 1847 г. получены были новые сведения о том, что польский комитет в Париже выслал большое число эмиссаров, которые направились в Венгрию, Бонат и Молдавию. На палках, платках и кожаных дорожных вещах у них выжигались или нашивались розы и лилии. — Строжайшее приказание отдано было, поэтому, по Финляндии, дабы эмиссары не дерзнули проникнуть в её пределы.

В феврале 1848 г. во Франции разразилась революционная буря, стоившая Луи-Филиппу царства. Он должен был подписать отречение и спастись бегством. Толпа ворвалась во дворец: разломала и сожгла трон. Долой палату! Долой депутатов! Да здравствуют реформы! пронеслось по улицам. Провозгласив республику, «народ» потребовал осуществления социальных преобразований. Объявили созыв учредительного собрания для выработки новой конституции... Несчастному городу пришлось вновь пережить осадное положение и диктатуру (Кавеньяка); последняя положила конец беспорядкам ожесточенным четырехдневным боем между национальной гвардией и рабочими.

Эхо парижских событий быстро пронеслось по Европе. При возбуждающих известиях, в Берлине и других прусских городах начались шумные митинги, потребовали конституции и объединения Германии. Власти растерялись, стали стягивать войска к королевскому дворцу и тем подлили масла в революционное пламя. Массы, поднятые агитацией, схватились с солдатами; Фридрих-Вильгельм пошел на уступки. Одни ликовали, другие ожесточились. Последовали новые прокламации и новые схватки...

На этот раз революционная волна широко разлилась в консервативно-реакционной Австрии, где Меттерних водворил полицейско-бюрократический строй. Обширные привилегии дворян и католичества, полиция и цензура вспахали здесь почву для революционного посева. Петиции, под которыми подписывались даже чиновники, требовали свобод и конституции. «Долой Меттерниха! Да здравствует конституция»! Меттерних бежал. Фердинанд I обещал все, чего требовали.

Узнав о происшедшем на берегах Сены, Николай I, войдя на бал к Цесаревичу с полученными депешами, громко сказал, «седлайте коней, господа, во Франции объявлена республика»… «Поделом ему (узурпатору Людовику Филиппу)… прекрасно, бесподобно…», — повторял Государь окружающим, обнаруживая тем то сильное впечатление, которое произвела на него новая революция. Манифест 14 марта 1848 г. был полон угроз по отношению к западным крамольникам и инсургентам.

Настроение Государя надо полагать передалось робкому и подозрительному кн. Меншикову и уже 19/31 марта 1848 г. он диктует обширное письмо к своему помощнику, П. И. Рокасовскому, отчасти желая узнать истинное настроение в крае, а еще более делая ряд почти боевых распоряжений, точно он уже имел сведения, что население готовилось к движению.

«Всеобщие либеральные восстания и смуты в Европе должны побудить нас, любезный Платон Иванович, к некоторым мерам осторожности в Гельсингфорсе, тем паче, что учащееся юношество наибольшее принимало участие в совершившихся переворотах во Франции, Австрии и Пруссии, а ныне в Упсальских студентах уже начались радикальные изъявления, находившие всегда отголосок в Александровском университете. Наклонность сия в финских студентах, впрочем, общая всех студентов в Европе, вынудила в царствование Императора Александра Павловича иметь у караулов заряженные ружья.

Всякое приказание, которое могло быть из предосторожности отдано, сделалось бы из переписок гласным и произвело бы неуместную тревогу, и так как еще нет явных причин действовать противу беспорядков, то я прошу вас, взвесив на месте все обстоятельства, внушить, как будто от себя, генерал-лейтенанту Ширману и коменданту о тех мерах, которые бы принять должно в случае тревоги, как то: назначение сборных мест войскам; назначение пехотного караула в Теле, дабы орудия полевого гарнизонного дивизиона не могли быть схвачены; занятие такого берегового пункта, с которого беспрепятственно можно бы было сообщаться с Свеаборгом, для получения оттуда подкрепления; ночные пикеты в казармах; иметь караулам боевые патроны, часовых с заряженными ружьями и вообще меры осторожности. Переговорите также с генерал-лейтенантом Рамзаем и генерал-майором Норденстамом, в совещательном духе, о предупредительных мерах. Диктуя сие письмо, я получил известие о Стокгольмских событиях до 21 марта н. с., которые гласят, что правительство одержало верх над мятежниками и что Упсальские студенты унимаются; но до какой степени удержится это положение правительства, предвидеть нельзя, а потому нельзя и нам ослабить мер предосторожности. Со вскрытием вод, находящиеся в Свеаборге суда вооружатся, и в течение лета один или два корабля линейных стоять будут на рейде в военной готовности, на всякий случай».

«Известите меня о духе войск, расположенных в Гельсингфорсе; я не полагаю, чтобы должно было сомневаться в расположении гвардейского стрелкового батальона, хотя в нем есть несколько офицеров не в русском духе; на Финский экипаж, кажется, можно вполне положиться; линейные батальоны составлены из русских нижних чинов, но в них много финских офицеров; что известно вам о батальоне № 4, квартирующем в Гельсингфорсе».

«Гартман при всех его достоинствах интригует, как по привычке, так и по искательству популярности, к сему присовокупляется ныне и оскорбленное самолюбие — вам нужно иметь это в виду, в особенности уловку его внушать, что он для блага края предлагал меры, которые всегда в Петербурге отвергались».

П. И. Рокасовский не замедлил мужественным и обстоятельным ответом, из которого можно вывести, что князь руководился более своей необъяснимой подозрительностью, чем наличными фактами.

«Спешу донести, что в здешнем крае все спокойно и с самого моего приезда доходили до меня только одни отголоски о совершенной преданности Государю Императору и благодарности жителей за все те права и преимущества, коими пользуются со времени присоединения Финляндии к России. Собственно в Гельсингфорсе число служащих, получающих от правительства жалованье, довольно значительно; собственный интерес их связан с существующим ныне порядком, и, кажется, они очень далеки от радикальных мыслей. Студенты, хотя по временам, а более в нетрезвом состоянии, изъявляют некоторое сочувствие к настоящим происшествиям в Европе, но как они, так и рабочий класс, который здесь в небольшом числе, не подают до сих пор никаких особых опасений относительно нарушения порядка».

Далее следует перечень принятых мер предосторожности, соответствующих намеченной программе кн. Меншикова.

«В этом заключаются все распоряжения, которые по настоящим обстоятельствам я бы признавал нужными; все же меры осторожности, которых нельзя скрыть от жителей, были бы, мне кажется, преждевременными, показывали бы с нашей стороны явное подозрение и были поводом к разным толкам. Если ваша светлость находили бы полезным теперь же усугубить меры осторожности, то не угодно ли будет сообщить мне несколько слов.

«О духе войск, здесь расположенных, трудно мне сказать что-либо-положительное; по сие время я избегал все то, что могло показаться неуместным вмешательством. На Финский экипаж, как и ваша светлость изволили находить, можно положиться, но, мне кажется, не должно также сомневаться, что и л.-гв. стрелковый батальон, в случае беспорядков, действовать будет с усердием, по крайней мере на первое время можно на это рассчитывать положительно. В линейных батальонах нижние чины вообще не имеют того бодрого и воинственного вида, какой требуется от русского солдата. Батальонные командиры, а также офицеры — малоопытны и не имеют должной энергии».

Движение 1848 г. вновь побудило правительство обратить внимание на тайные общества, причем было указано, что существующие в Империи правила, коими воспрещается принадлежать к тайным обществам, относится и до Финляндии. Появление в Финляндии матроса из Марселя с масонскими знаками заставило начальство вспомнить о прежних своих запрещениях, хотя тревожилось оно совершенно напрасно. В Финляндии никаких следов тайных обществ не оказалось. Выяснилось также, что по букве закона воспрещено было только чиновникам входить в состав тайных заграничных обществ, почему матроса нельзя было преследовать в судебном порядке. Закон был немедленно дополнен указанием, что всем финляндцам без изъятия воспрещается принадлежать к каким бы то ни было тайным обществам. На следующий год состоялось повеление Государя, что образование частных, ученых, литературных, торговых и других обществ впредь будет разрешаться не иначе, как с Высочайшего соизволения. Собирание пожертвований, производство общих по краю подписок и т. п. поставлено было в зависимость от усмотрения генерал-губернатора. Существовавшие общества, не представившие в течение 1849 г. своих уставов, подлежали закрытию. Оба эти постановления сообщены были министру статс-секретарю кн. А. С. Меншиковым, что показывает, кем они доложены были Верховной Власти.

По прошествии со времени революции 1848 г. полстолетия, финляндцы стали писать и говорить: «Какое было тогда время! Крик свободы облетел Европу, прозвучав особенно громко в Париже, Риме, Вене, и Берлине. Мы, финны, не остались совершенно глухими к этому крику. Мы пылали за Польшу, мы предавались мечтаниям за Венгрию. По словам другого финляндца, революция 1848 г. сняла тот гнет, который давил дух народа. Буря революции достигла Финляндии едва заметными дуновениями. «Тот, кому довелось своей молодой душой пережить 1848 г., пусть возблагодарит Господа», писал Август Шауман. Все это представляется теперь в известной мере пришитым к прошлому задним числом.

Вообще финляндцы вели себя тогда смирно, и по отношению к ним никаких особых мер правительство не приняло. Даже со стороны студентов не замечалось никаких выступлений. «Дай Бог, — писал гр. А. Армфельт (13 — 25 марта 1848 г.) проф. Я. К. Гроту, — чтобы в данное время наша молодежь вела себя спокойно и рассудительно и была бы достойна милостей, оказанных Государем и Великим Князем университету и всей нашей маленькой стране. Наше будущее во многом зависит от поведения нашей молодежи».

Один из финляндцев, — как он сам впоследствии признавался, — совершил «великую глупость» 20 марта 1848 г. Он думал перейти Рубикон, но переправился только через Рейн, чтобы в Париже принять участие в общем движении. Это был Август-Фредрик Сольдан (у. 1885 г.). Он, по окончании курса в Фридрихсгамском кадетском корпусе, попасть куда в 1830 годах считалось за честь, служил затем несколько лет в России инженерным офицером. «Твои эполеты, — писал ему в это время брат, — своего рода индульгенция, предохранительная карточка». Для подготовки к званию профессора химии в инженерной академии, ему дали стипендию и отправили для специальных занятий в Германию. Здесь он «всей душой» проникся радостью за великую революцию; он сочувствовал борьбе народов за их свободу. В то же время сознавал, что воспитывался на казенный счет, сам попросил стипендию, и начальство, доверяя ему, дало серьезное поручение. Как же быть? На что решиться? Сольдан утешил себя такими размышлениями. Субсидию он, в сущности, получил от Самодержца Всероссийского — «противника всякой свободы». Он знал, что, в виду подготовления к войне с Германией, его скоро потребуют обратно в Россию, и что в подобные периоды отставка никому не дается. — Вернуться в Россию, «к рабству», в эту «огромную тюрьму»... Никогда! И, присвоив казенные деньги, он бежал во Францию, отослав, при вежливом письме, свой мундир к бывшему начальству. «Я ездил на казенный счет. Это обстоятельство меня в начале тяготило, но теперь более не смущает», — писал Сольдан. — Я очень хорошо знаю, откуда берутся эти миллионы, которые раздает Государь»... Кроме того, «не трудно утешиться» и по другим соображениям. «Благодарность отлагается в политике. Но народ, который в поте лица добывает золото, употребляемое Монархом для его притеснения, — этот народ мне дорог — и, служа ему, желаю жить и умереть». Оправдание найдено, и он плавал в море революции.

Август Фредрик Сольдан

В Париже Сольдан «своими глазами видел бушующую бурю. Он слышал вблизи треск трех дюжин царских престолов, он слышал собственными ушами победные восклицания миллиона счастливых людей». — В будущем он найдет себе спокойное место и положение, на которые никогда не променяет «блестящую скудость в Петербурге».

Изгнанником он скрывался затем в Швеции и Норвегии и долгое время пробыл в Америке. В 1859 г. ему дозволено было вернуться в Финляндию.

Сольдан оставил много писем и заметок. Благодаря им перед нами — раскрытая душа «идеалиста-патриота», как называет его финляндский биограф, а в сущности — дезертира и изменника. Полезно прочесть некоторые страницы его дум, его исповеди, чтобы узнать, чем дышали тогда некоторые финляндцы, во что они верили и как рассуждали. «Меня почти не раздражало то, что наш финский батальон выступил (в 1831 г. в Польшу) сражаться против свободы и справедливости: на то они гвардейцы и гвардейцы». В своем дневнике Сольдан отметил: «Когда я теперь думаю о том, что в наше время, в течение пяти лет, сделано в области цивилизации столько, сколько в прежние времена достигалось в течение полустолетия, то не могу сдержать своего сердца, которое бьется надеждой, что и будущность Финляндии не есть лишь пустое привидение. Мы, верующие в Божий промысел в мировой истории, не можем бояться тех шагов назад, которые сию минуту вызываются штыками. Надеяться на хорошее всегда возможно. Какую же добродетель Финляндия пожелает преимущественно представить? Подумала ли молодая Финляндия о Божественном сокровище, которое заключается в том, что с. одной стороны имеется незапятнанное основание, на котором можно строить, имеются неиспорченные и красивые нравы, строгое послушание и почитание законов, имеется надежда на справедливость, бескорыстие, насколько оно возможно на низкой ступени, упрямство, из которого можно создать самостоятельность, устойчивость и честность и много хорошего, а с другой стороны современное высшее просвещение? Не смейтесь над этими мечтами. Нет другого исхода — или надежда, или отчаяние. Конечно, разумнее избрать первое. Сначала Финляндия должна поступать совершенно консервативно. В молодом поколении края есть характерная черта, совершенно своеобразная для этого поколения, не знаю, сумею ли выразить ее словами; хочу сказать — откровенность, простота и честность, доходящие до глубины...

...Нельзя себе представить большего контраста, чем наблюдается между парижанином и финном. Первый — это осина со своими подвижными листьями, которые порой кувыркаются в воздухе, летают вокруг и падают, а после остается только некрасивый ствол с своими хрупкими ветвями. Финн — это сосна, которая скромно добывает себе пищу из тощей скалы, её наружность невзрачна, однако, в то же время тверда и спокойна и всегда зеленеющая. Уже теперь национальная самостоятельность финского народа достаточно велика, если не для того, чтобы сбросить иго, то все-таки настолько, чтоб не погибнуть». Какое иго? Чья гибель? Никаких оснований для подобных заявлений, конечно, не существовало, но так уже, вероятно, гласили, усвоенные Сольданом, трафареты либерализма.

Исподволь в Стокгольме образовалась небольшая группа финляндских эмигрантов, вольных и невольных переселенцев из Великого Княжества. Туда был выслан Арвидссон, туда добровольно выехал профессор Нордстрём, там укрылся поэт Э. ф. Квантен, там обосновался несколько позже студент Веттергоф и др. Стокгольм давно уже сделался гнездом финляндцев, недовольных русским режимом. — В редакциях Стокгольма сосредоточивались статьи и письма наиболее негодовавшей финляндской оппозиции. И все они вместе совершали ту же работу, — но, конечно, в меньшем масштабе, — которой прославилась польская эмиграция в Париже. Со дня потери Швецией своей финляндской провинции, в Стокгольме не переставали звать бывших соотечественников то на бой за Финляндию, то напоминать свету о несчастных и угнетенных братьях, то, наконец, обсуждать вопрос о единстве Северных стран. Сперва возлагали свои надежды на Наполеона, затем на кронпринца Бернадота, впоследствии на союз с Англией и Францией, причем всегда тайно лелеяли надежду на возможность вспышки среди финляндцев. Но годы проходили, планы рушились, и тень измены никогда не омрачила финского населения.

Недостойные сыны этого народа немногочисленны. Один из них — Эмиль ф.-Квантен (1827 — 1901). Родился в Бьернеборге, где получил первоначальное образование. Определился в Фридрихсгамский кадетский корпус, но через три года покинул его, желая определиться в университет. В его время в корпус «запрещенными путями пробиралась запрещенная литература». В Петербург он пробрался не совсем необычным образом. Собираясь в столицу, он обратился к своему родственнику, Выборгскому губернатору ф.-Котену, с просьбой выдать ему паспорт. Котен не посмел снабдить его документом, но посоветовал передать поклон пограничному священнику, а далее действовать подкупом. Таким образом, доверенное лицо правительства Николая I научило, как безопасно миновать границу без паспорта. Квантен последовал совету. Страдая грудью, он, для излечения болезни, совершил большое океанское путешествие, прожил год в Капштадте, побывал в Ост-Индии, а затем через Англию и Бельгию отправился в Стокгольм, где и водворился на постоянное жительство.

Эмиль фон Квантен

Его жизнь связана с двумя непрочными политическими мечтаниями: о великой Скандинавии и самостоятельной Финляндии. Квантен рано, еще находясь в Гельсингфорсском университете, увлекся политическим движением, которое временами вспыхивало среди студентов. Задача его жизни определилась дружбой с двумя молодыми финляндцами, Асплундом и Ольсони, которые в 1843 г. приняли участие в упсальском студенческом съезде и за это временно были исключены из университета, приобретя в глазах товарищей ореол пострадавших за идею. От них Квантен воспринял расположение к скандинавизму. Когда некоторые западные державы объявили в 1854 г. войну России, Квантену, как и многим шведским недругам России, представилось, что настал удобный момент для осуществления давно бродивших мыслей. Под псевдонимом Peder Särkilax он в 1855 г. издал две брошюры о «Фенноманизме и скандинавизме» (Fennomani och skandinavism), стараясь в них разъяснить вопрос, возможно ли вновь объединение Финляндии со Швецией?» Подобное воссоединение он признавал вполне достижимым. Из Швеции, Норвегии, Дании и Финляндии надлежало создать Северные Соединенные Штаты, или Великий Скандинавский Союз, в состав которого названные страны должны были войти, как самостоятельные государства, с одним общим королем, общей дипломатией, нераздельным бюджетом, окруженные одной общей таможней, и охраняемые единой армией и флотом. Эта политическая фантазия звучного отклика в Финляндии не встретила. Более сочувственно она была принята в Швеции, где сторонником Скандинавского союза являлся король Оскар I.

XIII. Русско-финляндские отношения

Если бросить общий взгляд на русско-финляндские отношения первой половины XIX столетия, — как это сделал Авг. Шауман в своих воспоминаниях, — то получится следующая картина.

Наиболее заметное русское влияние, после присоединения Финляндии к России, наблюдалось в Гельсингфорсе. Русские экипажи и дрожки начали вытеснять прежние шведские двуколки. Наемные возницы стали называться «извозчиками», они облачились в русскую кучерскую одежду. Русских купцов и лавок было множество: торговля съестными припасами и мелкая торговля колониальными товарами находилась в руках русских. При постройках много употреблялось русских каменщиков. Городские земли в окрестностях Гельсингфорса арендовались русскими огородниками. Самовары и русские халаты вошли в общее употребление. Сильный русский военный гарнизон как в городе, так и в Свеаборге делал русский элемент заметным. Русские пехотные офицеры и моряки в значительном числе посещали общественные удовольствия и нередко даже семейные вечера. В то время каждому необходимо было понимать несколько обыкновенных русских слов.

«Отношения между финнами и русскими были хороши. Рядом с другими чертами характера русских в крае познали их редкое добродушие, восприимчивость и ласковое обхождение, а потому легко было сойтись с ними».

Карелы

То же самое испытали финляндцы, отправлявшиеся в Россию. Военная служба в Империи была заманчива и рисовалась блестящей. В одно время было в большой моде, чтобы студенты знатнейшего происхождения, которые в течение нескольких лет развивали величайшее щегольство на улицах, надевали на себя грубую серую шинель и через полгода выступали в обновленном блеске с русскими эполетами. Наплыв в русскую военную службу до конца 1850 г. был очень значителен. Был период, когда насчитывалось до 750 финляндцев, служивших офицерами в русских полках.

Соприкосновение между русскими и финнами, без сомнения, раньше было гораздо оживленнее, чем в последние десятилетия XIX столетия. И можно сказать, что русские не могли жаловаться в этом крае на положительные антипатии; но и о настоящих симпатиях также не приходится говорить. Если о воссоединении со Швецией более никто из финляндцев не думал, то и полного слияния с Россией никто не желал. Русский элемент был и остался чем-то чужеземным и никогда не мог сделаться своим.

Приблизимся к этой картине, набросанной Авг. Шауманом, и ознакомимся с её главными частностями и подробностями.

Русско-финляндские взаимные отношения складывались из самых разнообразных жизненных условий и многих едва уловимых черт. Создавались эти отношения исподволь, незаметно. Одна сторона подходила к другой осмотрительно, постоянно нащупывая почву, избегая обострений. Столкновения интересов происходили в самых разнообразных сферах человеческой деятельности.

Понимались эти отношения и интересы первоначально также весьма различно. В период, когда они стали несколько осмысливаться, Я. К. Гроту пришлось близко познакомиться с двумя выдающимися финляндцами. Один из них — профессор Нервандер — сказал, что «Финляндия, не теряя своей личной физиономии, должна быть русским Тиролем». Рунеберг, с своей стороны, уподобил Финляндию «маленькому брату взрослого и сильного человека, который для сохранения доверенности его и любви, должен обходиться с ним ласково и снисходительно».

Русскому правительству нельзя сделать упрека в том, чтобы оно желало эксплуатировать недавно присоединенный край, или без надобности стеснить своих новых подданных; оно обходилось с ними и ласково, и снисходительно. Финляндия была завоевана, но оставалась почти на глухо закрытой для русских, мало известной как властям, так и частным лицам. Русская народная волна не хлынула в этот Тироль, даже торговые отношения с ней не отличались оживленностью.

Когда пожелали установить, насколько русский элемент просочился в новый край, то из ведомостей, представленных губернаторами «о лицах русской нации», узнали, что в 1827 г. их было в Финляндии всего 423 чел. По сведениям 1849 г. в селениях Выборгской губ. православных находилось 23.102 чел. Русские крайне слабо селились в Финляндии. Когда князь Одоевский возвратился из Выборга, купив мызу на берегу залива, то П. А. Плетнев сообщал об этом, как об особом событии, «радуясь, что в Финляндии будет что-то наше». За период в несколько десятилетий, мы видим, что, кажется, только двое — гр. Кушелев-Безбородко да барон Фредерикс — пожелали прочно обосноваться в Финляндии, прося для себя соответствующих прав.

«Ты, конечно, прочитал уже указ об учреждении в Риге самостоятельной епархии 2-го класса с наименованием архиерея рижским и митавским, — спрашивал П. А. Плетнев своего друга в Финляндии. — Полагаю, что в непродолжительном времени окажется нужда в подобном распоряжении и по Финляндии». Ни о чем подобном в сферах Правительствующего Синода не думали, вплоть до царствования Императора Александра III.

Итак, православных было уже более 20 тысяч, но до 1827 г. они влачили бесправное и печальное существование.

Летом 1824 г., во время объезда гр. Закревским Саволакс-Карельской губернии, Тайпальский восточно-церковный приход подал ему просьбу о том, чтобы из его среды выбирались также немдеманы (заседатели) в герадский суд, и чтобы производство в нем дел лиц греко-российского вероисповедания не было назначаемо в их праздники. Этот же вопрос возбуждался в 1821 г. когда было указано, что студенты Абоского университета православного исповедания, не рассчитывая получить мест на своей родине, определялись на русскую службу. Запрошенный по этому вопросу, герадсгевдинг Либелицкой юрисдикции ответил, что, согласно Формы Правления 1772 г., в немдеманы могут назначаться исключительно лица, «исповедующие господствующую евангелическо-лютеранскую веру».

Только в некоторых городах Старой Финляндии — Выборге, Вильманстранде, Кексгольме и Нейшлоте — православные избирались в ратманы, заседатели кеммерских судов, городские старшины и частные пристава.

Тогда же, летом 1824 г., жители Выборга заявили А. Закревскому, что их дети в уездном училище остаются без обучения Закону Божию, без сведений по священной и русской истории, между тем они, наравне с другими жителями, участвуют в денежных сборах на содержание этого учебного заведения.

Затем перед генерал-губернатором раскрылась картина мытарств, возникавших для православных, при их желании воздвигнуть Божий храм. Сметы и планы церквей составляла финляндская интендантская контора, после того их направляли в Петербургскую Духовную Консисторию. Та заявляла, что проекты церквей в губерниях, уездах и городах Финляндии должны представляться в Министерство Внутренних Дел. — Видя такую неопределенность и путаницу, бдительный статс-секретарь края задерживает переписку и всеподданнейшим докладом 4 — 16 апр. 1831 г. устанавливает, что финляндскому Сенату надлежит определять, в каких случаях разрешается постройка деревянных церквей, в каких — каменных. Заботы о сметах и планах православных церквей по-прежнему оставляются на финляндской интендантской конторе, а Духовной Консистории предоставляется высказаться лишь о внутреннем расположении храма.

С 1809 по 1826 г. никто не озаботился установлением подсудности православного духовенства финляндских приходов. Когда же, наконец, оно было установлено, то допустили ряд ненормальностей.

Затем обнаружилась бесконечная путаница по брачным и бракоразводным делам супругов, принадлежавших к православному и лютеранскому вероисповеданиям. Пасторы не раз венчали лютеранина с православной, обходя всякие требования греко-российской церкви. Имелся Выборгский епископ, но он, как викарий Петербургского митрополита, занят был иными делами, и в Финляндии являлся крайне редким гостем.

Неурядицы в делах православных простирались так далеко, что вплоть до 1827 г. лиц греко-российской церкви заставляли нести, наравне с лютеранами, всякие повинности и поборы в пользу городских лютеранских пасторов. Последние так крепко держались за свои доходы, что потребовалось два указа, чтобы изменить этот старый несообразный порядок.

А. А. Закревский, как человек русский по своим государственным воззрениям и православный по религии, не мог пройти мимо подобных явлений молча и равнодушно, как это сделали его предместники Спренгтпортен и Штейнгель.

Православных заставляли в Финляндии соблюдать лютеранские праздники и привлекали суду за всякое отступление от местных лютеранских установлений. В то же время совершенно не считались ни с требованиями православной церкви, ни с существующим особенным летосчислением, которым следовали лица греко-российского исповедания. Православных вызывали в суд в двунадесятые праздники и штрафовали за неявку. Необходимо было прекратить столь «оскорбительное» положение православных.

Гора Авасакса, с которой путешественники наблюдают незаходящее солнце

Когда А. Закревский поднял вопрос о подобных ненормальностях, Сенат встретил затруднение уволить православных от соблюдения лютеранских праздников. Этот эпизод очень характерен, для определения приемов финляндской политики и воззрений Закревского. Видно, что высшие финляндские власти крепко усвоили себе наставление отца министра статс-секретаря, барона Карла Ребиндера, гласившее: «Будем резонировать, худо ли, хорошо ли; наши новые господа еще не освоились с нашими конституционными таинствами. Безразлично, хромает ли немного наше заявление, или нет; нужно одно, чтобы оно не разрушало основного правила, играющего у нас столь важную роль: princpiis obstat — противоречит принципам». При каждом удобном случае, они растягивали свой закон на свои предвзятые намерения, желая во что бы то ни стало отстоять свой обособленность и не считаться с установившимся новым политическим положением. Закревский видел это и горячо отстаивал то, что признавал правильным. Его доводы сосредоточены в отношении 7 июля 1826 г. (№ 2278) к статс-секретарю Великого Княжества. Рассмотрение этого документа с наглядностью устанавливает, что это был человек культурный, религиозный, человек не чуждый некоторым передовым гуманным стремлениям века. В отношении говорилось: «Уже в 1810 г. обер-прокурору Святейшего Синода, кн. Александру Николаевичу Голицыну, было указано, что православных обязывали отправлять церковные праздники в одно время с лютеранами, невзирая на разность стиля, и подвергали штрафу за неисполнение подобного требования». Император Александр Павлович повелел, «по состоянию Финляндии под всероссийской державой», праздники православной церкви исполнять по её уставу и не штрафовать за это последователей греко-российского исповедания. Что же сделали финляндцы? Сенат разослал губернаторам, консисториям и гофгерихтам распоряжение, в котором говорилось, что жителям Финляндии греко-российского исповедания позволяется отправлять свои праздники по старому летосчислению, не подвергаясь за это штрафу, «но об увольнении их от празднования дней по лютеранскому календарю умолчал».

Это последнее положение и ранее не могло возбуждать сомнения, ибо в 10 ст. Ништадтского договора (от 30 авг. 1721 г.) было указано, что в уступаемых землях вера греческого исповедания может отправляться свободно, без всякого помешательства. Ясно, что, побуждая православных сливать свои праздники с лютеранскими, над ними совершалось противозаконное притеснение.

Прокурор Сената, ссылаясь на распоряжение, отданное губернаторам, консисториям и гофгерихтам, настаивал на том, что не имелось основания освобождать православных от лютеранских праздников и потому их продолжали привлекать суду и штрафовать за работы или открытие торговли в праздничные дни лютеран. — «И сии оскорбления, — писал А. Закревский, — побудили меня предложить Сенату исполнить Высочайшее повеление, состоявшееся 16 лет назад».

Фридрихсгам 1839 г., рисунок Ловерна

Сенат разделил мнение прокурора, упорствовал и не соглашался освободить православных, опирался на отделение о преступлениях в Уложении Швеции 1734 г. (§§ 6, 7 и 8, III гл.). Но оно содержит в себе лишь правила благочиния, относящиеся исключительно к последователям лютеранской веры. Вообще шведские постановления о веротерпимости (1779 — 1781 гг.) ничего не говорят об участии иноверцев в лютеранских праздниках. А. Закревский к этому основательно прибавлял, что под иностранцев и иноземцев несправедливо подводить в Финляндии православных карел и русских. Карелы коренные жители Финляндии, жившие в ней ранее прибытия шведов; что касается русских, то прошло уже целое столетие с того времени, как они образовали приходы в Выборге, Вильманстранде, Фридрихсгаме, Нейшлоте, Кексгольме, Сердоболе, Сестрорецке и других многочисленных местах, не говоря уже о монастырях Валааме и Коневце. Если следовать сенатскому толкованию, — продолжает А. Закревский, — то монастыри надо упразднить и обязать также русские войска, расположенные в крае, чтить лютеранские праздники и воспретить им парады даже в Светлое Христово Воскресение.

Финляндцы, настойчивые в своих односторонних и узких толкованиях, не желают считаться также с Фридрихсгамским трактатом, в котором указано, что Император России по единственным побуждениям великодушного своего соизволения обеспечил жителям Финляндии свободное отправление их веры не для того, конечно, чтобы пожертвовать уважением и достоинством собственного своего вероисповедания, господствующего в пределах его державы. Почему, наконец, финляндцы не требуют, ссылаясь на закон 21 августа 1772 г., чтобы наши Государи исповедовали лютеранство?

На основании этих соображений, А. Закревский просил освободить православных от участия в лютеранских праздниках. «Греко-россияне и лютеране — писал он — суть сыны христианства и различаются только обрядами; они обязаны взаимно хранить к своим вероисповеданиям уважение»... В праздничные дни в окрестностях храма не дозволять неблагопристойностей торговли и т. п.

Прокурор Сената в мотивах своего мнения упоминает еще, что «у жителей Финляндии лютеранского исповедания произойдет неприятное впечатление от подобных перемен, кои, колебля обычаи их и предрассудки, могут родить беспокойство»... Как знакома теперь всем эта фраза, давно уже сделавшаяся ходячей и шаблонной и, видимо, составляющая необходимую принадлежность финляндских конституционных мистерий, в пререканиях с русскими. А. Закревский был не из тех, которые смущались «впечатлениями» и фразами. «Представленные в таком мнении причины кажутся мне, — ответил он, — весьма увеличенными; на теперешний дух народа взирается там только умственно, а не оком опыта». Всякий финляндец твердо знает, что Монарх, утверждая разные права, конечно, не пожелал унижения той веры, которую он сам исповедует»...

Ходатайства А. Закревского имели полный успех, и в Финляндии установилось, наконец, более нормальное отношение к исповедуемой в Империи религии.

А. Закревскому же пришлось еще поднять вопрос о праздновании в Финляндии некоторых царских дней. Он написал Сенату, что во всех краях Российской Империи дни рождения, тезоименитства и восшествия на престол царствующего Государя почитаются торжественными днями, поэтому предлагал ему войти в обсуждение сего вопроса и «сделать сообразно тому распоряжения».

Одновременно с этими вопросами, неутомимый А. А. Закревский, начиная с 14 мая 1826 г., повел борьбу за гражданские права православных. Тут он встретил прежнюю упорную оппозицию. Финляндия переменила свое прежнее политическое положение; она была теперь присоединена к скипетру всероссийских Монархов, а потому естественно было предоставить православным известные служебные права. Финляндские власти этой естественности не признавали.

Потребовали заключение финляндского Сената. Его прокурор, Сюннерберг, нашел невозможным распространение служебных прав на лиц греко-российского исповедания, без нарушения основных законов, а если угодно сделать в них изменение, то надлежит поступить по Форме Правления 1772 г. (§§ 40-42). За прокурором пошли и члены Сената, прося передать вопрос на рассмотрение сейма. Они утверждали, что свободное отправление религии в крае обеспечено решением риксдага (26 янв. 1779 г.) и королевским постановлением (24 янв. 1789 г.), но право службы ни одним законом не дано.

Гр. А. А. Закревский не успокоился и написал обширное возражение на мнение Сената, указывая, между прочим, на то, что «философское исследование сего предмета до меня не принадлежит». Он находил также, что ему нет надобности «понапрасну входить в рассуждения» о происшедших переменах в политическом положении края. Он крепко знал, что Александр I, дозволив дворянам Выборгской губернии своевременно записаться в Рыцарский Дом, не имел, конечно, намерения лишать их службы края. «Если, — писал он, — продолжится теперешнее устранение от занятия должностей лиц греко-российского исповедания, то это унижение их достоинства может вызвать даже сожаление, «что обязаны воспитывать детей не в лютеранской вере», которая единственно открывает путь государственной службы по Финляндии. Посему пора уже, кажется, определить правило на допущение греко-российских исповедников к должностям в такой стране, которая присоединена к Империи и которая состоит под скипетром Монарха, исповедующего сию православную веру.. Мера сия не причинит ущерба лютеранам...».

Вид г. Бьернеборга (Пори) 1840-х годов

Гр. Ребиндер представил дело Монарху, который оставил его у себя. Произошло колебание: сперва Государь повелел отложить дело «до имеющего быть созыва земских чинов», но 25 июня 1827 г., после личного доклада гр. Закревского, Высочайше повелено было уведомить статс-секретаря, что мнение генерал-губернатора о допущении греко-российских исповедников к должностям по службе края одобрено Его Величеством.

2 — 14 августа 1827 г. последовал манифест, в котором значилось: «Мы, при всегдашнем Нашем попечении о споспешествовании общему благосостоянию и пользам всех Наших верноподданных и о водворении единодушие и взаимного доверия между различными подвластными Скипетру Нашему народами, обратили с прискорбием внимание Наше на то, что натурализованные в Великом Княжестве Финляндском лица той веры, которую Мы сами исповедуем, не имеют право вступать в службу оного края, хотя переменившиеся политические его отношения, равно как истинная и с просвещением века сообразная, терпимость требует изменения в древних законоположениях, состоявшихся при обстоятельствах, вовсе отличных от тех, кои ныне существуют.

Мы уверены, что жители Финляндии, известные по праводушию и свободному от предрассудков образу мыслей их, сами усмотрят, что собственная их и страны их польза требует прекращения отношений, кои вместо соединения и взаимного между собой сближения подданных, пользующихся отеческими Нашими попечениями и состоящих под покровительством и защитой одного и того же государства, заключают в себе начала недоверия, несогласия и недоброжелательства.

Приняв же в уважение, что обстоятельства и попечения Наши по прочим частям правления не дозволяют Нам ныне созвать Земских Чинов Великого Княжества, и что с другой стороны дальнейшее существование вышеизображенных отношений могло бы произвесть важные неудобства, Мы, сообразно с обязанностями Державного Нашего Сана, признали за благо постановить и повелеть:

Лица греко-российского исповедания, приобретшие уже в Великом Княжестве Финляндском гражданское право или впредь оное приобретающие, могут поступать в гражданскую и военную службу того края».

Борьба А. А. Закревского за православие и служебные права русских — государственная его заслуга, и потому имя его всегда будет занимать в истории Финляндии почетное место.

Рассматривая и оценивая ряд тех законоположений, которые касались русских и иностранцев, получается такое впечатление, что Финляндия точно ограждалась и оберегалась одинаково как от тех, так и других. Число иностранцев, записавшихся по Финляндии, было сокращено разными распоряжениями местных начальников. Наплыв русских сдерживали значительным единовременным взносом (571 р. 40 коп. сер.), который требовали с них по закону 1838 г. — Гр. А. Армфельт и кн. А. Меншиков выразили недовольство даже тем, что русские записывались по Финляндии, оставаясь в действительности на жительстве преимущественно в Петербурге. Желая создать для них более существенную преграду, названные сановники просили повысить единовременный взнос до 1.000 р. Однако, Государь велел повременить подобной мерой.

Затем кн. Меншиков, вероятно, опасаясь, чтобы русские не получили излишних прав в Финляндии, испросил Высочайшее повеление, чтобы на гражданскую службу принимались лишь те из русских, которые по законам Империи имели там соответственное право.

Несколько снисходительнее кн. Меншиков отнесся к нашим крестьянам-торговцам. Крестьян, зашедших в Финляндию с плакатными паспортами для промыслов и работ, стали притеснять, придерживаясь какого-то не распубликованного распоряжения 1820 г. Купец и городской старшина Выборга Петр Чусов подал жалобу в Министерство Финансов. Гр. Канкрин отозвался, приняв сторону крестьян. За ним последовал и кн. А. Меншиков, который, в мае 1839 г., передал в статс-секретариат, что, по мысли Государя, цель постановления 1820 г. была прекратить недозволенный торг по деревням и введение фальшивых ассигнаций; но эта цель не должна быть достигаема запрещением входа крестьян в Финляндию с промышленной целью, раз жители этого края имеют право беспрепятственно промышлять в российских губерниях.

Те, которые так или иначе, желали проникнуть в Финляндию, причиняли большую заботу местной и русской администрации, вызывая обширную переписку, которая всегда направлена была к тому, чтобы «предупредить перечисления». О переселившихся запрашивались русские власти. Переписка сосредоточивалась в статс-секретариате. В 1830 г. последовало запрещение иностранцу «присягать на подданство в Финляндии» без особого Высочайшего соизволения.

Затем ввели ограничение по выписке из-за границы подмастерьев и вообще работников низших сословий.

В Высочайших докладах о перечислении в Финляндию терминология путалась. Иногда говорилось о принятии «в Финляндское подданство», но в большинстве случаев писали правильно. Например, еврей, долго живший в Финляндии и перешедший в лютеранство, желает остаться в крае и просит о поступлении в Российские подданные и учинении присяги на верноподданство Его Императорскому Величеству.

Иностранцы ходатайствовали о включении их в число граждан финляндских городов и в то же время просили о принятии их в Российское подданство.

Иностранцы едва ли не чаще русских проникали в Финляндию и прочно обосновывались в ней. Они стали покупать в пределах края имения. Сенат настаивал на том, что приобретать недвижимость могут только финляндские граждане. Вследствие этого, в полном согласии с мнением генерал-губернатора, в феврале 1851 г. последовало Высочайшее постановление, чтобы лица, не пользующиеся правом финляндского гражданства, не имели права приобретать в крае недвижимой собственности, без особого Высочайшего разрешения. Дворян это не касалось. Русские подданные и иностранцы, ранее владевшие недвижимостями, сохранили за собой прежнее право.

Согласно новому закону, начались ходатайства о закреплении за ними прав владения приобретенными недвижимостями. Генерал-губернатор просил Государя, и Его Величество соизволил предоставить местному Сенату разрешать всем русским подданным без изъятия владение купленными имениями, при условии, чтобы купчая были утверждены подлежащими учреждениями.

Но воспользовавшихся этим правом на всю Финляндию приходились единицы.

И, вообще, русских в крае было такое ничтожное количество, что они не могли оказывать никакого существенного влияния на местное население.

Наиболее русское влияние замечалось в Гельсингфорсе, вследствие пребывания там административного, военного и ученого центра. В сороковых годах стали, хотя и редко и вяло, но поговаривать о пользе русского издания и русской типографии. Мысль об издании в Гельсингфорсе «Русского Вестника» принадлежала местному почт-директору А. Е. Вульферту. Александр Евстафьевич Вульферт был родом финляндец, но учился в Дерптском университете. Полюбив литературу, он писал театральные пьесы и переводил на немецкий язык Пушкина, дух которого он хорошо постигал. В 1831 г. он был редактором «С.-Петербургских Академических Ведомостей», выходивших на немецком языке. Теперь ему пришла мысль издавать свой журнал, в который хотел ввести литературу, политику и объявления. Но Я. К. Грот не без основания возразил, что такая газета имела бы чрезвычайно ограниченный круг читателей, если даже предположить, что она и в России нашла бы несколько десятков подписчиков. «Издание русского журнала в Гельсингфорсе не предпринимайте, — советовал П А. Плетнев. — Кто на него подпишется? Другое дело — листок раз в неделю, где бы слить новости книжные с новостями Двора и политики. Для журнала дельного еще не пришло время там, где мало знают русский язык». «Лучше, — продолжал он, — по-шведски обстоятельнее знакомить финляндцев со всем, что интересного является в России. Тогда можно будет возбудить желание учиться по-русски».

Вульферт скоро раздумал и заявил, что не может взять на себя издание, а согласен только быть его сотрудником.

Вторая его затея — учреждение русского клуба — также встретила возражение со стороны русского человека. По мысли Вульферта, полезно было устраивать такие вечера, на которые бы сходились любители русского языка для чтения газет, и иногда и собственных статей, и для беседы по-русски. Я. К. Грот возразил, что такие собрания были бы чрезвычайно мертвенны, потому что никакой живой внутренний интерес не связал бы посетителей, и они без карт, без всяких общественных приманок тщеславия и т. п. жестоко стали бы скучать.

Более реальной была потребность приезжавших в русских книгах о Финляндии; но их не было. Это заставило подумать об учреждении русской типографии. Типография Симелиуса завела русский шрифт, но число отпечатанных на нем листов оказалось очень ограниченным. В Петербурге Ф. Дершау начал издавать «Финский Вестник» (1845 — 1847 гг.). — Гр. А. Г Армфельт выдал ему 1.500 р. с. пособия, но при этом весьма справедливо отозвался, что «от журнала Финляндии никакой пользы нет».

«Страна сия, — писал Е. А. Баратынский, — имеет некоторые права на внимание наших соотечественников любопытной природой, совершенно отличной от русской. Обильная историческими воспоминаниями, страна сия была воспета Батюшковым, и камни её звучали под конем Давыдова, певца-наездника, именем которого справедливо гордятся поэты и воины. Жители отличаются простотой нравов, соединенной с некоторым просвещением, подобному просвещению Германских провинций. Каждый поселянин читает Библию и выписывает календарик, нарочно издаваемый в Або для землевладельцев».

Несомненно, что Финляндия заслуживала внимания наших соотечественников, и русские все-таки кое-что узнавали о ней из своей периодической печати, особенно со времени сотрудничества Я. К. Грота в «Современнике» П. А. Плетнева. Наоборот, финляндцы почти ничего не знали о России. Просьба генер. Рамзая, расчувствовавшегося после чтения Я. К. Грота, — выписать для него «Современник», и заявление генерала, что «считает грехом против русской литературы не иметь такого журнала» — явление совершенно исключительное.

Необходимость взаимного изучения и сближения чувствовалась многими, но заявления об этом делались робко и редко. Первые теплые слова о русско-финляндской взаимности едва ли не принадлежат Я. К. Гроту и П. А. Плетневу. «Больше всего радует меня дружеское сближение твое с вице-канцлером (Норденстамом), — писал Плетнев Гроту. — Не могу отвыкнуть от мысли, что совокупно с этим человеком предопределено тебе много доброго совершить для прочного союза Финляндии с Россией. Когда он поймет тебя, когда оценит и отделит в понятии своем от толпы прочих профессоров, тогда, без сомнения, ему приятно будет пользоваться всем, что в силах ты передать ему для достижения высокой политической цели, для слияния двух народов в идею одного отечества. Граф А. Армфельт довольно постигнул тебя; но в нем самом нет столько самобытности и энергии, чтобы вполне воспользоваться этим сознанием твоих способов и дарований».

Над вопросом о сближении финляндцев с русскими серьезно задумывались лишь лица, подобные Я. К. Гроту, явившемуся в Финляндию с миссией насаждения там русского языка, или вроде генерала Норденстама — финляндца по происхождению, но по своей первоначальной службе проникнувшегося известными русскими воззрениями. Но что значили два-три воина на столь обширном поле!

Я. К. Грот навел своего умного и отзывчивого друга П. А. Плетнева на ряд новых мыслей и забот. Оба они сердечно отнеслись к делу сближения и тонко и деликатно обсуждали его. «Надо нам много осмотрительности и такту, чтобы сказать что-нибудь и полезное для двух народов, и особенно для обоих приятное. Как бы нам Рунеберга втянуть в наши интересы, т. е. чтобы он искал переводов или вас заставлял подготовлять для него что-нибудь о России или из русской литературы и, таким образом, полюбив наше по сердечному убеждению, говорил бы потом иногда в своих пьесах о наших созданиях с чувством благоволения и решительной наклонности ставить все хорошее наше на ряду с европейским. Я верю, что он вас (Грота) любит, а по вас, конечно, и меня, но надобно ему знать высокость Державина, неподражаемость Крылова, вкус и ум Карамзина, божественность Жуковского и художественную прелесть Пушкина».

Усвоив мысль о необходимости сближения и взаимного понимания, Плетнев уже не упускал подходящего случая претворять слово в дело.

П. А. Плетнев был вполне искренен, когда писал, 10 — 22 дек. 1841 г., гр. А. Армфельту: «могу уверить вас в моем постоянном стремлении содействовать, сколько возможно, ознакомлению и сближению финляндцев с русскими и показать им то место, которое Финляндия должна занимать в отношении к России».

Еще более красиво заявление Плетнева ректору Урсину (4 марта 1844 г.): «Я полагал, что прежде всего мы должны уничтожить народные предрассудки, старинную недоверчивость между нациями и соединить их общим стремлением к обрабатыванию общей истории и литературы Севера. Показывая друг к другу уважение, мы всем даем чувствовать, что понимаем друг друга и всех равно приглашаем в союз нашего братства. Таким образом, те из молодых ученых, которые от вас являются к нам или наоборот, должны находить при первом своем к нам появлении, более готовности допустить их к общему делу и более снисхождения, нежели туземцы».

Эти заявления не остались пустыми словами обычной вежливости. Отношения к финским студентам, ездившим в Москву для изучения русского языка, забота об ученом М. Кастрён е, которому охотно помогала Академия Наук, и пр., показывают, что делались уже первые практические шаги к намеченной цели.

Но случаи, когда русские и финляндцы вспоминали друг о друге и взаимно нуждались один в другом, были, конечно, очень редки. В царствование Николая I много чаще, чем при других Монархах, практиковались взаимные подписки в годы пожаров, голода и других бедствий. Финляндские архивы и местная печать хранят некоторые следы подобного рода взаимного участия. В Симферополе были озабочены постройкой Евангелической каменной церкви; далекий Петропавловск пострадал от огня, и оба города просили Высочайшего разрешения открыть подписку в их пользу в Финляндии. Горели Тотьма, Кузнецк, Троицкосавск — и подписные листы были переданы также в Финляндию. В пятидесятом году сбор производился в Финляндии даже в пользу разрушенных, в 1848 — 1849 гг., церквей сербского народа. И обратно: добрые люди в России не раз вспоминали пострадавших финляндцев, и пожертвования текли из разных её захолустий. Ребиндер, в 1823 г., благодарил Дионисия — епископа пермского и др. — Говоря о деньгах, собранных по Империи на погорельцев, гр. Ребиндер прибавляет: «Русская нация, отличаясь всегда щедростью и сострадательностью, собрала весьма значительную сумму — до 100.000 р. Общественное мнение «делает о сем весьма выгодное заключение». — Даже полки, празднуя юбилеи, не миновали своими воззваниями Финляндии. Перечисляя известные нам факты, мы отнюдь не склонны обобщать и расширять их истинного значения».

На почве несчастий произошло, кажется, наибольшее сближение финляндцев с русскими гарнизонами, разбросанными по городам их края. В 1831 г. в Або был значительный пожар. При тушении его отличились егеря, «много потрудившиеся и заслужившие признательность от жителей». В Або долго стояли казаки. Горожане и купцы убедительно просили позволения угостить уходивших казаков за то, что они охраняли город своими ночными разъездами и вообще за тихое квартирование, — сообщает комендант Павел Турчанинов кн. Меншикову (апр. 1832 г.). «Казакам устроили превкусный обед», и затем, сев на коней, они уехали с песнями. «Зрелище было весьма трогательное и чувствительное. Все сие было произведено не по принуждению, и потому на лицах всех была изъявлена радость». Летом абоский губернатор посетил Аланд и не мог нахвалиться местностью и «тамошней доброй связью военных с жителями». Гартман остался «чрезвычайно доволен тихим, спокойным квартированием петровцев в городе и примерной их чистотой и опрятностью». 16-му флотскому экипажу пришлось перезимовать в Гельсингфорсе; жители и местное начальство отозвались «с весьма хорошей стороны о дисциплине сих войск», как сообщил А. Теслев в частном письме (26 апр. — 8 мая, 1834 г.) кн. Меншикову. Подобные примеры надо полагать встречались и в других городах. — Но все они остаются отдельными случаями и не дают возможности сделать какого-либо общего вывода о русско-финских взаимных отношениях, так как не видно влияния этих примеров на взгляды местного общества.

Продолжая поворачивать калейдоскоп финляндской жизни времени Николая I, наблюдается все та же пестрая картина отдельных случайных фактов. Даже официальная сторона жизни не показывает однообразно принятого обычая. То царские дни проходили ничем не отмеченными, то общество праздновало их красными балами и иллюминациями. В дневнике казака Е. В. Иванова значится: «День восшествия на престол в 1834 г. в Або ознаменован был иллюминацией, но лишь у нескольких высших военных начальников. Иллюминации ни у кого более не было; не было и у ландсгевдинга Гартмана, хотя он и был в городе». «Наконец, и Або был иллюминован 6 — 18 дек., в день тезоименитства Государя Императора нашего — можно сказать, по наряду ландсгевдинга Гартмана». Он посылал полицию просить об освещении. «Действительно, у всех живущих в городе Або горело по две свечки на каждом окне». Иллюминации вообще в обычае в Або не были со времени страшного пожара 1827 г. В 1837 г. в день коронования и в день тезоименитства Наследника город Або опять был иллюминован, но только одними военнослужащими. То же повторилось в день восшествия на престол.

Но вот, наконец, жители Або расшевелились: тезоименитство Государя отпраздновано с большим оживлением. Утром, между 8 и 9 часами, произведен был 21 выстрел. Вечером — блестящий бал с ужином в гостинице «Сосиете». Число приглашенных простиралось до 500. Здесь было собрано все «благородное и прекрасное Або». Во время ужина, при звуках полного оркестра и фанфар, от города произведен был 101 выстрел. Тост за Государя осушался с горячим энтузиазмом, при живейших криках ура. Танцы шли с большим одушевлением, при чистой и непритворной радости. Дамы проявили вкус и изящество в туалетах, следя за парижскими модами. Дух времени сказался еще в надписи транспаранта, украшавшего во время иллюминации «Сосиете». Стихи гласили:

На Ауре, под скипетром Своим,

Связь укрепи ты преданности нежной,

О, Царь! Твое мы имя свято чтим

У чистых вод стремнины дальнобрежной.

Царские милости, которые в изобилии изливались в разное время на Финляндию, видимо, принимались населением с сердечной признательностью.

В 1829 г. А. А. Закревский ходатайствовал о сложении всех недоимок, состоявших за менее достаточными плательщиками. Государь простил и сложил.

Финляндию не раз посетил голод и спешно повелено было выдавать заимообразно хлеб из нашего провиантского Депо.

Щедрая помощь, которая оказана была Государем голодавшим на севере, в Эстерботнии, «составила эпоху в этой несчастной стране», как выразился гр. Ребиндер, (письмо 20 сент. — 2 окт. 1832 г.). «Даже там, где не пользуются этим благодеянием, даже среди завзятых эгоистов, нет двух мнений на этот счет». От обывателей Улеоборгской губернии был поднесен Его Величеству адрес с выражением благодарности за Царские щедроты во время неурожаев последних лет, которые грозили неизбежной гибелью. «Вдали от блеска трона и славных имен, его окружавших, — писали улеоборгцы, — мы имеем драгоценные воспоминания, соделавшие нас благодарными подданными»... Они молили Провидение об устранении мрачных покушений, которые к стыду века и изумлению человечества, проистекают от смутных начал. Подобные адресы поступили из Вазаской и Тавастгуской губерний.

В 1855 г. выгорел г. Ваза. — В виду того, что пострадавшему городу были оказаны щедрой Монаршей рукой большие «отеческие» милости и разрешено было строить новый город на более выгодном месте, горожане, «с теплым движением сердца», желая, чтобы сохранилась «память благодеяния нового Основателя города», просили наименовать его «Николайстад». «Да пребудет в нем державное и драгоценное имя Вашего Величества нетленным памятником Монаршей милости... Горожане желали, дабы Имя Вашего Величества было начертано в благодарных сердцах наших и потомства нашего неизгладимее, чем на мраморе и граните».

Высокой своей царственной личностью Николай Павлович импонировал всегда и всюду. Его строгая требовательность, его справедливость, его милости бывали временами оцениваемы финляндцами и тогда с разных сторон края по разным случаям к подножию его трона стекались благодарственные адресы.

Когда до Финляндии дошел слух о злодейском покушении польских мятежников на Августейшую Особу Монарха, была отправлена особая депутация от Сената, к которой присоединилась депутация от купечества и горожан Гельсингфорса с адресом от имени всех финляндцев. Приняв милостиво депутации, Государь повелел хранить адрес вместе с правительственными актами.

Ожидался приезд Государя на Аланд и архиепископ Мелартин, человек, известный своей преданностью России, ездил туда, чтобы подготовить усердную встречу Монарху.

В январе 1836 г., когда стало известно предположение Государя и Наследника посетить Финляндию, власти имели в виду ознаменовать это посещение выбитием особой медали.

Итак, все, что требовала известная корректность, чему обязывала официальность — все точно, и официально исполнялось. Но проходил определенный для того день и час, и финляндцы вновь замыкались в свой тесный круг, вновь отмежевывались в своей жизни от всего русского.

Примеры отдельного проявления дружеского расположения к русским встречаются, но в виде единичных фактов. Когда Я. К. Грот, по должности экзаменатора русского языка, объезжал Финляндию, бывал то здесь, то там принят весьма радушно. В Сердоболе, — отметил он, — «все очень ласковы», иные беседовали с ним по-русски. В Куопио ему устроили завтрак, осыпали ласками, носили на кресле, при громких криках. Обещали делать все возможное для русского языка. «Что русского, приехавшего в центр Финляндии экзаменовать в русском языке, так принимают, — это я считаю явлением довольно замечательным и много обещающим». В этом своем ожидании Я. К. Грот ошибся: из подобных, дружеских встреч ничего заметного для русского дела не получалось. Все такие встречи и проводы проходили мелкой рябью по холодной как гранит поверхности местного общества и все вновь сглаживалось и затихало.

При желании, русской власти всегда легко было завоевать временное расположение финляндцев; для этого ей стоило только отказаться от своих законных требований и ни во что не вмешиваться. С уходом из Або коменданта П. Турчанинова, абоская знать сделалась более холодной к русским, писал E. В. Иванов 16 — 28 янв. 1835 г. Секрет простой: Турчанинов «ни в чем не мешал им». Ему поэтому поднесли адрес, и последние девять дней прошли в Або почти в усердном угощении генерала Турчанинова». Ренегаты и «тушинцы», к сожалению, всегда и везде находят сочувствие и сторонников. «В Або, — прибавляет Иванов, — нужен такой комендант, который был бы истинно предан русскому правительству и соединял бы в себе знание своего долга». История Турчанинова повторилась с его заместителем. Вступив в должность, Ф. Дершау внимательно отнесся к своим обязанностям, и жители встретили его сухо. Но как только новый комендант перестал вмешиваться в дела, финляндцы полюбили его и отношения между ними наладились.

Честолюбие губернатора Гартмана в Або заставило русских военных сплотиться и устраивать свои «бостонные вечера». У президента Виллебранта зимой 1834г. бывали довольно часто обеды, «но ни один русский не был приглашен». Вот примерная причина постоянных мелких недоразумений и вот формула, которая, не погрешая истиной, может быть принята за основную на всем пространстве финской земли, когда речь заходит о русско-финляндских отношениях.

Иванов далеко не всегда оправдывает русских; он недоволен ими за то, что не придерживались местных обычаев: не делали, например, визитов, не благодарили за приглашения («tackar för sist») т. п. Переведя свое наблюдение от высших сфер к низшим, Е. Иванов заметил, что ближе к Гельсингфорсу крестьяне-финны несколько научились по-русски, но «духом не русеют. Господствующий дух и здесь неприязненный к русским более по эгоизму и в присутствии русских. Что же причиной? Отчасти мы сами: обращение многих русских с финляндцами более отталкивающее, нежели привязывающее» (окт. — ноябрь 1838 г.).

Иногда из общего правила финляндской замкнутости и русско-финской разобщенности мелькало светлое исключение и вновь скрывалось на долгие туманные годы. Таким отрадным лучом была закладка православной церкви, накануне тезоименитства Императрицы Александры Феодоровны. — Закладка эта превратилась в общее торжество жителей Або. Православное духовенство в торжественной процессии вышло на Александровскую площадь, где собрались высокопоставленные лица, представители офицерства, гофгерихта, губернского управления, магистрата; тут же на эстраде находились дамы, как православного, так и лютеранского исповедания. Площадь была полна народа. Люди виднелись даже на крышах. При пении молитв состоялось торжество. После него два русских купца дали блестящий завтрак. Все разошлись «с взаимными пожеланиями счастья и благополучия православному приходу». Разошлись и кажется более не встречались. Предстояло освящение абоского лютеранского собора. Пригласили русских военных музыкантов, но скоро финляндцы раздумали, решив, что иноверным не место на религиозном торжестве.

Совместная жизнь не налаживалась, обычного повседневного сближения не было, взаимное доверие не устанавливалось. — Даже в нашей столице финны устроились особым мирком. В Петербурге финляндцы имели свой приход. В виду того, что их соотечественники не понимали русского языка, они испросили разрешение построить свою больницу и свое подворье, для продажи продуктов сельскохозяйственного производства.

Никакой программы, никакой последовательности в отношениях к финляндцам у нас не наблюдалось. Одни представители русской власти стремились к сближению, другие — взирали на него с холодным равнодушием. А. А. Закревский, видя, что между русскими и финляндцами не было ни согласия, ни доверия, испросил повеление о пересмотре существующих постановлений, которые препятствовали сближению, и о замене их другими. Государь искренно желал сближения русских с жителями Финляндии и потому одобрил меры своего генерал-губернатора. Да и политическая мудрость требовала, чтобы присоединенный край не чуждался своей метрополии.

Для достижения желаемого и возможного единения Финляндии с Россией, нередко законоположения, введенные в Империи, сейчас же распространялись на северную её окраину.

2 марта 1827 г. генерал-губернатор Закревский передал для исполнения Высочайшее требование, чтобы заготовлен был проект манифеста о финляндцах, «которые решатся переселиться в чужие края». Им воспрещалось возвращение на родину, «ибо таковых недостойных сынов отечества правительство не останавливает», но они теряют все права на всякое наследство в Финляндии. Мысль об издании подобного манифеста возникла, вследствие переселения в Швецию барона Густава Вреде. Разрешение оставить Финляндию ему дано было Сенатом, который, однако, не доложил об этом Государю, как того требовал манифест 6 февраля 1812 г.

Дух времени был таков, что на каждого удалявшегося за границу и каждого иностранца, приезжавшего в край, администрация бросала косые и подозрительные взгляды. За всеми следили. Из Швеции приехал известный путешественник Маринер и губернатор Л. Гартман стал внушать Меншикову, что «во всех этих путешествиях нельзя видеть лишь научную цель... Г-на Маринера сначала очень ласкали при стокгольмском дворе... Лучше остерегаться», и он обещает не упустить его из вида (15 июля 1839 г.)

Из пограничных мест Империи приказано было доставлять «семидневные ведомости» о всех прибывавших в Россию иностранцах. Для единообразия не была обойдена и Финляндия, и требуемые сведения должны были поступать в III Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Генерал-адъютант Бенкендорф интересовался также сведениями об иностранцах, принявших русское подданство. Это требование применили и к лицам, домогавшимся получить финляндское гражданство.

В виду того, что за приезжавшими иностранцами, установлен был особый надзор, письма абоского коменданта П. Турчанинова пестрят указаниями на датского купца, шведского посланника, стокгольмского фабриканта и т. п. Если они являлись без паспортов, предъявленных Российской Миссии, то немедленно высылались обратно заграницу. Исключение делалось для иностранных курьеров, посланных с поручением нашему правительству.

Е. В. Иванов держался того мнения, что Финляндия «более и более делается предметом любопытства», и что предполагавшееся тогда пароходное сообщение Або и Гельсингфорса со Швецией откроет большую возможность «неприязненным иностранцам наводнять Финляндию и еще более делать ненавистной власть России». В течение 1838 г. Або посетили 646 иностранцев, из них половина — шведы.

Было замечено, что некоторые финляндцы, отправляясь за границу, оставались там неопределенное время и таким образом дозволенную отлучку превращали в переселение. По Империи подобное злоупотребление было парализовано особым указом 17 апреля 1834 г. Возник вопрос, насколько такой указ совместим с узаконениями края и «для сохранения тесной связи, долженствующей состоять между всеми областями, Державе Его Императорского Величества подвластными». Тогда же Государь Император «с прискорбием усмотрел» некоторые примеры стремления российского юношества получить образование вне государства и «вредные последствия для тех, кои таковое чужеземное воспитание получают». — Указом 18 февраля 1831 г. в России установлены были правила, которые должны были предупредить замеченный вред на будущее время. Усмотрев, что подобные же правила могли быть с пользой применимы к Финляндии, «сколько допускают оное особенные сего края узаконения», Государь повелел Сенату составить для Финляндии соответствующее постановление. Правила были составлены и утверждены. — По ним воспрещалось юношам выезжать до 18 лет, за исключением особо уважительных причин, так как в крае имелись и учебные заведения, и частные преподаватели. Для усовершенствования в науках можно было ездить за границу, но соблюдая известные предписания.

В целях единообразия с порядками Империи, были введены, 16 — 28 марта 1825 г., послужные списки. Сенат оставил сначала это требование без исполнения, почему последовал Высочайший рескрипт 9 июня 1826 г., которым повелено было списки доставлять генерал-губернатору.

По представлению генерал-губернатора гр. А. А. Закревского, Государь Император повелел, чтобы по случаю побед русских войск в походе против Оттоманской Империи, в Финляндии отслужены были благодарственные молебствия одновременно в Греко-Российских и Евангелических церквах.

Корпус инженеров, состоявший в ведении Дирекции чищения рек и прорытия каналов, уже в 1822 г. получил чины и сравнен был с офицерами русского корпуса инженеров.

Проекты новых дорог-шоссе и каналов Финляндии велено было, по ходатайству гр. Закревского, представлять в Главный Штаб, для оценки их с военной точки зрения.

При планах повелено было иметь всегда масштаб русской меры.

Возможного сближения и объединения старались достичь и другими путями. Так, в 1834 г. на торжество открытия монумента Императору Александру I были от Финляндии командированы прокурор Сената Валлен и член Сената Клинковстрём. Финский стрелковый батальон стал участвовать в общих сборах войск под Красным Селом. Финляндские студенты-стипендиаты отправлялись в Москву, для усовершенствования в русском языке ит. д.

Граф Ребиндер получил чин действительного тайного советника, и финляндцы были в восторге; они усматривали в этом, что «Финляндия поставлена на такую же высокую степень чести, как и Польша».

В 1831 г., когда была окончательно установлена граница между Архангельской и Улеоборгской губерниями, финляндские власти просили Государя повелеть возобновлять межи и просеки каждые десять лет. «Но как сие дело, — писал гр. Ребиндер, — кроме Финляндии касается и до других частей Империи, то я осмеливаюсь всеподданнейше представить, не угодно ли будет Вашему Императорскому Величеству Высочайше повелеть делопроизводство по разграничению... передать управляющему Министерством Юстиции, или кому Ваше Величество, впрочем, за благо признаете, для окончательного всеподданнейшего доклада Вашему Императорскому Величеству по сему предмету». Государь повелел передать дело в Министерство Юстиции. (Арх. Финл. Ст.-Секр. Всепод. докл., 1831 г., № 44).

Избирая нового сенатора, кн. Меншиков желал, чтобы он своими познаниями содействовал скреплению взаимных уз. «Выборгский губернатор Рамзай желает поступить в Сенат, — писал (10 — 22 марта 1834 г.) кн. Меншиков своему помощнику Александру Петровичу Теслеву, — и, вероятно, присутствие его будет полезно как по знанию русского языка, так и хода дел в Петербурге, коему чужды другие члены, так как к сему ходу нередко нужно определение Сената сближать формой и уважением...». В то же время в Старую Финляндию князь желал назначить человека, «сближенного с нашим языком и воспитанием».

Однако в подобных стремлениях кн. Меншикова не наблюдается постоянства. Когда русские интересы сталкивались с местными, то Меншиков чаще оказывался на стороне последних.

В 1842 г. он обратился к генерал-адъютанту Геруа с жалобой на командира выборгской инженерной команды, подполковника Кульмана, творящего якобы всякие затруднения жителям города, при возведении ими построек в черте. крепостной эспланады. Особенно тяжелым для жителей признавался установленный по всем крепостям порядок представления проектов и смет обывательских построек на рассмотрение инженерного департамента. Меншиков просил распоряжения, чтобы все частные постройки в Выборге, возводимые обывателями на их собственной земле, были изъяты из-под надзора со стороны Кульмана и инженерного департамента. Геруа представил дело Великому Князю Михаилу Павловичу, высказавшись за соответствие удовлетворения желания Меншикова; Великий Князь с своей стороны просил военного министра означенное ходатайство уважить. Ответ получился такой: «Его Величество не находит никакой достаточной причины к изъятию Выборгской крепости из установленного общего порядка... тем более, что по близости Выборга от С.-Петербурга не может быть никакого затруднения в скором разрешении таковых представлений» (Тимченко-Рубан).

Валаамский монастырь 1836 г.

Жизнь православных протекала в крае тихо и незаметно. Об их существовании говорили лишь редкие часовни да скромные маленькие церкви, которые временами возникали в разных городах. В 1838 г. решено было построить каменную церковь в Або. В 1852 г. в г. Вазе купец Лисицын пожертвовал 10 тыс. р. асс. на сооружение церкви; но этих денег не хватило и, по добавлении из казны 6 тыс. р., церковь была сооружена. В 1832 г. православные города Або впервые получили своего постоянного священника, за что гарнизон «с коленопреклонением» благодарил князя.

В 1847 г. Академия Наук, составляя племенную карту России, вспомнила о православных в Финляндии. Академия обратилась к содействию статс-секретариата, и нужные сведения были собраны; число православных определили в 32 тыс. чел. Между тем, по сведениям православного духовенства, их оказалось более 43 тыс. чел.

Из донесения старшего священника Кексгольмского Рождественского Собора, Алексея Владыкина, от 16 марта 1836 г., узнали, что в 60 верстах от Иломанского прихода более 40 лет уже существовал раскольничий Паякаламбский монастырь, устроенный в лесу дикой безлюдной местности. Основал его какой-то беглый старик Марк. В 1836 г. настоятелем монастыря считался торпарь Кирилл Федоров, живший там с женщиной и работниками. Монастырь вмещал до 100 человек, имел молельню. Временами в монастырь наезжали из окрестностей люди, которые совершали там таинство покаяния. Духовенство считало эту раскольничью секту вредной, не зная, однако, её обрядов и учения.

В подобных случаях кн. Меншиков относился к делам православной религии далеко не столь горячо, как его предместник, гр. Закревский. Князь попытался было упростить бракоразводные процессы супругов, принадлежащих к разным религиям — православной и лютеранской, но встретил противодействие со стороны Синода, крепко державшегося формальной стороны дела. Синод стоял на том, что местный гражданин, вступивший в брак в Финляндии, при желании развода, обязан был следовать формам, предписанным в Империи, т. е. лично подать просьбу в Духовную консисторию, написать ее по-русски, на бумаге известного достоинства и в известных выражениях. Но как возможно было какому-нибудь бобылю Куопиоской губернии исполнить все подобные формальности? Началась, как всегда, бесконечная и скучная переписка.

В иных случаях интересы православных сочувствия кн. Меншикова вовсе не встретили. Коневский и Валаамский монастыри, а также Александро-Невская лавра владели в крае разными рыбными ловлями и угодьями. Но так как они являлись предметами частых споров, тяжб и судебных процессов, то кн. Меншиков лично просил у Государя разрешение передать эти ловли и угодья в Финляндское ведомство, о чем он и сообщил Высочайшее повеление министру статс-секретарю к исполнению. Весы справедливости хотели уравнять тем, что Финляндское ведомство обязали уплачивать монастырям и лавре аренду в 5.500 р. с. ежегодно; но, помимо материальной стороны, в настоящем деле имелась другая — политическая и национальная, которой князь явно пренебрег.

Во всеподданнейшем отчете, за 1844 г., кн. Меншиков в свое оправдание писал: «Другой важный предмет соображений Финляндского начальства в настоящее время есть споспешествование размежеванию земель Выборгской губернии и основанное на нем оброкоположение; мерами, уже принятыми, размежевание подвинулось, но здесь нередко встречаются остановки со стороны владений Синодального ведомства: земли сии отдаются обыкновенно на аренду частным людям, которые из каких то расчетов неохотно видят действия местного начальства к размежеванию, возникают неудовольствия, тяжбы и, наконец, продолжительная переписка с Синодальным начальством». Чтобы прекратить эти затруднения, земли отдали финляндскому гражданскому ведомству.

В июле 1835 г. крепостные валы Фридрихсгама, Кексгольма, Вильманстранда, Роченсальма, Кюмень-города и Нейшлота переданы были финляндским гражданским властям. В 1844 г. кн. Меншиков возбудил ходатайство о передаче Выборгского Шлосса в гражданское ведомство под тюрьму. По настоянию военного министра и по соображениям хозяйственного характера это ходатайство было, однако, отклонено.

Судя по заявлению кн. Меншикова, в Финляндии все устраивалось прекрасно: население отличалось не только глубокой преданностью Монарху, но само стремилось к единению с Россией. Вот подлинные слова его отчета за 1844 г.: «В заключение нельзя не упомянуть, что во всех выражениях народного чувства видна прочная верноподданническая преданность к Престолу Монаршему и признательность к попечениям Вашего Императорского Величества о благосостоянии края, с сохранением дарованных ему коренных законов.

«По врожденным свойствам финна, он более всего страшится прикосновения к привычным формам его быта, при всякой резкой перемене его недоверчивое воображение грозит ему отчуждением родного языка и закона, которые он любит, как самого себя, но тот же самый финн, успокоясь в этом отношении, стремится доброй волей к перенятию нравов и обычаев Империи, с которой соединил его Престол Вашего Императорского Величества, здесь он ищет службы и сюда старается поместить детей своих на воспитание. Вникнув в это свойство и удостоверясь внимательным наблюдением, что в частностях не трудно примирить финляндца с новыми правилами и понятиями, если они не представляются ему, как разрушители форм, от колыбели в нем вкоренившихся, Финляндское начальство, в подносимых Вашему Императорскому Величеству предположениях своих, имеет всегда в виду постепенность, не потрясающую коренного здания финляндских нравов и законов; таким образом, управления Финляндии незаметно приняли уже другой вид, русский язык вводится в преподавание учебных предметов не только без ропота, но с внушением признательности; таким образом, Финляндское начальство полагало бы необходимым, совершить и предписанную Вашим Императорским Величеством новую кодификацию, по его убеждению, на изучении местных нравов основанному, необходимо расположить эту кодификацию в порядке, применяющемся к расположению статей Финляндского уложения, и если нужно дать ей и другую форму, близящуюся к Своду Законов Империи, то издать ее независимо от первой и не в обязательное руководство, а в виде частной ручной книги. Когда опыт достаточно ознакомит Финляндию с этой книгой, и мало по малу приучит глаза к новому её расположению, тогда желание принять ее будет само собой проявляться и тем укажет время ввести ее постоянно, не возбудив ни опасений, ни ропотов, которые теперь были бы неминуемы.

Вообще, эта постепенность, принятая Вашим Императорским Величеством во всех мерах, могущих касаться основных понятий сего края, изгладит неприметно финляндскую национальность и тем облегчит и ускорит достижение эпохи полного гражданского и нравственного слияния сей области с Империей, слияния тем более прочного и надежного, что, исходя, так сказать, из самого сердца Финляндии, оно утвердится на законах, уже вполне постигнутых, и на обычаях, уже сроднившихся с понятиями каждого верноподданного».

Отчеты и донесения кн. Меншикова всегда возбуждали сомнение; исследователи давно подметили, что князь охвачен одним стремлением: угодить грозному Повелителю и сохранить свое высокое положение. Отчет 1844 г. — новое подтверждение прежних выводов. Никакого сближения с Россией финляндцы добровольно не домогались; никогда они не горели желанием пристроить своих детей в русские школы и т. п. Все это плоды услужливой фантазии князя, его измышления.

Поучительно сопоставить с мнением князя отзывы E. В. Иванова, долгое время жившего среди финляндцев.

В 1835 г. он проехал по всем прибрежным приботническим городам Финляндии, наводя справки о привозе в край ржи из Швеции. Попутно он характеризует отношения их жителей к России. В большинстве случаев его характеристика благоприятна для местных жителей. Исключение составил г. Бьернеборг, где жители «весьма неприязнены», кроме старого бургомистра Юнсона. В гг. Вазе, Брагестаде, Улеоборге и Торнео «купцы привязаны к русским», «простонародье остается весьма довольным под русским правлением», особенно предупредительны к русским были в г. Брегестаде. «Правда, — продолжает он, — финляндцы служат Государю Нашему без упрека, с похвалой, с энтузиазмом, но правда также и то, что во многих отношениях чувство прикрыто нуждой, необходимостью существования или привязанностью к выгодам, к почестям. Истинного, душевного расположения к русским, действительно, нет в большей части финляндцев». «Абовцы и все финляндцы не менее однакож считают себя несвободными, недовольными под русским правлением».

«Осторожность никогда не излишня, — рассуждает наш наблюдатель. — Смерти бояться не должно, но лучше умереть с оружием в руках, нежели курицей под ножом». Исходя из этого положения, Иванов указывает на разбросанность русских войск по обывательским квартирам. Мнение Иванова кн. Меншиков признал неосновательным, но, однако, решил вытребовать его к себе, для дачи более обстоятельных указаний. Продолжавшиеся наблюдения Е. Иванова (октябрь 1837 г.) не вселили в нем доверия к финляндской преданности. Он подметил, что финляндцы употребляли большие старания скрывать то, что им нежелательно доводить до сведения русских властей, и делать неважным важное, когда это им выгодно и нужно. Финны изувечили двух казаков, и даже губернатор Л. Г. Гартман не склонен был донести об этом событии. «Отчего? — спрашивает Е. Иванов. — Тут нет заговора, но есть ненависть к русским, и она велика и обща». «И многие из лучших финляндцев и из тех, кои кажутся к нам приверженными, поверьте, в душе — финляндцы. Дай Бог, чтоб это была неправда, чтоб я обманывался, но кавалеристы не верят лошади, даже смирной». В то же время Е. В. Иванов признает «чрезвычайную привязанность» финляндцев к Александру I.

«Странно, женщины-финляндки, как из лучшего состояния, так и из простых, вовсе не разделяют неприязненности мужчин-финляндцев к русским и к России; напротив, они весьма привязаны к русским; только некоторые старухи не жалуют русских». Прошло более 25 лет со времени присоединения Финляндии, но простой народ, — по наблюдению Е. В. Иванова, — продолжал думать, что Швеция несравненно сильнее России войсками, и пожелай только «наш король», то Финляндия опять будет его. Финны недовольны, что высокая шведская пошлина закрывала доступ их товарам в Швецию. Петербурга финны Новой Финляндии не знали, русских денег боялись, русским не верили. Русские деньги брали лишь для оплаты казенных податей, да за перевозку почты (май 1837 г.). Финнам не нравилось, что название ландсгевдинг было заменено словом губернатор.

Но особенно Е. В. Иванов насторожился, когда заметил, что у финляндцев стали возникать разные общества. Надо полагать, что тут Е. В. Иванов платил общую дань духу времени. В 1837 г. Гартман образовал в Або Финляндское ботаническое общество, для разведения в Або ботанического сада. Е. Иванов, зная скупость финляндцев, заподозрил в затее политическую цель. «Впрочем, — прибавляет он — это моя собственная догадка, которая может быть и не подтвердится; но — простите мне — не верю я финляндцам, не положу им пальца в рот, хотя и пользуюсь привязанностью их». Общество стрелков в Або расстроилось, и E. В. Иванов предполагал, что на смену его явилось ботаническое общество (сентябрь 1837 г.). В ноябре 1837 г. Гартман задумал охотничье общество — общество егерей, и Е. Иванов опять в тревоге. «Общество сие будет иметь возможность везде быть, собираться и совещаться. Комендант Дершау, хотя благонамеренный, но тихий и ленивый, не всегда будет присутствовать в сих собраниях. До сих пор не видно, однако, ничего подозрительного, политического», — честно заявляет этот строгий наблюдатель. Когда общество егерей выстроило для себя дом, для обучения стрельбе, Е. Иванов особенно встревожился. «Здесь кажется скрытая, отдаленная цель; время покажет, основательно ли подозрение мое». В Европе было неспокойно, России финляндцы не любили. Все это беспокоило патриота. E. В. Иванов неодобрительно посматривал даже на финляндские пароходы. Один из них в 90 лошадиных сил, по его мнению, слишком велик для Або, даже для всей Финляндии» (ноябрь 1837 г.).

E. В. Иванову нельзя отказать ни в уме, ни в наблюдательности; хотелось бы сказать, что он излишне подозрителен и недоверчив, но теперь, когда перед нами развернулась Финляндия последних лет, мы должны признать в E. В. Иванове большую прозорливость и основательное изучение финляндского характера.

Русские уживались в крае хорошо. Тихая, дешевая жизнь, отсутствие обременительной роскоши привязывали их к стране. «Я говорил со многими образованными офицерами, и все они хвалят Финляндию», — отметил в своих путевых воспоминаниях Фаддей Булгарин. Привлекательной оказывалась и нравственная сторона финнов. Нравственность стояла высоко вследствие того, что города были малы, крестьяне жили отдельно, а помещики проводили время в своих мызах. При таких условиях, все знали друг друга, каждый смотрел на соседа, и потому семейная жизнь удерживалась в пределах, предназначенных законом и общественными требованиями.

Хорошо уживался в Финляндии около этого времени известный поэт Е. А. Баратынский. Страна суровой мечты и печального раздумья имела тонкую аналогию с господствовавшим его настроением и его печальной судьбой. В своих поэмах «Эдде» и «Пирах» — он воспел красивый гимн её природе. Для облегчения его положения, он был переведен в Гельсингфорс, где сдружился с адъютантами генерал-губернатора, H. В. Путятой и А. А. Мухановым, и был принят в оживленном доме гр. А. А. Закревского. «Не представлять впредь до повеления» к производству Баратынского, гласила строго резолюция Государя. Однако, прощение было испрошено, и поэт, по выражению партизана Давыдова, сиял, «как медный грош». Баратынский навсегда сохранил признательность к своему благодетелю Закревскому и расположение к Финляндии: «Приезжай, милый Путята, поговорим еще о Финляндии, где я пережил все, что было живого в моем сердце». «Как я живо помню Гельсингфорсскую жизнь. Поверишь ли, что я бы с большим удовольствием теперь навестил ее? В этой стране я нашел много добрых людей, этот край был пестуном моей поэзии. Лучшая мечта моей поэтической гордости состояла бы в том, чтобы в память мою посещали Финляндию будущие поэты». «Прощай, свобода, прощай, поэзия! — писал Баратынский, покидая Финляндию. — Прощай, отчизна непогоды, угрюмая страна, где солнце пасмурно сияет, где сосен вечный шум и моря рев — и все питает безумье мрачных дум».

Поездка молодого Я. К. Грота летом 1837 г. на Иматру и в Гельсингфорс возбудила в нем живой интерес к своеобразному краю. На следующий год он повторяет свой поездку и знакомится с Рунебергом в Борго. В 1839 г. он вновь в Гельсингфорсе и занят уже поисками материала для изучения финского эпоса «Калевала». Поэт В. А. Жуковский рекомендует Грота гр. Р. И. Ребиндеру, и тот берет его, в 1840 г., чиновником особых поручений. В дни университетского юбилея Грот принимает уже деятельное участие в сближении финляндцев с русскими, пишет статьи о Финляндии в «Современнике», печатает часть перевода Тегнеревой поэмы «Фритиофс-сага».

Я. К. Грот переселился в Гельсингфорс. Настал медовый месяц его финляндской жизни. В 1840 г. Плетнев проводит у него лето в Гельсингфорсе. В его дружеской переписке с П. А. Плетневым читаем: «Мне все представляется прелестным только в одной Финляндии». «Надобно отдать финнам справедливость, что они прямодушны и честны». «Я желал бы остаться навсегда в Финляндии». «К счастью, в них есть столько прекрасного, благородного, что применение (к их жизни) для меня вовсе не тягостно. Дружелюбие, которое мне везде оказывают, не может не трогать меня, и чем более я узнаю финнов и Финляндию, тем более ценю их. Если я найду с их стороны взаимность, то могу быть вполне доволен». «Летом ты проводишь счастливую жизнь, — отвечает ему петербуржец. — Что может быть приятнее и полезнее переездов по стране, в которой красота природы в гармонии с чистотой нравов жителей и их образованностью? В прежнее время Швейцария представляла что-то подобное. Теперь и там ужасы революции затмили прелести картин природы. Да, я готов думать, что для моей или твоей души только и осталось в Старом Свете одна страна, где мы найдем счастье по нашему понятию, — это Финляндия. Если бы я мог владеть двумя господствующими в ней языками, я не усомнился бы усвоить ее себе, как отечество»... «Поклонов тысячу всем моим родным финляндцам, — значится в конце письма П. А. Плетнева. — Скажите всем им, что никогда не перестану я гордиться их дружеством и везде буду говорить, что я понял прямое счастье только в Гельсингфорсе, почему и старик Клинковстрём иначе не зовет меня, как наш добрый финляндец». «Тайный советник Гартман не ошибся, что я люблю Финляндию от чистого сердца». «Пошли доброй Финляндии гения-хранителя». Подобными сердечными излияниями полны письма Грота и Плетнева.

Яков Карлович Грот

В 1841 г. Высочайшим приказом Я. К. Грот определен ординарным профессором русской словесности и истории при Александровском университете, и тон его писем сразу значительно меняется. «Сколько я замечаю, — сообщал он, — старики были чрезвычайно изумлены этой новостью; их возмущает не только совершенное в этом случае отстранение того тяжкого пути, каким они все достигли той же (профессорской) степени, но и то, что для одного и еще не очень милого им предмета, учреждены две кафедры и три преподавателя». Я. К. Грот, назначенный профессором, делает визиты своим новым сослуживцам. «Почти всеми был принят довольно холодно и как будто с некоторой недоверчивостью». «Принят настолько холодно и по-менторски», что он несколько раз плакал. «Я вижу, — отвечает огорченный П. А. Плетнев, — что они поступали в отношении к нам не столь добросовестно, как мы с тобой привыкли ожидать от них. Как можно, принадлежа России, пренебрегать её историей. Это простительно в Упсале, а не в Гельсингфорсе. Вот, чего я им не прощаю; это простительно в Европе, которая не имеет обязанности знать нас, а не в Финляндии, которая при случае раболепствует перед нашим правительством. Тут есть что-то (к ужасу моему) безнравственное. Смешно толковать, что они утратят древнюю ученость от русского языка. Это не ружье, не барабан, а такой же предмет изучения, как и языки финские, за которыми они же сами просятся в Сибирь. Как люди полны противоречий! Студентам, готовящимся в ученое звание, совсем не лишнее знать русский язык». Размышляя о случившемся, П. А. Плетнев не может найти оправдания поведению финляндцев. «Не могу понять, отчего профессорам (не понимающим ни слова по-русски) неприятно, что русский язык отдан в твое полное заведование? Ведь они были же недовольны, что Соловьев — бесполезный член университета?».

Плетнев советует оставить деликатность, когда дело касается истины, сохранить тон умеренности и внимания, но не угодливости. «Нет, ты это твердо помни, что тебя сделали апостолом русского языка в чухонской земле». «Армфельт, — продолжает П. Плетнев, — мне объявил, что он знает все, бывшее между профессорами, по случаю твоего назначения. Он очень недоволен ими и рассуждал весьма основательно. Форма производства тебя в доктора до профессорства не могла иметь тут места, как он объяснял основательно. Кто бы стал экзаменовать тебя по русской литературе в их университете? Притом же и в Швеции короли назначали иногда профессоров без формы. Я привел ему в пример Тегнера. Армфельту более всего это потому досадно, что профессора должны бы подавать хороший пример студентам; и они могут их встревожить». Итак, друзьям, увлекавшимся финляндцами, друзьям, которые сердечно полюбили их и думали только о процветании их края, пришлось пережить насколько неприятных разочарований. «Я плакал от несправедливости людей, которых прежде уважал». Таково новое признание Я. К. Грота. «Он увидел и сознал их «односторонность». «Странный тон, принятый с тобой некоторыми профессорами, разочаровывает меня насчет самой Финляндии», — признается его друг. «Вот каковы друзья! — восклицает он. — Год восхищались в тебе всем, а теперь нахмурились».

Пётр Александрович Плетнёв

Я. К. Гроту предстояло приступить к делу. Возник тяжелый вопрос, на каком языке читать лекции? Долго друзья переписывались по этому предмету, видя каким камнем преткновения он является на их пути. «Отказываться от русского языка и по-шведски проходить историю политическую и литературную нашего отечества будет противно видам и правительства», — рассуждал, сидя в Петербурге, П. А. Плетнев. — Я не согласен с Акиандером, чтобы начать тебе по-шведски историю литературы. Начни, пожалуй, и по-шведски, но историю политической России». Иначе рассуждал Я. К. Грот, которому в Гельсингфорсе приходилось практически осуществлять дело. Ему казалось лучше читать по-шведски, «нежели читать по-русски и быть худо понятым». П. А. Плетнев стоял на своем. «Я не перестаю думать, что ты не должен по-шведски читать... Ты определен для усиления успехов русского языка».

На второй год Я. К. Грот (в сентябре 1842 г.) сообщал: «Я читал по-русски, но со шведскими объяснениями. После лекции говорил со студентами, и они сознались, что почти ничего не понимали в русском чтении, почему и просили читать вперед гораздо потише».

Я. К. Грот начал свои чтения при переполненной аудитории. «Вышел я из университета с триумфом». «Опять множество слушателей, но уже поменьше. В университете опять большая аудитория, и Теслев уже там». «Слушателей поменьше: очень естественно». «На лекции своей опять нашел мадам Котен и Норденшельда с женой. Студентов набежало бездна». Так гласят его отчеты о первых выступлениях.

Деятельность Я. К. Грота не ограничилась одними лекциями.

В 1842 г. появляется его «Альманах в память 200-летия юбилея Императорского Александровского университета»; он организует отдельную русскую библиотеку; он наблюдает за изданием шведско-русского словаря. Труд этот начал в 1841 г. чиновник статс-секретариата Хурнборг (Hornborg); над словарем работал еще профессор Эрстрем (Ehrström), но Мерман и Грот переделали, исправили и окончили эту большую и полезную работу. Я. К. Грот вращался в высших кругах Гельсингфорса, он объехал Финляндию, побывал в её главнейших городах, познакомился с её литературным и ученым миром. Много писал о ней, много переводил для неё, составил учебники, применяясь к требованиям времени. Вообще он вел порученное ему дело широко, умно и не только старательно, но в высшей степени добросовестно. Он искренно полюбил Финляндию, он сердечно желал вселить в других расположение к ней и в то же время вызвать в финляндцах интерес и расположение к России. Какой теплотой и искренностью дышат письма Я. Грота И. Рунебергу! «Знакомство с Рунебергом и Лённротом — дорогое и неизгладимое воспоминание лучших лет моего пребывания в Финляндии», — читаем в письме Якова Карловича.

Друзья (Грот и Плетнев) многократно обдумывали, как лучше изучить Финляндию, как существеннее помочь ей, как целесообразнее поставить преподавание русского языка. «Перевертывайте перед ними разные русские статьи, чтобы возбудить в них любопытство к русскому языку. Я все надеюсь, что с нынешнего лета произойдет заметная перемена в их образе мыслей на счет русских. Рескрипт Наследника, ответ их на русском языке, появление журнала, где столько говорится о Финляндии, знакомство ректора с таким множеством финляндских фамилий, все это для Гельсингфорса — эпоха. По крайней мере, со мной так думает Ал. Армфельт», сообщал А. П. Плетнев.

Не упускал Я. К. Грот также случая побеседовать и посоветоваться с видными местными деятелями. «В кабинете Гартмана застал я Котена, и мы втроем разговаривали, более всего о средствах поднять учение русского языка в Финляндии. Это доставило мне много новых идей».

П. Плетнев и Я. Грот оказали большую услугу Финляндии не только тем, что обдумали и установили план преподавания русского языка в крае, но они внесли и передали свой любовь и расположение к Финляндии во Дворец Русского Монарха и его августейшей семьи. Благодаря горячим стараниям друзей, увлеченных финляндцами, они были аттестованы Государю с наилучшей стороны. «Я сказал Наследнику Цесаревичу, — пишет П. А. Плетнев — как его рескрипт был принят с восхищением финляндцами и дал ему самое выгодное понятие об этом народе и самой стране. Вел. Кн. Ольге Николаевне описал праздники. Думаю, что они оба будут заинтересованы нашими земляками»... Из другого его письма узнаем, что Вел. Кн. Ольга Николаевна продолжала рисовать портрет, «а я предложил ей чтение вашей статьи о финской поэзии. Нам часто приходилось говорить о вас и о Финляндии. Она очень умно заметила, что там должно быть особенно привлекательно, потому что кто ни побывает в Финляндии, все ее до безумия хвалят; она в пример привела Демидову (Аврору Карамзину), которая всякий раз с умилением вспоминает о своей родине. Разумеется, я не поскупился на похвалы нашей матушки чухонщины»... «Да я же и по пристрастию к финляндцам не захочу перед кем-нибудь представить их туполобыми или вздорными»... «Когда я вообще хвалил финляндцев, Великий Князь прибавил, что они честны и благородны». Прекрасная и доброжелательная душа Я. К. Грота еще раз раскрывается в следующих его словах: «Записка, поданная Наследнику, есть дело, за которое вся Финляндия должна быть благодарна вам (Плетневу). Дай Бог, чтобы эта записка возбудила в Его Величестве участие к краю». Лучшей рекомендации Финляндии, чем дали ей русские друзья при Дворе, трудно было придумать; более горячей пропаганды, чем они вели, не могли вести и сами финляндцы.

Миссия Грота заключалась в насаждении в Финляндии русского языка. Взаимное понимание — важнейшее средство сближения. Для этого финляндцам приходилось ознакомиться с русским языком. Шаги в этом направлении делались, но слабые и нерешительные. Власти и учреждения видели, что невозможно обойтись без общего государственного языка, но всегда ограничивались полумерами.

В Комиссии Финляндских дел давно убедились в необходимости излагать свой переписку на шведском и русском языках. Что же касается Сената и канцелярии генерал-губернатора, то они вплоть до прибытия в край А. Закревского продолжали обходиться без русского языка в своем делопроизводстве. Но А. Закревский не согласился состоять лишь по имени начальником края и заявил, что генерал-губернатор, даже в тех случаях, когда не председательствует в Сенате, обязан знать все, что там происходит. Таким образом, возник вопрос о переводчиках и не только в Сенате и канцелярии генерал-губернатора, но и в губернских управлениях. Сенат пытался заявить, что губернаторы 14 лет обходились без переводчиков и казне нет надобности расходоваться на них; но с подобными доводами не согласились ни губернаторы, ни начальник края и всюду учреждены были должности казенных переводчиков.

На этом не могли, конечно, остановиться, так как естественно пришлось подумать о подготовлении контингента переводчиков и чиновников, сведущих в русском языке. Как одну из мер поднять значение государственного языка в системе преподавания, А. Закревский предложил, в 1827 г., учреждение кафедры этого языка при университете или умножение его преподавателей.

Гр. Ребиндер всегда был уверен в пользе и необходимости принятия мер, клонящихся к тому, чтобы учащееся юношество, приобретая другие общеполезные сведения, «достигло при университете познания в российском языке», но в то же время он усмотрел большие препятствия к учреждению кафедры в Або, так как в Финляндии не было лица, подготовленного для её занятия, а в России едва ли можно было найти человека, владевшего одновременно и шведским языком.

Конечно, трудно было рассуждать о кафедре, когда русский язык в Гельсингфорсе преподавался в то время несколькими учителями кантонистами, т. е. нижними чинами. В августе 1826 г. в Гельсингфорс была переведена рота военных кантонистов и к помощи их учителей прибегали некоторые родители, желавшие обучить своих детей русскому языку. Эти учителя преподавали во многих частных домах, «отчего проистекала значительная обоюдная польза». Но в 1828 г. рота кантонистов поступила в ведение бригадного командира и тот воспретил эти частные уроки и «таким образом прекратилось успешное распространение русского языка» между жителями города. Генерал-губернатор обратился к начальнику штаба военных поселений, генерал-адъютанту Клейнмихелю, прося отменить распоряжение бригадного командира.

Право учителей было восстановлено, но подоспела другая беда: роту кантонистов вскоре вывели в Россию. Тогда прибегли к новой мере. А. Закревский стал хлопотать о том, чтобы два учителя кантонистов (Шитиков и Саламатин) для пользы юношества были оставлены в Гельсингфорсе. Их оставили и в награду за распространение русского языка этих нижних чинов пожаловали в чиновники 14 класса. Их уволили с военной службы и стали давать вспомоществование из суммы, предназначенной для переводчиков канцелярии генерал-губернатора.

Никогда в Финляндии не было столько сделано для распространения знания русского языка, как в сороковых годах: при Дворе хлопотал П. А. Плетнев; во время всеподданнейших докладов сочувственно к делу высказывался гр. А. Армфельт; в Финляндии работал и разъезжал Я. К. Грот. Письма, которыми обменивались деятели того времени, полны указаний, что инициаторами дела являлись П. А. Плетнев и Я. К. Грот, а опорой их был гр. А. Армфельт. Граф часто сообщал Я. К. Гроту: «Его Высочество, — т. е. Августейший Канцлер университета, — «интересовался вашим проектом» (11 — 23 июня 1841 г.); «составленный вами зимой проект, сообщенный мной кн. Меншикову, нам возвращен и получил его одобрение» (8 мая 1844 г.). «Благодарю за все, что вы мне пишете. Я говорил с князем (Меншиковым) о необходимости принять окончательное решение касательно изучения русского языка в школах и гимназиях» (10 июня 1851 г.). «Не говорю вам, — читаем в неопубликованном письме гр. А. Армфельта к Я. К. Гроту, — об изучении русского языка... вы этот вопрос изучили лучше кого бы то ни было и знаете, как мы должны быть осторожны в наших поступках, чтобы не скомпрометировать правительства или университета. Ваши взгляды на этот предмет совершенно верны, и я убежден, что цель будет достигнута, если действовать осторожно и настойчиво. У нас все возможно, лишь бы были соблюдены формы». Подобные указания гр. Армфельт не раз давал Я. К. Гроту и сам советовался с ним в откровенных беседах, как благополучно миновать разные гельсингфорсские Сциллы и петербургские Харибды.

Результатом этого обмена мыслей были многочисленные мероприятия правительства по усилению изучения русского языка, по увеличению содержания его преподавателям, по льготам на чинопроизводство учителям из русских уроженцев, по улучшению вопроса об их пенсиях и т. п. Высочайшим объявлением 4 мая 1841 г. «для вящшего поощрения к изучению русского языка» предоставлены особые служебные преимущества тем финляндцам, которые, при равенстве всех прочих условий, окажут при вступлении на службу наибольшие успехи в русском языке». В тот же период времени постановлено было, чтобы впредь проверка преподавания русского языка производилась не членами местных духовных консисторий, а особыми экзаменаторами из русских уроженцев, имеющими основательные познания в этом языке. Всеми этими мерами был подготовлен настолько значительный контингент финляндцев со свидетельствами о знании ими русского языка, что абоская духовная консистория, 10 июля 1845 г., выразила желание впредь сими финляндцами замещать открывающиеся должности преподавателей. Еще ранее консистории, в феврале 1844 г., в том же смысле высказался Я. К. Грот. Обоюдные их пожелания были очень скоро исполнены. 10 сентября 1844 г. гр. Армфельт сообщил генерал-губернатору, что право на получение должностей учителей русского языка в училищах, «где доселе требовались исключительно русские уроженцы, присваивается окончившим курс в Выборгской гимназии и доказавшим на испытании, в присутствии губернатора и русского экзаменатора, сверх теоретических, достаточные практические познания в русском языке; то же право предоставляется и представившим аттестаты от Российских университетов, что они выказали в русском языке, по крайней мере, такие познания, какие требуются в Империи от окончивших курс наук в губернских гимназиях; в случае же невозможности приискать учителей, удовлетворяющих этим условиям, допускать и других в исправляющие должность с утверждения генерал-губернатора»...

Во всеподданнейшем отчете по Финляндии, представленном Императору Николаю I, по случаю 25-летия Его царствования, т. е. в 1850 г., сказано, что элементарные учебные заведения края «подверглись преобразованию, соответственному потребностям настоящего времени, причем было обращено особенное внимание на усиление средств к изучению русского языка».

Неоспоримо, что всеми указанными распоряжениями был возбужден известный интерес к русскому государственному языку. В Або 1845 г. образовалось общество для практических упражнений в русском языке; членов этого общества насчитывалось до 50 человек, по большей части купеческого сословия, и отчасти чиновников. Руководили упражнениями старший переводчик, штабс-капитан Бехтеев и поручик Максимолён. Небольшая плата, по три копейки серебром в час, дала возможность «неимеющим состояния прикащикам воспользоваться этим полезным предприятием». Инициатива дела принадлежала более известным купцам города, которые сами приняли участие в этих практических и разговорных упражнениях. «Торговые отношения Финляндии с Россией, которые с каждым днем становились все значительнее, требовали знания русского языка от каждого приезжего и делового человека».

В сороковых годах среди некоторых финляндцев держалось сознание необходимости изучения языка той великой Империи, к которой Финляндия была присоединена. Это сознание наблюдается у гр. А. Армфельта, сенатора Л. Г. Гартмана, губернатора Котена, генерала Мандерштерна, полковника Вендта и др. Но особенно ясно и правильно высказался о значении русского языка Фабиан Коллан, «Русское образование для нас, финнов, — заявил он, — имеет теперь большое значение и мы должны с ним освоиться, ибо, благодаря русскому национальному языку, его литературе и всей русской духовной жизни, мы в состоянии будем вполне верно понять наших восточных соседей и ознакомить их с нами, так как это познание и во внешних проявлениях жизни представляется для нас крайне необходимым».

Государь Император и Наследник Цесаревич интересовались судьбой русского языка в Финляндии. В апреле 1841 г. Государь призвал к себе графа Ал. Армфельта. При докладе Государь спросил: «Хорошо ли у тебя учатся по-русски?» Армфельт воспользовался случаем и объявил, что у Наследника есть бумага о преобразовании этой части. Принесли — и Его Величество подписал». Уже в октябре Государь повторил свой вопрос. Об этом гр. А. Армфельт сообщил Я. К. Гроту: «При последнем докладе моем Государю Императору, Его Величество изволил с большим участием осведомляться о ходе обучения Российского языка в Финляндии и при этом случае благоволил Всемилостивейше назначить вам по тысяче рублей в год». Во время представления Я. К. Грота канцлеру университета, «Его Высочество спрашивал об успехах в русском языке и сказал между прочим: «пусть они всегда останутся добрыми финнами, но это не мешает им учиться по-русски».

С появлением Я. К. Грота в университете, русский язык сделался заметным предметом в ряду других предметов академического курса. С Гротом пришлось считаться. Прежнего профессора — Соловьева — до такой степени игнорировали и третировали, что один студент схватил его даже за нос.

Правительство предъявило известные требования по русскому языку, но в то же время дало прекрасные средства к их осуществлению. Были отпущены деньги на приобретение русских книг, учреждены были стипендии для желающих усовершенствоваться в языке, озаботились участью стипендиатов, ехавших в Москву, и т. д.

В учебных заведениях Петербурга для финляндцев имелось очень значительное число вакансий. Во Второй С.-Петербургской гимназии обучалось 4 пансионера, в Третьей гимназии — три, в Лесном институте — 10, Морском Кадетском корпусе — 10, в Александровском корпусе — 6 и т. д. Во Второй гимназии они содержались первоначально на счет Кабинета Его Величества, а затем приказано было всех перевести на статные суммы финляндской казны. Москва, видимо, посещалась довольно охотно. В 1841 г. отправились туда Урсин, Гартман, Валлен и Моландер. Но поездка студентов в Москву для изучения русского языка в глазах других означала погоню за блестящей карьерой, почему товарищи стали скоро коситься на них и за веселой пирушкой сочинили сатирические стишки «Мы едем в Москву». Как только товарищи стали высмеивать отправлявшихся в Москву, этому, едва налаженному и вполне естественному, средству сближения было воздвигнуто не малое препятствие. Товарищеские остроты и общественное презрение дали новый толчек к проявлению патриотизма. Один из способных студентов, ездивших в Москву, Герман Моландер, писал: «Было чудное утро... Мы уселись на тройку, направляясь по необъятным степям России, к месту дорогому нам, потому что это наша родина, к месту дорогому мне, потому что я ближе к Финляндии». «К стыду моему, — продолжает Моландер, — я должен сознаться, что одно время я колебался в своем решении и сам намеревался порвать те узы, которые на веки связывают меня с Финляндией. Чин, круглый оклад сами по себе хороши, но, чтобы из-за них покинуть свое отечество, было бы поступить так, как недостойно здравомыслящего финна, особенно, когда наше поприще на родине достаточно хорошо, чтоб сообразно своим знаниям работать на общее благо. А потому, матушка, в начале будущего года к вам вернется все тот же и телом, и душой, каким уехал, если Богу это будет угодно». Моландер сдержал свое слово. Он вернулся на родину в 1842 г., довольный тем, что познал самого себя и получил новое доказательство правдивости поговорки: «тот не знает своей собственной страны, кто ближе не изучил чужой».

Поправляя однажды сочинение одного студента о пользе русского языка, Грот узнал, что, по мнению студента, недостаточные успехи в языке происходят от предрассудка, что русские вообще грубы и безнравственны, а этот предрассудок — плод вековой вражды и прежних частых войн.

Я. К. Гроту и Плетневу казалось, что финляндцам, «стыдно не знать России, когда ее изучают немцы». Грот, видя, что его труды приносят малые результаты, сделался требовательнее к своим ученикам; он понял, что только взыскательностью можно добиться успехов. Во время осеннего семестра 1845 г. он стал спрашивать слушателей на своих лекциях. Превращение лекций в экзаменационные коллегии не понравилось студентам. Они усмотрели в этом унижение своего звания и потому решили протестовать. Придя однажды на очередную лекцию, Я. К. Грот застал аудиторию переполненной. Он догадался, что они решили устроить демонстрацию. Он начал обычную лекцию о поэтическом творчестве Пушкина, не прерывая чтения вопросами. Все было спокойно. Часы пробили, но лектор продолжал свое изложение. Студенты стали настолько шумно выражать свое нетерпение скорее уйти, что пришлось оборвать чтение на полуслове. Вскоре произошла другая демонстрация на экзамене профессора С. Барановского, на который, в виде наблюдателя, явился Я. К. Грот.

Возвращаясь к себе (30 янв. 1846 г.), он нашел насквозь разбитыми два стекла в оконных рамах. Эта грубая выходка затем была повторена еще два раза (5 и 28 февр.), Я. К. Грот не давал делу огласки. О ней знали сперва лишь очень немногие. Он «с благородным хладнокровием и спокойствием отнесся» к этому мщению. «Реванша он никогда не искал». «Могли ли мы думать, — писал он кротко своему другу, — что я, при моем мирном характере, доживу здесь до таких неприятностей?».

Нет худа без добра. Когда история сделалась общеизвестной, многие выразили ему сочувствие, и благодаря этому произошло некоторое сближение с сослуживцами. Сам же он готовился «к новым нападениям», он замкнулся, ушел в себя. История наводила его на грустные размышления. «Ужели всегда русский профессор должен быть дрянью, чтобы студенты были довольны им?..». Прав был и Гартман, находя, что такое ничтожество, как Теслев, на важном посту вице-канцлера, «очень невыгодное для университета обстоятельство».

Я. К. Грот занимал кафедру, но кроме того на него возложена была инспекция преподавания русского языка в крае. «Профессорская моя должность, конечно, почетнее другой, — писал он Плетневу, — но та важнее для края. Как профессор, я ничего не могу сделать, если не будет положено хорошего основания знанию русского языка и уважения к русской литературе». Из ряда приведенных фактов и соображений Грот пришел к заключению, что распространение и утверждение русского языка в иноплеменном крае не может быть делом одного человека. «Прочные успехи русского языка могут быть достигнуты только последовательными и терпеливо направленными к тому мерами самого правительства и его учреждений, поддерживаемых собственным сознанием страны в их необходимости».

То, что в состоянии был сделать один человек, Я. К. Грот исполнил с редкой добросовестностью и красотой. Его положение и окружавшие обстоятельства подсказывали, что следует стараться о сближении Финляндии и вообще иноземного севера с Россией. И он дал в многочисленных статьях и отдельных книгах обстоятельные обзоры Финляндии, её природы, жизни, скандинавской и финской поэзии и пр., чем несомненно содействовал возбуждению к ним интереса в русских. Но он затосковал... Финская среда оказалась ему чуждой, он почувствовал себя одиноким, перенес тяжелое нравственное ощущение. Финляндская жизнь имела и оборотную сторону, свои острые для русского чувства «шипы». Я. К. Грота неудержимо потянуло домой и в январе 1853 г. он вернулся в Петербург, пробыв в Финляндии 12 лет.

На кафедре русского языка остался С. И. Барановский. Он легко и охотно высказался за то, чтобы изучение языка было сделано непринудительным. Финляндцы признали такое решение наиболее мудрым и целесообразным. Но на вопрос: улучшило ли оно дело; охотнее ли финляндцы стали на свободе изучать русский язык? — история дала отрицательный ответ. Повторилось то же, что происходило в Прибалтийском крае, где сперва указывали, что они не знают русского языка потому, что изучение его было принудительное, а впоследствии стали говорит, что не знают, но потому, что изучения его вовсе не требовали.

23-го августа 1855 г. гр. А. Армфельт от себя представил доклад: «Для доставления студентам Александровского университета возможности объясняться на русском языке и практически изучать его в Финляндии, а вместе с тем, дабы ближе ознакомить их со статистикой и историей России, я полагал бы полезным назначить при университете особого преподавателя сих предметов, который читал бы лекции на русском языке». Кандидатом на экстраординарного профессора он представил Иосифа Шилля. План гр. А. Армфельта оказался, конечно, мертворожденным, а Шилль вскоре умер.

XIV. Печать и цензура. Борьба за финский язык

Газет было немного, и по своим размерам они едва превышали лист писчей бумаги. Печатались грубым шрифтом на толстой, но прочной бумаге. Содержание их статей отличалось большой скудостью. Число подписчиков было не велико; тираж в тысячу экземпляров считался выдающимся успехом.

«Финляндская официальная газета» (Finlands Allmänna Tidning») печаталась ежедневно, «Гельсингфорсская Газета» и «Гельсингфорсский Утренний Листок» выходили по два раза в неделю. Значительный спрос существовал на «Абоскую Газету» и особенно на «Абоские Известия», пока их редактировал своеобразный изгнанник, бывший шведский статс-секретарь Ларс Арнель, дававший хорошенькие переводы маленьких иностранных рассказов и «парижские моды». «Боргоская Газета» начала выходить в 1838 г., и на следующий год народилось еще одно тощее издание «Вазаская Газета». «Боргоская Газета» (Эмана) давала статьи Историко-патриотического содержания, но о ней истые финляндцы вспоминают «с кислой миной», потому что она угощала своих подписчиков также и «русско-читательными фруктами». Этим перечнем исчерпывается периодическая печать Финляндии.

«Официальная Газета» издавалась первоначально в Або и даже называлась «Abo Allmänna Tidning». С переходом Сената в Гельсингфорс, туда же перешла и «Официальная Газета». Гельсингфорс, заняв место первого города Финляндии, десять лет обходился одним официальным изданием. В виду того, что «Официальная Газета» чуждалась домашних новостей, учреждена была «Гельсингфорсская Газета». Она поставила своей главной задачей сообщение новостей и сведений из внутренних местностей Финляндии. Она желала поддержать «гражданский интерес» и возбудить внимание к родине. Ее украшал герб города Гельсингфорса. Она имела значительный успех: в 1833 г. у неё было 427 подписчиков, а в 1838 г. — 980.

Круг газетных сведений оказывался очень ограниченным. Им приходилось печатать об аспидных досках, приготовлении юфти, о неопрокидывающихся парусах на шлюпках и т. п. практических вопросах. Если же попадалось «Воспоминание из Помпеи», путешествовавшего земляка, то статья читалась с захватывающим интересом. В бюрократическое время считалось нескромным и даже дерзким публично обсуждать то, что подготовлялось властями в административных или законодательных учреждениях. О политических делах можно было узнать кое-что из «Официальной Газеты», но её оповещения настолько опаздывали, что терялся интерес к делу. Телеграфа не было, а почта из Петербурга в Гельсингфорс (до 1848 г.) прибывала лишь два раза в неделю, и она только могла доставлять какие-либо политические новости. В частную жизнь газеты совершенно не вмешивались и даже не печатали некрологов выдающихся деятелей. Всех занимали производства и перемещения, но о них нельзя было печатать без разрешения властей; пока же выхлопатывалось разрешение, новость делалась общеизвестной. Полемика почти не возникала. Объявлений было мало. В таком виде представляется характеристика газет начала тридцатых годов.

Но долго оставаться в такой разряженной атмосфере газеты, конечно, не могли. И уже в 1847 г. попадается статья, обсуждающая политические перевороты в Европе. Она, правда, заимствована из иностранной печати, но «Abo Underrättelser» дерзнула ее поместить, с замечанием по адресу «Официальной Газеты». 1848 год привлек всеобщее внимание своим политическим шумом, ив «Абоских Известиях» появилась новая постоянная рубрика — заграницей, — полная политических новостей с Запада. Газета держала своих читателей в курсе главнейших событий. Несколько её номеров заняты были также статьей «О значении социализма и коммунизма». Ясно, что политическое движение Европы стало уже отражаться на финляндских столбцах.

Даже об «Официальной Газете» Я. К. Грот отзывался, что она гораздо удовлетворительнее русских, неимоверно сухих и скучных.

Наиболее читалась «Гельсингфорсская Газета», — или сплетница (sqvallertidningen) с того времени, когда ее стал редактировать известный Зах. Топелиус.

Захариас Топелиус (1818 — 1898)

Зах. Топелиус взял перо публициста, не достигнув 24 лет. В декабре 1841 г. он первый раз выступил в «Helsingfors Tidningar», а через два месяца уже принял на себя руководство газетой, которая под его 19-летним редакторством обессмертила его имя.

В его статьях часто воспроизводились чарующие картины общей финской родины и постоянно поддерживалась связь главного города края с остальной Финляндией. Лес он рубил в Гельсингфорсе, а щепки разлетались по краю. Его многочисленные рассказы были полны свежих впечатлений, вынесенных им из родной ему Эстерботнии, с родных полей, озер, утесов...

Читая его хронику, писал один финляндец, казалось, что наш друг в сумерках, подойдя к роялю, то мечтательно, то с блестящим искусством, воспроизводил излюбленные мотивы дня. Зах. Топелиус оказался всем близким и родным; все наслаждались плодами его примиряющего таланта, плодами его сердечного патриотизма; всем он напоминал их детскую весну в знакомых им местах. — В его рассказах, как в сказке, проходили перед читателями их любимые исторические герои и наиболее интересные эпизоды из прошлого их отечества. Все, что он писал, обвеяно было прелестью поэзии и согрето чувством любви и приязни.

Топелиус, как редактор газеты, едва ли не более других способствовал популяризации чувства к родине, и любви ко всему благородному и прекрасному в крае.

В «Гельсингфорсской Газете» в обилии помещались стихотворения и исторические новеллы. Оправдание этого надо искать в цензуре, которая была тогда особенно чувствительна, обидчива, подозрительна и ретива. При подобных «давящих» обстоятельствах, Топелиус прибегнул к иносказаниям и эзоповскому языку. Аллегория применялась поэтом-публицистом весьма широко; он прибегал к ней не только в рассуждениях по вопросам дня, имевшим непосредственное отношение к Финляндии, но и в тех случаях, когда писал на общие темы, высказывая избитые истины.

Лучшие литературные силы края сосредоточились, с 1832 по 1837 г., вокруг Й. Л. Рунеберга в редакции «Утренний Листок». В этой газете все тогда нравилось, начиная с виньетки — раскрытой книги между глобусом и лавровым венком — и кончая прославленным именем Рубенерга и его сотрудников — Нервандера, Нордстрёма, Сигнеуса и др.

«Гельсингфорсская Газета» и «Утренний Листок» приобрели наибольшее число подписчиков, благодаря тому, что завели у себя литературные отделы, каких не имели финские газеты. Рунеберг, кроме того, едко высмеивал ошибки современной шведской литературы и её односторонность.

Имя Рунеберга было недавно еще обретено, но оно для финляндцев звучало особенно приятно. Лишь в апреле 1830 г. появился первый выпуск его сочинений, но он успел уже сказать: «мы финны» — и все это поняли.

Во всей финляндской литературе того времени можно отметить главным образом лишь Рунеберга да Калевалу (1835 г.), но их было достаточно, чтобы из этого десятилетия создалась эпоха для финской народности.

Одновременно с названными газетами существовало несколько финских. — «Благочестивые Известия» (Hengellisiä Sanomia» 1836 — 1838 гг.) являлись переводом шведской газеты того же названия; «Улеоборгские еженедельные известия» (Ouluii Viikkosanomat 1829 — 1841, 1852 — 1871), «Пчела» (Mehiläinen — 1836 — 1837, 1839 — 1840), «Вестник Выборга» (Sanan Saattaja Viipurista 1833 — 1842. г.).

Й. Л. Рунеберг

В 1834 г. поручик Грипенберг начал издавать «Еженедельный Журнал», предназначенный для учителей; но на второй год он уже прекратился. В Выборге, имевшем значительное немецкое население, выходил (1821 г.) в течение года немецкий журнал «Выборгское кое-что». Затем в течение десяти лет на немецком языке выходили «Семидневные Ведомости», Число подписчиков их было крайне ограничено: «Улеоборгские Известия» имели 147, а «Пчела» — только 119. Условия издания их представляли иногда очень большие затруднения. Редактор «Пчелы» жил в Каяани, а газета печаталась в Улеоборге, причем почта между этими городами ходила раз в неделю.

В 1844 г. в финляндской периодической печати наблюдается некоторое оживление: в семью газет шумно вошел И. В. Снелльман со своей еженедельной «Саймой», которую стал печатать в Куопио. Он заявил, что его издание будет заключать в себе «всякую всячину и еще кое-что или «почти ничего», т. е. «все то же, что можно встретить в других газетах». Он заверял, что его газета будет полезной, она будет забавлять, давать просветительное и занимательное чтение, но особенно станет придерживаться родного. На знамени «Саймы» Снелльман написал: один язык — одна нация.

Снелльман заговорил громко и властно. Трубные звуки Куопиоского оракула разбудили многих. Особенно глубоко запал голос «Саймы» в юные сердца академической молодежи. Студенты стали стыдиться незнания финского языка. Снелльман, будучи умен и вместе с тем и самонадеян, ожесточенно напал на своих собратьев по публицистике, трактуя их, как добреньких, но глупеньких. «Вероятно он думал, писал Я. К. Грот, что все они... в прах повергнутся перед ним, но они преисправно огрызаются как между собой, так и против него. Впрочем, «Сайма», в самом деле, самый лучший из здешних листков, часто содержит в себе общезанимательные статейки, особливо по предметам, касающимся прямо Финляндии и национального языка. С некоторого времени это сделалось песней всех здешних газетчиков».

Снелльман боролся и будил. Его орган «Сайма» умно и смело разъяснял общественные вопросы, поддерживая всякое живое дело. Его задорный тон и критика правительственных распоряжений создали ему много врагов, и в конце 1846 г. «Сайму» закрыли.

Снелльман не желал положить оружия. Его друг Лённрот испросил разрешение издавать в том же Куопио «Литературный Листок». Власти знали, что за спиной скромного Лённрота стоял Снелльман, но разрешение было дано. «Листок» начал скромно, но исподволь тенденции «Саймы» были возобновлены и в 1849 г. «Листок» прекратился.

В 1848 г. произошла маленькая литературная перестрелка между «Официальной Газетой» и «Абоскими Известиями», давшая возможность последней произвести беглый обзор и оценку местной периодической печати. Из этой полемики узнаем, что обозреватель, путешествуя по газетному миру Финляндии, не мог открыть в ней за истекший год рассуждений по важнейшим и интереснейшим вопросам общественной жизни. «Что скажет чужеземец о нашей «Официальной Газете», не найдя в ней ни одного события из жизни собственного нашего края! Такова политика этой газеты и её деятельность, которая не свидетельствует ни о её знании дела, ни о её рвении». Тот же упрек в равнодушии к общественным вопросам делается и «Утреннему Листку» (Morgonbladet). Что касается «Гельсингфорсской Газеты», то она более беспокоится за чужие государства, чем за свое. «Боргоская Газета» с первого номера была признана худшей в крае. «Ильмаринен» живет, точно у него нет редакции и все еще довольствуется статьями о моккских кофейных бобах да исландских источниках. «Училищная Газета» (Skoltidningen) старалась выводить на сцену «вопросы времени и обстоятельств». Таким образом, оказалось, что большинство газет ничего не дали по «общественным вопросам».

Периодическая печать не могла иметь большего значения и на нее не смотрели еще, как на выразительницу общественного мнения, или как на средство его возбуждения. Газеты едва влачили свое существование. Им единовременно приходилось бороться на три фронта: с политическим равнодушием публики, с цензурой и, наконец, книгой. Даже среди местных профессоров находились еще такие (например, Лагус), которые усматривали, что «книгопечатание величайшее зло, равно как и множество газет, которых издание на руках людей презренных». Нервандер сильно оспаривал такое мнение.

Книжная торговля относительно процветала. В небольшом Гельсингфорсе имелось три книжных магазина (Френкеля, Васениуса и Эмана-Тикканена). Все они были недурно снабжены солидной и научной литературой, даже богатыми изданиями с гравюрами. Тогда интересовались книгой и находили время для её чтения. Волна периодических изданий и брошюр не докатилась еще до финских скал, и образованный класс удовлетворял себя хорошей духовной пищей. У многих замечалась мания к собиранию книг. Теперь в домах можно встретить книжные шкапы, но — писал А. Рамзай, — едва ли найдете целые комнаты, наполненные от пола до потолка одними книжными полками. Ценные частные библиотеки имели ф.-Котен, И. А. Эренстрем, с. с. П. Винтер, профессора Линсен и Лагус, Фалькман, К. Шауман, К. Валлен и мн. др.

Получение газеты сопряжено было с большими неудобствами. Она не рассыпалась по домам, а за ней приходилось ходить или посылать в книжные магазины, где она подавалась подписчику в форточку. Когда же цензура задерживала номер, у магазина образовывалась длинная вереница женщин, лакеев, сторожей, которые иногда мерзли или донимались дождем на открытом тротуаре.

Объявлялись в газетах мало. Даже театр не помещал своих объявлений в газете, а рассыпал афиши на дом. Постановления же магистрата и полиции, объявления аукциона и т. п. оглашались городовым, который ходил по городу, в сопровождении барабанщика. Здоровой дробью он созывал толпу ротозеев и праздношатаев и им прочитывались публикации.

Почтальон того времени имел мундир, заряженные пистолеты и трубу. В таком виде он ехал на таратайке, запряженной двумя лошадьми и наполненный мешками. Требовалось двое суток, чтобы из Петербурга доскакать до Гельсингфорса.

Письма не доставлялись на дом. За ними нужно было приходить в почтовую контору. За справкой подходили к форточке. «Что вам угодно?» — спрашивал едва поднявшийся с места чиновник. И узнав просьбу, раздраженно отвечал: «Список на столе, просмотрите его». Приходилось прочитывать три-четыре страницы имен, вновь подойти к форточке и тревожить важного и не всегда доброжелательного господина.

Не существовало тогда ни почтовых марок, ни готовых конвертов, ни почтовых ящиков. Нужно было опять явиться к форточке. Господин взвешивал письмо и требовал ровную оплату, заявляя, что менять он не обязан. Много циркулировало тогда слухов о странных почтовых мистериях, свидетельствовавших о малом доверии к сохранению почтой письменных тайн. Истинным благодеянием для почты явились пароходы: письма и газеты стали пересылаться быстрей, несмотря на то что пароходы с пассажирами первоначально останавливались и в Або и в Гельсингфорсе на двое суток.

Тормозила дело цензура, которая неусыпным и суровым аргусом встречала каждую почту.

«Дабы иметь сугубую осторожность от распространения по Финляндии чужестранных соблазнительных и вредных книг и сочинений», Государь повелел, в сентябре 1826 г., взять от Министров Внутренних Дел и Народного Просвещения полный список книг, воспрещенных в Империи, и передать его прокурору Сената, вменив ему в обязанность «твердое наблюдение» за тем, чтоб недозволенные, соблазнительные и вредные книги, выходящие в чужих государствах, не распространялись по Финляндии. У финляндцев подобных книг не стали отбирать, но прокурору надлежало надзирать, дабы они не передавались из рук в руки.

В руки гр. Закревского попал каталог французских книг, предназначенных к публичной продаже из библиотеки прокурора Сената Валлена. В числе их оказалось шесть запрещенных названий. Государь повелел потребовать от прокурора объяснение. Дальнейшее расследование обнаружило у него 37 запрещенных книг.

По этому поводу возникла переписка. Валлен указывал, что был в отпуску и что на список недозволенных книг смотрел как на руководство, которое должен был иметь в виду «в изысканиях» по содержании книг, и отнюдь не усматривал в списке «единственного правила для Финляндии, в которое не введены русские учреждения о цензуре». Он же применялся к духу шведских законов, особенно Королевского постановления о свободе книгопечатания от 26 августа 1774 г. «Его Величество, прочитав объяснение прокурора Валлена, повелел ему объявить, что Государь так бы не поступил, как он, бывши на его месте, и в точности исполнил бы манифест, по которому прокурор обязан был действовать. Мыслить же прокурору Валлену предоставляется как угодно, и потому Его Величество оставляет сие как действие, бывшее до вступления Его на престол».

Как только в России издан был Устав о цензуре 1826 г., Государь потребовал, чтобы он был соображен с соответствующими в Финляндии постановлениями.

На этой почве произошло столкновение противоположных интересов. Нашему правительству желательно было согласовать постановления края с Уставом Империи, местный же Сенат более был озабочен ненарушимым сохранением общих законоположений Великого Княжества.

Представляя свое мнение, Сенат, прежде всего, сослался на постановление Швеции, от 26 августа 1774 г., о книгопечатании, в силу которого предварительная цензура существовала только по отношению к книгам христианского вероучения. Сенат извлек еще из архива циркулярную инструкцию 23 февраля 1802 г. Гоф-канцлера. Сенаторы находили, что эти старые законы вполне достигают цели, отвращая всякое злоупотребление по свободе печати. Сенату желательно было оставление прежней свободы книгопечатания, но не таковых воззрений держался А. А. Закревский. Он являлся убежденным сторонником строгих цензурных репрессий и потому ретиво опровергал доводы гг. сенаторов. Ему казалось, что мероприятия, принятые в Империи, предупреждают появление вредных книг, тогда как финляндский закон определяет лишь меру ответственности сочинителя и типографщика «уже тогда, когда преступление сделалось гласным и книга рассеется повсюду». Кроме того, он заметил, что шведская драматическая цензура имела в виду один лишь Стокгольмский театр. Между тем театр в Гельсингфорсе стали посещать студенты. Наконец, финляндские типографии обзавелись уже «буквами Российского языка», а посему надлежало предупредить перепечатку вредных русских сочинений.

Финляндские газеты 1832-1838 гг.

В дело, по Высочайшей воле, вошел еще гр. Ребиндер. Все трудились теперь над новыми цензурными положениями.

2 — 14 октября 1829 г. последовало Высочайшее постановление «О цензуре и книжной торговле». Во введении говорилось о необходимости надлежащей согласованности постановлений Великого Княжества с законами, изданными для прочих частей Империи, «дабы чрез то отвратить неудобства, могущие произойти... по предмету, в существе своем одинаковому для всех частей государства». Цензура была учреждена для всех литературных произведений. Главным органом по делам печати был Цензурный Комитет. Ему первоначально подчинены были отдельные цензоры в городах Або, Выборге, Вазе и Улеоборге.

В таком трудном и капризном деле, как наблюдение за развитием мысли и печатанием самых разнообразных сочинений, закон не мог, конечно, предусмотреть всех сложных жизненных комбинаций, и потому часто приходилось издавать дополнения и разъяснения к нему, которые еще более запутывали и осложняли дело.

Русские авторы представляли свои сочинения в местный финляндский цензурный комитет, который пересылал их в Петербург (1842 г.).

В некоторых случаях цензурные постановления усматривали необходимость предания виновных суду, но в то же время известные обстоятельства, обнаружение которых считалось нежелательным, могли дать «повод ко всеобщему о них суждению». Чтобы избежать последнего, решено было просто в административном порядке отрешать цензоров навсегда от их должностей. Также постановлено было поступать с усердными и благонамеренными цензорами, у которых не оказывалось требуемого верного взгляда, почему они, без достаточных оснований, запрещали одни сочинения и разрешали такие, которые следовало воспретить. Для достижения лучших результатов, цензоров подчиняли то одному, то другому начальству.

Кн. Меншиков часто оставался недоволен цензурой. «Цензурный Комитет прилагает мало энергии к обузданию газетчиков», — жаловался он Клинковстрёму, в письме от 11 — 23 января 1846 г. В следующем письме князь предложил барону Клинковстрёму стать во главе цензурного дела края. «Председательство в цензуре есть председательство такта и знание света, и, наверное, никто более вас в этом отношении не способен отправлять эту должность. Я также рассчитываю на вас для редактирования известных статей журналов, которые незначительны в Петербурге, также не будут и в Финляндии, где общественное мнение и манера наблюдать еще не тождественны с нравами столицы Империи».

В 1831 г. последовало Высочайшее соизволение на высылку в III Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии по одному экземпляру всех печатаемых в типографиях Финляндии газет, журналов и альманахов. Надо полагать, что и это распоряжение имело целью известный контроль за финляндской печатью.

Кн. Меншиков, видимо, недовольный нарождением некоторых новых газет, исходатайствовал Высочайшее повеление, которым право разрешать их, принадлежавшее Хозяйственному Департаменту Сената, было передано генерал-губернатору.

Нечто подобное существовало уже в России около десяти лет. Там Государь строжайше запретил разрешение новых журналов, но они, тем не менее, возникали разными обходными путями.

В 1849 г., по инициативе князя Меншикова, состоялся закон, поставивший учреждение новых типографий в непосредственную зависимость от Высочайшего на то соизволения.

Кн. Меншиков, проявивший много рвения к обузданию русской и финляндской печати, устроил так, что «Официальная Газета, — под предлогом «предоставления ей большей полноты к удовлетворению читателей» — была передана в 1849 г. в заведывание Канцелярии генерал-губернатора, причем как редактор, так и цензор её определялись и увольнялись исключительно властью начальника края.

Подобные распоряжения производились в изобилии. Но особенно резким и неожиданным дополнением цензурного устава явилось положение 7 — 19 марта 1850 г., запрещавшее печатать на финском языке что-либо, кроме вопросов, связанных с религией и хозяйством.

Видя, что требованиями этого закона, — который иногда финляндцы называли «постановлением Аттилы», — зашли слишком далеко, стали сейчас же ставить на нем заплаты. Говорили, что благодаря министру статс-секретарю первоначальный текст закона, при сообщении его из Петербурга в Гельсингфорс, самовольно дополнили исключением из-под запрета истории, сказок и поэм. А в конце марта, вследствие хлопот помощника генерал-губернатора, генерала Рокасовского, пояснили, что закон не распространяется на перепечатки словарей и учебников.

Опекунов и дядек у печати было много. С разных сторон стекались жалобы на её поведение. Жаловался почт-директор, предостерегал и строго относился к печати гр. Ребиндер. Гр. Сухтелен из Стокгольма доложил об оскорбительных для нашего правительства статьях печати Швеции. Гр. Бенкендорф из Петербурга обуздывал «Гельсингфорсский Литературный Журнал», заметив в нем неблагопристойную статью (в № 5 — 1831 г.). Жаловались и другие, а гр. А. А. Закревский и кн. А. С. Меншиков были не из тех, которые мирволили газетам.

Почт-директор Астафий Ладо усмотрел, что из «Гамбургской газеты» усердно заимствуют и переводят; Закревский сейчас предписал подвергать ее и другие иностранные газеты, получавшиеся в Финляндии, «строжайшей цензуре», а вместе с тем обратить особое внимание на шведские газеты, в которых также были непозволительные статьи.

От почт-директора поступали длинные перечни злонамеренных статей, появившихся в разных изданиях. Он доносил, что в Варшаве гр. Паскевича не любят; что в России преследуются польские революционные клубы; что шведская газета стыдила поведение Франции и Англии; другая шведская газета обвиняла европейские кабинеты в насилии против слабейших, третья — защищала революцию, четвертая — рассуждала о перевесе народного мнения над высшим правительством; «Times» не ожидала от русских проявления кротости. И т. д. и т. д. Все подобные статьи, по мнению почт-директора, подлежали конфискации. Некоторые газеты Швеции — «Dagligt Allehanda», «Stockholms Postenngp. — вовсе не допускались в пределы Финляндии.

В октябре 1836 г., гр. Ребиндер, убедясь в предосудительной цели, которую преследует «Ведомости для шведских крестьян» (Svensk Bondes Tidning»), просил от себя Государя воспретить её допуск в Финляндию.

Университет просил, чтобы ему в конце года выдавались все задержанные цензурой нумера иностранных газет. Ребиндер доложил, что раз цензура изъяла их из употребления, он не видит «особых причин» выдавать их университету, посему просил Государя не одобрить представления и. д. вице-канцлера.

Помимо русской власти сторонников строгих цензурных кар оказалось не мало: финляндские сановники также не упускали случая наложить на печать свой тяжелую руку. Чтобы обрисовать последних, достаточно одного извлечения из журнала Сената.

Вопрос о закрытии «Саймы» рассматривался в Сенате 3 — 15 декабря 1846 г.; мнения разделились. Пиппинг отозвался, что каждая, отдельно взятая, статья не подлежит цензурной каре, но все в своей совокупности обнаруживают, подмеченное его сиятельством (ген.-губ.), стремление односторонне и легкомысленно порицать распоряжения правительства и приобрести популярность. В виду даровитости ректора и его влияния на юношество, а также для избежания непредвиденных опасных последствий, Пиппинг предложил прекратить издание. Шультен и ген. Теслев присоединились к Пиппингу. Бьеркстен усмотрел, что газету читают в большинстве случаев образованные лица, что по ученым предметам статьи её достойны внимания, и потому затруднился высказаться о запрещении. Мнение Бьеркстена разделили Ягерхорн, Кронстедт и Саклен. Клинков-стрем указал, что предосудительность статей состоит более в коварном и скрытом образе их изложения, а общее направление «Саймы» ведет к неудовольствию существующим порядком вещей и к ребяческому порицанию почти всех мер правительства. Вследствие сего он согласился с воззрением Пиппинга.

Л. Г. Гартман выступил с обширным мотивированным заключением. Этот властный администратор не мог примириться с тем, что газета желала возвыситься до единственного судьи всех общественных дел и безапелляционно стала выводить к трибуне публичности все распоряжения, а потому, вместе с Пиппингом, он вотировал за прекращение газеты. Но так как кн. Меншиков, кажется, желал вовсе воспретить Снелльману всякое издание газеты в будущем, то Гартман заявил, что это противоречило бы духу существующих в крае постановлений о свободе печати. Не усматривал он также повода предать его суду, в виду того, что «Сайма» издавалась под надзором цензуры. Далее, Гартман остановился на том, что публицистическая деятельность в крае получила «больший объем и значение», чем она имела при издании действующего цензурного устава, и наличный контроль, по мнению сенатора, оказывался уже несоответствующим своей цели, а потому он предложил ряд новых мероприятий. «Сайма» была закрыта.

В некоторых городах края, — например, в Або и Вазе, — издатели газет состояли одновременно и их цензорами. В таких случаях, надо полагать, что между печатью и цензурой устанавливался полное «сердечное согласие».

Не имея возможности высказаться о цензуре или «душевной инквизиции» у себя дома, финляндцы направили свои критические статьи, «облитые желчью и злостью», в Швецию, где в полной мере «отводили душу». «Финляндская цензура, — писали они, — не только ненавистна, как и всякая цензура, но притом еще смешна своей крайней мелочностью. Существующие в Финляндии коренные законы, — или, лучше сказать, — долженствовавшие существовать, — не знают никакой цензуры, но, тем не менее, эта душевная инквизиция введена (1829 г.). В § 40 Формы Правления сказано, что король не может издавать нового закона, также изменять старого, без ведома и согласия государственных чинов. А что могло быть приятнее для правителей, которые по произволу управляют этим краем, как не строгая и мелочная цензура... Ею подавляют они каждое справедливое порицание, каждую более свободную идею... Избежав всякого порицания, станут пожинать одни похвалы...

Сколь этот устав ни строг, но эта строгость ничто в сравнении с той придирчивостью, с которой он исполняется... Цензору предоставлена почти совершенно произвольная власть».

Цензурный Устав Империи установил особый порядок заимствования политических и официальных статей (Поли. Собр. Зак., № 403). Было предписано относительно Царства Польского брать статьи исключительно из «Варшавской Газеты», относительно Великого Княжества Финляндского — из «Finlands Allmänna Tidning». Но личное усердие разных лиц всегда шло далее требования закона. Государь говорил, что устав достаточен, но слабость человеческая искала дополнить его своими изменениями.

Заслуживает внимания, что «Русский Инвалид» препровождал на рассмотрение статс-секретариата статьи, извлеченные из финляндских газет. И канцелярия статс-секретариата отвечала, что для помещения такой-то статьи «не имеется в виду препятствий», но, — поучала редакцию при этом канцелярия, — неудобно печатать о смерти профессора «в виду тяжких общественных бедствий». Даже о таких статьях, как «О детских приютах в Гельсингфорсе», о «Взгляде на взаимные выгоды России и B. К. Финляндского в хозяйственном отношении» — редакция «Русского Инвалида» испрашивала разрешение. Первый экспедиционный секретарь и указал почтенной редакции, что последняя статья касается «вопросов, относящихся до высшего управления Финляндии», почему статс-секретариат не может войти в его обсуждение и надлежит просить разрешения у генерал-губернатора.

Вообще с печатанием статей о Финляндии всегда происходила большая церемония. Доставили, например, в «Петербургские Ведомости» статью из Ботнического поморья. Ее побоялись напечатать вследствие того, что в ней упоминалось также о поселенных войсках. Само Военное Министерство пишет гр. Армфельту, а последний запрашивает ген. Рокасовского.

Кажется, серьезные дипломатические вопросы не всегда вызывали столь сложную переписку?

Официальная Финляндская газета, из которой преимущественно заимствовались сведения о крае, была поставлена, начиная с 1849 г., весьма своеобразно. Она издавалась при Канцелярии Финляндского генерал-губернатора и имела целью, посредством свежих, но благоразумно выбранных, политических известий, равно как посредством обзоров новейших постановлений и статистических сведений «отвлечь публику от чтения частных журналов, внутренних или иностранных». Для этого при Канцелярии было учреждено Газетное Отделение, которому выдавалось ежегодно по 4 тыс. р. Цель газеты, судя по докладу кн. Меншикова (1852 г.), была вполне достигнута. Число подписчиков дошло до 1.300; ни в Финляндии, ни в Швеции ни одно издание не имело такого числа абонентов. Все шведские издания в Финляндии в 1849 г., вместе взятые, имели 3.700 подписчиков, а в 1852 г. число их сократилось до 2.977 чел. Всего официальная газета вытеснила 1.146 чел. из числа читателей частных изданий, а так как в Финляндии обыкновенно два и три семейства складывались для подписки на газету, то можно считать, что официальное издание вытеснило до 2.000 чел. Подобными своеобразными соображениями оправдывали существование газеты.

Лодка рыбака на р. Ауре

Шведский язык продолжал господствовать в образованных классах, почему все сочинения, как беллетристические, так и исторические и научные, печатались на этом языке, но, вместе с тем, возрастало, пробудившееся уже в 1820-х годах, рвение к обработке финского языка и к собиранию произведений народного творчества.

В университете финский язык водворился постановлением 1828 г., которое в число преподавателей ввело лекторскую должность этого языка. Первым его лектором состоял с 1829 г. Карл Никлас Чекман. Его заместил К. А. Готлунд, но только после назначения Матиаса Алексантери Кастрёна профессором «финского и древнесеверных языков» изучение финско-угорского языка заняло более видное место в университетском преподавании.

Горячие споры о языке велись уже давно, и с финской стороны выставлялись весьма радикальные требования; партия шведов стремилась отстоять то положение, которое занимала ранее. Кто-то подписавшийся «Suomalainen», в 1846 г. напечатал, что немногочисленное финское племя как в научном, так и в официальном отношении для того, чтобы не погубить собственного своего образования, всегда вынуждено будет употреблять «общий язык какого-нибудь богато населенного и образованного государства». Но его более не слушали. В передовых финнах бродили уже другие мысли, пробуждались иные надежды.

Большим сочувствием пользовались мысли газеты «Suometar» (1851, июня 10, № 23), выраженные в следующих тезисах. «Бог пробудил финнов к глубочайшему сознанию народности, так что едва ли найдется кто-нибудь, который стыдился бы сообщаться природным языком, как бывало несколько десятков лет тому назад».

«Язык есть дорогой дар Бога. Этим можем славить дарователя всех благ, сообщить друг другу все наши мысли и понимать самые сокровенные думы, стремления и желания ближних и учить детей истинной набожности. Наш долг держать язык в великой чести и значении. Мы должны беречь его так рачительно, как зеницу ока. Книгопечатание возвысило язык в науку в более обширном значении, чем прежде».

«Финская библия больше, чем прежде, имеет надобность в исправлении и новом финском переводе. В ней находится множество сердце растерзывающих ошибок против языка. Лучшая наша книга должна бы быть лучшей и по языку. Это есть требование времени».

Правда, председатель центрального комитета по делам печати, д. с. с. Тернквист строго подтвердил подлежащему цензору впредь не допускать подобных статей в финских газетах, но эти меры оказывались уже запоздалыми.

В 1832 г. Карл Готлунд издал первую книгу на финском языке «Отаву», предназначенную для образованных людей, со статьями научного и беллетристического содержания. В 1840 г. появилась первая финская история. В 1847 г. — первая финская комедия и первая финская газета «Suometar».

Возникшее в пользу финского языка движение успело захватить некоторых влиятельных администраторов, которые стали официально содействовать укреплению фенномании. Товарищ министра статс-секретаря Стевен, президент Выборгского гофгерихта гр. Маннергейм, архиепископ Финляндии, ректор университета и другие прониклись убеждением в необходимости распространения финского языка среди известных должностных лиц края.

Стевен в 1845 г. очень разумно отметил, в отчете о своей поездке по губерниям, что обнаруживается желание видеть финский язык в большем употреблении среди образованных классов, и что надо воспользоваться этим настроением, так как действительно странно, что пасторы, не зная языка народа, могут занимать должности их наставников в вероучении или быть судьями, которые должны отобрать первые показания подсудимых.

Вероятно, последствием заявления Стевена явилось отношение министра статс-секретаря от 14 — 26 февраля 1846 г. к генерал-губернатору, в котором говорилось, что Государь Император, имея в виду необходимость назначения в уезды Финляндии пасторов, знающих финский язык и потому способных преподавать духовное назидание обывателям, не понимающим другого языка, соизволил повелеть Сенату выработать соответствующие меры.

По этому поводу кн. Меншиков писал 2 — 14 февраля 1846 г. барону Клинковстрёму: «Государь дает нам свое согласие на учреждение стипендий для изучения финского языка теми студентами, которые пожелают посвятить себя духовному званию; он желает, чтобы приходские священники умели преподавать народу правила религии, и чтобы в Финляндии не случилось то же, что в Ливонии, где пасторы знают лишь немецкий язык... и прихожане ищут религиозного утешения в других приходах. Вы видите, что мы не так ультра-ортодоксальны, как это утверждают».

В сороковых годах национальное движение, стремившееся поднять финский язык, на котором говорило большинство населения края, за счет культурного языка, сделало настолько большие успехи, что на юбилейном торжестве университета в 1840 г. архиепископ края и ректор университета просили и. д. канцлера гр. Ребиндера об учреждении профессорской кафедры, ссылаясь на выдающиеся заслуги Лённрота. Проект этот был отвергнут за израсходованием соответствующих средств. В 1846 г. консистория университета снова подняла вопрос об учреждении кафедры. Проект передали в Сенат. Вице-канцлер, генерал Теслев, поддержал его. Но противники не дремали. Завязалась новая борьба. Они сумели внушить генерал-губернатору кн. Меншикову, что финское национальное стремление скрывает в себе нежелательные домогательства. По вопросу высказались профессор Бломквист, проф. Нервандер и сенатор Клинковстрём.

Бломквист склонился к учреждению экстраординарной профессуры, но попутно заявил, что для гуманистической науки, к области которой надо отнести и финский язык, открылось широкое поле по введении в университет русской истории и русской литературы, «в особенности в уважение положения нашего времени». «Но существует ли финская литература, которую относительно объема и значения можно сравнить, хотя бы в некоторой мере, с российской? Успела ли она в развитии и определенности настолько, чтобы из её истории можно было образовать особую науку? Существует ли отдельная финская история, которую можно столь же справедливо, как русскую, почесть частью всемирной истории? Я не представляю себе, чтобы на эти вопросы можно было ответить иначе, как решительным «нет».

Вид г. Нодендаля 1840-х годов

Профессор Нервандер возвратился к сопоставлению положения финского и русского языка, чтобы из этого сопоставления сделать более широкий вывод. Устранив чувство энтузиазма и став на точку спокойного мыслителя, он заявляет, что между этими языками нельзя проводить никакого сравнения, так как Россия имеет тысячелетнюю историю и тщательно разработанную литературу. Финляндия же ничего этого не имеет. При таком условии кафедра финского языка «не нужна в ученом отношении». Точно также, по его мнению, в ней нет надобности и для общего образования края, так как на финском языке говорит только простой народ; образованное финляндское общество пользуется шведским, немецким и русским языком. «Финское самолюбие и существующий в юношестве дух эмансипации, конечно, усмотрел бы в подобной новой кафедре рассвет будущего всемирно-исторического значения...». Далее Нервандер прибавляет, что на предлежащий вопрос возможна и политическая точка зрения. «Партия (fraction) под названием «фенноманов» в последнее время выступила с хвастливым притязанием и, в случае Высочайшего соизволения на учреждение особой финской кафедры, естественно признала бы в этом факте одобрение своих финских стремлений, крайняя цель которых едва ли еще предугадана и вероятно не остановится в пределах нынешней Финляндии, а посему чувство и долг побуждают меня не испрашивать Высочайшего соизволения на учреждение особой кафедры для финского языка и литературы».

В том же смысле высказался сенатор барон Клинковстрём. — «По моим видам, — писал он, — не может и не должен иметь особую кафедру какой-либо другой предмет, кроме науки, уже достигшей развития и распространения, или такой язык, который имеет собственную историю и вполне развитую словесность».

Правительство медлило решением вопроса о финской кафедре, сдерживаемое также неуместными выходками студентов.

Но 10 — 22 марта 1850 г. министр статс-секретарь гр. А. Армфельт сообщил генерал-губернатору, что «согласно с видами Его Императорского Высочества Канцлера Александровского университета, Государю Императору благоугодно было повелеть иметь при сем университете профессора финского языка».

В начале 1851 г. Наследник Цесаревич посетил Гельсингфорс и, присутствуя на заседании университетского совета, собственноручно передал первый патент на звание профессора финского языка Матиасу Алексантери Кастрёну, только что возвратившемуся из своего многолетнего научного путешествия.

10 — 22 марта 1850 г. гр. Армфельт сообщил генерал-губернатору, что Государь Император, по докладу Его Величеству предположений президента графа Маннергейма, повелел Сенату сообразить, в какой ближайший срок возможно допустить прием просьб и жалоб, писанных на финском языке, и выдачу народу судебных и полицейских решений в переводе на тот же финский язык.

Гр. Маннергейм вспомнил, в сущности, старый вопрос, поднятый еще графом Закревским в 1824 г. Во время объезда края он узнал, что все судебные бумаги и решения судов пишутся на одном только шведском языке. Крестьяне этого языка не понимали, а по врожденному недоверию, бумаги никому не показывали, почему пропускали апелляционные сроки, теряли процессы и разорялись. С другой стороны, многие коронные служителя, не зная финского языка, не в состоянии были объясняться с крестьянами и давать им нужные советы. А. Закревский довел об этом до Высочайшего сведения.

Рассмотрев теперь дело, Сенат нашел желание народа неудобоисполнимым, и в ноябре 1851 г. ответил, что финский язык только недавно сделался предметом филологических изысканий и обработки и что он далеко еще не достиг той степени точности и развития, на которой мог бы с пользой заменить шведский язык в судебных местах и полицейских учреждениях, а посему Сенат просил Государя разрешить населению на свой счет завести в уездах и приходах переводчиков, обязанных за умеренную плату выдавать ему нужные выписки. Разрешение последовало.

Но этим крестьяне Финляндии не были удовлетворены и в апреле 1854 г. Андрей Маннинен и несколько других обывателей С. Михельской губ. подали на Высочайшее имя прошение, в котором просили Высокомонаршей милости, «дабы любимый язык наш финский, который мы, получив в наследство от праотцев, понимаем и знаем», приобрел те же права и преимущества, которым пользуется язык шведский в общенародных училищах, в коих дети наши приучаются верноподданнейше служить Вашему Императорскому Величеству».

Оказанные Вашим Императорским Величеством отчизне нашей милости «неисчерпаемы» ободрили нас просить о введении финского языка «учебным языком в элементарных училищах».

Далее крестьяне, с Андреем Манниненом во главе, указывали, что ни чиновники, ни пасторы вполне не понимают народа, а дети наши... должны пожертвовать лишние годы драгоценной своей юности на изучение шведского языка, «чем они приучаются презирать нас и наш родной язык». Надо полагать, что эти крестьяне были совершенно исключительно подготовленные и самоуверенные, — если не просто инсценированные, — так как они не преминули удостоверить, что финский язык «довольно удобен для законодательства, судопроизводства и преподавания»; они знали также об учреждении кафедры финского языка при университете и пр. В заключение они молили об определении срока, по истечении которого финский язык «сделался бы главнейшим и в училищах и в присутственных местах, взамен шведского» в тех местностях, где преобладает финское население. Вообще крестьян в Финляндии не раз выдвигали на авансцену, когда на очереди стояли большие вопросы.

Генерал П. И. Рокасовский, препровождая это ходатайство в статс-секретариат, конфиденциально прибавляет, что оно никогда бы не состоялось, если бы «финской публике было вполне известно» распоряжение правительства, от 7 — 19 ноября 1851 г., об обязательности для лиц, поступающих на службу, представлять свидетельства о знании ими финского языка». Генерал Рокасовский кончает тем, что предлагает обратиться к содействию Финского Литературного Общества, дабы оно исподволь приготовило введение финского языка в официальное употребление и составило нужные руководства для преподавания в низших учебных заведениях.

Отношение нашего правительства к ходу развития финского языка представляется неопределенным, колеблющимся. То оно разрешает Финское Литературное Общество, то смотрит на него с недоверием, то оно учреждает финскую кафедру, то опасается распространения французских романов в финском переводе, и т. п.

Поход против Финского Литературного Общества велся, видимо, давно; это устанавливается следующим документом. 13 декабря 1849 г. была подана, вероятно, князю Меншикову записка из канцелярии генерал-губернатора. Записка без подписи, но очень определенного направления по своему содержанию. Она испрашивает разрешения выпустить «в публику» статью какой-то газеты, в которой говорилось: об истории фенноманов, с указанием их имен; об их возгласах, о которых не было никаких донесений, о финском масонстве — под именем Литературного Общества, и, наконец, о шведской газете «Bore». Автор этой краткой записки спрашивает своего начальника: «Не позволите ли признать: 1) Справиться о должностях этих матадоров и внести ли их в черную книгу, которую не худо бы завести здесь. 2) Справиться, в каких газетах пропущены их песни. 3) Статью не уничтожать, а весь номер удержать. Вырезка сердит морально, а удержание газеты действует на расчет. Расчетливый субскрибент посердится, да и кончит тем, что «не стоит абонироваться, деньги даром пропадают». Это бы и надо.

Что касается до Литературного Общества, оно так давно раскрыло свой план, что было бы, кажется, неосторожным терпеть его, особенно когда план известен уже и за границей. Не долго будет это общество светить с другими.

Если бы вместо утверждения устава Общества разрешены были представления о кафедре финского языка и о финских стипендиях, то можно бы было довольно благовидно сказать, что за сими мерами Общество уже не нужно, благодарить его и сказать, что ежели у него приготовлены какие-либо полезные сочинения, то правительство готово дать пособие на их печатание».

Автор записки подготовлял подкоп под Финское Литературное Общество, имея в виду взорвать его. Для членов её предлагалось завести «черную книгу». Несколько игривый тон записки позволяет предполагать, что она принадлежала перу или Витте, или К. Фишера, которые ранее позволяли себе несколько развязно беседовать с генерал-губернатором Меншиковым. Ясно, что в 1849 г. было много разговоров об Обществе, заподозренном даже в масонстве. Начальник оказался спокойнее и рассудительнее своего подчиненного и не склонился на уничтожение Общества, а ограничился по отношению к нему изданием нового устава и усилением цензурного надзора.

В начале 1850 г. (25 февр. — 9 марта) кн. Меншиков сообщил министру статс-секретарю, что Его Высочество соизволил на продление Общества, но с тем, чтобы оно занималось исключительно усовершенствованием «отечественной» литературы, обработкой финского языка и изданием полезных книг. Членами общества могли состоять лица, «достойные уважения». Обществу разрешалось собираться один раз в месяц. Цензуре надлежало следить, чтобы в его изданиях не обнаруживалось предосудительного направления «ни в буквальном смысле, ни в общем духе».

Маленькую интересную подробность вносит при этом историк Общества, профессор Е. Г. Пальмён. Общество обязано было наблюдать, чтобы в его изданиях не заключалось вредного направления, иначе оно будет отвечать за него. Общество принялось изменять свои уставы, согласно новым требованиям. Но, заметив, что некоторые требования, в роде приведенных о книгах, могут причинить ущерб его деятельности, оно просто пропустило их, не желая взять на себя обязанности цензора.

Общество уцелело и продолжало свою работу. Успех Финляндии вырос, между прочим, из счастливой мысли, которую, не откладывая, стали осуществлять. Дело в том, что образованный класс усвоил себе, как аксиому, необходимость приобщения народа к грамотности, необходимость поднятия умственного его уровня. А главное, усвоив это положение, передовые люди от слов перешли к делу, и все национальное поступательное движение крепко сплелось с народным образованием. Первые семена этого благодатного посева в добрый час были широко разбросаны Финским Литературным Обществом: оно ранее других подумало об учебниках, народных хрестоматиях и пр.

В то время, когда Финское Литературное Общество переживало страх за свое существование, на сторонников финской культуры обрушился новый сильный удар.

В Финляндии предприимчивый человек задумал издать, в переводе на финский язык, французские романы Евгения Сю, проникнутые тенденциозным демократизмом и социалистическими теориями, и распространить их по дешевой цене. Меншиков встрепенулся, торопясь создать преграду этой затее.

7 — 19 марта 1850 г. Государь Император, — как сообщал кн. Меншиков статс-секретариату, — «узнав о намерении издать в Финляндии новое сочинение на финском языке, и приняв во внимание, что понимающие только по-фински, принадлежат исключительно к рабочему или сельскому классу, изволил найти, что в некоторых случаях книга безвредная образованному человеку может быть превратно понимаема необразованными читателями простого народа, и что вообще бесполезное чтение отвлекало бы рабочий и сельский класс от дельных занятий, и потому Высочайше повелеть соизволил: новые книги, брошюры, периодические и другие сочинения, в какой бы форме и в каком бы объеме ни были, дозволяется издавать на финском языке только те, которые... имеют как по духу своему, так и по изложению исключительную цель назидания религиозного или хозяйственного; издание же на финском языке известий политических или о преступлениях, за границей совершенных, равно как издания на сем языке романов, в подлиннике или переводе, без исключения и тех, которые на другом языке пропущены цензурой, решительно воспрещаются».

Вероятно, опасаясь, что новое требование будет неправильно понято, князь в тот же день дополнительно уведомил гр. Александра Густавовича, что ограничения и запрещения относятся к новым сочинениям, а не к тем, которые прежде были уже изданы на финском языке, а потому можно печатать финские хроники, саги, старинные народные песни и поэмы. Мало того. В тот же день кн. Меншиков поспешил послать в Гельсингфорс, своему помощнику генералу Рокасовскому, некоторые указания о применении нового закона.

То рвение, с которым кн. Меншиков стал требовать осуществления новых ограничений по отношению к финскому языку, показывает, что он являлся их убежденным инициатором. К. Фишер подтверждает нашу догадку. Другое подтверждение находится в Архиве Финляндского Статс-Секретариата.

Кто из финляндцев сообщил кн. Меншикову о задуманном переводе французских романов — неизвестно, но остается несомненным, что толчок новому цензурному стеснению дан был из Гельсингфорса.

Проф. Даниельсон-Кальмари держится того мнения, что Л. Гартман своими внушениями также не мало содействовал подготовлению правительственных сфер к изданию закона 1850 г. Л. Гартман не мог не заметить статей Снелльмана даже в начале его публицистической деятельности. При первой личной их встрече сразу обозначалось, что либерал и консерватор стояли друг против друга, не будучи в состоянии убедить один другого. Л. Гартман высказался в письме к кн. Меншикову, но находил, что закрыть издание нецелесообразно. Не мог он удовлетвориться и мало сведущим цензором, понимая, что он способен был лишь подрывать достоинство правительства. В то же время Л. Гартман видел подъем финской национальности и удостоверился, что умы были сильно охвачены новым движением. Между тем правительство стояло в стороне, проявляя почти полное безучастие. В глазах Л. Гартмана это представлялось менее всего желательным, так как то движение, которое овладевало молодежью и стало захватывать население, являлось, по его мнению, в значительной степени родственным тем грозным вспышкам, от которых страдала Старая Европа. Л. Гартман, в переписке с начальником края, старался поэтому открыть ему глаза на новое опасное положение. Народное движение сделалось заметным фактором в жизни края и Л. Гартман озаботился тем, чтобы правительство выразило свое отрицательное отношение к нему, так как знаменитый сенатор не мог одобрить этого движения ни с государственной, ни с точки зрения внутреннего общественного развития.

Скороспелое и крайне неясно формулированное мартовское постановление 1850 г. на первых же порах потребовало дополнения и разъяснения. Нужно было указать, что на финском языке не воспрещается печатание элементарных учебников и словарей, столь необходимых для преподавателей и священников в новых школах.

Кроме книг религиозного содержания, имелись и другие, весьма полезные и поучительные для народа. Цензура выразила склонность пропускать их. Однако, попытка её не удалась, в виду того, что на страже закона грозно стал на этот раз К. Фишер. Он был неумолим, и подлежащие цензурные власти призваны были вновь проявить «тщательное внимание».

К сожалению, мероприятие, столь ретиво взятое под свое покровительство кн. Меншиковым и его помощником Фишером, не могло послужить ко славе и восхвалению нашего правительства. В одном из своих заключений бывший министр народного просвещения А. В. Головнин писал: «Я находился в Финляндии в то самое время, когда приняты были строгие цензурные меры против книг, которые печатались для народа на финском языке и разных наречиях оного, при чем было дозволено издавать на этом языке только книги духовного или агрономического содержания. Я был тогда свидетелем негодования, которое возбудила эта мера в лицах самых преданных правительству, которые оплакивали оную, как политическую ошибку. Враги правительства радовались этому распоряжению, ибо оно приносило большой вред самому правительству».

Ректор Габриэль Рейн

Вопрос о печатании финских книг, видимо, возбудил некоторое общественное волнение и негодование, если кн. Меншиков счел необходимым почти оправдываться перед бароном Котеном. 1 — 13 апреля 1850 г. он писал барону: «Что касается фенноманов, занятых цензурой финских книг, о которых вы мне говорите, вот что я об этом думаю. Какой класс жителей Финляндии не говорит на другом языке, кроме финского? Это — народ и низшие классы, и они нуждаются в образовании религиозном, земледельческом и промышленном. Правительство противится ли этому образованию? Нет, раз оно дозволило печатать все финские книги, создало кафедру по финскому языку, дабы сблизить народ с более просвещенными классами. Что же вызывает неудовольствие некоторых людей? Это — запрещение печатать по-фински книги, которые деморализуют народ, как деморализовали они рабочих во Франции и пролетариев всех стран. Этим людям мешают, с помощью печати, проповедовать всякие преступления. Жду проклятий этих крикунов пропаганды»...

Я. К. Грот и П. А. Плетнев, наиболее образованные и внимательные наблюдатели всего происходившего в Финляндии, также пришли в некоторое замешательство, видя непоследовательность в распоряжениях правительства. В то же время у них мелькнула слабая надежда на оживление внимания к русскому языку. «Судя по тому, что в университете своем Финляндия пожелала видеть кафедру отечественного языка, я полагал, — отозвался П. А. Плетнев, — что ей хочется, наконец, заменить иностранный и иноплеменный (шведский) язык, чтобы, убавив это бесполезное и унижающее нацию бремя, вернее и усерднее приняться за язык нации, с которой слита Финляндия. Не так ли, судя логически и дипломатически? Зачем же ограничивать ей литературу отечественного языка только предметами религии и сельского хозяйства? А прочие науки, а поэзия: уж если рано еще излагать их по-фински, то всего ближе по-русски, нежели по-иностранному, т. е. по-шведски. Ведь пасторов и дворян во сто раз менее в Финляндии, нежели прочих сословий, которые не хуже тех двух, и читать и писать умеют».

В благородном увлечении наш патриот упустил из вида, что фактически русский язык отстоял дальше от финна, чем шведский. В администрации, суде и школе наше правительство добродушно оставило чужой для себя и для финна шведский язык. Со шведским языком финну приходилось считаться, но не с русским.

Я. К. Грот и Плетнев поняли, что нарождалось новое национальное движение. Его заподозрили в революционно-демагогических стремлениях. Это был ловкий прием шведоманов, которые успели этим путем повлиять на кн. Меншикова и внушить ему, что фенноманы стремятся к объединению всех финских племен и к созданию из них самостоятельного государства. Когда князю заметили, что такая мысль может прийти в голову только сумасшедшего, он сказал: «Ma foi, le monde est plein de fous».

«Я согласен, что фенномания покамест чистый вздор, — писал П. А. Плетнев. Современем она будет что-нибудь значить, если в высшем слое ослабнет шведомания. Только, мне кажется, и тогда это место должно занять руссомания, как теперь в Малороссии. В государстве, образовавшемся из разноплеменных народов, всегда один господствует с языком своим: это закон природы и её дочери — истории».

Всюду было так, только не в России.

Установленный в марте 1850 г. порядок просуществовал до 1854 г., когда у правительства явилось желание облегчить финское книгопечатание.

А. С. Меншиков находился далеко, на юге. Стали говорить, что он покидает пост генерал-губернатора. Слухи об его уходе «пробудили интриги фенноманов», которые не могли примириться с запрещением печатать некоторые книги на финском языке. «Эти крики дошли довольно высоко» и надо полагать, что они оглушали гр. А. Армфельта, так как он стал во главе движения, направленного к отмене закона 1850 г., и повел эту кампанию по обдуманному плану.

Надо полагать, что по его мысли привлечен был, в качестве эксперта, профессор С. И. Барановский, который своевременно вручил докладчику следующую записку: «Скоро по вступлении моем в должность профессора в Гельсингфорсе, сделался я членом Финского Литературного Общества, видя в его деятельности одно из средств, отдаляющих Финляндию от Швеции и приближающих ее к России. Следя в течение одиннадцати лет за деятельностью этого Общества, я вполне убедился, что мое понятие о нем совершенно верно. Поэтому я считаю, что было бы для русских интересов в Финляндии весьма полезно, если бы правительство, в нынешних обстоятельствах, отменило чрезмерную строгость к сочинениям на финском языке и позволило бы печатать на этом языке все то, что позволяется печатать на языках русском и шведском: от такого позволения нет для нас никакой опасности, а может быть только польза, тогда как чрезмерная строгость только вредит нам».

Затем гр. Армфельт побывал в Гельсингфорсе и, видимо, дал указания, в каком направлении надлежало действовать. Началась интересная переписка между генералом Рокасовским и гр. Армфельтом. 20 сентября — 2 октября 1854 г. генерал Рокасовский конфиденциально написал гр. Александру Густавовичу Армфельту: «В бытность вашего сиятельства в Гельсингфорсе, вы изволили между прочим мне сообщить о видах Государя Императора на счет финского книгопечатания, ограниченного в настоящее время почти исключительно сочинениями религиозными и хозяйственными».

Рассмотрев дело, генерал Рокасовский пришел к заключению, что «великодушная цель Его Императорского Величества могла бы быть достигнута, если Финляндскому генерал-губернатору предоставлено будет расширять мало по малу существующие ныне временные ограничения, относительно финских сочинений и листков, но с тем, чтобы при этом ни в каком случае не переходить пределов общих цензурных правил, а, напротив, руководствоваться сделанными доселе распоряжениями к устранению от народа всякого бесполезного чтения, могущего вообще отнимать любовь к труду и в особенности отвлекать рабочий и сельский класс от дельных занятий».

Гр. Армфельт не замедлил докладом и уже 30 сентября 1854 г. уведомил Рокасовского, что «Его Императорскому Величеству благоугодно было иметь сведения о поводе, по которому ген.-адъют. кн. Меншиков испросил Высочайшее повеление на счет ограничения финского книгопечатания».

Продолжая свое сообщение (от 30 сентября 1854 г.) Рокасовскому, гр. Армфельт поясняет: «Повеление это состоялось в то время, когда Европа была взволнована домогательствами социализма и национальностей; сверх того, до генерал-губернатора доходили партикулярные слухи, что в Финляндии подготовлялось особое общество, намеревавшееся издавать в финском переводе новейшие французские романы».

При общей грамотности в Финляндии к этому вопросу нужно было отнестись серьезнее, чем обще-цензурным порядком.

«Означенное Высочайшее повеление не воспрещало печатать на финском языке: а) исторические сведения, старинные поэмы, саги, песни и все то, что до толе было печатано; б) труды Финского Литературного Общества; в) учебные книги; г) сочинения религиозные или хозяйственные.

«Следовательно, хотя слово закона казалось строгим, но по смыслу его у народа ничего не отнималось из прежнего его чтения, да из новых сочинений запрещались только романы и религиозная полемика».

В делах статс-секретариата сохранилась справка, которая, вероятно, была представлена Государю. В ней говорится: «Финское Литературное Общество, в восторге от приобретенного веса, возвысило голос; число его корреспондентов и сотрудников стало усиливаться, в особенности людьми из мелких ученых, учителей, юристов и проч., и мало-помалу столкновение шведского и финского начал стало показывать некоторый антагонизм между аристократией (шведами) и плебеями (финнами).

К этому времени подоспели смуты Запада. Авторы — социалисты Франции, обогатившиеся своими романами; Германские профессор!, получившие Европейскую известность рассуждениями во Франкфуртском парламенте; война за национальность в Венгрии, — все это подействовало, как бы эпидемически, на умы Финляндии, возбудив честолюбие и любостяжание журналистов, авторов и профессоров. Но убежденные в строгом надзоре и твердости правительства, эти спекуляторы, разумеется, не дозволяли себе открытых действий и скрывали свои мысли с той осторожностью, что только внимательным прислушиванием можно было следить за ними и дойти до лучших мер противодействия. Финское Литературное Общество, поручив своим сотрудникам собирание древних саг, предоставило им сообщать и другие путевые впечатления, которые должны были печататься её иждивением; появились объявления о брошюрах, которые обещали продавать за весьма ничтожную цену (несколько копеек); начали было учреждать разные общества, где члену предоставлялось платить от 5 до 10 копеек в год, и, наконец, составилось было товарищество для печатания малыми выпусками переводов на финский язык новейших романов; по партикулярным же сведениям известно было, что приготовленные переводы заключались в романах Эжена Сю.

Эти же сведения обнадеживали, однако, что издание сих романов, по крайней мере со стороны тех, кто хотел приводить это в исполнение, имело целью спекуляцию, а не какие-либо политические происки.

Все это понудило правительство запретить народные издания на финском языке, исключая книг религиозных и хозяйственных. Ропота против этого со стороны народа не было и быть не могло: народ никогда не имел других книг, кроме таких, в пользу которых сделано изъятие; следовательно, он ничего не лишился из своего прежнего достояния, а только не был допущен к чтению иного рода, которого еще не знал, а потому жалеть о нем не имел повода. Говорили против сей меры только те, кто уже наперед рассчитывал на барыши от таких изданий, но чтобы иметь вид справедливого негодования, обманутые в надеждах народные писатели выставляли эту меру в виде подавления финской национальности, мирной и безлицемерной.

Эта невинная национальность не только не была подавляема, но в пользу её сделано многое. При этом указывается на учреждение финской кафедры, на требование от пасторов и судей знания финского языка и проч.

Кроме того, начальство имело в виду, коль скоро умы в Западной Европе успокоятся, расширять мало-помалу те ограничения, относительно брошюр вообще и финских листков в особенности, которые становились с 1848 г. необходимы для охранения нравственного спокойствия края».

Доложив указанным образом Государю дело, министр статс-секретарь приготовил следующую резолюцию, которая удостоилась утверждения Его Величеством: «Финское книгопечатание дозволяется с тем, чтобы оно подчинялось цензуре, которая устраняла бы от народа не только вредное чтение, но и бесполезное, могущее утратить в нем любовь к труду».

Финское движение, начавшееся в Великом Княжестве, скоро отозвалось за его пределами. В 1836 г. собрание финских пасторов подняло вопрос об основании в Петербургской губернии финских народных училищ. Последствием их забот явились воскресные школы. Этим они не ограничились. В 1845 г. стал по этому же вопросу работать особый Комитет. Не довольствуясь достигнутыми результатами, финское духовенство, по предложению главного пастора финской церкви в Петербурге Сирёна, стало определять в финское церковное училище молодых людей из «ингерманландских» крестьян, для подготовления их к педагогической деятельности. Хлопоты пасторов кончились тем, что решено было учредить семинарию в Колпине (сентябрь 1863 г.), которая внесла резкий переворот в духовную жизнь ингерманландцев. Финляндцы продолжают до наших дней называть Петербургскую губернию Ингерманландией, или Инкери, и ученики Колпинской семинарии, под самым Петербургом, распевают «национальную песню инкерцев».

XV. Итоги

Последние годы царствования Николая I были омрачены тяжелой для России Восточной войной 1853 — 1856 гг. «Ни одна война не возникала от причин более запутанных и неопределенных». Тут сыграли роль и суровая сдержанность письма Государя Наполеону III, и ошибки дипломатов, и заносчивая самоуверенность кн. Меншикова, проявленная в Константинополе, а главное — недоверие англичан к политике Николая Павловича. Чрезмерно возросшее влияние России — вот чего не прощали ей. Николай I казался властителем Европы. Западным державам нужно было унизить Россию, нанести удар её «морскому могуществу и земельным размерам». Мелкая же ссора греческого и латинского духовенства в Иерусалиме явилась лишь поводом к столкновению, так как всем было ясно, что вопрос о «ключах» не в состоянии был нарушить добрых отношений между государствами.

Западные державы без предварительного объявления войны ввели свои флоты в Черное море. Пришлось отозвать русские посольства из Лондона и Парижа, и манифестом 9 — 21 февраля 1854 г. объявить о разрыве. В Балтийское море вошла армада английских и французских кораблей, под начальством адмиралов Непира и Парсеваль-Дешена, всего 80 судов, 3.652 орудия и 43.100 чел. морского экипажа и десанта. Все эти люди и орудия, по словам западных нот и циркуляров, назначались против великого виновника общих бед — русского правительства, его крепостей и арсеналов. Оказалось, однако, что на английских судах было более пиратов, чем воинов. Мировые мореплаватели начали с грабежей и поджогов частного имущества и захватов торговых судов.

Адмирал Чарльз Непир 1786-1860

В Балтике Россия имела до 360 вымпелов; но так как мы не успели ввести в надлежащем количестве паровых двигателей на своих судах, то наш флот оказался слабее неприятельского и особое совещание адмиралов решило, что превосходная сила союзного флота не дозволит нам вступить с ним в открытый бой с какой-либо надеждой на успех, а потому по необходимости должны были остаться в оборонительном положении, под защитой наших крепостей, не будучи в совершенной готовности пользоваться каждой благоприятной минутой для перехода в наступление.

Во всех наших крепостях наблюдались существенные изъяны. Каменные стены Свеаборгских укреплений требовали больших исправлений. Кроме того, нужно было возвести новые батареи. Чувствовался недостаток в орудиях, снарядах и людях. Кипучей деятельностью пытались восполнить недочеты; но крепости в боевой порядок привести не успели. Интересно прибавить, что с той поры, как русские изучили эту крепость, восторженные отзывы о ней прекратились. Командир новофинляндского инженерного округа ген.-м. Трузсон донес Николаю Павловичу: «Внимательному наблюдателю свеаборгские крепости представляют много странностей. Он узрит груду укреплений, как бы случаем на скалы выдвинутых, более друг другу оборонами своими вредящих, нежели защищающих. Ужасные громады каменных стен без всяких земляных насыпей и без рвов... Все доказывает, что при сооружении сих укреплений не следовали твердому плану». Внутренние несогласия, царившие среди шведского правительства, отразились на укреплениях. В 1829 г. генерал Опперман находил, что Свеаборгские укрепления запущены более всех других на Финском заливе.

Свартгольмскую крепость сохранили, хотя на ней было только 12 орудий, причем к каждому из них приставлено было лишь по три человека и те были пехотинцы.

Роченсальмские укрепления на Котке были упразднены. Форт Слава оставался. Его охрана состояла из 8 офицеров и 254 нижних чинов, при 42 орудиях. В октябре 1854 г. поспешили разоружить её верки.

Выборг? Несмотря на то, что ген.-адъют. Н. А. Огарев донес, что эта крепость «приведена в полное оборонительное состояние, снабжена гарнизоном, вооружением и всеми военными и продовольственными запасами», Выборг оказался совершенно неподготовленным к встрече неприятеля. На брустверах скосили траву, в разных местах поставили ненужные палисады и блиндажи, но пороха не было, ибо тот порох, который лежал в погребах, выбрасывал ядра не далее 100 сажен от дула орудия. Созвали тысячу рабочих; они ежедневно исправляли укрепления, заграждали Транзундский проход, возводили новые батареи. Ген.-лейт. Мерхелевич, распоряжавшийся в последнюю минуту работами, оказался лицом без всяких военных дарований и нужной сообразительности.

Гангеудд состоял из нескольких старинных и слабых гранитных фортов, с запущенным вооружением. При вступлении Николая Павловича на престол, полковник артиллерии Бакунин донес, что «нашел в сей крепости не укрепления, а одни только развалины оных».

Бомарзунд был недостроен. В 1830 г. финляндская казна, по займу произведенному в России, израсходовала на него незначительную сумму — менее 600 тыс. р. К началу кампании крепость имела оборонительную казарму и три ничем не связанных форта. В них было размещено 112 орудий. Весь гарнизон его не превышал 1.600 чел.

В 1820 г. Николаю Павловичу лично пришлось осмотреть укрепления на Аланде и он пришел к заключению, что они весьма основательно оставлены инженерным ведомством.

Позднее, когда кн. Волконский предложил возобновить их, Николай Павлович ответил ему, что восстановлять их «совершенно излишне, тем более что оные никакой препоны произвесть не могут, если бы удалось неприятелю подойти к месту, где они начинают ему вредить». К сожалению, от этой вполне верной мысли Великого Князя впоследствии отступили. (Из архивных материалов ген.-м. Г. И. Тимченко-Рубана).

По всему Балтийскому побережью Россия в состоянии была выставить в 1854 г. только 165 тыс. чел., причем на долю Финляндии пришлось не более 30 тыс., между тем её береговая линия тянулась на 1.500 верст.

Государь, желая лично убедиться в настроении финнов, прибыл в Гельсингфорс. Газета «Helsingfors Tidningar» от 18 марта 1854 г. следующим образом описала это Высочайшее посещение.

Он пришел — и все сказали друг другу: Император все тот же. Пусть бремя лет, не щадящее и сильнейших, наложило свою печать на чело возлюбленного Монарха, — высокий, могучий, как раньше, стоял он среди нас; все, что могли сделать годы и испытания, сводилось к тому, что Его лик стал еще более властным и вселяющим преклонение; точно новое трогательное сияние разливалось вокруг Его благородного чела.

Вечер понедельника сиял роскошным светом полной луны. Гельсингфорс прекрасен в лунном освещении; было так светло, что на улице можно было читать. Целый день царило повсюду небывалое по оживленности движение, на всех лицах можно было заметить ожидание.

Его Императорское Величество, Наследник и Великие Князья прибыли в 4 часа утра с многочисленной свитой.

В тот день вечером весь Гельсингфорс был ослепительно иллюминован. Легкий туман стушевывал более отдаленные предметы, но сквозь эту дымку Николаевский собор, горевший плошками по всем линиям и куполам, разливал упоительный свет. На городской ратуше был выставлен большой транспарант с вензелем Его Императорского Величества, окруженным лаврами. На лицевой стороне Александровского университета красовался другой транспарант, изображавший Абоскую академию в пламени, из которого подымается феникс, с латинской надписью: «E cinere renatea refugium paravit Caesar». (Император уготовал пристанище возрожденной из пепла). Студенты иллюминовали свои аудитории всех факультетов. Вдали переливали огнем казармы флотского экипажа.

Когда Государь Император, в сопровождении Наследника и Великих Князей, осчастливил своим посещением университет, преподаватели и студенты в полном составе встретили его в актовом зале пением «Боже, Царя храни». Его Величество соизволил выразить университету свое Всемилостивейшее благоволение, благодарил студентов за их похвальное поведение в последние три года и выразил уверенность, что и они, когда потребуется защищать возлюбленное отечество, отдадут на служение ему свои сердца и свои силы. Это обращение к заветным чувствам молодежи встретило пламенный отклик в груди всех.

В 10 часов утра Его Величество произвел на Сенатской площади смотр лейб-гвардии стрелковому финскому батальону и в милостивых словах выразил Свое удовольствие. Картина смотра была из числа наиболее грандиозных. Все окна, все двери и вся площадь были переполнены зрителями; считают, что там присутствовало не меньше 8 или 9 тысяч человек. Особенно внушительный вид представляла колоссально высокая лестница перед собором, плотно усеянная головами зрителей. И среди этого многочисленного народа, под солнечным сиянием мягкого весеннего дня, стоял Император, окруженный своими сыновьями, средоточие всех взоров, предмет всеобщего обожания, возлюбленный и для всех незабвенный. Слезы блистали во многих глазах; видно было, как отцы и матери поднимали на руках своих детей, точно желая сказать им: «Когда ты вырастешь большой, помни, что видел Государя, обожаемого твоей страной и всем миром, великодушнейшего Главу из всех, носящих в наши дни корону».

Такая же безграничная преданность сопровождала Императора повсюду; при его отъезде непритворные слезы снова виделись во многих глазах. И Его Величество чувствовал эту преданность. Когда народные массы по временам до того теснились на его пути, что мешали проезду, их пытались удалять с дороги, но Государь делал знак не нарушать проявлений народного восторга.

Очевидец, проф. Эстландер, недавно издавший свои воспоминания, к этому добавляет:

«Осанка Николая I была действительно императорская; привычка озирать и повелевать массами не может быть лучше воплощена, как в этом высоком, с широкой грудью и плечами воине. На мужественном лице нависли с проседью брови, усы и бакенбарды; часть крепких мускулов висели ослабленными, но из постаревшего лица выступали два взора, глубоких, проницательных и далеких. Такие взгляды можно встретить у орла в Jardin des Plantes, но мигания его век здесь не было. Государь смотрел на волнующуюся массу народа, которая по площади подвигалась к нему. Народ дал волю своим непосредственным чувствам уважения и преданности маханием шляп и шапок, и бурей восклицаний, без слов, но содержание которого нельзя было не понять.

Весьма вероятно, что Императору Николаю не часто приходилось испытать такое непритворное приветствие от народной массы; но в его лице не заметно было ни волнения, ни улыбки, ни малейшего удовольствия.

Великий Император и охранитель автономии, настолько, однако, заслужил уважения студентов, что и они с факелами в руках приняли участие в шествии, направлявшемся для приветствия ко дворцу. Когда Император Николай, окруженный своими четырьмя сыновьями, вышел на балкон, в мундире финской гвардии, без верхнего пальто, не смотря на свежесть мартовского вечера, чтоб принять приветствие и послушать пение, раздалось громогласное ура, и восторгу, казалось, не было границ».

Финский гвардейский батальон в марте 1854 г. выступил в Петербург. Батальону Гельсингфорс устроил сердечные проводы, во время которых говорили лучшие ораторы: Ф. Сигнеус и 3. Топелиус. Финляндии предстояло «уплатить долг чести её мечами». На прощанье гремели «Ворт лайд» и «Бьернеборгский марш». Одна рота гвардейского батальона отправлена была к Сестрорецку, остальные три находились некоторое время в Петербурге, неся гарнизонную службу. В мае 1854 г. эти роты переведены были в Петергоф, для личной охраны Государя. Здесь же батальон отпраздновал двадцатипятилетие своего состояния в рядах гвардии, удостоясь посещения Царских Особ. В сентябре батальон выступил в Красное Село, где ему в последний раз пришлось видеть Николая Павловича.

Счастливые дни батальона окончились. Через Лугу, Псков, Динабург батальон отправился в г. Ракишки; затем ему пришлось квартировать в Вилькомире и Скопишках. Здесь финским воинам не довелось видеть неприятеля, ни произвести ни единого выстрела. Но дурные стоянки в маленьких литовских городишках развили ужасающую смертность в рядах батальона. В октябре 1855 г. батальон вернулся в Финляндию, но до сентября 1856 г. простоял в Новой-Кирке. Только через 2^1/2 года он вновь увидел Гельсингфорс.

Когда в 1854 г. вдали послышались раскаты боевой грозы, Финляндия имела под ружьем лишь 3 тыс. чел. Они распределены были между гвардейским батальоном в Гельсингфорсе, гренадерским стрелковым батальоном в Або и флотским экипажем. Необходимость побудила увеличить численность финских войск, по так называемой поселенной системе. Сформировали в два приема 8 батальонов.

Обстоятельства требовали установления военного положения. Представление об этом исходили от ген. П. И. Рокасовского.

Но гр. А. Армфельт подал свой голос против подобного проекта, под предлогом опасения разных недоразумений в крае, незнакомом с термином «военное положение». Особенно заботливо граф старался оградить Сенат от всякого соприкосновения с русским главнокомандующим. И вообще ему желательно было оставить край под начальством прежнего генерал-губернатора, устранив всякое влияние и значение могущей прибыть в Финляндию военной власти. Государь не усмотрел в этом «никакого затруднения» и генерал-губернатору преподана была особая инструкция. Гр. Армфельт достиг того, что все проекты по военным мероприятиям надлежало направлять к генералу Рокасовскому, который повергал их на благовоззрение Государя Императора, а затем статс-секретариат, обязанный по закону ведать лишь доклады гражданских дел, объявлял «по делам стратегическим» последовавшие Высочайшие повеления.

7 — 19 мая 1854 г. на финляндском берегу пролита была «первая капля крови». В этот день небольшой неприятельский отряд на двух судах приблизился к г. Экенесу. Произошла перестрелка. Судам пришлось вернуться.

Вторая перестрелка последовала у Гангеуддских укреплений, где отличились старый воин Е. И. Моллер и капитан артиллерии Семенов. Государь, довольный действиями Моллера, пожаловал его прямо из подполковников в генерал-майоры.

Сражение при Гангеудде

18 — 30 мая англичане проявили себя у г. Брагестада. «Есть ли тут войска»? — спросил их офицер. Нет, ответили жители. «Жаль. Будем жечь». — Жертвой пламени сделались 13 судов, склады корабельного леса, несколько домов и пр. Огонь погас лишь через сутки. Город опустел. На донесении ген. Рокасовского Государь собственноручно надписал: «Разбойники».

В таком же роде англичане вели себя в Улеоборге 20 мая — 1 июня. И здесь пламенем они истребляли имущество мирных граждан.

Незначительная стычка последовала 26 мая у Гамле-Карлебю. Англичане на девяти баркасах подплывали к берегу. Наш немногочисленный отряд был скрыт за амбарами. Когда неприятель приблизился на ружейный выстрел, грянул залп.

Завязавшаяся перестрелка кончилась полным поражением англичан. Среди горожан выделился коммерции советник Доннер, много содействовавший приведению города в оборонительное положение.

Ротмистр H. В. Шеншин

К Аланду союзники подошли 9 — 21 июня 1854 г., желая произвести «пробу своему флоту». Первый их визит был неудачен: нашей артиллерии удалось поджечь один пароход и подбить ему руль. Англичане прекратили огонь. Государь пожаловал коменданта Як. Андр. Бодиско в ген.-майоры и на докладе отметил: «Хорошее дело». Для освидетельствования последствий бомбардирования, на Аланд командирован был ротмистр H. В. Шеншин.

20 июля H. В. Шеншину вторично пришлось отправиться на Аланд с новым, более серьезным поручением. Спасаясь от англичан, он укрылся в сенном сарае и, переодетый простым крестьянином, благополучно добрался к месту назначения. Подать помощь гарнизону было уже поздно: острова охвачены были неприятельскими судами. Наш маленький, но доблестный отряд, состоявший из пяти пароходов, под начальством Вл. Павл. Романова, храбро дошел до Або, но далее проследовать не мог. Под Бомарзундом союзники сосредоточили до 30 тыс. войска.

28 июля с адмиральского судна Непира была брошена первая бомба, и бой загорелся. Первый натиск неприятельский десант произвел на башню С. Храбро стояли наши войска, но все преимущества были на стороне союзников, и 31 июля на башне подняли белый флаг. Неприятели принялись теперь за Нотвикскую башню. бесчисленными снарядами скоро были разрушены её каменные стены и почти снесен верхний ярус. Очередь дошла до главного форта.

Пароход «Бульдог» у Бомарзунда

Снаряды союзников сыпались на него и с фронта, и с тыла. Неприятельские суда стояли вне досягаемости наших снарядов и производили стрельбу спокойно, как на учении. До 800 орудий непрерывно метали свои ядра в стены маленькой укрепленной казармы. Огненное кольцо французских батарей все приближалось и сжималось. Ядра стали проникать уже в окна казематов. Загорелась крыша форта. Амбразуры и двери обрушивались под натиском ожесточенных снарядов. Десант, в девять раз превосходивший запертый, как в мышеловке, гарнизон, наступал и наседал. Казематы наполнились дымом. Стены одной половины казармы-форта были уже повреждены. Пять дней продолжался адский огонь. Физически утомленный гарнизон не мог более вредить неприятелю. Выкинули парламентерский флаг. «Генерал — сказал Барагэ д’Иллье коменданту, — вы вели себя, как храбрый воин; при вас, гг. офицеры, останутся ваши шпаги». — «Я все ожидал случая помериться на штыках», — заявил Бодиско. «Напрасно, — ответил Барагэ д’Иллье, — к утру у меня была бы готова еще новая батарея, и я не оставил бы камня на камне». Государь ожидал сдачи крепости и писал гр. Паскевичу: «Вероятно придется зимой нам брать обратно».

Гарнизон на судах отправлен частью в Англию, частью во Францию. Минами и ядрами Бомарзунд разрушили до основания. Непир предложил Аланд Швеции, но получил отказ.

Впоследствии в Гельсингфорсе учреждена была особая комиссия для расследования Бомарзундской сдачи. Участь укрепления была неизбежна, и «гарнизон исполнил свои обязанности по долгу чести и присяги» — таково её заключение, почему ген. Бодиско и остальные участники сдачи были освобождены от всякой ответственности.

Французская батарея у Бомарзунда

Икона св. благоверного князя Александра Невского, взятая англичанами в Бомарзунде, недавно возвращена в Россию, благодаря стараниям члена первой Г. Думы Аладьина.

После Аланда, союзники подходили к Або; ничтожная перестрелка 10 — 22 августа никакого результата не дала.

Лето клонилось к концу. Союзники ушли, оставив главные крепости Финского залива — Кронштадт и Свеаборг — нетронутыми.

Гроза войны разразилась около берегов Швеции и ей надлежало определить свое отношение к воюющим сторонам. Она объявила, что сохранит строгий нейтралитет, «основанный на беспристрастном уважении к правам всех держав». Николай I выразил свое полное доверие к Швеции, хотя нейтралитет являлся более полезным для союзников, в виду того, что шведские порты оставались открытыми для военных судов воюющих сторон. Король Швеции, Оскар I, объявив нейтралитет, кажется, желал быть в добрых отношениях с петербургским двором, но в то же время боялся стать в дурные отношения к Лондону. Твердым характером король не отличался, почему наш посланник, т. с. Яков Андр. Дашков, из Стокгольма писал: «Швеция и Норвегия будут соблюдать нейтралитет, или же последует неизбежный союз с Англией против России».

Произошло последнее.

В Лондоне и Париже очень рано заговорили о желательности участия Швеции в коалиции. Уже в апреле 1854 г. лорд Кларендон расспрашивал шведского представителя при дворе Великобритании, адмирала Виргина, о настроении финляндцев, об их симпатиях к Швеции и о том, примут ли они шведскую армию с распростертыми объятиями. В Париже осаждали датского министра, гр. Мольтке, угрозами и обещаниями. Там скоро договорились до присоединения Норвегии к Дании, а Финляндии к Швеции.

Король Оскар I очень определенно носился с планом о территориальном уменьшении России, дабы она впредь не представлялась столь грозной своим соседям. Свои задушевные мысли он доверительно, — уже в мае 1854 г., — раскрыл Австрии, усмотрев, что она в то время находилась в таком же положении по отношению к союзникам, как и Швеция. Он стремился к союзу, лишь бы его наградили Финляндией. Вместе с тем, он желал, чтобы Швецию пригласили войти в союз. Ряд подобных обстоятельств давно уже убедил некоторых шведов, что идея трактата исходила от самого короля Оскара I. Его осторожность объяснялась тем, что союзные флоты, объединившись в Балтике и имея 28 больших линейных кораблей и около 50 судов меньших размеров, ничего существенного не совершили.

Нападение англичан на г. Або при Рунсале 10 (22) августа 1854 года

Когда Франция отправляла в Балтику ген. Барагэ д’Иллье, то решено было, что он заедет в Стокгольм для переговоров с королем. Но ранее Барагэ, — уже в апреле 1854 г., — в Стокгольме побывал адмирал Непир, который очень определенно звал Швецию к выступлению, вместе с союзниками. Король колебался и говорил уклончиво; он ожидал от Англии гарантий, которых та не давала. В середине июля явился Барагэ д’Иллье. Он предлагал королю Аландский архипелаг, но так как Франция гарантий также не давала, король уклонился и от французского предложения.

Адмиралу Виргину предстояло покинуть Лондон. Лорд Кларендон вновь охотно заговорил о выступлении Швеции. Виргин ответил: если флот уничтожит Кронштадт и союзники продиктуют мир в Петербурге, а затем предоставят финнам свободно избрать присоединение к Швеции, то, пожалуй, это присоединение состоится.

Заменивший адмирала Виргина в Лондоне — Хофшильд получил от Оскара определенную инструкцию, хлопотать о создании противовеса России.

В то же время усиленные переговоры о союзном трактате с Англией и Францией поведены были Оскаром через частных неответственных лиц (гр. Нильса Барка —- друга юности Наполеона III — и Лильехека till Юлеберг,[16] чтобы, в случае надобности, можно было от всего отречься.

Генерал Бодиско

Либеральная печать Швеции усердно раздувала пламя войны.

Весной 1855 г. флоты союзников опять показались в Балтике. Воинственный дух шведов вновь воспламенился.

Тайные переговоры продолжались. Видимым препятствием к заключению формального союзного трактата являлось то, что Англия и Франция не могли предложить Швеции никакой прочной гарантии того, что, захваченная во время войны, Финляндия останется потом в обладании шведов. Пункты трактата были выработаны. В октябре 1855 г. последовал обмен визитов. Адмирал Виргин отправился во Францию, с письмом короля и орденом Серафима. В Стокгольм прибыл маршал Канроберс Почетным Легионом для Оскара I. Договаривающиеся стороны подсчитывали свои силы, показывали друг другу арсеналы, обдумывали планы совместного действия.

21 ноября н. ст. 1855 г. Швеция подписала трактат с Англией и Францией, сущность которого сводилась к тому, чтобы ни под каким видом не уступать России никакой части земли, принадлежащей Швеции или Норвегии. Одни шведские историки (например, Хильдебранд) утверждают, что трактат не сопровождался никаким секретным договором, другие писали, что по секретной статье Финляндия возвращалась шведской короне.

Министр Швеции, оправдывая необходимость трактата, в разговоре с Я. А. Дашковым, напомнил о претензии России на часть Варангерфьорда.

Русское правительство не могло, конечно, одобрить шага, сделанного Оскаром И. Гр. Нессельроде, беседуя с его представителем, Нордином, сказал, что заключенным трактатом Швеция стала уже одной ногой во враждебный России лагерь.

Тем не менее, при взвешивании условий дальнейшего ведения войны, пришлось считаться с этим новым фактором. На совещании у Государя, гр. Воронцов и Киселев указали на отношение Финляндии к Швеции.

Общественное мнение Швеции в период войны разделилось: одни шведы желали вмешательства, другие — стояли за нейтралитет. Периодическая печать была полна политических воззрений. Вопрос о возвращении Финляндии обсуждался на всевозможные лады. Большинство склонялось к целесообразности унии с ней, хотя раздавались также голоса против поддержания «финского государства». Особенно недоброжелательно к России относилась либеральная партия, доказывавшая, что Финляндия, попав под крыло русского орла, очутилась в темноте.

Подполковник Иван Васильевич Фуругельм

В виду этого газетного похода на Россию, возникла мысль о том, чтобы кто-либо из финляндцев, имевших значение и друзей в Стокгольме, вмешался в дело и убедил шведов, что Финляндия вовсе не склонна к перемене своего политического положения. Гр. А. Армфельт указал на проф. Эмануэля Ильмони (Ilmoni), который выполнил эту миссию весьма добросовестно.

В письме к медицинскому инспектору Экелунду в Стокгольме Ильмони говорит:

«Мы, финны, испытали величайшую досаду и боль от лживых сообщений, которые шведские публицисты, доставляя себе удовольствие, распространяют в своих газетах о финляндских делах. Наши газеты не выступали с опровержениями, не имея авторитета в Швеции, ибо там полагают, что они принуждены писать в духе правительства. И так как частные письма, напротив, пользуются большим доверием, то считаю своим долгом, во имя правды, насколько возможно, объяснить, по крайней мере, нашим друзьям в Швеции, современное положение и охотнее всего тебе, как живущему в столице, среди моих друзей. Прошу о сочувствии к нижеследующему. Подобные правдивые объяснения отсюда тем более необходимы, что сильная партия в Швеции стремится к войне с Россией, имея в виду отвоевание Финляндии.

В Швеции распространены самые разнообразные выдумки. В некоторых её газетах можно прочитать, например, что величайшие насилия производятся в Финляндии русским правительством; или: чтобы уничтожить всякие шведские симпатии, решили переселить в Россию население целых округов (Эстерботнии и Аланда) и вместо него водворить русские солдатские семейства; — что производится жестокий насильственный набор по всему краю, по 10 и 15 человек с тысячи; — что финляндский банк перевезен в Петербург; — что солдаты и казаки грабят всюду крестьян, отнимая от них всякие припасы; — что преследуют частных лиц, между прочим, Рунеберга, о котором одна шведская газета зимой сообщала, что «великий поэт, друг родины, внезапно исчез, как полагают, по Высочайшему повелению сослан в Сибирь». Во всем этом и многом подобном нет ни йоты правды; все гнусная ложь. Цель ясна: набросить тень на Российского Императора. Желают достигнуть этого посредством самых постыдных клевет на Него. Желают войны против Него всех держав. В нас они возбуждают чувства глубокой досады и презрения к ним, и еще более усиливают нашу любовь к Монарху, ибо мы убеждены, что он — один из благороднейших и великодушнейших Монархов, которые когда-либо носили корону.

В близкой связи с приведенными клеветами находится другая, что Финляндия задыхается под страшной тиранией, и, чтоб воссоединиться со Швецией, готова к общему восстанию. Это самое радикальное заблуждение, какое только можно себе представить. Я свято могу заверить, что Финляндия считает себя счастливой под русской властью, искренно верна и предана Государю и ни под каким видом больше не желает превратиться в шведскую провинцию. Это довольство имеет свое естественное основание в последовательном росте благосостояния края в течение десятилетий, в спокойном и свободном отправлении религии, культа и законодательства по старому способу, в благодати продолжительного мира и твердой вере в благосклонность к краю Государя. Конечно, шведы на это возразят: 1) В Финляндии были сделаны отступления от постановлений при издании законов; но если бы и было так, то в какой же стране вполне правильно все это исполняется? — и такие отступления делались не по воле Царя, а чрез собственных сынов края. 2) Ведь сеймы не существовали в Финляндии с самого 1809 г. — Прекрасно, но ведь, никто и не желал их здесь с их воркотней и возней; — но у нас возможно делать правительству полезные предложения; даже простой крестьянин может прибегнуть к ними в правительстве всегда находят сочувствие, чему имелось много примеров. Ядовитый ветерок охватывает повсюду нравственную сферу цивилизованного человечества; но ограбление почты, обкрадывание банков и т. п. еще здесь неизвестно; водочный элемент также бушует в нашем обществе гораздо меньшими потоками, чем в Швеции, а обузданная наша пресса делает неприкосновенными, как достоинство правительства, так и честь и доброе имя людей, тогда как в Швеции, свободная печать, самым бессовестным и дерзким образом часто марает достойное уважения, как, например, благородный королевский дом.

Бомарзунд

Приведенное здесь мнение является общим у нас в высших общественных слоях, среди чиновников, духовенства и университета.

Хотя финны, таким образом, теперь больше и не чувствуют никакой симпатии к Швеции, то и особенной любви к русским не питают. — Какие же более интимные связи могли произойти между двумя народами, столь разными, как по характеру, нравам, языку, так и по религии, тем более, что один из них в прежние времена жестоко обращался с другим? Однако, мы научились и между ними уважать много благородных и хороших характеров, как например, и. д. генерал-губернатора Рокасовского, честного человека, любящего край и очень образованного. — Основанием же политических воззрений финнов служит горячая любовь к родине, соединенная с истинной верностью и преданностью к Государю и всему царствующему дому, вследствие многочисленных благодеяний, оказанных Финляндии Его Величеством. Он многими распоряжениями способствовал национальному финскому элементу в литературе, а для финской истории учредил специальную профессуру. — Он не оттянул в Россию ничего из сбережений финской казны, почему составились достаточные средства на большие и полезные предприятия, как, например, на сооружение Сайменского канала. Все это рождает взаимное доверие и любовь. Поэтому то прием, оказанный здесь Государю, — не смотря на то, что в течение 20 лет Финляндия не удостоена была Высочайшего посещения, — был искренно радостен — настоящий народный праздник.

Поэтому, обычное представление (в Швеции) о шведских симпатиях Финляндии и склонности её к восстанию против правительства есть совершеннейшая иллюзия; и иллюзия притом чрезвычайно опасная для будущего благополучия всего Севера. Потому что, если вследствие этой иллюзии легкомысленная партия войны получит перевес и заставит в союзе с западными державами начать войну с Россией, то какие могут получиться последствия? — Кроме того, самая самостоятельность Швеции может очутиться в опасности. Если бы даже, — что очень сомнительно, — шведам посчастливилось бы посредством этой помощи снова завоевать Финляндию, то Россия, для которой она расположена очень выгодно и которая уже успела вкорениться здесь, рано или поздно, а может быть и очень скоро, наверное, опять отняла бы ее. Швеция в долготу не может, даже в соединении со всеми силами Финляндии, защитить ее против возрастающего колосса. Да сохранит Господь наше отечество от всего этого.

Финский народ, раз очнувшийся до некоторого самосознания, но бессильный составить самостоятельное государство, желает сохранить свое настоящее положение».

Весной 1854 г. Ильмони в письме к Рунебергу уговаривает и его написать опровержение в шведской печати. «Мы здесь надумали просить тебя написать опровержение глупых слухов, конечно, также частным путем...»

Рунеберг ответил Ильмони 28 мая 1854 г.: «Сердечно благодарю тебя за дружескую просьбу. Уже до твоего письма я слыхал о бессовестной лжи относительно моего исчезновения. Я случайно исполнил уже твой просьбу прежде, чем ты успел высказать ее».

Йохан Людвиг Рунеберг

14 июня 1854 г. Вассер сообщил Ильмони, что письмо к Экелунду произвело большой эффект и что он усердно показывал его всем и содержание его стало известно «весьма высоко».

Князя Меншикова назначили главнокомандующим в Крыму, но не освободили от обязанностей финляндского генерал-губернатора. Полагали, что отлучка его будет временной. По отъезде князя на юг, началась усиленная корреспонденция. В Севастополь посылались финляндские дела; князь рассматривал их и таким образом продолжал править краем.

«Финляндия надеется, — сообщал К. И. Фишер, — что ваша светлость не покинет ни в каком случае её управления, тем более, что эта почти единственная провинция, которой Государь совершенно доволен, и которая довольна своим генерал-губернатором; прочие или считают себя под гнетом генерал-губернаторов, или довольны ими потому, что в генерал-губернаторе преобладают местные элементы. Только Финляндия чувствует себя как бы свободной и все-таки идет со рвением по пути, Высочайше указанному. Кто знает характер финский, тот поймет, как трудно вести ее таким образом».

Известия из Крыма были крайне скудны. «Правду говоря, писал К. И. Фишер к Меншикову, 10 ноября 1853 г., — отсутствие известий с театра войны и безотрадность того, что мы здесь читаем, действуют удручающе, и я впервые замечаю у своих соотечественников страх перед грядущей войной». Подобные указания делу не помогли и князь от своей системы молчания не отказался.

В письмах К. И. Фишера перечислялась длинная вереница открывающихся в Финляндии вакансий с предположениями и комбинациями их замещения. По всем докладам от князя ожидали соответствующих указаний. Ему сообщали даже о перемещении писарей и других мелочах. Кн. Евгений Голицын нашел возможным просить князя об увеличении своего содержания.

После Клинковстрёма осталось свободное место в комиссии путей сообщения и князя досаждали запросом. И т. д., и т. д. «Дел финляндских накопилось такая масса, что страшно было смотреть на них», уверял К. И. Фишер. В то же время Финляндия продолжала опасаться, что он откажется от управления ею.

Судя по ответу кн. Меншикова, он тонул в бумагах. «Вчера (1 дек. 1853 г.) писал сам и продиктовал 23 отношения». «Он жаловался на слабое здоровье и молил Бога, чтобы скорее заключили мир».

Но заявления князя о грудах бумаг никого не вразумили и поток финляндских дел и писем с дрязгами и мелочами, — в роде того, что «нет сомнений, что Л. Гартман ловит рыбу в мутной воде», что надо гимназистам изменить форму и т. п. — не прекращался. Удивлял с другой стороны и князь. Имея на руках огромную армию, он пишет (в дек. 1853) целый трактат о воротниках на гимназических мундирах, отвечает на надоедливые запросы и т. п.

29 мая — 10 июня 1853 г. гр. А. Армфельт сообщил кн. А. С. Меншикову, что Государь, — говоря в салоне Императрицы о Восточном вопросе, — сказал, что если бы он поступил, как хотел, дело было бы окончено давно, но что, к сожалению, он дал уговорить себя графу Нессельроде».

Что же касалось Финляндии, то гр. А. Армфельт, хотя и находил (3 — 15 ноября 1855 г.), что в ней «все идет помаленьку»; тем не менее, предостерегал, «что там начинают беспокоиться. Шведские газеты стараются распространять слухи, более или менее волнующие умы. Ваше отсутствие теперь для нас большое несчастье и может плохо повлиять на дела».

В следующем письме гр. Армфельт, заявив, что народный дух в Финляндии прекрасен, поучал: но надо знать, будут ли принятые меры соответствовать характеру нации. «С нами все возможно, но надо уметь взяться».

Едва князь уехал в Севастополь, как в Петербурге языки развязались и в обществе заговорили, что морское министерство при нем поручено было людям недобросовестным, кругосветные путешествия были редки, фрегаты гнилые, дерево для морских построек сырое, резервные магазины пусты».

Управление Финляндией также осуждали. До гр. А. Армфельта дошли слухи, что «у вашей светлости не только были беспорядки» в Морском министерстве, но что Государь был обманут как в делах этого министерства, так и в финляндских делах. «Государя это очень рассердило, так как он этого от вас не ожидал». «Пишу об этом с сокрушенным сердцем, — прибавляет К. И. Фишер. На счет министерства меня успокаивают ваши принципы; что касается Финляндии, знаю только, что все дела проходили через мои руки и все, что говорят, клевета»...

Был уже февраль 1854 г., война была объявлена, а гр. А. Армфельт находил уместным просить кн. Меншикова вспомнить ф.-Котена. Почему? Да Котен, изволите ли видеть, очень честолюбив и маленькое внимание князя ободрило бы его!

Когда Меншиков уехал в Крым, естественно возник вопрос о заместителе. Все, кроме Л. Гартмана, считали Пл. Ив. Рокасовского наилучшим кандидатом, «так как он, напитавшись вашими идеями, действует по направлению вашему». Фишер просил кн. Меншикова, в случае оставления Финляндии, открыть, что Рокасовский вполне способен вести Финляндию по его видам».

Но Рокасовского переманивал к себе А. В. Перовский. В то же время Гартману и Котену давались поручения помимо Рокасовского, что он принимал «за ничтожество собственное». Толковали о кандидатуре H. Н. Муравьева. Уже в 1848 г. возникла мысль об отделении гражданского управления Финляндией от военного. Во главе первого имелось в виду поставить П. И. Рокасовского, во главе второго — H. Н. Муравьева. Но последнего переместили на Кавказ. — К. И. Фишер все время усердно стоял на стороне Рокасовского, хотя ранее характеризовал его ничтожным, состоявшим под влиянием своей жены (дочери ген. Кузьминского), женщины малообразованной, но желавшей играть роль, и находил даже, что Рокасовский выступил покровителем либерализма, из которого возник неофинизм.

10 — 22 февраля 1854 г. резолюция Государя гласила: «По случаю неопределенной командировки Г.-А. К. Меншикова в Черное море, Г.-Л. Рокасовскому вступить во все права Ген.-Губернатора Финляндии до возвращения кн. Меншикова».

Кн. А. С. Меншиков в Крыму — явление совершенно исключительное, как по полному своему несоответствию роли главнокомандующего, так и по преступной небрежности к величайшим государственным интересам, вверенные ему в столь важное время, какое переживала тогда Россия. В Севастополе он занял маленький домишко с грязным двором. Конура, в которой он ютился, имела аршина три в длину и столько же в ширину. Здесь он, сгорбившись, в засаленном архалуке, принимал подчиненных. «Для чего потребовалось это притворное спартанство?» — спрашивал Н. И. Пирогов. — Главная квартира была безмолвна, как могила. Кн. Меншиков жил, как будто он не существовал. Он прикрылся мистическим молчанием. — Этот саркаст и отъявленный «эгоист», конечно, не годился в полководцы. Этот цезарь не знал солдата и не умел воодушевлять его. Он запустил всю администрацию, все сообщения, всю медицинскую часть и взамен не дал ничего. «Меншиков не человек, а просто мумия», — писал Н. И. Пирогов, и когда распространился слух, что князь умер в Перекопе, этот высокообразованный, культурный и передовой человек в России воскликнул: «и слава Богу», — до такой степени князь был всем ненавистен в Севастополе.

Да и в других областях у него не было никаких заслуг и никакой существенной пользы государству он не принес. Он занимал крупные административные посты, ему давались большие дипломатические поручения, и нигде он не оставил после себя достойного следа. 24 года имя его было связано с морским министерством. Он произвел его реформу, но крайне неудачно (В. Чубинский и С. О. Огородников). Моряки его не любили. «Я им не угодил», — говаривал князь. Да, не угодил потому, что заботился только о наружности флота, да об угождении прихотям Царя. Он усвоил пассивный взгляд на западные нововведения и даже не устранил розни между «греками»-черноморцами и «лужеплавателями» — балтийскими моряками.

Князя Меншикова посылали с важными миссиями в Персию и Константинополь, и никаких благих результатов для России он не добился.

Его привлекали к упорядочению цензурного дела и его участие привело к усилиям стеснений печати, причем сам он относился к писателям сурово и неприветливо.

Его привлекали к участию по великому крестьянскому делу. Задавшись вопросом, «полезно ли уничтожить рабство в России?», он ответил: «рано».

В Финляндии, за время его долгого управления, все было спокойно, и край сделал заметные успехи в материальной и духовной области. Но что именно в этих успехах приходилось на долю лично кн. А. С. Меншикова, трудно определить. Между тем условия, окружавшие князя, благоприятствовали здесь проявлению его деятельности. Он получил важное право сопровождать мнения Сената своими замечаниями и, кроме того, имел у Государя частые личные доклады. Но фактически он управлял краем с «высоты птичьего полета». Когда барон Котен в разговоре осудил управление кн. Меншикова, прибавив, что «было бы неудивительно, если бы страна начала роптать, раз она так заброшена», К. И. Фишер возразил, «что люди благоразумные не забудут всего, что для них сделано в последние 20 лет: канализация, бережливое обращение с общественными деньгами, отмена непотизма при раздаче мест, улучшение условий займов из общественных касс, закон для бедных и много других, доказывающих личную заботливость генерал-губернатора». В 1855 г. Финляндский Сенат поднес адрес князю, но имел ли он в виду перечисленные его заслуги или его постоянное заступничество за край в Петербурге остается неизвестным, так как содержание адреса нам не удалось установить. Известен лишь ответ князя: «Я виноват перед Финляндией моим долгим молчанием. И, только вернувшись в Петербург, могу ответить на адрес Сената... По совести могу сказать, что в моем молчании не было презрения; я тронут и польщен выраженными мне чувствами»...

Кн. Меншиков обладал отрицательным умом и потому прошел свое жизненное поприще без пользы для потомства. Как человек уклончивый, он отделывался шуточкой и гримасой. Но весьма ловко прилаживал свой ум ко всему и «поступи он завтра в монахи, — сказал Денис Васильевич Давыдов, — он через шесть месяцев будет митрополитом». На заявление одного подчиненного: «служить готов, прислуживаться тошно», кн. Меншиков, наклонив голову, шепнул: «все мы, братец, прислуживаемся». Этим признанием он выдал себя с головой. Прислуживаясь, он своевременно не доложил Государю о недостаточности наших средств защиты, прислуживаясь, он не желал ссориться с разными ведомствами и не хотел огорчить Царя неутешительным положением дел в Крыму. Все его чувства и мысли направлены были к сохранению «фавора».

Князь Меншиков зарылся в бумагах, устроив себе добровольную «письменную каторгу», и, не обладая дальновидностью, всегда много занимался мелочами.

Главный его панигирист К. И. Фишер, когда пожелал подвести итоги его государственной деятельности, то убедился, что князю Россия ничем не обязана.

После ухода союзников из Балтики, воюющие стороны стали усиленно готовиться к новой кампании.

Командующим войсками и генерал-губернатором Финляндии был назначен гр. Ф. Ф. Берг. К. И. Фишер резко осуждает нового начальника края, находя, что он обратился к своей системе — системе двойной игры, — завел шпионство, делал из своих секретарей сенаторов, искал популярности и награждал тех землевладельцев, которые сообщали ему тайные сведения. Все это, может быть, и справедливо, но, с другой стороны, известно, что, вступив в должность, он проявил редкую энергию по приведению края в боевую готовность. Нам представляется, что выбор гр. Берга оказался в общем удачным для Финляндии.

Граф Ф. Ф. фон Берг

Среди военных приготовлений неожиданно скончался могучий повелитель России — Николай Павлович. Ход событий лег на него непосильным бременем. «После Альмы он долго не спал, а только два часа подряд проводил в сонном забытьи. Он ходил, вздыхал и молился даже громко среди молчания ночи». Из Крыма получались одни огорчавшие Царя вести. Пришлось уволить «старого друга» кн. Меншикова, оказавшегося совершенно непригодным для поста главнокомандующего. Среди ряда этих неудач Государь простудился, и нервно потрясенный организм не справился с болезнью. Раздался по Петербургу ночной унылый колокольный звон; народ в смятении устремился к церкви, сановники наполнили коридоры Зимнего Дворца. Государь приобщился Св. Таинств. Духовник рыдал. Мандт (лейб-медик) у постели больного следил за пульсом, за угасанием могучей жизни. Глава огромной Империи лежал на простой походной кровати, поставленной в его кабинете, небольшой, слабо освещенной комнате. «Я умираю с пламенной любовью к нашей славной России, которой служил по крайнему своему разумению верой и правдой...». «Служи России», — наставлял он Наследника. Умирающий трогательно простился со всеми. Всех простил и у всех просил прощения. Все смолкло... Не стало замечательного Государя, пламенно любившего Россию.

«Царь Николай скончался!» — пронеслось во все углы земного шара. «Царь Николай скончался» — отдалось и в Финляндии. «Скончался тот, которым все гордились. Все в нем нравилось, — читаем в воспоминаниях Дарагана. — Даже некоторая изысканная картинность его движений, сутуловатость и держание плеч вперед, мерный и твердый шаг, картинное отставление правой ноги, кокетливая манера подносить к глазу лорнетку, — все это шло к нему, все этим любовались».

Маркиз де-Кюстин, удостоенный приема Императора, записал, что Николай Павлович беседовал с разными лицами «то по-русски, то по-французски, то по-немецки, то по-английски, и все одинаково свободно. Ему все было известно... Замечания его о разных странах и об их взаимных отношениях были так тонки и обличали такое глубокое знание, что, забыв Монарха, я дивился в нем только мыслителю. Откуда находится у него время, чтобы иметь обо всем такие верные и положительные сведения и о каждой вещи производить такое справедливое основательное суждение? В нем сосредоточилась целая администрация колоссальной Империи»...

Кабинет Императора Николая I, где в Бозе опочил Государь 18 фев. 1855 г.

Выдающейся чертой характера Николая Павловича все современники признавали любовь к правде и нерасположение ко всему напускному и поддельному. Другая черта — строгость, но она не была его врожденным чувством, она вызывалась необходимостью. — Но прежде всего Николай Павлович был воин.

Служить России он считал своей священной обязанностью и служил ей до самоотвержения. Доклады и бумаги, которые представлялись Государю, разрешались обычно в тот же день. Спать он ложился не ранее 3 часов утра. Он постоянно бывал то начальником, то судьей, то генералом, то адмиралом и при всем том ни на одно мгновение не забывал, что он Император. Он проявлял лихорадочную деятельность. Осматривая войска и учреждения и проверяя администрацию, он много ездил по России, подвергая себя нередко большой опасности. В г. Чембаре он переломил себе левую ключицу, в Ковне едва не утонул во время переправы через Неман. В походе под Браиловым занемог горячкой. Возвращаясь из Варны в Одессу, перенес ужаснейшую бурю, грозившую гибелью. Побудить кипучую натуру Государя при обычных недомоганиях подчиниться докторскому режиму было нелегко. Кн. Меншиков писал 17 — 29 дек. 1847 г. Клинковстрёму: «Император уже несколько дней нездоров (лихорадка); он должен не выходить, и докторам много хлопот удержать Государя дома».

Николай I — олицетворение могущества нации; он — прекрасное выражение монархии Петра Великого в XIX ст. (De-Beaumont-Vassy); он, по выражению Ламартина, «Тип принца, мечта о царе». О его времени можно сказать: Империя — это Император.

«Все русское, во всех проявлениях государственной и общественной жизни было мило и дорого его отеческому сердцу. Он верно постиг и точно определил триединое начало нашего исторического бытия: «православие, самодержавие и народность» (С. С. Татищев). До Николая I у нас не было исследования основных начал нашего политического склада и внутреннего смысла нашей государственной жизни. Разными мерами он направлял русских на потерянный нами своенародный путь несмотря на то, что разные Нессельроде доказывали, что лояльность и бескорыстие менее всего должны обременять Россию её национальными интересами.

В политике Царь руководился прямодушием и честностью и в этом не без гордости видел главный источник «не только личной своей славы, но и величия и могущества России».

За суровыми чертами грозного властителя «таилось ясное понимание высшей правды и христианского идеала, поднимавшее его над уровнем не только тогдашнего, но и теперешнего общественного сознания», — писал Вл. С. Соловьев в 1896 г. «Не перед одной внешней силой преклонялся гений Пушкина, — продолжает философ, — и не одна грандиозность привязывала к Государю сердце поэта». Этой духовной стороны, в которой слились и светят добро и правда, и нам нельзя забыть за подавляющим обликом державного великана.

Государь лично беседовал с Самариным, указывая на то, что он возбуждает вражду между немцев против русских. «Вы укоряете целые сословия, которые служили верно... Вы хотите принуждением, силой сделать Из немцев русских, с мечем в руке, как Магомет; но мы этого не должны именно потому, что мы христиане... Мы должны любовью и кротостью привлечь к себе немцев...». Вл. Соловьев подчеркивает в описанном эпизоде, помимо великодушного характера и человеческого сердца, ясное и твердое понимание принципов христианской политики. «Мы этого не должны делать именно потому, что мы — христиане. Этими простыми словами Император Николай I опередил и свою, и нашу эпоху».

Человеческое сердце говорило в Николае Павловиче властно и часто. Вызвав из Харькова Лепарского, Государь обратился к нему со словами: «Станислав Романович, я знаю, что ты меня любишь, и потому хочу потребовать от тебя большой жертвы... Мне нужен человек, у которого было бы такое сердце, как у тебя. Поезжай комендантом в Нерчинск и облегчи там участь несчастных. Я тебя уполномочиваю на это. Я знаю, что ты сумеешь согласовать долг службы с христианским состраданием». Так выражал Николай Павлович свой заботу о тех, которые хотели лишить его трона и жизни.

Общеизвестно также заявление Государя о тягости, происходящей от «невозможности прощать».

Совершенством он себя не считал. Он знал свои недостатки. «Я был человек со всеми недостатками, которым подвержены люди, — читаем в завещании Николая Павловича. — Я старался исправиться в том, что знал за собой дурного; в одном я успел, а в другом нет. От всего сердца прошу меня простить».

Он признает суд потомства и на устах его мольба... Кто всесторонне исследовал его дела и считает себя возвысившимся до права изречения над ним полной оценки? Осторожнее с приговорами. О Бонапарте было сказано: судить его — значило бы хотеть судить мир! Осудить Николая Павловича не значило ли бы осудить одного из лучших представителей русского племени. Тридцать лет он с честью простоял на страже достоинства и спокойствия России. Ее он сердечно любил, ею гордился, о её благе радел по мере своих сил и своего разумения, желая насадить в ней добро и правду.

Не забудем еще, что судьба Николая Павловича полна трагизма. Он должен был занять один из славнейших престолов мира и ему не дали надлежащего образования. Ему предстояло править великой Империей и его держали вдали от государственных дел. Он, нравственно безупречный, принимает власть с лучшими намерениями и его встречают озлобленными криками, угрозами, смысл которых был ясен: мы не хотим иметь тебя своим повелителем! Если бы декабристы не примешали к своей программе олигархических стремлений, они могли по многим вопросам иметь в Николае Павловиче могучего союзника. Роковая ошибка повела к торжеству крепостнической партии и надолго затормозила дело освобождения. А сколько испытаний выпало на долю Николая Павловича! Россию посетили ужасные голодовки и холера, крестьянские бунты и, наконец, разразился гром Севастополя! У соседей разгорались один за другим революционные пожары, от которых нужно было оберечь свое царство. Николай Павлович весь был желание справедливости и порядка, но все фатально расширяло опеку, рождало стеснения, способствовало укоренению взяточничества и обманов. В своем завещании Государь сожалел, что «не мог произвесть того добра, которого искренно желал». Он создает III Отделение, побуждаемый святым стремлением отереть слезы сирых и несчастных, но получается учреждение, вызывавшее новые горькие слезы и поселявшее ужас перед произволом. Государь, верный польской конституции, коронуется в Варшаве и открывает сейм, а поляки ответили ему кровавым восстанием. В течение тридцати лет он думал и работал над облегчением участи закрепощенных, но украсить свой корону алмазом «освободителя» пришлось его преемнику...

Царь Николай скончался! и финляндцы стали подводить итоги его царствованию. «В основе своей Император Николай все-таки был благородным и справедливым Монархом». Сенатор Фальк называл Николая I великим повелителем и благодетелем Финляндии (13 — 25 ноября 1832 г.). В том же смысле высказались ф.-Котен и Л. Гартман. Обзор царствования вполне подтверждает такое заключение.

При вступлении на престол Николая I число жителей Финляндии доходило до 1.259.151 чел. Через 25 лет их было 1.522.928 чел., т. е. население возросло более нежели на одну пятую часть. Причины тому: спокойствие, которым наслаждался край, и мудрое управление им.

Развитию земледелия способствовали: продолжавшееся размежевание земель, работы по очистке рек и порогов. В течение 25 лет возникло 2.740 новых гейматов. Учрежден был земледельческий Институт в Мустиала и две образцовые фермы — в Вазаской и Выборгской губерниях.

Горная промышленность была представлена 19 плавильными заводами с доменными печами и 19 заводами с сыродутными печами, и 20 заводами полосового железа.

Фабричную и мануфактурную промышленность подняли, благодаря учреждению в Гельсингфорсе Мануфактурной дирекции и повсюду воскресных школ. При Николае же Павловиче состоялось учреждение Технологического Института. Сооружено 5 православных церквей и 64 лютеранских; 17 хлебных магазинов и 11 маяков. Возникло вольное пожарное общество, несколько ученых обществ; приступили к астрономическим наблюдениям для составления географических карт; заводили племенной скот и агрономов, улучшили лоцманскую часть, особенно в Ботническом заливе. Число воспитанников в Фридрихсгамском корпусе увеличено с 60 до 120.

С целью ускорения хода дел и улучшения надзора за низшей администрацией, в 1837 г. состоялось новое распределение губерний, причем вместо прежних семи губерний, учреждено было восемь.

В Финляндии не наблюдалось резких переходов от богатства к нищете. Состояния были распределены довольно равномерно между жителями. Недостатки больших капиталов у частных лиц возмещались товариществами.

В 1826 г. заграничное плавание совершало 250 судов, а через 25 лет — 470 судов; число мореходцев удвоилось. Финляндские суда ходили в Бразилию, Вест-Индию, Яву и другие отдаленные места.

Таможня, дававшая в 1826 г. дохода только 160.630 р., через 25 лет приносила уже 1.087.038 р.

Поднятию торговли содействовали: навигационные школы в Гельсингфорсе, Або и Вазе, ссуды из банка, открытие новых каналов, торговые стряпчие, два финляндских склада в Петербурге.

Новых дорог проложено было 3.440 верст. Число почтовых учреждений мало увеличилось, но зато произошло большое улучшение в системе пересылки корреспонденций. До начала 40-х годов внутри Финляндии действовало 10 различных почтовых тарифов, от 4 до 16 коп. сер. В 1834 г. была введена однообразная такса. В 1847 г. введены были в употребление штемпельные конверты. Рисунок штемпеля был таков: внутри овала помещался герб Финляндии, под ним два почтовых рожка; по бокам обозначалась ценность конверта. Прежде почту возили, так называемые, почтовые крестьяне; их заменили почтальоны на станционных лошадях. По почте стали доставлять тяжелые посылки. Между главными городами края почта ходила два раза в неделю, а затем стала ходить — три. С 1838 г. началась перевозка почты в Швецию и Ревель на пароходах.

К финляндским делам Государь относился с большим вниманием, уделяя им немало времени. Об этом говорят его собственноручные надписи на докладах губернаторов. Представляется проект об улучшении породы скота и Государь подписывает: «весьма полезно» (30 мая — 11 июня 1845 г.). Читая отчет Нюландского губернатора за 1840 г., Государь повелел: «Обратить особое внимание на непомерное приращение арестантов, на предписанные меры исправления нравственности».

А. Саелин просит позволения открыть у себя школу для бедных детей. Государь приписывает: «Медаль за усердие». Просматривая рапорт Куопиоского губернатора, Государь отметил: «Очень много ошибок». Губернаторы пробовали сперва подавать свои отчеты на шведском языке, но скоро должны были перейти на государственный язык Империи и при этом неизбежны были промахи. Один написал: нижеподписавшиеся «духовники», у другого значилось: «роговой скот» и т. п. Но такое отношение к русскому языку продолжалось недолго; большинство отчетов и рапортов изложены вполне правильно.

В апреле 1855 г. при университете состоялись торжественные собрания, посвященные памяти незабвенного Императора. Произнесены были скорбные речи на шведском, латинском и финском языках, причем лекторы оценивали минувшее царствование. — Г. Рейн, перечисляя заслуги Государя, сказал: Потомство и история сумеют записать и рассказать, как народ Финляндии, под скипетром Императора Николая I, в покое мира и под защитой собственных, примененных к его нраву и степени образования, законов и общественного строя, непрестанно подвигался вперед по пути своего индивидуального развития, спокойно мог возделывать унаследованную от отцов землю и посвятить себя остальным мирным занятиям, так как доходы края употреблены были исключительно на собственные нужды. Земледелие, промышленность, торговля и, благодаря им, общее благосостояние процветало и возросло до невиданных еще в этом крае размеров. История засвидетельствует, что денежные дела края приведены были в порядок, были учреждены ссудные магазины, сберегательные банки, пенсионные вдовьи и сиротские кассы, которые, вместе с богатейшими вспомоществованиями во времена неурожаев и пожаров, посетивших край, и субсидиями, назначенными для земледелия, кустарных изделий и мануфактуры, устранили прежнюю нужду. Открыты были новые водные пути сообщений, основаны новые города, заведены пароходы. Улучшилось санитарное дело, благодаря увеличению больниц; состоялось увеличение числа судебных учреждений и учреждение нового гофгерихта. Так как в царствование Императора Николая никакого государственного преступления не было совершено, то и смертной казни за его время не применили. Основана новая епископская епархия; увеличены и преобразованы высшие учебные заведения, интересы религии, нравственности, интеллигенции и науки обеспечены.

Русское правительство, видя себя спокойным обладателем края, полагало целью своей деятельности благо финнов. Шведы, видя в Финляндии лишь колонию, которой владеют временно, стремились извлечь из неё возможно большую пользу. Таково было мнение проф. С. И. Барановского, вынесенное им из обмена мнений с финляндцами. «Сравните, — говорили они, — Швецию с Финляндией с тех пор, как эти две страны расстались. Каждая из них изменилась; но где более перемен к лучшему, где заметнее успехи народного благосостояния? Где богатство глубже проникло в массу народа? Где бедность более обеспечена? Найдете ли вы в Швеции такие запасные магазины? Заметите ли там такие успехи промышленности? На все подобные вопросы финляндец отвечает решительно, что народное благосостояние в Финляндии теперь выше, нежели в Швеции».

Подобные же отзывы появились в печати. Вот один из них:

«Мир внешний, братская любовь и одинаковость желаний в общих стремлениях гражданского быта, истинно христианское блаженство в семейной жизни процветали почти полвека в Финляндии. Такое общее благосостояние, под крылом мудрого правительства, выразилось самыми благоприятными результатами. Города год от году расширялись в объеме, увеличивались по народонаселению и украшались предметами утонченного вкуса и роскоши. Дороги Финляндии приобрели известность в Европе; а канал, соединяющий северную Финляндию с южными берегами, есть гигантское предприятие. Этот труд служит лучшим представителем оживленной материальной деятельности Финляндии. Леса выжигались, и неблагодарная почва, очищенная от камня, превращалась терпением финляндца в веселые поля и луга. Одновременно увеличились пастбища. Заведены разные фабрики и заводы: суконные, бумагопрядильные, фаянсовые, зеркальные, железоковательных и стальных изделий. Рядом с успехами материальной жизни, развивалась умственная деятельность. Множество учебных заведений внедряли твердые начала науки во все классы народонаселения. Гельсингфорсский университет доставляет Финляндии ежегодно значительное количество нравственно и классически образованных людей. В этом храме наук взлелеяны таланты, в нем оперились знаменитые люди, наконец из него разлился свет образования по всей Финляндии. Итак, благословением свыше и мудрым чисто отцовским правлением нашего Августейшего Монарха, мы, финляндцы, наслаждались этим блаженством почти полвека и свыклись с ним так, что стали смотреть на это идиллическое благосостояние, как на необходимое свойство нашего живописного отечества».

Специально по отношению к университету имеется документ, подписанный всеми профессорами. Он относится к 1850 г. и заключает в себе просьбу разрешить отпраздновать 25-летие канцлерства Наследника Цесаревича. Просьба сопровождается мотивами, в которых кроются итоги отношения Государя к университету. «В сей день жители Финляндии, озираясь на протекшее время, будут благословлять с чувством признательных сердец возлюбленного Отца-Монарха, даровавшего им столько счастья и благоденствия». Припоминая события истекшего двадцатипятилетия, профессора удостоверяют, что каждый лист отечественной истории «хранит драгоценное воспоминание о щедротах и благоволении милостивого Монарха».

Николай Павлович вообще был очень расположен к инородцам. Корень же возраставшего его расположения к финляндцам надо искать в том обстоятельстве, что в юности он долгое время состоял канцлером университета. И если память об этом, подобно прекрасному нежному цветку, не увяла в солнечном блеске власти и в минуты жгучих государственных забот, то этим Финляндия обязана своим сынам, поставленным у трона для охранения её интересов.

В адресе университета (1832 г.) и в отчете за 25-летие царствования финляндцы уверяли, что история и потомство должны воздвигнуть Николаю I памятник, достойный бессмертных и неисчислимых его благодеяний, и что признательные сердца финляндцев свято сохранят и передадут своим потомкам драгоценное воспоминание о счастливых годах его царствования...

С открытием навигации 1855 г. английские и французские суда вновь показались в Балтике. Ими командовали теперь адмирал Ричард Дондас и Пено. Опять объявлена была блокада всех русских портов. Как прежде, так и теперь, союзники ходили там, где не рассчитывали встретить нашей военной силы. Делались ничтожные высадки, происходили слабые схватки у Гангэ (24 мая), Нюстада (24 июня), Фридрихсгама (9 июля), Раумо (13 июля), Котки (14 июля). Более серьезная стычка последовала у Тронгзунда, близ Выборга (1 июля) и Гамле-Карлебю (21 августа).

Наконец, вся армада союзников, в 73 вымпела, была сосредоточена около Свеаборга. Старая крепость, с гранитными стенами, в течение зимы успела несколько оправиться и приготовиться. Союзный флот, заняв позицию вне наших слабых выстрелов, расположился в боевом порядке. Свеаборг спокойно ожидал грядущих событий. 28 июля с неприятельских судов донеслось сперва до гельсингфорсской обсерватории пение псалма, а затем с адмиральского корабля «Веллингтон» раздался первый боевой выстрел. Началась бомбардировка. На Свеаборг посыпался чугунный град. Сто орудийных жерл ежеминутно извергали смертоносные ядра в одну и ту же неподвижную цель. Свист ядер и пуль, треск лопавшихся бомб и грохот орудий продолжался непрерывно 45 часов! Крепость отвечала выстрелами. И флот, и крепость дышали огнем и гремели орудиями. Свеаборг окутался дымом, из которого сверкал огонь пушек и вырывались длинные огненные языки пожаров. Изредка неприятель делал слабые попытки приблизиться к крепости, но сейчас же спешил отойти, не выдерживая её огня.

Ночью картина боя делалась еще ужаснее. Хвостатые конгревовые ракеты шипя рассекали воздух. Зеркальная поверхность моря увеличивала впечатление. Смерть грозила со всех сторон. Стоя в дыму и огне, русские храбро отстреливались. Ничто не смущало храбрецов: ни ураган чугуна и свинца, ни ужасный взрыв пирамиды ядер, ни многочисленные пожары. Наиболее тяжелая участь выпала на долю защитников корабля «Россия», поставленного около крепости. Ядра неприятеля пробивали её борты и палубу, ломали снасти, разили людей. Крюйт-камера едва не загорелась, но моряки не дрогнули.

Настало утро 30 июля. Ласковое теплое солнце осветило место боя, тихая поверхность моря разделяла врагов. Союзники ликовали; в Свеаборге раздался церковный благовест. Первого августа флот неожиданно ушел.

Неприятель почему-то радовался и рассчитывал, что удар, нанесенный им, был «жестокий» и что «Свеаборга больше не существует». Все это самообольщение и ложь, распространенная им по Европе. — Враги устроили «адский огненный дождь» над крепостью, бросили в нее до 60 тыс. пуд. чугуна, но она осталась неповрежденной. Средств сокрушить Свеаборг у союзников не хватило, и они отплыли от её стен, не достигнув никакого успеха. Убытки наши были самые ничтожные, несмотря на то, что Свеаборг выдержал самое большое из всех бывших до того времени бомбардирований с моря (адм. Коломб).

Этой попыткой кончилась кампания 1855 г. Никакого существенного ущерба нам на севере, в Балтийском море, не было причинено. Союзникам пришлось довольствоваться лаврами юга.

Тяжелое наследство получил кн. М. Д. Горчаков в Севастополе после своего крайне нерадивого и неспособного предшественника кн. Меншикова. Между тем, союзники, подкрепленные новыми присылками войск и снарядов, энергично наступали.

Вице-адмирал Дондас

Одна лишь могучая грудь николаевского солдата сдерживала их. Но враги технически были лучше обставлены и в долготу солдатская грудь да знаменитые контр-апроши не могли, конечно, отразить стремительных натисков неприятеля, превосходившего нас своей численностью, вооружением, богатством. Пала, наконец, последняя опора Севастополя. Русские отодвинулись за бухту, оставив союзникам одни дымившиеся развалины. Остановился и враг. Малахов курган он взял, но у подножия его сам истек кровью и далее двинуться не мог. Да и в Париже, и Лондоне сознали, что боевые средства союзников истощены. В интимном письме Наполеона III к королеве Виктории читаем: «...для всего мира ясно, что не можем побороть России собственными нашими средствами. Итак, что нам делать?»

Оставалось положить конец войне договором. Так и было поступлено: 18 марта 1856 г. в Париже воевавшие стороны подписали трактат после того, как союзники потеряли 159.200 чел. и 4.157 мил. франков чрезвычайных расходов, а Россия — 110.000 чел. и 4.000 мил. франков.

По этому трактату Аландские острова остались за Россией, но условились на них не возводить укреплений, что было особенно легко исполнить, так как наше правительство вовсе не полагало возобновлять бесполезного Бомарзунда.

В итоге — падение Севастополя; но Севастополь не позор и не «погром», Севастополь — полон подвигов и героизма. Севастополь вписал чудные страницы в нашу боевую летопись, начиная со славных моряков Нахимова и Корнилова и кончая ополченцами, арестантами и простыми женщинами, во множестве отличившимися на бастионах. Их мужество напоминает героический эпос, их отвага дышит великим патриотизмом, их подвиги создали нам новую славную эпопею. По собственному выражению Николая Павловича, Севастопольская война оказалась, «быть может, трауром по русском флоте, но никогда — по русской чести».

Сорокин. Комендант Свеаборга

Севастополь пал потому, что часть России коснела в крепостной зависимости, а часть — забыла, что у неё имеются обязательства по отношению к родине. Севастополь пал потому, что науке, искусству, таланту и большим материальным средствам Запада Россия могла противопоставить лишь отвагу николаевского солдата. Наконец, кн. Меншиков оказался преступно нерадивым и до изумления неспособным.

Исходом Севастопольской кампании было бы несправедливо мерить и оценивать все царствование Николая I. Тяжестью Севастополя нельзя уничтожать значения тридцатилетнего царствования. Идя по этому пути, не придется ли осудить лучшую пору царствования Александра II за недочеты, открывшиеся во время войны 1877 — 1878 гг.? В кампанию 1877 — 1878 гг. восторжествовали Грегеры, Коганы и Горвицы, госпитали были плохи, вооружение недостаточное... несмотря на то, что ей предшествовали 22 года реформ Александра II и министерства Д. А. Милютина. Ближайшим последствием Севастополя явились реформы. В течение 8 лет (1858 — 1866) были преобразованы суды, введены земские учреждения, а главное — отменено крепостное право. Не свидетельствует ли это, что реформы были подготовлены царствованием Николая I? Будь Россия разгромлена под Севастополем, она не могла бы столь быстро осуществить коренные преобразования, так широко захватившие основы её народной жизни.

За время Восточной войны Финляндия израсходовала 3.931.938 р. Кроме того, она потеряла 72 торговых судна, не считая мелких судов, ботов и лодок.

В общей массе финляндцы во время войны вели себя вполне удовлетворительно и корректно и сделали, что могли, для защиты своих границ. Они жертвовали на госпитали, флот и войско. Их молодежь воспользовалась особыми курсами при университете — или, так называемым, военным факультетом — для скорейшего получения офицерского чина. Без протеста население исполняло тяжелую постойную и подводную повинности. Между крестьянами и солдатами наблюдались хорошие отношения. Русские воинские части встречались и провожались с должным вниманием и радушием. В дни общего бедствия офицеры легче сближались с образованными классами. Русским успехам выражалось обычное сочувствие. Поджоги, произведенные в Улеоборге и Брагестаде, содействовали большему доверию населения русскому правительству, а постой войска оставил «в утешение населению» значительные суммы денег.

Более других подверглись искушению аландцы; их острова были со всех сторон окружены неприятельскими судами и часто посещались англичанами и французами, распространявшими среди них разные нелепые слухи. Хорошие моряки — аландцы оказались слабыми воинским духом. Вместе с неприятелями, на островах показывались иногда и шведы, исполнявшие едва ли вполне благовидные поручения первых. Не все аландцы устояли против искушений. Среди них нашлись такие, которые, изменив долгу и присяге, предложили врагам свои услуги по проведению их кораблей в шхерном лабиринте, по указанию мест высадки и т. п.

Бомбардировка Свеаборга

Изменники обыкновенно были известны сельской полиции, но у неё не было средств предать их в руки правосудия. Что еще печальнее, часть аландского духовенства не оказалась на высоте своего призвания и в своих проповедях восхваляла и благодарила англичан за их рвение в деле распространения книг Св. Писания. Те же пасторы прекратили чтение молитв за Русский Царствующий Дом. Но все это лишь печальные исключения. Большинство же аландцев вело себя добросовестно по отношению к Монарху и отечеству.

Среди лоцманов континента также оказались недобросовестные личности. Особенно известен среди них Михельсон, приведший английские пароходы к Улеоборгу. Около Тронгзунда нашелся корыстный крестьянин, указавший путь неприятельским судам. Его разыскали. При нем оказалось еще золото, полученное за услугу от англичан. Он тут же был расстрелян.

В Гельсингфорсе у одной части университетской молодежи сказалось «фрондирующее направление». Оно явилось, вероятно, последствием революционных вспышек 1848 г. на Западе. Как там, так и здесь, стали громче говорить о конституционных идеях, о Николае I, как главном враге всего либерального и прогрессивного. Молодые фрондирующие студенты, особенно те, которые принадлежали к группе так называемых «бескровных», подняв головы, предались политическим мечтаниям. Кто не сочувствовал их направлению, подвергался бойкотированию. Особенно черство они обрушились на нежного по своей нравственной организации Зах. Топелиуса. В газетной статье он осудил те западные христианские державы, которые протянули руку помощи мусульманской Турции. Кроме того, в стихотворении он укорил неприятеля, оросившего в чудный майский день берега Финляндии человеческой кровью. На бедного Топелиуса стали клеветать; его обвиняли в искательстве у власти; осмеивали его лакейство и т. п. Фрондирующие приобрели столь значительное влияние, что в Гельсингфорсе знакомые перестали здороваться с Топелиусом на улице. Одного студента, принявшего участие в схватке при Гамле-Карлебю, злобно преследовали насмешками.

Воспоминания профессора К. Г. Эстландера дополняют наши сведения по этому вопросу. «Очень понятно, — пишет этот русский подданный, — что симпатии молодежи были на стороне западных держав». В старости Эстландер заметил лишь одну оплошность своей молодости: он преувеличивал силы союзников; в своих же симпатиях он не раскаялся, они казались ему вполне естественными. Стихотворение Топелиуса «Первая капля крови», по мнению Эстландера, выразила казенный русский патриотизм, господствовавший в сферах академических отцов, мещанства и кофейниц и это «казалось нам, прямо говоря, низким». Студенты устроили за это импровизированный кошачий концерт под окнами Топелиуса. Пищу для критики и пересуда дала еще речь Ф. Сигнеуса. Провожали чинов финского морского экипажа. Толмачом чувств горожан был Сигнеус. Его вина заключалась в том, что он дерзнул склониться к казенному патриотизму. В этом в свое время провинился особенно его отец — пастор. В доме отца молодой Ф. Сигнеус сделался большим поклонником великой Империи. Профессор Эстландер припоминает его речь в Кадетском Корпусе, «в которой весьма явно Русская Империя признавалась великим отечеством, совершенно так же, как была Швеция для бывших поколений» Финляндии. С точки зрения современных нам финляндцев это непростительно, это — большое заблуждение.

Профессор Эстландер удостоверяет еще, что финляндская молодежь «не симпатизировала Николаю I». Она сочувствовала его противникам в этой гигантской борьбе. Он представлялся ей мировым тираном, который подавлял движения свободы в Европе и напал с тыла на венгерцев, сокрушив их последние надежды. «Между тем чувствовали, что Финляндия обязана была Императору Николаю многим, вероятно, за сохранение автономии. Император Николай твердой рукой поддерживал в своих землях административное самодержавие, при содействии немецких прибалтийцев, и было понятно, что эта так называемая государственная партия служила для Финляндии защитой против начавшегося русского национализма. — Лев Перовский в Государственном Совете настаивал на том, что Финляндия должна быть поставлена в такое же отношение к Империи, в каком находятся прибалтийские губернии».

«Противным памфлетом» представлялось Эстландеру изданное во время войны пасторами сочинение «Своевременное слово» («Ett ord i sinom tid»), которым, со ссылками на Откровение Иоанна, старались внушить населению понятие о Западных державах и особенно Англии, как о представителях нравственного падения. «Отвратительнее всего было то, что пасторы, — даже как полагали два высших служителя церкви, — злоупотребляли священным писанием для этого гнусного пасквиля».

Далее Эстландер признается: «Я не знал, как защитить поступки адмирала Плюмриджа, уничтожавшего лесные склады и гавани, и как заставить купцов согласиться с моим высоким мнением об англичанах, как главных носителях цивилизации. Разве их флот вошел в Балтийское море только для блокады финских берегов и для нападения на незащищенные города? Не без того было, что я стыдился за них. Вместе с тем я не мог разделить блаженных чувств дам и купцов по поводу подвига Доннера, Канконена, коронного фохта Хольма и др. в Гамле-Карлебю, когда Плюмридж поспел туда по своему поджигательному пути».

Сорок лет спустя после войны, Август Шауман возвращается в своих воспоминаниях к эпизоду с Топелиусом, чтобы доказать основательность своих взглядов и раскрыть заблуждения поэта. Он пишет: «Конечно, Финляндия обязана была принять с оружием в руках участие в войне. Этого требовал долг, тяжелый долг. Но сознание сего долга нельзя было поднять во всех на степень энтузиазма. Если капля крови двух-трех раненых воинов и пролилась на финском берегу, то тем самым честь нашей страны не была еще запятнана, и если неприятелем похищен какой-то корабль, то этим еще право страны не было нарушено... Оставалось только терпеливо покориться и утешиться тем, что тягость вины за все это падала не на нас. Причины войны лежали далеко от нас; Финляндия не имела никакого в них участия»...

Оппозиционная фронда находила сильную поддержку в некоторых органах печати Швеции, которые усмотрели, что настал час поднять вопрос о возвращении Финляндии. В Стокгольме приютились наиболее непримиримые финляндцы, разводя там пары нерасположения к России.

Генерал-губернатор гр. Ф. Ф. Берг внимательно следил за «фрондой» и её отношением к скандинавизму, так как дело касалось возбуждения общественного мнения против правительства. Известно было также, что скандинавизмом старался воспользоваться для интересов Англии лорд Пальмерстон. Поэтому естественно, что гр. Берг не мог видеть в выходках «бескровных» одну лишь политическую наивность, или юношеские шутки.

Поездка Канробера в Стокгольм особенно подняла настроение среди гельсингфорсской студенческой молодежи.

Но и эти факты в наших глазах не более, как исключение из общего правила. А это правило гласило, что поведение финляндцев было спокойное и рассудительное, и они не отказывались от жертв, требуемых войной. Большинство высказало вполне трезвое воззрение; администрация края содействовала своими силами защите финских берегов; большинство духовенства исполнило свой долг, благотворно повлияв на население. Все вместе терпеливо перенесли выпавшее на их долю испытание.

В изложенном виде, по имевшимся в нашем распоряжении материалам, представилось нам общественное настроение Финляндии в дни политической грозы 1854 — 1855 гг. Недавно в Финляндии появилось новое издание, посвященное тому же вопросу: брошюра Вяйнё Валлина «Восточная война в Финляндии 1854 — 1856 гг. (Itämainen sota Suomessa: 1854 — 1856. Väinö Vallin. Porvo. 1904)». В видах полного, беспристрастного и всестороннего отношения к рассматриваемому историческому вопросу, даем место главным положениям, высказанным В. Валлином. С 1854 г. начался новый период в истории Финляндии. Финский народ впервые, за время его нахождения под русским владычеством, принял участие в войне против врагов Империи. Нам, поэтому, важнее всего узнать истинное отношение финского народа и финских руководящих сфер к России, и всякое новое данное, могущее пролить свет на него, представляется особенно ценным, всякий новый голос должен быть выслушан в этом жгучем вопросе. Что же говорит В. Валлин?

В начале войны финские войска состояли: из гвардейских стрелков, гренадерского стрелкового батальона и флотского экипажа — всего 3 тыс. человек. Главными силами, защищавшими страну, явились, таким образом, русские войска. В виду того, что защита лежала «на чужеязычной военной силе, — заявляет В. Валлин, — надвигавшаяся война в туземном населении края не вызвала никакого особого воодушевления. Страна сознавала себя игрушечным мячиком в более сильных руках. Какая же могла быть нужда участвовать в защите её? Спокойно и безучастно готовились поэтому встретить грядущие события». «Грядущие события» изложены Валлином в тоне насмешки над русским правительством и кн. Меншиковым, посланным «усмирить» Турцию. «Молодые люди из общества, — утверждает Валлин, — во многих местах ездили даже повеселиться на корабли врагов. Газеты, издаваемые лицами из этого общества, не упускали случая указать на незначительность происшедших сражений и на постоянно выказываемую врагом гуманность и мягкость.

Глядя на бомбардировку Свеаборга, искренно пожимали друг другу руки, восторженно смотрели друг другу в глаза, как будто видели перед собой большой очистительный огонь, из которого должна была народиться новая жизнь и новое время».

Однако, пожертвования из некоторых частей Финляндии поступали. Да, соглашается автор, но сейчас же поясняет, что пожертвования Сердоболя были значительны вследствие того, что он был русским городом, а жертвователи Таммерфорса получили золотые медали, особые права и дворянское достоинство. Что же касается прибрежных жителей Эстерботнии, то они жертвовали потому, что более других пострадали от союзников и т. д.

Сельскому населению предстояло выставить 3.600 чел. Из Гельсингфорса посланы были генерал гр. Армфельт, и барон Котен разъяснять народу их обязанности. Ген. Котен говорил о том благе и тех выгодах, которыми край долго пользовался под мирным русским правлением. Количество населения возросло в два раза. Государь желает получить с северных областей лишь половину того, что они должны были бы выставлять, причем издержки по вооружению он брал на себя. На пылкую речь генерала мужики ответили полным молчанием. Наконец, из толпы вышел один и заявил, что они не согласны отдавать своих сынов на побои и колотушки офицеров, как, это им приходится ежедневно видеть в деревнях, где квартировали войска. Другой крестьянин заявил генералу, что у них нет изб для помещения новых солдат. Выручил коронный фохт: он громко и грубо ответил за народ, что с этого уезда будут выставлены люди на войну».

«Батальоны были сформированы, — рассказывает далее В. Валлин, — но из батраков, из гуляющих людей (renkija jontomiehet)».

Цена на рабочие руки поднялась, и в этом автор видит «важный поворотный пункт в истории рабочего класса Финляндии».

Пострадали судохозяева. «В утешение за потерю судов крестьяне получили горсточку георгиевских крестов».

Во время сражений, по описанию В. Валлина, героями вели себя только финны. Действия русских начальников вызывали смех и презрение. Финский гвардейский батальон провел зиму в мелких городах западной России, где от «военной болезни» (тифа) умерло до 220 чел. Над их могилой поставлен памятник с латинской и финской надписями: «Здесь покоится 220 жертв убийственной болезни 1854 — 1855 годов финского гвардейского стрелкового батальона». «Случалось ли кому из финнов, — спрашивает В. Валлин, — видеть памятник этой Восточной войны?»

В перечне последствий войны автор указывает на телеграф, которым разрешено было вскоре пользоваться местным купцам, на развитие земледелия, вследствие затруднения, возникшего по вывозу леса, на пробуждение интереса населения к газете. «Восточная война не произвела идей свободомыслия, но она выдвинула их на первый план. В этом, — по мнению В. Валлина, — главное значение войны».

Памятник Императору Николаю I в Петрограде

1

Как пример иного мнения, также, высказанного умным русским современником, укажем на строки в дневнике А. В. Никитенко (II, стр. 28 от 16 янв. 1856 г.) «В массах сильно недовольны согласием на мир и принятием в нем четырех пунктов. «Драться надо, говорят отчаянные патриоты, драться до последней капли крови, до последнего человека». Некоторые, действительно, так думают и чувствуют, как говорят. Это люди благородные, хотя и не дальновидные. Но большинство крикунов состоит из лицемеров, которые хотят своим криком выказать патриотизм. Есть и такие, которые жалеют о войне, как о мутной воде, где можно рыбу ловить и где они действительно ловили ее усердно. Правительство очень умно — слышит эти толки, но не слушается их. Государь своею уступчивостью и своим согласием на четыре пункта доказал, мне кажется, не только благородство характера и свое нежелание бесполезного кровопролития, но и умный тонкий расчет. Хвала и благодарение Александру II, который имел высокое мужество отказаться от голоса самолюбия, в пользу истинных выгод и истинной славы. — Мы, видели, каковы наши военные успехи. Хорошо кричать тем, у кого нет ответственности, а Александр II отвечает не только за настоящее, но и за будущее».

2

В выработке этой программы сенат участия но принимал. Она, видимо, вышла из статс-секретариата.

3

Кроме этого финляндцы, зная любовь Берга к стяжанию, не скупились на деньги, так 17 Февраля 1855 г. ему назначено было, кроме прочих окладов, 7.000 р. столовых; 14 ноября 1855 г. он получил аренду на 12 лет по 5.000 р., разумеется, от русской казны; а 25 апреля 1856 г. ему дали на представительные расходы по 6.000 р. в год.

4

Вице-Канцлер Мунк горячо заступился за университет и написал гр. Армфельту (18 ноября 1855 г.), что он «не желает быть в зависимости от всяких Фантазий генерал-губернатора на счет студентов, коих настроение, как и настроение всего края, лояльное, хотя и взволновано вследствие шпионства». Берг с своей стороны также не жалел красок и сообщал гр. Армфельту, что «Мунк желает привлечь политических агитаторов, приобретая их любовь, но они неизлечимы. Их число не велико». Когда Мунк поехал в Петербург для разъяснения истории, Берг писал гр. Армфельту: «Задайте ему хорошую головомойку и внушите ему, чтобы он лучше слушался того, что я ему говорю».

5

Когда консистория Гельсингфорсского университета приступила к выбору депутатов в январскую комиссию, то также сделала оговорку в протоколе о том, что комиссия не заменяет собой сейма, что она лишь подготовительное собрание, и что депутаты выражают лишь свои личные мнения, не являясь представителями народа.

6

Граждане г. Выборга, писал губернатор начальнику края, одушевленные верноподданническими чувствами к Престолу и Августейшему Дому в опровержение ложных показаний в иностранных газетах о расположении умов в Финляндии, представили мне отзыв, которым изъясняют, что население Великого Княжества осталось безмолвным зрителем нынешних волнений не из равнодушие.

Одно предположение, что Финляндия, нуждающаяся после бедствий неурожая в благодеяниях мира, может вновь подвергнуться ужасам войны, возбуждает у граждан живейшее беспокойство и опасения. Но твердо уповая на мудрость своего возлюбленного Монарха, они спокойно ожидают развязки событий.

О верноподданнических чувствах граждан г. Выборга долгом себе поставляю привести здесь их собственные слова.

«Без нашей вины, мы видим, что теперешние события коснулись и нас. Мы с негодованием осведомились, что заграницею слышались отзывы, по которым дерзнули предполагать у Финского народа сочувствие крамолам и усомнились в непоколебимой верности и беспредельной любви, питаемых финским народом к великодушному своему Великому Князю, ознаменовавшему свое царствование столь многими знаками неусыпного попечения о благе и счастии Финляндии».

«Опровержение сих заграничных клевет, оскорбляющих верноподданный финский народ, и удостоверение пред Престолом Его Императорского Величества совершенной их безосновательности, — предоставлено одним законным представителям и уполномоченным края. Между тем, мы, граждане г. Выборга, вменяем себе в священную обязанность протестовать против всех обвинений, клонящихся к тому, чтобы подвергать сомнению наше повиновение законам и верноподданническую преданность и любовь к нашему Великому Князю и Государю».

Адрес жителей Красного Села (Кюрюле):

Всемилостивейший Государь!

Мы, крестьяне Красносельской отчины, издавна отторгнуты от семьи родной русской, уже более ста лет прожили в Финляндии среди иноплеменного нам парода, сохранив веру и обычаи отцов своих, вместе с сим святым залогом, сохранили и верноподданнические свои чувства к Тебе, Августейший Монарх наш,— смеем заявить пред целым миром, что мы те же Русские, что в нас течет та же кровь Русская и мы воодушевлены той же любовию и преданностию к Тебе, какой воодушевлена вся возлюбленная Твоя Россия.

Ныне дошли до нас слухи, что Швеция, пользуясь настоящими смутами в Польше и недоброжелательствами врагов России, в пылу воинских своих порывов, мечтает о присоединении Финляндии к своим владениям, страны искони принадлежащей России и неразрывно соединенной с Российской Империею, той страны, которая живет и благоденствует милостями и щедротами Царевыми и братским сочувствием Русских.

В настоящий день, знаменательный для православных Финляндцев, в день празднуемого нами молитвенного Финляндского Святого Арсения Коневского Чудотворца, мы, возниспослав усердные молитвы к Господу Сил, да ниспошлет Тебе Государь силы и крепость к отражению врагов от пределов обширного Царства Твоего, — в то же время считаем священнейшим долгом выразить Тебе воодушевляющие нас чувства беспредельной любви и преданности, Августейший Монарх!

Правда, наше сельское общество немногочисленно и небогато, — но богато и обильно преданностию и любовию к Тебе. Повели Государь! и мы повергнем к подножию Престола Твоего все скудное достояние свое и самую жизнь свою, на защиту пределов России.

Благодарить и сообщить Мин. Внутр. Дел для публикации.

В Царском Селе 17/20 Июня, 1863 г. Резолюция Государя.

Finland.

7

В нескольких сохраняющихся черняках её видно, что слово «constitutionel» явилось, как говорится, в «одиннадцатом часу». В трех черняках оно вписано рукой исправлявшего текст, но не рукой Государя. В одном проекте оно неуверенно заключено в скобки. В шведском тексте слово «konstitutionell» также приписано сверх строки. Когда вырабатывались сеймовые порядки, то Государю на справку представлена была выписка из прусского основного закона, именно «art. 64».

8

Мария Линдер (урожденная Мусин-Пушкина; дочь декабриста, сосланного в Гельсингфорс и женившегося там на финляндке) явилась едва ли не первым борцом за права женщины. В 1867 г. она, под псевдонимом Стелла, издала книгу «Женщина нашего времени» En qvinna af vår tid, karaktersteckning af Stella), в которой выставила борьбу чувства свободы с чувством любви. (Anders Ramsay. Från barnaår till silfverhår. ч. VII, 61—62).

9

В протоколе за № 267 изложили ход дела, заключение земских чинов, отзывы сената и генерал-губернатора, мнение Комитета, которое согласовалось с представлениями сената и генерал-губернатора, а также особое мнение Шернваля, поддержанное гр. Армфельтом.

10

Отзыв Военного Министра от 24 июля 1863 г.

Личный состав экипажей исчислен был в 11 офицеров, 37 унтер-офицеров, 24 командиров, 250 матросов и 6 чел. вольнонаемной прислуги.

11

Лаж — превышение рыночных курсов денежных знаков, векселей, других ценных бумаг по сравнению с нарицательной стоимостью.

12

А в 1859 г. финляндцы, ссылаясь на многочисленность сих кредитных билетов, добивались своей особой монеты.

13

Возник вопрос о свободном привозе и вывозе иностранных и финляндских бумажных денег. Государь надписал: «Желаю прежде знать мнение С. С. Рейтерна» (19 июня—1 июля 1862 г.).

14

В. А. Чередеев выступил не сам с возражением, а явился лицом подставным. О возражении особенно заботился rp. Н. В. Адлерберг который поручил составить статью Снелльману в тех её частях, которые касались Финансов, а лично занялся остальными опровержениями, как это видно из его частного письма от 12 августа 1866 г. — Снелльман поэтому и прибег к идее «Колумбова яйца» и еще раз пытался этим Фокусом отвести глаза легковерным.

15

В доме одного старца сохранился хлеб, выпеченный в неурожайной местности (дер. Паккала) в 1867 г.; хлеб передан в Тавастгусский музей (Hufvudstadsbladet 1907 г., № 248).

16

Так в тексте.

Content

Михаил Михайлович Бородкин
История Финляндии. Время императора Николая I

Предисловие

I. Венчанный рыцарь — Повелитель Империи

II. Гр. А. А. Закревский. Финские войска

III. Годы испытаний

IV. Смена генерал-губернаторов и мир чиновников

V. Л. Г. фон-Гартман и экономический рост края

VI. Выборгская губерния

VII. Швеция

VIII. Область законов

IX. Пробуждение национального самосознания

X. Молодая Финляндия

XI. Умственная и общественная жизнь края. Гельсингфорс

ХII. Галерея деятелей. Политическое настроение финляндцев. 1848 год

XIII. Русско-финляндские отношения

XIV. Печать и цензура. Борьба за финский язык

XV. Итоги

1