Андрей Андреев

Лагарп. Швейцарец, воспитавший царя

Отныне будем мы народом братьев,

Ни в горе, ни в беде не разлучимся.

Свободны будем мы как наши деды!

Уж лучше умереть, чем жить в неволе!

На Господа возложим упованье —

И силы мы людей не убоимся.

Фридрих Шиллер, «Вильгельм Телль» (1804)

(перевод Ф.Б. Миллера)

© Андреев А. Ю., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», 2024

Предисловие

История, о которой речь пойдет в этой книге, закончилась так.

Представим себе рабочий кабинет в духе эпохи Просвещения. Вдоль стен стоят полки с книгами и шкафы с выдвижными ящиками для разнообразных коллекций, на них сверху расставлены античные бюсты. Но несмотря на строгий и даже аскетичный стиль, в кабинете уютно: горит камин, на его мраморной полке расставлены фарфоровые вазы, кубки и прочие безделушки, а возле высокого зеркала над камином развешаны небольшие портреты. С них смотрят совершенно обычные, домашние лица, на которые приятно взглянуть хозяину кабинета, это его близкие друзья или родственники.

И только два портрета в комнате – совершенно иные, парадные, написаны в полный рост. Они висят друг подле друга, в простенках между высокими окнами. Приглядевшись повнимательнее, становится понятно, что на обоих портретах изображен один и тот же человек, только на правом он в зрелых годах, а на левом – гораздо моложе, практически юноша. И если на первом из них мы видим его в дорожной фуражке и простом сюртуке с эполетами, что лишь смутно позволяет догадываться о роде его занятий (если, конечно, не обращать внимание на лицо, известное всей Европе), то нарисованные на втором портрете Андреевская лента, мундир лейб-гвардии Семеновского полка и особенно парчовая коронационная мантия с двуглавыми орлами, обитая горностаевым мехом, искрящаяся золотым шитьем, а потому столь сильно контрастирующая со скромной окружающей комнатной обстановкой, не оставляет никаких сомнений: перед нами русский царь, самодержец, изображение которого какими-то причудливыми капризами судьбы оказалось в этом кабинете, в самом сердце республиканской Швейцарии.

Окна кабинета до самого потолка и дверь, выходящая на террасу, открывают вид в сад. Стоит ранняя весна, голые ветви деревьев раскачивает ветер, дующий с гор вниз к озеру. Сад раскинулся на краю высокого холма, по другую сторону оврага от него, внутри городской стены, возвышается огромный готический собор – памятник темных времен, когда город находился в руках церковных властей, в нем пылали костры, на которых сжигали ведьм, а свободолюбцев бросали в сырые камеры местного замка. Но тьма рассеялась перед светом Разума, теперь свободолюбцы правят в городе, и наш хозяин – один из них.

Отведем взгляд от собора, и взору с вышины холма открывается бесконечная водная гладь. Край озера, вдоль которого мы смотрим, теряется в дымке: где-то там вдали, в полусотне километров – Женева, через которую воды озера стремятся к океану, изливаясь мощным потоком, прозрачной до синевы и быстрой рекой Роной. Озеро похоже на полумесяц или серп. Женева расположилась в самом его острие, а ровно посредине серпа, возвышаясь над озером, лежит Лозанна, откуда мы сейчас, вглядываясь в окна рабочего кабинета, и любуемся окрестностями. Если же посмотреть на противоположный берег озера, то он – в отличие от просторного вида в сторону Женевы – покажется довольно близким, хотя именно здесь озеро имеет наибольшую ширину, почти пятнадцать километров. Расстояние это скрадывается от того, что на другом берегу полнеба закрывает огромный массив Савойских Альп. Это – горный край Шабле с вершинами вплоть до трех тысяч метров над уровнем моря. Их отроги круто спускаются к водам озера, а в мартовскую прохладную и ветреную погоду большая часть этих гор еще покрыта снегом. Хозяин кабинета любит и ценит горы, немало времени он там провел в прогулках по каменистым тропинкам, наслаждаясь красотами природы. Вот и сейчас, стоит ему лишь перевести взгляд, и из окружающей его городской суеты он тут же уносится мыслями к любимым вершинам (как тут не вспомнить, что его «женевский сосед», Вольтер, в конце жизни приказал вырубить целую группу деревьев в своем имении, чтобы они не загораживали ему вид на Монблан). Не случайно наш хозяин приобрел дом на столь возвышенном месте, и к тому же не в самом городе, а в лозаннском предместье Мартерей, где можно себе позволить содержать сад, выращивать цветы и фрукты, к чему он всю жизнь питал склонность. Счастливый образ жизни, и кажется, он это заслужил!

Но пока до расцвета природы еще далеко. В холодную погоду хозяина мучает жестокий ревматизм, от которого он страдает уже двадцать лет. Сейчас ведь ему давно перевалило за восемьдесят. В такие дни, как сегодня, его солидную деревянную кровать ставят прямо у горящего камина, чтобы старик мог согреться. Сюда, к самой кровати, напротив камина, перенесли и кофейный столик, пару стульев и уютное кресло, в котором можно дремать, глядя как трещат поленья в очаге. Но тут же, слева от камина, в углу кабинета под окном стоит и рабочий стол, до которого от кровати всего несколько шагов. Старик преодолевает их, несмотря на боль и общую слабость. Возраст и болезни не только не освобождают его от работы, но лишь заставляют трудиться еще больше, сколько хватает сил, чтобы успеть завершить замысел.

Старик хранит сокровище. Оно спрятано совсем неподалеку, в этой же комнате, но хозяин кабинета боится, что после смерти будет потерян ключ к обладанию этим сокровищем, ключ, которым владеет только он и который он пока еще никому не смог передать. Именно поэтому он вновь берется за перо. На настольном пюпитре лежит рукопись (очередная, в ряду других, подготовленных ранее), которая должна послужить указанием для тех, кто захочет узнать о сокровище. Старик работает над своим замыслом уже много лет, и это поддерживает в нем жизнь, потому что позволяет вновь и вновь обращаться к тому, кто за все долгие прожитые годы был источником самых сильных из когда-либо испытанных им чувств – и радостей, и страданий, и поражений, и побед.

Вот и сейчас, когда старик поднимает голову, он смотрит на бюст, стоящий на шкафу, рядом с античными мудрецами, Периклом и Марком Аврелием. Бюст закрыт траурной вуалью, но сквозь нее легко различить знакомые черты того же человека, который изображен на портретах между окнами. В прежние годы старик часто разговаривал с мраморным изваянием, и даже казалось, что слова долетают и до живого Государя. Сейчас же между ними пролегла пропасть, перешагнуть которую можно лишь с прощальным вздохом. Старик давно готов к этому воссоединению: он знает, что только так вновь обретет человека, которого искренне и сильно любил. Но теперь еще рано, он еще не все сделал, чтобы передать свое сокровище. Кому? Для кого? Чем больше старик об этом думает, тем лучше понимает, что готовит это не для себя, и даже не только и не столько для своей родины, Швейцарии, но совсем для другой, огромной далекой северной страны. Для России. Именно для нее он продолжает работать вплоть до последнего дня своей жизни. И вот этот день наступил…

Фредерик-Сезар Лагарп умер в своем доме в Лозанне 30 марта 1838 года[1]. Ровно недели ему не хватило, чтобы дожить до 84 лет. За эти годы он неоднократно исполнял множество различных общественных и государственных функций: например, был любителем-натуралистом, основал местный музей, сочинял политические памфлеты и школьные учебники, выступал адвокатом в суде, участвовал в дипломатических переговорах, заседал в парламенте и даже одно время (по его собственному выражению) «был наделен верховной властью» над всей Швейцарией. И все же, заботясь об интересах собственной родины, занимаясь развитием науки, образования и прочими общеполезными делами, он считал главным во всей своей жизни только одно – его личную связь с российским императором Александром I, их дружеские отношения, взаимное доверие, общность мировоззрения, ибо взгляды последнего во многом были сформированы самим Лагарпом. Эту связь создали многие недели и годы, проведенные ими вместе – сперва, когда Лагарп находился в роли учителя и воспитателя Александра I, а затем, когда стал его искренним и близким другом. Памятником этой связи явилась огромная по своему объему переписка – сотни и даже тысячи страниц, которые состоят большей частью из писем самого Лагарпа, но содержат также и эмоциональные, задушевные и притом важные по своему политическому содержанию письма Александра. Это и было настоящее сокровище, которое Лагарп хотел передать будущим поколениям.

После скоропостижной смерти российского императора в 1825 году Лагарп начал кропотливую работу по упорядочиванию, копированию и комментированию всей переписки, мечтая, что когда-нибудь она будет опубликована в полном объеме. В последние месяцы жизни эта работа приобрела форму мемуаров, которые Лагарп выстраивал, отталкиваясь от текста своих писем к Александру I и разъясняя стоявшие за ними обстоятельства и суждения. По свидетельству друзей, навещавших старика, Лагарп трудился по пятнадцать часов в сутки, а на последней из сохранившихся страниц рукописи стоит дата – март 1838 года. Швейцарец надеялся, что оставляемые им материалы будут особенно важны именно для русского читателя, поскольку «смогут пролить свет на некоторые события современной истории» и «покажут, что именно задумано и предпринято было для скорейшего просвещения пятидесяти миллионов, населяющих обширную территорию Российской империи». Отмечал он значение этой переписки и для характеристики личности Александра I. О ней свидетельствовали не только собственные письма императора, среди которых по мнению Лагарпа были такие, «какие достойны отлиты быть в золоте», но и письма самого Лагарпа к Александру. «Бесспорно, он был сделан не из того теста, что все прочие государи, раз в течение трех десятков лет дозволял простому гражданину адресовать себе письма, кои предлагаются ныне вниманию читателя и в каждой строке коих видна откровенность, даже между равными редкая», – писал Лагарп в одном из вариантов рукописного предисловия к собранию писем.

Однако после смерти Лагарпа это сокровище так и осталось лежать под спудом. Его публикация была отложена на многие десятилетия вперед, а вместе с этим исчез и интерес к фигуре Лагарпа и исторической роли, сыгранной им для России и Швейцарии. Точнее, этот интерес периодически возрождался, заставляя помнить это имя и даже включать его в учебники истории, но затем по целому ряду причин угасал.

Одной из главных причин была недоступность материалов Лагарпа для исследователей. Как уже говорилось, старику не удалось передать ключ от своего сокровища в надежные руки. Хотя его душеприказчик, профессор Шарль Моннар уже в 1838 году пообещал публике скорый выход в свет его «Мемуаров» вместе с перепиской с Александром I и «другими частями рукописей г-на Лагарпа, более или менее близкими к мемуарам», но эта публикация не состоялась. Причиной стала размолвка Моннара и вдовы Лагарпа. После же ее смерти в 1857 году бумаги перешли в руки близких родственников Лагарпа, семейства Моно и в течение ста лет хранились недалеко от Лозанны, в городке Морже на берегу Женевского озера, без каких-либо попыток их публикации.

Правда, в 1867 году глава семьи, Анри Моно-Форель, сделал важный публичный шаг. Он предложил безвозмездно вернуть все автографы членов Императорского дома, хранившиеся в собрании Лагарпа, обратно в Россию. Тогдашний наследник российского престола и почетный председатель Императорского Русского исторического общества, великий князь Александр Александрович (будущий Александр III) с благодарностью принял эту коллекцию. Так в российских архивах оказались написанные Лагарпу письма Александра I, Николая I, великих князей Константина Павловича и Михаила Павловича, императриц Елизаветы Алексеевны, Марии Федоровны и др. Письма Александра I к Лагарпу вскоре впервые были опубликованы в «Сборнике Русского исторического общества» за 1870 год (но не все – наиболее острое в политическом смысле письмо, сообщавшее учителю, что его ученик намерен отказаться от самодержавных прав и даровать России конституцию, было опущено).

В очевидной взаимосвязи с этой публикацией в Швейцарию отправился профессор Санкт-Петербургского университета Михаил Иванович Сухомлинов. Ему (единственному из профессиональных историков вплоть до середины XX века!) тогда разрешили прочитать бумаги Лагарпа в семейном архиве Моно – в виде исключения, в знак особого уважения к России (и лишь по предъявлении Сухомлиновым особой бумаги из русского посольства). Итогом работы ученого стала вышедшая в свет в 1871 году небольшая, объемом примерно в сто страниц биография «Фридрих-Цезарь Лагарп, воспитатель императора Александра I», которая почти на полтора века вперед оставалась единственным фундаментальным научным произведением, специально посвященным жизни царского наставника.

Почему же в самой Швейцарии ученые не приступили к изучению такого богатого архива? Как только что было сказано, этому, безусловно, мешала закрытость собрания для внешних исследователей, а также огромный объем новых исторических источников, которые предстояло вводить в научный оборот. Такое количество материалов, отмечал Сухомлинов, несмотря на то, что они были «сохранены Лагарпом в величайшем порядке», пугало «даже охотников до архивных работ».

Но была и более веская причина, которую угадал еще Сухомлинов и которая долгое время не утрачивала своей актуальности, поскольку была тесно связана с политической жизнью Швейцарии. В ее контексте фигура Лагарпа слишком многими действующими политиками воспринималась негативно. Сама по себе его связь с самодержавной Россией еще не являлась достаточной заслугой в глазах местных властей (пусть даже – как мы еще не раз обсудим – именно российское самодержавие помогло сохранить Швейцарию и придать ей нынешние границы по окончании Наполеоновских войн). Напротив же, упорная вражда, которую Лагарп, как уроженец франкоязычной земли Во на берегу Женевского озера, питал к немецкоязычному кантону Берн – крупнейшему в Швейцарии и некогда владевшему землей Во, воспринималась в условиях швейцарского федерализма второй половины XIX века не столько анахронизмом, сколько угрозой вновь разбудить противоречия, которые были сглажены за последние десятилетия.

Самое же главное, что в своей политической деятельности Лагарп выступал сторонником сильной единой власти, которая одна только и может обеспечить надлежащее развитие законодательства, народного просвещения и прочих государственных институтов в своей стране. Собственно, обсуждению этих принципов посвящена значительная часть его переписки с Александром I. Оставаясь с ранней молодости и до последнего вздоха горячим сторонником либеральных ценностей, гражданских свобод, образования людей через науки и искусства, Лагарп видел путь к достижению этого через унитаризм, то есть единое для всех швейцарских кантонов государственное устройство во главе с центральными органами власти и (возможно) даже с президентом, наделенным широкими полномочиями. Именно в этом направлении он пытался переустроить Гельветическую республику (1798–1803) в то время, когда сам находился у ее руля. Однако после поражения республики история Швейцарии свернула в иную сторону: здесь победил федерализм, с главенством местных органов власти над центральными, которым они делегируют лишь небольшую часть своих полномочий. В последующей истории Швейцарии (вплоть до сегодняшнего дня) федерализм был объявлен священным принципом, залогом благополучного развития этой страны. Гельветическая же республика рассматривалась как подлежащий забвению эксперимент – неудачный и небезопасный для будущего, к тому же осуществленный под чужеродным влиянием революционной Франции. А в том, что Франция вмешалась во внутренние швейцарские дела, обвиняли опять-таки деятелей Гельветической республики, и не в последнюю очередь – Лагарпа.

Поэтому в конце XIX – начале XX века о Лагарпе больше вспоминали и писали в России, чем в Швейцарии. В 1888 году вышел научно-популярный очерк Б.Б. Глинского «Республиканец при русском дворе» (основанный на источниках, опубликованных Сухомлиновым). В 1897 году был издан первый том фундаментальной биографии императора Александра I, в котором его автор, начальник Николаевской инженерной академии генерал-лейтенант Н.К. Шильдер много места уделил личности Лагарпа как воспитателя царя, а также впервые опубликовал то самое письмо Александра I к Лагарпу о конституции для России, которое до этого считалось семейной тайной Дома Романовых. В Швейцарии же в 1902 году неким Луи Шнейдером была опубликована (на французском языке, без указания автора) многостраничная монография о Лагарпе под заголовком «Воспитатель принца». Ее главным достоинством явилось то, что благодаря ей швейцарцы впервые подробно узнали о ранее неизвестных им подробностях взаимоотношений Лагарпа и Александра I, однако издатель не имел возможности работать с первоисточниками и приводил цитаты из писем Лагарпа в обратном переводе с русского языка (!), пользуясь материалами из книг Сухомлинова и Шильдера.

Между тем в это же время было сделано поразительное открытие – оказывается, подлинные письма[2], написанные Лагарпом российскому императору, нашлись в России! Император Николай I распорядился передать эти письма на секретное хранение: при всем том уважении, которое он действительно питал к старому республиканцу, царь посчитал, что содержание писем Лагарпа может представлять опасность для самодержавного государственного строя. Честь сломать печати с засекреченных портфелей с оригинальными рукописями Лагарпа выпала Н.К. Шильдеру (с разрешения императора Николая II) в апреле 1899 года – уже после того, как он выпустил в свет биографию Александра I, где мог бы эти письма использовать. Поэтому единственным из дореволюционных русских историков, которому удалось поработать с подлинными письмами Лагарпа, стал внук Николая I – великий князь Николай Михайлович, издавший в 1912 году новые материалы к биографии Александра I, куда было включено и некоторое количество текстов Лагарпа.

После падения монархии хранившиеся в архивах личные бумаги российских императоров надолго выпали из поля зрения отечественных историков, таким образом в России Лагарпа ждал новый период забвения. Что касается Швейцарии, то в 1920-х годах внучатый племянник жены Лагарпа, Артур Бётлингк, получил доступ к семейному архиву Моно в Морже и на его основе выпустил жизнеописание царского наставника, до настоящего времени остающееся во многих отношениях наиболее полным в зарубежной историографии. Правда, письма и записки Лагарпа Бётлингк цитировал в собственном переводе на немецкий язык, причем для автора важно было лишь передать их общее содержание, без указания точных дат писем и их общего контекста[3].

В 1938 году в Лозанне отмечалось столетие со дня смерти Лагарпа, к которому в «Водуазском историческом вестнике» вышла подборка статей местных историков, среди прочего затрагивавших и отношения Лагарпа с Россией (без обращения к оригинальным документам). И только в 1947 году наследники семейства Моно передали, наконец, бумаги Лагарпа в Кантональную и университетскую библиотеку Лозанны, где они хранятся и сегодня. На следующий год Большой совет кантона Во распорядился начать их разбор, «имея в виду публикацию», но дело вновь пошло очень медленно. Только с 1973 года благодаря финансированию со стороны Федерального научного фонда началось систематическое изучение наследия Лагарпа, результатом которого стала публикация его корреспонденции с Александром I и другими членами Императорской фамилии на французском языке в трех томах, выполненная лозаннским профессором Жаном Шарлем Бьоде и его ассистенткой Франсуазой Нико и вышедшая из печати в 1978–1980 годах. Этот колоссальный труд осуществил качественный прорыв в исследовании данного комплекса источников, резко повысив к ним интерес историков. Профессор Бьоде стоял у истоков и следующего крупного научного проекта – четырехтомного издания переписки Лагарпа за период Гельветической республики, которое выходило с 1982 по 2004 год.

Тем самым к началу XXI века была освоена основная база исторических источников, позволяющая изучать жизнь, деятельность, политические и общественные взгляды Фредерика-Сезара Лагарпа. Он, наконец, вошел в пантеон славных имен «отцов Отечества» у себя на родине, в кантоне Во, ярким свидетельством чего стала посвященная Лагарпу широкомасштабная международная научная конференция, прошедшая в конце октября 2009 года и получившая поддержку со стороны как местных кантональных властей, так и российских дипломатов в Швейцарии[4]. Эта конференция дала импульс и совместному российско-швейцарскому научному проекту, который осуществлялся в 2011–2017 годах и главным результатом которого явилось полное издание переписки Лагарпа и Александра I на русском языке в трех томах, с привлечением дополнительных материалов из российских и швейцарских архивов, подробными комментариями, указателями и т. д. Руководителями проекта были автор настоящей книги и профессор Лозаннского университета Даниэль Тозато-Риго. Под началом последней в конце 2010-х годов также было предпринято важное издание источников в электронном виде (на сайте lumieres.unil.ch) – там опубликованы письма Лагарпа к его ближайшим друзьям А. Полье и А. Моно, а также воспроизведена рукопись тех самых мемуаров, над которыми Лагарп работал в конце своей жизни.

Итак, можно сказать, что к сегодняшнему дню «завещание Лагарпа» в отношении судьбы его бумаг, наконец, исполнилось. Подготовленная им к обнародованию переписка, а также другие сопровождающие ее документы и материалы полностью доступны для историков и находят своих исследователей. При этом Лагарп по-прежнему остается уникальной в истории фигурой, неразрывно и самым тесным образом соединяющей русскую и швейцарскую историю. Поэтому впервые написать современную научную биографию Лагарпа – это не только весьма благодарный труд, но и почетная обязанность историка.

Для автора данной книги это еще и очень личная история. Вряд ли здесь уместно вдаваться во все перипетии, связывающие автора с его героем. Нужно лишь сказать, что на этом пути автору помогали десятки людей, каждому из которых он чрезвычайно признателен. Но с особой теплотой слова благодарности хочется высказать моему многолетнему соавтору и соработнику, профессору Даниэль Тозато-Риго, благодаря которой я смог погрузиться в тематику швейцарской истории и ее связей с Россией; Оливье Мёвли, организатору нескольких международных конференций в Лозанне, на которых неизменно звучала тема Лагарпа; почетному консулу Российской Федерации в Лозанне г-ну Фредерику Паулсену, который великодушно предоставил финансирование для выполнения исследовательских работ в Швейцарии, а также руководителю его аппарата, советнику Сергею Косенко за неоценимую дружескую помощь и содействие. Часто воспоминания уносят автора в далекое лето 2009 года, когда у него оформилась дерзкая мысль о полной публикации переписки Лагарпа и Александра I на русском языке, и перед глазами неизменно встает первый разговор в Лозанне, в маленьком университетском «шато Дориньи», с мадам Франсуазой Нико, которая тогда горячо поддержала эту идею и ободрила автора, за что он ей навсегда благодарен. И конечно, самые теплые слова, как всегда – в адрес человека, который на протяжении многих лет разделял вместе с автором его «страсть» к текстам Лагарпа: это замечательный историк, филолог и переводчик, ведущий научный сотрудник ИВГИ РГГУ, Вера Аркадьевна Мильчина. Благодаря ей Лагарп теперь может изъясняться с современным читателем на русском языке, в надежде на понимание и сочувствие.

Глава 1

Страна альпийской свободы

Биография Лагарпа теснейшим образом связана с историей его родины. При этом не устаешь поражаться – каким же образом он смог проложить мост между своей страной и Россией, если маленькая горная республиканская Швейцария, как кажется, во всем противоположна огромной равнинной самодержавной империи?

Для ответа на этот вопрос нужно познакомиться с уникальными особенностями истории Швейцарии и ее общественной жизни – особенностями, сделавшими ее важным феноменом в масштабах истории Европы в целом, а также сформировавшими знаменитый «швейцарский миф», в котором в конечном итоге и коренится объяснение того, как Лагарп оказался на берегах Невы[5].

Швейцария и ее миф

Швейцария – не просто горная страна, но самим своим возникновением она обязана горам, а именно Альпам. Огромной дугой длиной свыше тысячи километров эта каменная стена отделяет Западную и Центральную Европу (земли Франции, Германии, низменной Австрии) от Италии, одной стороной упираясь в Лигурийское, а другой – в Адриатическое море. Высота отдельных горных массивов превышает четыре тысячи метров над уровнем моря. Такие вершины покрыты вечными снегами, откуда вниз спускаются ледники – в разное время то отступавшие, то наращивавшие потоки льда, который заполнял целые долины, как это было и в период жизни Лагарпа, то есть во второй половине XVIII – первой трети XIX века (окончание так называемого «малого ледникового периода» в климатической истории Европы).

Преодолеть эту стену было трудно, особенно с запада, где даже вдоль берега Лигурийского моря горы обрывались вниз такими крутыми склонами, что по ним можно было проложить только узкие тропинки (так называемые «карнизы»), постоянно подверженные обвалам[6]. Неудивительно, что об Альпы разбивались потоки племен, двигавшихся по Европейскому материку в III–I тысячелетиях до н. э. Некоторым племенам все же удавалось найти горные проходы и достичь плодородных земель Апеннинского полуострова: следы различных волн таких переселений археологи находят в культуре загадочных этрусков, а затем собственно у италиков (то есть будущих римлян), которые, несомненно, пришли на полуостров из-за Альп. Но многих останавливали каменные преграды, и тогда они расселялись у западных и северных предгорий Альп или в некоторых речных долинах и по берегам озер, где можно было заниматься сельским хозяйством, охотой и рыбной ловлей. Такую участь для себя избрали кельты (у римлян известные под именем галлов). Впрочем, в IV–II веках до н. э. отдельные нашествия галлов не раз угрожали Риму, а их племена даже временно сумели закрепиться на севере Италии, но затем римляне перешли в планомерное наступление и к рубежу II–I веков до н. э. достигли южных границ Альп с дальнейшей целью взять под контроль основные проходы через них для обеспечения безопасности своего государства.

В этот период и начинает формироваться ядро швейцарской истории, для которой очень хорошо подходит известное русское выражение «история с географией» – только в самом буквальном смысле. Ведь и зарождение, и дальнейшие импульсы развития истории Швейцарии диктуются самой природой, ибо непосредственно связаны с торговыми и военными путями через Альпы.

Чтобы лучше себе их представить, опишем точнее географическое положение Швейцарии в самом центре альпийской горной системы. Если взглянуть на карту, то заметно, что хребты идут здесь практически параллельно друг другу, с юго-запада на северо-восток, а между ними выделяются две гигантские «трубы» – протянувшиеся на десятки километров долины, некогда выкопанные ледниками так, что обрамляющие их горы на тысячу и более метров превосходят дно. Это – долины Роны и альпийского Рейна. На карте кажется, что одна из них продолжает другую, но это лишь иллюзия, которая происходит оттого, что истоки Роны и так называемого Переднего Рейна находятся всего лишь примерно в 25 км друг от друга, причем большая часть этого расстояния преодолевается вдоль верховий Ройса – еще одной важной альпийской реки.

Несмотря на близость истоков, дальнейшая судьба у каждой из трех рек разная. Долина Передного Рейна продолжает идти по направлению на северо-восток, причем ее северный склон образует хребет Гларнских Альп, а с юга к ней выходят несколько массивов, принадлежащих сейчас кантону Граубюнден. У города Кур альпийский Рейн плавно поворачивает на север и практически по прямой линии направляется к Боденскому озеру. Далее Рейн покидает это озеро у города Констанца, течет на запад, образуя северную границу Швейцарии, возле Базеля встречается с Юрскими горами и оттуда, уже на север, продолжает путь к Северному морю.

Нетерпеливый же Ройс в 10 км от истока Рейна решает направиться по кратчайшему пути на север, через знаменитое ущелье Шёлленен, после которого устремляется в Фирвальдштетское озеро, о котором речь впереди, вытекает оттуда в Люцерне и продолжает, почти не отклоняясь, придерживаться северного направления, чтобы затем слиться с водами реки Ааре, недалеко от места, где эта последняя впадает в Рейн (в 50 км к востоку от Базеля)[7].

А вот долина Роны, напротив, от общего района истоков всех рек полого спускается в противоположную сторону, к юго-западу, причем ее «труба» имеет наибольшую длину, разделяя Бернские и Валлисские (они же – Пенинские) Альпы, ограничивающие эту долину с севера и с юга соответственно. В районе города Мартиньи Рона вдруг делает поворот под прямым углом, в северо-западном направлении, и Бернские Альпы с удивлением ее пропускают, чтобы, обогнув их, она смогла бы влиться в Женевское озеро, откуда дальше Рона течет уже по территории Франции и впадает в Средиземное море к западу от Марселя. Так, из небольшого географического пятачка расходятся реки, принадлежащие бассейнам разных морей, устья которых находятся в тысячах километров друг от друга!

Именно с путями вдоль Рейна, Ройса и Роны связаны исторические события, постепенно создававшие предпосылки для возникновения швейцарского государства. Точнее, Ройсу в этом ряду придется подождать – слишком крутым и отвесным сперва казалось пробитое им ущелье Шёлленен, чтобы наладить по нему дорогу. Однако и этот путь сыграет в истории Швейцарии свою роль, и притом ключевую!

Пока же в античную эпоху существуют две дороги, имеющие большое экономическое и стратегическое значение для Римской республики, а затем империи. Первая из них соединяла итальянскую долину Аоста (получившей свое название по основанной здесь римлянами колонии Augusta Praetoria) с долиной Роны через перевал, который на латинском языке назывался Mons Jovis («гора Юпитера»), но в Средние века приобрел другое, более привычное для нас наименование – Большой Сен-Бернар. Эта дорога пересекала Пенинские Альпы и, достигнув Роны, попадала в область кельтского племени седунов, которых римляне покорили, а на месте их поселения Октодурум (будущий Мартиньи) уже при императоре Клавдии основали колонию Forum Claudii Vallensium[8]. Далее, выйдя к Женевскому озеру, основная дорога шла по его северному берегу, где находились кельтские города Лузонна (будущая Лозанна) и Генава (будущая Женева). В этих поселениях, как и дальше к северу от озера проживали гельветы – многочисленное кельтское племя, периодически угрожавшее римлянам. Самое известное столкновение, безусловно, произошло в 58 году до н. э., ибо в нем участвовал Юлий Цезарь, описавший его в своих «Записках о Галльской войне»: огромная масса гельветов, сотни тысяч человек решили вторгнуться в римские владения через Генаву, но Цезарь сумел этому воспрепятствовать и в том числе разрушил единственный мост, проложенный под стенами Генавы над глубокой и быстрой Роной[9].

Географически область обитания гельветов совпадала с так называемым «Швейцарским плато», наиболее плодородной и благоприятной в климатическом отношении холмистой равниной шириной около 50 км и общей протяженностью в 300 км, расположенной между отрогами северных хребтов Альп и идущим параллельно им (то есть также с юго-запада на северо-восток, от нынешних Женевы до Базеля) массивом Юры. Многие кельтские поселения на плато в будущем станут городами родины Лагарпа – земли Во, о чем свидетельствуют их названия: например, Ивердон – от латинизированного кельтского Эбуродунума. В центре плато расположится и столица гельветов той поры, когда после 15 года до н. э. они полностью признают над собой власть Рима – город Авентикум (от кельтской богини Авентии), который впоследствии также будет принадлежать кантону Во. Быстрое развитие этого города в I–III веках н. э. показывает успешный процесс романизации гельветов, то есть принятия ими латинской культуры и образа жизни. За их территорией в это время уже закрепилось устойчивое название – Civitas Helvetiorum, с последней четверти I в. н. э. она стала частью новой римской провинции Верхняя Германия.

Неудивительно, что в эпоху Просвещения название «Гельвеция» вновь оказалось востребованным тогда, когда нужно было описывать успехи Швейцарии в области культуры: при этом данное понятие включало в себя всех швейцарцев независимо от языка или вероисповедания. От него проистекает и современное официальное наименование страны – Confederatio Helvetica (CH). Применительно же к биографии Лагарпа стоит отметить, что тот, несомненно, чувствовал свою связь с «землей гельветов», на которой родился, а также с античным миром, который впервые принес сюда очаги цивилизации – например, всего в 12 км от места рождения Лагарпа располагалась основанная Юлием Цезарем на берегу Женевского озера колония Julia Equestris (кельтский Новиодунум, современный Ньон), где сохранились руины форума, амфитеатра и римской базилики.

Итак, дорога из Италии через Сен-Бернар в долину Роны и далее к Женевскому озеру привела нас в конечном итоге в землю, населенную латинизированными гельветами, с несколькими крупными и множеством мелких городов, в одном из которых столетия спустя родится герой этой книги, Фредерик-Сезар Лагарп. Взглянем теперь на другую римскую дорогу, пролегающую через восточные области Швейцарии, ибо данный регион также сыграет определенную роль в жизни героя.

Основная римская дорога через перевал Юлир (а также ее более короткие, но трудные варианты через соседние перевалы Септимер и др.) связывает северный берег озера Комо и долину альпийского Рейна, куда она выходит непосредственно к крупнейшему местному центру – городу Кур (латинское название Curia). Поселение на его месте существовало еще около 4500 года до н. э., из-за чего Кур сегодня носит гордое имя «старейшего города Швейцарии». Здесь на пологом берегу речки Плессур, примерно в 2 км от ее нынешнего впадения в Рейн, возник рынок, а на противоположном берегу, на гребне скалы, римляне выстроили укрепленный замок после того как в 15 году до н. э., вследствие знаменитого альпийского похода Тиберия и Друза, пасынков императора Августа, эта область была присоединена к Римской империи.

Местное население называло себя ретами. Их происхождение вызывает споры, чаще всего родственными узами их связывают с этрусками[10]. От наименования племен возникло название римской провинции Raetia (Реция), северные границы которой через несколько десятилетий отодвинулись вплоть до Дуная, а потому в начале IV века альпийская часть провинции была отделена от остальной и стала называться Реция Прима, ее наместник разместился в замке Кура. Реты так же, как и гельветы, подверглись успешной романизации, но при этом частично сохранили и местные диалекты благодаря наличию в регионе слабо связанных между собой горных долин. Впоследствии эти диалекты составили основу ретороманского (иначе – романшского) языка, одного из четырех государственных языков Швейцарии.

Одним из важных следствий романизации альпийского населения явилось распространение здесь христианства. В конце IV века епископские кафедры уже были основаны в Женеве, Октодуруме (Валленсиуме) и Куре. В V веке появляется «епископ гельветов», местом пребывания которого сперва был Авентикум, а с конца VI века – Лозанна; тогда же епископ Октодурума переехал в лежащий несколько выше по течению Роны замок над городом Седунум (современный Сьон, его латинское название напоминало о некогда жившем здесь кельтском племени). В долине Роны появляется и первый святой покровитель Альп: им стал Маврикий, предводитель Фиваидского легиона, который вместе с другими солдатами из Фив, принявшими христианство, был послан сюда для подавления местного населения, но отказался наказывать единоверцев-христиан – и тогда по приказу императора Максимиана был казнен вместе с 6600 солдатами[11]. В предании сообщается, что произошло это около 290 года н. э., там же говорится об обретении реликвий Св. Маврикия первым епископом Октодурума и начале его почитания в конце IV века. В 515 году на месте мученической казни и захоронения святого было основано аббатство Сен-Морис – у подножия отвесной горы, на Роне, примерно в 25 км от ее впадения в Женевское озеро[12].

Характерно, что упомянутые епископства возникали в центрах власти римских наместников и тесно были с ними связаны: например, епископская базилика в Куре была построена не внизу в городе, а на скале возле римского замка. В случае же ослабления римской власти епископства зачастую перенимали ее функции и стремились сохранить единство подвластной территории.

Кризис и последующее падение Римской империи наступили в эпоху Великого переселения народов (IV–VI века), которая для альпийского региона одновременно означала и полную смену населения, а точнее, растворение прежних латинизированных племен в массе пришлых народов – германцев. Уже в 401 году римские легионы были выведены из альпийских областей обратно в Италию. В 443 году полководец и дипломат Флавий Аэций в отчаянных попытках обеспечить безопасность северных границ Римской империи дал разрешение проживавшему на Среднем Рейне воинственному германскому народу бургундов, значительно пострадавшему от армии гуннов (эти события нашли отражение в «Песни о Нибелунгах»), переселиться ближе к Италии, чтобы защищать ее. Бургунды основали свое королевство на территории современной Юго-Восточной Франции, сделав одной из его столиц Женеву. При этом вся земля гельветов и долина Роны также были включены в это королевство и заселены бургундами. Одновременно другой германский народ – аламанны – путем ряда вторжений покорил Рецию (то есть долину альпийского Рейна), стремясь вытеснить бургундов из северо-восточной части Швейцарского плато.

В VI–VIII веках и те и другие объединились под властью империи франков. По Верденскому разделу этой империи в 843 году владения аламаннов были отнесены к Восточному Франкскому королевству (будущая Германия), а бургундов – к Лотарингии. Последняя вскоре распалась на части, и в 888 году образовалось независимое королевство Верхняя Бургундия, объединившее земли по обе стороны Юрских гор, а также на обоих берегах Женевского озера, долину Роны и западные альпийские предгорья. Со стороны Германии ему противостояло Швабское герцогство, населенное аламаннами. Граница между ними формируется постепенно: на Швейцарском плато аламанны смогли занять бассейны рек Ройса и Ааре, а также их горные долины (область будущей центральной Швейцарии).

Так примерно к началу XI века возникла одна из самых основополагающих, хотя и не обозначенных на политической карте, границ внутри Швейцарии. Дело в том, что аламанны говорили на диалектах верхненемецкого языка, тогда как бургундская знать перенимала латинизированную культуру местного населения, где сохранялись романские диалекты (на место которых в итоге придет французский язык). Раздел между областями употребления немецких диалектов и французского языка в сегодняшней Швейцарии называется Рёштиграбен («картофельный ров»)[13]. Уже в Средние века принадлежность к той или другой стороне этого «рва» начала осознаваться как важный идентификатор в системе культурного опознавания «свой» – «чужой»: например, в немецких названиях Швейцарии появляются приставки «вален-» или «вельш-», чтобы подчеркнуть, что в этих местах живет романское население. Насколько глубоким окажется этот воображаемый «ров», мы очень скоро увидим и по биографии Лагарпа: в конце XVIII века для него отстаивание прав родной земли близко соединялось с защитой франкоязычной Швейцарии вообще – по его представлениям, униженной и угнетенной со стороны немецкоязычных кантонов.

Аламанны, многие столетия подряд сохранявшие у себя языческие традиции, потребовали и новых усилий по христианизации региона. Для этих задач специально в VI веке было основано епископство в Констанце на Боденском озере. К рубежу VI–VII веков относят символическое событие: южных берегов Боденского озера достиг бродячий ирландский монах-миссионер и при добрых предзнаменованиях соорудил в небольшом ущелье келью, в которой поселился уединенно; дрова для костра ему приносил медведь, которого тот кормил. Святой Галл (так звали монаха) почитался местными жителями и после кончины, а в 719 году приехавший из Кура священник основал на месте его кельи монастырь. Первыми его насельниками также стали выходцы из бывших земель ретов, подчеркивая тем самым, что именно оттуда в данную эпоху черпались христианские традиции для передачи германцам. Уже через несколько десятилетий монастырь Санкт-Галлен стал крупнейшим и богатейшим в альпийском регионе, получил права аббатства, которое, благодаря щедрым пожертвованиям аламаннской знати, владело большим количеством земли, изготавливало книги, содержало школу и больницу. В конце VIII в. была основана монастырская библиотека, превратившаяся в одну из самых представительных в Европе. На печати аббатства красовался тот самый медведь, который оттуда перешел и на герб всего церковного княжества Санкт-Галлен[14].

Вместе с германскими народами на территорию Швейцарии пришла феодальная система, то есть иерархическая условная собственность на землю и общину, что ее обрабатывает, каковыми «ленным» правами верховный сеньор наделял своего вассала (а тот мог передать их собственному вассалу) в обмен на службу. Приобрести лен могли только представители элиты, которые сформировали особое «благородное сословие» – дворянство. Род Лагарпов, владевший землей у Женевского озера с незапамятных времен, вполне мог быть дальним потомком бургундского дворянства (подробнее о фамилии Лагарпа будет рассказано ниже).

В 1033 году титул короля Бургундии перешел к императору Священной Римской империи (и сохранялся за ним вплоть до роспуска империи в 1806 году). Это означало, что бывшим бургундским владениям, как и территории некогда большого Швабского герцогства уготована общая для имперских земель судьба: они достаточно скоро раздробились на множество ленов, которыми владели имперские графы, а также признававшие верховную власть императора епископы, аббаты, вольные города и прочие сеньоры. В XII–XIII веках среди них выделились несколько феодальных династий (домов), которые были заняты «собиранием» и укрупнением подвластных земель. На юго-западе это был Савойский дом, непрерывно расширявший свои владения и к середине XIII века собравший в одних руках нижнюю долину Роны, оба берега Женевского озера и южную часть Швейцарского плато (будущую землю Во[15]). На севере Дому Цэрингенов, которым некоторое время принадлежали титулы герцогов Швабских и наместников Бургундии, удалось овладеть почти половиной Швейцарского плато, где они занялись как успешным основанием новых средневековых городов (Фрейбург в 1157 году, Берн в 1191-м), так и расширением и укреплением уже существующих (Цюрих, Золотурн). После смерти в 1218 году бездетного герцога Бертольда V Богатого из Дома Цэрингенов Берн, Цюрих и Золотурн получили права вольных имперских городов (и теперь уже сами могли выступать в роли сеньоров, приобретая земли); основные же владения Цэрингенов в Швейцарии перешли к графам Кибургам, которым до этого принадлежала территория между Боденским и Цюрихским озерами вплоть до нижнего течения реки Ааре.

Но едва Кибурги стали претендовать на роль крупнейших в регионе феодалов, как и их династия в 1263 году пресеклась, причем все их владения достались по наследству Дому Габсбургов. Этот графский род, возникший в Эльзасе, закрепился на рубеже X–XI веков на самом севере Швейцарии; их владения лежали между реками Ааре и Ройс, где был выстроен родовой замок Габсбург, собственно и давший название династии. В том месте, где Ройс вытекал из Фирвальдштетского озера, Габсбургами с конца XII века контролировался важный в экономическом отношении город Люцерн. После же присоединения больших территорий, принадлежавших Кибургам, Габсбурги смогли успешно выступить на европейской арене: в 1273 году глава Дома – граф Рудольф IV Габсбург – был избран королем Германии (под именем Рудольфа I) и в этом качестве занял престол Священной Римской империи германской нации (хотя и не венчался императорской короной). Следствием этого стал перенос основных интересов династии на восток: в 1276 году Рудольф I добился установления наследственных прав Габсбургов на Австрию, Штирию, Каринтию и Крайну. Своей постоянной резиденцией он сделал Вену.

Подчеркнем здесь, что в крупных феодальных объединениях земель в XIII веке еще нельзя видеть прототипы будущих национальных государств (даже если некоторые из их границ совпадают). Так, господство графов Савойских к северу от Женевского озера вовсе не говорит о том, что Савойя (воспринимаемая как будущая часть Франции) «завоевала» эти земли у швейцарцев, также как и владения Габсбургов отнюдь означают «австрийскую оккупацию» части Швейцарии (как только что было отмечено: напротив, австрийской эта династия стала благодаря тому, что сперва укрепилась в швейцарских землях). И хотя подобные грубые трактовки возникали лишь на самой ранней стадии распространения национального мифа, иногда они встречаются и до сих пор.

Таким образом, к концу XIII века значительная часть территории будущей Швейцарии была разделена между Савойским домом и Габсбургами, кроме них выделялись крупные земельные владения епископов Кура и Сьона, которым император предоставил права контроля за все теми же основными альпийскими перевалами, дороги через которые были проложены еще римлянами. Однако в первой половине XIII века появилась и новая дорога.

Еще римлянам под именем Adula Mons был известен перевал, который ведет из Левентинской долины в Италии, к северу от озера Лаго-Маджоре, в заключенную между альпийскими хребтами верхнюю часть долины реки Ройс (ее немецкое название Urserental, Урсерн, от латинского Ursaria, что можно перевести как «медвежья долина»). Однако путь оттуда дальше на север по пробитому Ройсом ущелью Шёлленен был невозможен, слишком отвесными оказались его склоны, а потому приходилось выходить через соседние перевалы (Фурка или Оберальп) в долины Роны и Рейна соответственно. Но около 1220 года местный кузнец (так гласит предание) изобрел новый способ передвижения по ущелью – через прилегающие к отвесной горной стене мосты. В скалах пробивались отверстия, куда вставляли поперечные балки, на которые были положены доски, а с внешней стороны балки удерживались на цепях, закрепленных наверху. В 1230 году в узком месте ущелья, за непроходимым водопадом был построен первый деревянный арочный мост через Ройс[16]. Технологии эти, скорее всего, были перенесены сюда из прилегающей верхней части долины Роны (Oberwallis), заселившая которую в Средние века народность аламаннского происхождения (Walser) занималась потом активным освоением соседних высокогорных альпийских долин, применяя для этого специальные строительные приемы (например, впервые прокладывая прямо на скалах водопроводы)[17].

С развитием возможностей пересечь ущелье Шёлленен, путь вдоль Ройса становится самым коротким и выигрышным как экономически, так и политически при движении из Германии в Италию, или наоборот. Для торговли весьма выгодным было то, что Ройс после ущелья образовывал расширяющуюся долину, которая примыкала к южной оконечности Фирвальдштетского озера, а оттуда вплоть до города Люцерн на северной оконечности озера почти пятьдесят километров пути товары можно было перевозить по воде. Военные же преимущества оценил уже император Фридрих II из династии Гогенштауфенов, который много сил посвятил объединению под одним скипетром Италии и Германии. Его войска не раз преодолевали альпийские проходы. В 1231 году он даровал охранявшим дорогу вдоль Ройса жителям общины Ури вольную имперскую грамоту, освобождавшую их от подчинения другим феодалам. Ури получил право иметь собственную печать, а его старейшины (ландамманы) стали выполнять функции правительственных чиновников и представлять общину на переговорах. В 1240 году такой же статус получила и община Швиц (она лежала на восточном берегу озера, где при желании также можно было высадиться на берег и продолжить посуху путь на север в сторону Цюриха). В то же самое время на высшей точке дороги, перед спуском в долину Урсерн, архиепископ Миланский повелел выстроить часовню в честь святого Годехарда, епископа Хильдесхаймского, от которой перевал получил свое новое имя – Сен-Готард.

Именно «Сен-Готардский транзит» и создал главные предпосылки для возникновения швейцарского государства. Так получилось, что альпийские земли Швейцарии, в отличие от многих других горных стран, не могли похвастаться богатствами недр: здесь не было серебряных или золотых рудников, и даже самые известные в этом регионе соляные шахты в низовьях долины Роны (Sel des Alpes) были открыты только в XVI веке. То есть для того, чтобы разбогатеть, жителям Швейцарии невозможно было, подобно гномам, вгрызаться внутрь гор[18]. Их бедные общины выживали за счет того немногого, что можно было вырастить на скудной горной почве, а также за счет домашнего животноводства, охоты и рыболовства. Однако вдоль торговых путей ситуация менялась: здесь горное население переходило к массовому разведению коз и коров, а их продукты – в первую очередь сыр – продавало на местных рынках как другим общинам, так и тысячам проходивших здесь в течение года купцов и других путешественников. Но если другие дороги, через Сен-Бернар или через перевалы Реции, уже сотни лет как контролировались церковной властью или феодалами, налагавшими на жителей крепостное право, то общинам вдоль Сен-Готардской дороги выпал счастливый жребий: императорская власть даровала им свободу (а в экономическом смысле это означало еще и возможность сохранения и преумножения доходов от торговли), и ее теперь стоило защищать.

Здесь, наконец, мы подходим к ядру национального мифа Швейцарии. Согласно ему швейцарское государство было основано решением «трех первоначальных кантонов» – Ури, Швица и Унтервальдена, и произошло это ради защиты от порабощения, олицетворением которого в альпийском регионе была власть Габсбургов. Представители этих «лесных земель» собрались на берегу озера[19], на небольшом лугу Рютли, до которого легко было добраться из каждой из земель, и там принесли клятву в вечном братстве и взаимной помощи в борьбе против тиранов, которые хотели бы управлять ими по произволу и отнять их свободу.

Швейцарский хронист XVI века Эгидий Чуди отнес это событие к 1307 году, но с конца XIX века историки начали связывать его с конкретным старейшим документом, подтверждающим союз общин Ури, Швица и Унтервальдена – так называемой «Союзной грамотой», датированной началом августа 1291 года[20]. В современной Швейцарии 1 августа ежегодно празднуется как день рождения Конфедерации.

Первый же развернутый письменный рассказ с упоминанием «клятвы на Рютли» (нем. Rütlischwur) находится в так называемой Белой книге Зарнена – рукописной хронике, составленной около 1470 года и являющейся основополагающим источником, из которого черпались истории, образующие швейцарский национальный миф. Именно здесь клятва на Рютли помещена в контекст угнетения местного населения назначенными Габсбургами чиновниками – фогтами. Жители трех «лесных земель» решили объединиться, готовя восстание против угнетателей, а проводником их воли выступил стрелок из Ури по имени Вильгельм Телль, который выстрелом из засады убил ненавистного фогта Германа Гесслера.

Так, благодаря Белой книге Зарнена с преданием об основании Швейцарии оказалась неразрывно связана ставшая еще более знаменитой на весь мир легенда о метком стрелке, Вильгельме Телле, и его чудесном выстреле в яблоко на голове у сына – такое наказание ему назначил за неподчинение требованиям властей жестокий Гесслер, который потом и поплатился за это жизнью. Легенда эта перешагнула рамки национального мифа и стала достоянием мировой литературы, когда в 1804 году легла в основу великого произведения – драмы Фридриха Шиллера «Вильгельм Телль»[21]. Чеканные стихотворные строчки клятвы на Рютли, написанные Шиллером (см. эпиграф к книге), сами по себе станут мифом в эпоху романтизма; сегодня их знает наизусть каждый швейцарский (да и немецкий) школьник.

Однако действительность, как это всегда бывает, вовсе не соответствовала мифу. Современная историческая наука отстаивает тезис о том, что швейцарское государство не было основано, но возникло постепенно, в ходе длительного процесса складывания союзов отдельных общин, областей и городов, который начался в XIII веке, но отнюдь не завершился. «Союзная грамота» 1291 года могла быть лишь одним из документов такого складывавшегося объединения. Более того, сама ее дата подвергается сомнению. Ведь подобные союзы на собраниях представителей крестьянских общин первоначально должны были заключаться в устной форме, а подтверждающая их, к тому же составленная по-латыни письменная грамота потребовалась позднее – а потому получала датировку задним числом, и не обязательно точную (или вообще могла быть сфальсифицированной в исторических реалиях другого века)[22].

Август 1291 года, конечно же, выбран не случайно: в середине июля в Шпейере скончался Рудольф I, что повлекло за собой неизбежное ослабление на местах власти Габсбургов, занятых борьбой за германскую корону. В Центральной Швейцарии, которая в конце XIII века явно находилась на периферии основных габсбургских владений, эта власть чаще всего проявлялась в виде функций «имперских судей», а потому были силы, заинтересованные в скорейшем возвращении влияния Габсбургов в регионе, но были и те, кто питал антигабсбургские настроения, рассчитывая упрочить собственные права и свободы. Тем не менее конкретные исторические источники не подтверждают наличия таких настроений у «лесных земель», которые первоначально держались в стороне от борьбы других коалиций[23].

Кое-что изменилось в начале XIV века, когда произошло возвращение Габсбургов на трон Священной Римской империи. Король Германии Альбрехт I (1298–1308), пользуясь тем, что для Центральной Швейцарии он одновременно являлся и феодальным властителем, и верховным сеньором, безусловно, рассчитывал продолжить экспансию, но выбрал для этого бассейн реки Ааре. Возможно, именно эти его побуждения вызвали ответный заговор в среде местного дворянства, в результате которого Альбрехт I был убит при пересечении Ройса в его нижнем течении, неподалеку от родового замка. Для «лесных земель» же очередное ослабление власти Габсбургов пошло на пользу: новый король Германии из Люксембургского дома Генрих VII в 1309 году даровал права «имперской вольности» теперь еще и общине Унтервальдена и охотно подтвердил прежние права Ури и Швица (именно с этим событием некоторые историки связывают возможное изготовление «Союзной грамоты»[24]).

Как видим, ни о каком открытом выступлении против габсбургской тирании в «лесных землях» на рубеже XIII–XIV веков речи не шло. Соответственно, приходится признать, что и никакого Вильгельма Телля, увы, не было!

На самом деле впервые об этом написали еще в середине XVIII века (в том числе, Вольтер), когда обнаружилось, что в составленной около 1200 года «Истории Дании» содержится сюжет об искусном стрелке, в точности, вплоть до деталей, повторяющий рассказ о выстреле в яблоко и последующей мести Вильгельма Телля[25]. Выяснилась и характерная ошибка переписчика, который переносил этот сюжет на швейцарскую почву: в исходном рассказе стрелок использовал лук, тогда как Телль стрелял из арбалета, поскольку последний уже вытеснил лук в качестве оружия в Швейцарии XIII века (именно с арбалетом в руках Телль и показан на всех традиционных изображениях). Но тогда терял смысл один из ключевых эпизодов легенды: после того, как Телль попал в яблоко на голове сына, Гесслер заметил у него спрятанную вторую стрелу и на вопрос о ее предназначении получил честный ответ – если бы сын пострадал, Телль намеревался второй стрелой тут же застрелить самого Гесслера. В датском сказании все это было возможно, поскольку на повторный выстрел из лука требовались секунды, но перезарядка арбалета являлась сложной процедурой и требовала времени, которого у Телля в описываемой ситуации, естественно, не было бы.

Мифологизация (в том числе заимствованная извне) ранней истории Конфедерации потребовалась швейцарцам для того, чтобы обеспечить идеологический фундамент, обосновывавший их последующую борьбу с Габсбургами. Ее началом послужил очередной кризис в Священной Римской империи. В 1314 году на ее трон было избрано сразу два короля: Людвиг Баварский из Дома Виттельсбахов и Филипп Красивый из Дома Габсбургов. Именно в этот момент общины Центральной Швейцарии однозначно признали королем лишь Людвига Баварского и тем самым выступили против Габсбургов. В роли застрельщиков здесь выступили жители Швица (не случайно, что именно от них произойдет название всей конфедерации – Schwyzerland, Schweiz). Уже в 1314 году они в ответ на несправедливое, по их мнению, решение церковного суда разграбили богатый монастырь Айнзидельн, находившийся под патронажем Габсбургов. Ответные действия развернулись в следующем году, когда брат Филиппа Красивого, герцог Леопольд I Австрийский отправился в поход для наказания «лесных земель» с войском из нескольких сотен рыцарей и пехотинцев. 15 ноября 1315 года произошла хорошо документированная австрийскими хронистами битва при Моргартене. При ее описании постоянно подчеркивается, что сражавшиеся против рыцарей швейцарские крестьяне нарушали правила боя: они заманили войско в узкий горный проход, устроив там засаду, а также сбивали рыцарей с коней, метая камни, используя алебарды и топоры. Но именно таким способом крестьянская армия, которая в разы уступала габсбургскому войску, добилась полной победы: по сообщениям хронистов, герцог Леопольд потерял до двух тысяч человек и сам едва спасся.

Битва при Моргартене доказала неэффективность использования рыцарского войска в горных условиях – и, следовательно, невозможность его использовать для подчинения внутренних областей Швейцарии. Прямым следствием общей победы явилось подписание в Бруннене (местечке на берегу Фирвальдштетского озера, принадлежащем общине Швиц) в декабре 1315 года, в День св. Николая, союзного договора между Ури, Швицем и Унтервальденом (соответствующие ему оригиналы на немецком языке сохранились, и их историческая достоверность уже не оспаривается). Статьи договора подтверждали «вечную дружбу» и взаимопомощь общин, отмечая и конкретные ее формы, например сотрудничество в борьбе с убийствами, поджогами и грабежами. 2-я и 3-я статьи договора, явно направленные против Габсбургов, в особо четкой форме излагали идею «альпийской свободы»: никто из населения «лесных земель» не будет принимать над собой чье-либо господство без всеобщего на то согласия и не должен признавать такую власть, которая пытается установить это господство военной силой или «другими неправедными методами»[26].

Таким образом, разделяя мифологические предания и исторические источники, нельзя не отметить лежащие в основе и тех и других понятия о ценности свободы для каждого человека, о совместном отстаивании своих прав и необходимости сопротивления властям, покушающимся на эту свободу – это были принципы, на которых швейцарцы воспитывались многие столетия вперед и без которых невозможно себе представить складывание личности Лагарпа.

В течение XIV века исходный договор Ури, Швица и Унтервальдена перерастает в «союз восьми земель», так называемую Старую Конфедерацию (нем. Alte Eidgenossenschaft). К ее изначальным участникам добавились города Люцерн, Цюрих, Цуг, Берн, а также примыкавшая с востока к «лесным землям» община Гларус. Экономически их объединяли интересы, связанные с «Сен-Готардским транзитом»: это прекрасно видно из того, как находившийся в феодальной зависимости от Габсбургов город Люцерн, который еще во время битвы при Моргартене был сборным пунктом австрийского войска, осознал прямую выгоду сотрудничества с конфедератами и в 1332 году первым присоединился к союзу трех «лесных земель». Когда же к этому союзу примкнул еще и богатый имперский город Цюрих (1351), то лежавшее между ним и Швицем владение Габсбургов – город Цуг с окрестностями – уже на следующий год в присутствии посланной конфедератами армии сделало само собой разумеющийся выбор в их пользу, а Габсбурги не смогли, да и не захотели тогда вмешаться. Из всех восьми участников Старой Конфедерации только вольный город Берн лежал, казалось бы, в стороне от Сен-Готардского пути, но и он в 1334 году сделал важный шаг в сторону сближения с «лесными землями», когда приобрел в свое владение верхнюю долины реки Ааре (от Майрингена и выше), которая непосредственно сообщалась через перевалы с соседними Ури и Унтервальденом; уже в 1353 году Берн становится членом Конфедерации.

Совместная защита своих экономических и политических интересов повсеместно приводила к обогащению союзников: так, все города конфедератов во второй половине XIV века продолжают наращивать свои владения, скупая или получая в дар права на них у соседних феодалов. Особенно в этим отличился Люцерн – но при этом он по-прежнему считался феодальным владением Габсбургов, которые, следовательно, претендовали на верховенство во всех его землях. В итоге нараставшие противоречия вылились в войну, кульминацией которой стала битва при Земпахе, в 13 км от Люцерна, которая состоялась 9 июля 1386 года. Швейцарские пехотинцы (по разным оценкам, 1,5–2 тыс. человек) во время разведывательного марша неожиданно натолкнулись на рыцарское войско во главе с герцогом Леопольдом III Австрийским, которое по-видимому не ожидало в тот момент сражения. Однако, предполагая за собой преимущество в количестве и силе, рыцари сперва вступили в бой беспорядочно и поспешно, становясь легкими жертвами хорошо организованной боевой фаланги швейцарцев. Лишь в конце сражения рыцари во главе с самим Леопольдом попытались мощным ударом одержать верх, что в итоге стоило герцогу жизни. Швейцарское героическое предание сравнивает этот бой со знаменитыми античными подвигами: в решающий момент уроженец Унтервальдена Арнольд Вилькенрид с криком «Верные конфедераты, позаботьтесь о моей жене и детях!» бросился на сомкнутые копья врагов и создал таким образом брешь, пользуясь которой его товарищи смогли одержать победу (прообразом этого стал подвиг римского консула Публия Деция в 3-й Самнитской войне против галлов в 295 году до н. э.).

Подвиг Винкельрида наряду с выстрелом Телля стал еще одной неотъемлемой частью швейцарского национального мифа (надо ли говорить, что современная наука ставит историчность его личности, прежде бесспорную, под сомнение[27]). Так или иначе, но победа при Земпахе имела действительно судьбоносные последствия для Конфедерации: после нее земли городов-конфедератов стали быстро прирастать за счет бывших ленов Габсбургов, и процесс этот непрерывно продолжался до середины XV века, пока тех полностью не вытеснили с территорий к югу от Рейна. Повысился и статус конфедератов: так, в 1415 году во время церковного собора в Констанце, где обозначилась вражда императора Сигизмунда Люксембурга и австрийского герцога Фридриха IV Габсбурга, император передал Люцерну и Цугу права вольных имперских городов, а также фактически призвал конфедератов к военным действиям против австрийцев, в результате чего те потеряли свои владения вдоль Ааре (земля Ааргау), включая и родовой замок Габсбург.

Не забудем упомянуть, что параллельно с объединением городов и сельских общин в Старую Конфедерацию похожие процессы успешно развивались в других частях альпийского пространства, которые в будущем войдут в Швейцарию. В 1367 году в Куре местные общины основали Лигу Дома Божьего (нем. Gotteshausbund) – на ее первом собрании присутствовали по нескольку представителей от епископальной администрации, местных сельских общин и горожан Кура, но не было самого епископа. Дело в том, что назначенный в Кур епископ (выходец из Богемии, то есть чужой для подвластного населения) завел в соседнем Тироле тесные связи с Габсбургами и был готов полностью уступить им свою территорию в обмен на пожизненную пенсию. Но воля местных жителей была иная, и создание Лиги поспособствовало сохранению их независимости, экономическое же процветание обеспечивалось контролем над перевалами Юлир и Септимер. В 1395 году в смежных долинах, выходящих к перевалу Лукманир, также ведущему в Италию, началось складывание Серой лиги, а в 1436 году, после вымирания рода графов фон Тоггенбург – Лиги десяти сообществ в северной части долины альпийского Рейна и его притоков; все они являлись союзами общин, свободных от феодалов (и даже мелкие дворяне вступали туда наравне «со всеми своими подданными»). В 1471 году эти три лиги объединились для проведения общей политики в военной области и дипломатии, притом что приоритет решения местных вопросов всегда оставался за каждой общиной («принцип коммунальной свободы»). Подробное устройство этого объединения было прописано в Союзной грамоте 1524 года: его высшие органы власти, Большой и Малый советы, имели весьма ограниченные компетенции, а все важные государственные вопросы решались путем «референдума»[28]. По наименованию одной из составных частей государство Трех лиг в Новое время стало именоваться Серыми лигами (нем. Graue Bünden), дав название будущему кантону Граубюнден.

В XIV–XV веках важные изменения происходят и в долине Роны. К началу этого периода она была разделена примерно пополам, на нижнюю и верхнюю, между владениями Савойского дома и епископа Сьона, который также контролировал Мартиньи, но в 1301 году уступил эту территорию Савойе. Однако к середине XIV века из крупных приходов и епископальных административных округов здесь возникают так называемые «десятины» (название, очевидно, происходит от церковного налога), которые начинают отстаивать свои интересы и выступают значительной силой в очередных конфликтах с савойцами. В конце же XIV века Савойский дом попытался воспользоваться «Великой папской схизмой», чтобы утвердить своего представителя в качестве епископа Сьона, но встретил активное сопротивление не в Риме, а со стороны местных жителей, которые в 1383 году восстали и изгнали ставленника династии из епископского замка в Сьоне, а в 1388 году разбили савойские войска. В 1392 году те заключили мир с представителями «семи десятин» из верхней части долины Роны. Тем самым и в этом регионе утвердился конфедеративный республиканский строй, который в ходе XV века только укреплялся. К 1477 году «семь десятин» смогли присоединить к себе и нижнюю часть долины Роны вплоть до аббатства Сен-Морис. Князь-епископ Сьона вынужденно признал автономную власть десятин, а в 1613 году и сам подпал под нее – с этого момента данное государственное объединение не только по факту, но и формально становится республикой во главе с выборным епископом, которого утверждают в должности представители «семи десятин»[29].

Тем временем во второй половине XVI века среди членов Швейцарской конфедерации по своему территориальному росту и экономическому могуществу на первое место вырвался Берн. Его войска сыграли решающую роль в победе конфедератов в Бургундских войнах в 1474–1477 годов, завершившихся гибелью герцога Карла Смелого. Трофеи главных сражений, выигранных швейцарцами у герцога, при Грандсоне и Муртене (1476) долгое время сохранялись в различных кантонах как национальные символы, а в 1481 году на поле битвы при Муртене был возведен оссуарий, выставлявший на всеобщее обозрение кости врагов Швейцарии в качестве памятника-предостережения (в 1798 году он будет разрушен войсками Французской республики). Усиление присутствия Берна на Швейцарском плато привело к тому, что его ближайший союзник, город Фрейбург/Фрибур, принадлежавший Габсбургам, а потом переданный ими Савойскому дому, освободился из-под внешней власти и в 1478 году получил права вольного имперского города.

Наряду с Фрибуром одержать победу в Бургундских войнах Старой Конфедерации помогли также города Золотурн, Базель и Шаффхаузен. Поэтому речь зашла о возможном расширении конфедерации. Ее дальнейшая судьба обсуждалась в 1481 году на сходе представителей всех земель в Штансе. Понятно, что после столь удачного исхода войны не могло обойтись без противоречий между союзниками, но здесь они оказались особенно явными, поставив будущее конфедерации под вопрос. Ведь к этому моменту Швейцария уже давно перешагнула рамки первоначального объединения бедных крестьянских общин из альпийских долин; теперь в дело вступали большие интересы, в том числе финансовые, и большая политика[30].

Предметом конкретного спора стал дележ огромной добычи, захваченной у герцога Бургундского, при котором «лесные земли» сочли себя обделенными, а также заключение Цюрихом, Берном, Люцерном, Фрибуром и Золотурном особого союза с признанием единого городского права, что ставило сельские населения других членов конфедерации в невыгодное положение. Тем самым обозначился глубокий раскол между городами и сельскими землями. Но, по сути, речь шла о чем-то большем – о том, переживет ли молодое государство испытание богатством и силой, сможет ли оно найти свое собственное место в сложном, постоянно меняющемся мире, который вот-вот перешагнет рубеж Нового времени?

Тем интереснее для понимания этой ситуации и выхода из нее обратиться к очередному ключевому эпизоду швейцарского национального мифа. На собор в Штансе было доставлено послание. О его конкретном содержании хроника умалчивает, зато его автор был тогда известен не только во всей Швейцарии, но и за ее границами. Им являлся святой отшельник, брат Клаус (Николай из Флюэ). Крестьянин из Унтервальдена, он успел за свою жизнь принять участие в войне, быть судьей, вырастить многочисленных детей, но затем в зрелом возрасте, с согласия семьи поселился уединенно в ущелье Ранфт (не далее километра от родной деревни), где прожил еще двадцать лет, проводя время в молитвах и благочестивых размышлениях о муках Спасителя на кресте. Его регулярно навещал священник, приносивший ему Святое Причастие – и, видимо, от него впервые стало известно о часто посещавших отшельника мистических откровениях и видениях. Так или иначе, но за советом к отшельнику стали приходить не только местные крестьяне, но даже посланники европейских политиков (так, о визите к старцу сообщал советник Сфорца, герцога Миланского). Именно поэтому во время кризиса на соборе в Штансе к Николаю из Флюэ обратились за советом: по преданию, один из священников отлучился с заседаний, добрался до кельи отшельника (от Штанса до Ранфта лишь около 15 км) и вернулся с его посланием. Сразу после этого собор пришел к компромиссному решению: принять Фрибур и Золотурн в члены конфедерации и одновременно отменить все особые союзы и права городов, которые вызывали конфликты с жителями деревень.

Логика национального мифа здесь не столько призвана объяснить, каким образом в Швейцарскую конфедерацию в 1481 году вошли два новых города (на то был целый ряд причин), сколько, что для дальнейшего развития государства самым важным было – поиск и достижение взаимного согласия, а такое стало возможным с помощью общепризнанного духовного авторитета. Причем характерно, что брат Клаус не был связан с официальными церковными структурами, то есть он не принадлежал ни к какому монашескому ордену, и даже не был священником, однако прославился среди людей именно своей чистой верой в Бога. Важная роль подобных духовных лидеров в швейцарском обществе в полной мере проявится уже в ближайшие годы, в эпоху Реформации[31].

На рубеже XV–XVI веков произошли новые важные события, после которых Швейцария превратилась в «Конфедерацию 13 кантонов» (каковой она и оставалась до начала 1798 года). Дело в том, что в это время на троне Священной Римской империи находился энергичный правитель Максимилиан I Габсбург, который не только провел реформу в империи, упорядочив ее структуры и введя единый для всех ее жителей налог, но и – в отличие от большинства своих предшественников – в стремлении вновь объединить Германию и Италию поставил в центр своей территориальной политики альпийский регион (и даже основной своей резиденцией сделал город Инсбрук в Тироле). При этом его интересы обратились на соседнее с Тиролем государство Трех лиг (Граубюнден), которое именно поэтому в 1498 году заключило оборонительный союз с Швейцарской конфедерацией. Своим инструментом в борьбе за альпийские земли Максимилиан I хотел сделать Швабский союз, объединявший города и князей Южной Германии. Однако в 1499 году швейцарцы нанесли им решительное поражение, после чего фактически завоевали независимость от Священной Римской империи. На волне этого успеха в Конфедерацию влились новые члены – города Базель и Шаффхаузен (1501) и сельские общины Аппенцелля (1513), после чего швейцарских земель (кантонов) стало тринадцать.

Военные успехи швейцарских армий были неслучайными. Чем больше росли местные города как экономические центры, где процветала торговля, тем больше в сельской местности переходили к крупному животноводству и производству мяса и молочных продуктов на продажу. А для того, чтобы пасти большие альпийские стада, не требовалось так много рабочих рук, как для занятий мелким сельским хозяйством, и соответственно, освободившиеся людские ресурсы направлялись в другие отрасли. Многие становились альпийскими проводниками, переносчиками грузов и товаров по горным тропам и т. д., но многие посвящали себя и военному ремеслу – изначально для защиты родной земли, но с течением времени были готовы продавать свои навыки на службу другим странам. Так появилось швейцарское наемничество. Его распространенность проявилась уже во время Швабской войны, одной из причин которой было то, что Максимилиан I хотел воспрепятствовать своим швейцарским подданным поставлять солдат для враждующей с ним Франции. Участвовали швейцарские наемники и в Итальянских войнах, где на рубеже XV–XVI веков шел острый конфликт за обладание Миланским герцогством. Конфедерация увидела в этом шанс и самой закрепиться в Ломбардии, а именно в тех самых итальянских долинах, откуда начинался путь к альпийским перевалам.

В 1500–1513 годах войска Швица, Ури и Унтервальдена заняли область Тессин (по-итальянски Тичино), простиравшуюся к северу от Лаго-Маджоре до Симплонского перевала и Сен-Готарда, а также вышли к Луганскому озеру. Они намеревались дальше взять под контроль всю территорию Миланского герцогства, которую после поражения в 1500 году герцога Лодовико Сфорца оккупировали французы. Но те нанесли швейцарцам сокрушительное поражение в битве при Мариньяно (1515), где проигравшие потеряли убитыми почти половину своей армии, около 10 тысяч человек. Как традиционно отмечается в швейцарской историографии, это событие не только положило конец планам по экспансии Конфедерации за пределы альпийского региона, но и подтолкнуло ее к отказу от дальнейшего участия в европейских войнах, то есть к доктрине нейтралитета. Это не означало однако, что швейцарские солдаты перестали цениться: напротив, в 1521 году французский король Франциск I подписал договор, по которому Швейцария предоставляла Франции отряд из 16 тысяч наемников в обмен на ежегодные пенсии, свободу торговли и другие преимущества. Действовал этот договор вплоть до конца XVIII века[32].

Последние наступательные действия конфедератов относятся к войнам периода Реформации. Хотя Швейцария и не стала местом рождения этого движения за обновление церковной жизни в Европе, но ее вполне можно сравнить с колыбелью Реформации, где многие идеи сформировались и выросли в значительную религиозную и политическую силу. Это объясняется тем вниманием, какое альпийские традиции уделяли чистоте веры и праведности христианской жизни в противовес обогащению верхушки Церкви и ее удалению от народа. Поэтому в Швейцарии живо откликнулись на распространяемое с 1517 года учение Мартина Лютера, которое здесь подхватили и развили по-своему многие городские проповедники. В противовес Германии, где успех лютеранства определялся его поддержкой со стороны местных князей, в Швейцарии именно города стали силой, выступившей проводником Реформации: в первую очередь это Цюрих, Базель, Берн, Шаффхаузен. В то же время сельские кантоны, а также Люцерн и Фрибур остались верны католичеству, что вызвало внутренние вооруженные конфликты 1529–1531 годов (Каппельские войны), где протестантские кантоны потерпели поражение, остановившее дальнейшее продвижение Реформации в немецкоязычных областях. Однако важно, что заключенный мир не привел к развалу Конфедерации, а, напротив, закрепил принцип религиозной свободы, позволив каждому кантону самостоятельно выбирать свою веру.

Распространение же Реформации с 1530-х годов возглавило «франкоязычное пограничье» тогдашней Швейцарии. Его центром стала Женева – епископский город, который фактически находился под протекторатом Савойи, но в 1526 году заключил союз с Берном и Фрибуром. Проповедь Гийома Фареля и Пьера Вире в Женеве и земле Во порождала здесь отклик не только у городского, но и у сельского населения, что вызывало противодействие савойских властей. Так, в 1530 году они арестовали приора (младший настоятельский титул) монастыря Сен-Виктор за стенами Женевы, Франсуа Бонивара, который был брошен в сырую тюрьму на берегу озера и стал знаменитым «Шильонским узником», воспетым в XIX веке Байроном и также превратившимся в часть национального мифа. Тем временем городские власти Женевы в 1536 году официально приняли Реформацию, что дало возможность Берну как союзнику Женевы развернуть успешные боевые действия против Савойи[33]. В их ходе была завоевана земля Во, а вместе с ней сдалась бернцам и Лозанна, прежде считавшаяся епископском городом и имевшая вольный имперский статус. В 1564 году Савойский герцог Эммануил Филиберт подписал мирный договор, по которому вся родина Лагарпа, от Юры на западе до района впадения Роны в Женевское озеро на востоке, подчинялась Берну. Женева же была провозглашена республикой, основы религиозно-государственного строя которой заложил Жан Кальвин в 1540-е годы (ее независимость Савойя формально признала в 1603 году).

Реформация придала окончательные черты «Конфедерации 13 кантонов». Ее состав больше не менялся, притом что с ее отдельными членами в XV–XVI веках различными договорами себя связал еще десяток так называемых «союзных земель» (нем. Zugewandte Orte), среди которых – Женева, Нёвшатель, Санкт-Галлен, республика Семи десятин (Вале) и государство Трех лиг (Граубюнден). Вестфальский мирный договор 1648 года закрепил на международном уровне за Швейцарией то, что она более неподвластна Священной Римской империи. При этом фактический государственный суверенитет получил каждый из кантонов.

В XVII и XVIII веках политический строй Швейцарии почти не изменялся, а также продолжалось экономическое процветание, основанное теперь еще и на религиозных свободах (так, на берега Женевского озера устремились гугеноты, бежавшие от преследований во Франции и привозившие с собой немалые капиталы). Городские республики управлялись, как правило, Большим и Малым советами. Первый представлял собой заседавший еженедельно законодательный орган, куда входило несколько десятков человек, за которых проголосовали горожане; второй – избранное правительство, работавшее ежедневно и передававшее наиболее важные вопросы на рассмотрение Большого совета. Сельские кантоны сохраняли формы прямой демократии – народные собрания (нем. Landsgemeinden), которые собирались с определенной периодичностью и куда входили все жители с правами гражданства. Они выполняли одновременно административные, законодательные и судебные функции.

Единственным общим органом Конфедерации являлся сейм (нем. Tagsatzung), куда раз в год на несколько недель съезжались представители не только всех 13 кантонов, но и союзных земель. Его компетенции были весьма ограничены и касались преимущественно вопросов общей внешней политики, обороны, а также управления совместными владениями кантонов. Дело в том, что при расширении своих границ городские и сельские республики присоединяли к себе некоторые захваченные территории, не предоставляя их жителям полных прав гражданства, то есть фактически осуществляя над ними внешнее управление. Зачастую в таком управлении участвовало сразу несколько кантонов. Примерами этих «подчиненных территорий» являлись Ааргау, Тессин и, конечно же, родина Лагарпа, Во.

Зародившись в Средние века из стремления альпийских общин к свободе и совместному отстаиванию своих прав, Швейцарская конфедерация в раннее Новое время уже далеко не во всем отвечала первоначальным чертам и сама могла ограничивать свободу жителей на собственных землях. Многие города под влиянием торгового процветания постепенно превратились в олигархические республики, где выборы в высшие органы носили лишь формальный характер, а власть неизменно передавалась из рук в руки внутри очень небольшого круга семейств (которые перенимали обычаи абсолютистской Франции, подражая ей во внешних атрибутах власти и роскоши). Своя аристократия господствовала и в сельских кантонах, где власть народных собраний была узурпирована отдельными кланами (именно система, при которой житель голосовал не от себя лично, а как представитель своего клана, обеспечивала там единогласное одобрение решений), а те формировались или местными землевладельческими фамилиями, или семьями, которые разбогатели тем, что десятилетия подряд поставляли наемников в европейские страны. Не стоит преувеличивать и меру религиозной свободы – в протестантских городах XVI–XVII веков хоть и не было инквизиции, однако происходили преследования и даже казни еретиков (начало чему положило еще церковное правление Кальвина в Женеве), а также вовсю практиковалось сожжение ведьм. Все это в историографии именуется Швейцарией «старого режима».

Но была и другая «идеальная Швейцария» – та, где почитали Телля и Винкельрида, брата Клауса и Бонивара, где верили, что идеи альпийской свободы еще обязательно возьмут верх над косностью и темнотой, жадностью и жестокостью сильных мира сего. К таким мечтателям принадлежали представители образованной швейцарской элиты XVIII века, в которой распространялись идеи Просвещения. Именно из этой среды и вышел Фредерик-Сезар Лагарп, а потому на ней стоит остановиться подробнее.

Горы и Просвещение

В XVIII веке «швейцарский миф» обогатился новыми составляющими, которые не только повлияли на воспитание и мировоззрение образованных людей внутри страны, но и позволили этим идеям перешагнуть за национальные рамки, создать уникальный в своем роде образ Швейцарии, распространившийся по всей Европе, даже вплоть до Санкт-Петербурга.

В первую очередь здесь следует сказать о новом восприятии альпийской природы в культуре, а также о значении этих образов для идей Просвещения вообще. Именно в этот период впервые была осознана мысль о том, что альпийское пространство представляет собой источник культурных богатств, которые могут значительно повлиять на формирование личности человека. Через восприятие гор (и конкретно, Альп) в искусстве раскрывалось представление о красоте мира как Божьего творения. В эпоху Просвещения этот комплекс идей «восхищения Альпами» проявился во всех европейских странах – в частности, в последней четверти XVIII века он достиг и русской культуры, где нашел замечательное воплощение в «Письмах русского путешественника» Николая Михайловича Карамзина.

Дело в том, что вплоть до раннего Нового времени представление об альпийских горах в культуре было совершенно иным: они воспринимались как место, где жизнь подвергается ежеминутной опасности. Еще в начале XVIII века в «Универсальном словаре всех наук и искусств» И.Г. Цедлера подчеркивалось, что Альпы в подавляющем большинстве своих проявлений враждебны человеку и должны внушать ему страх[34] – большая часть их пространства абсолютно непроходима, живущие в Альпах люди беззащитны перед горными стихиями (лавинами, бурями) и даже переходам через горы угрожают постоянные обвалы, а также нападения диких зверей и птиц, вплоть до … драконов[35]. Если таковы были научные представления, то в народном сознании Альпы являлись обиталищем злых духов: их угрозы слышны были в завывании ветра, их злоба вызывала внезапное обрушение скал, подъем воды в горных реках и сход снегов, а иногда и рассыпание на части целых гор, погребавших под собой деревни с людьми. И даже столь сравнительно безобидные явления как причудливое горное эхо или потерю ориентиров в горах связывали с проделками духов. Источником этого являлся первобытный страх, изначально присущий человеку перед силами природы. Остатки таких представлений присутствуют в современной культуре[36]: эту роль исполняют, в частности, широко известные праздники в альпийских областях (нем. Krampuslaufen) на Масленицу или в канун Дня св. Николая, то есть 5 декабря, когда люди, наряженные в резные раскрашенные маски из дерева (нем. Larven) и одетые в шкуры животных или солому, изображают шествия различных злых духов – обычай, который, возможно, происходит еще от аламаннских традиций, служивших преодолению древних страхов[37].

Но XVIII век открыл новое восприятие горной природы. Тогда впервые столь широким потоком в Альпы отправляются ученые, художники, писатели и поэты. Количество путешественников, которые в той или иной форме оставляли описания этого региона, росло уже начиная с XVI века[38]. Так, первым живописцем, который сделал горный пейзаж существенной частью содержания своих картин, создавая его на основе собственных впечатлений от Альп, был знаменитый нидерландский художник Питер Брейгель-старший – представитель Северного Возрождения, совершивший в 1550-е годы большое путешествие для знакомства с итальянским искусством, а для этого дважды пересекший Швейцарию. Уже на его картинах можно заметить, что горы олицетворяют не только преграду и стихию, перед которой человек ничтожен, но и воплощают определенный Божественный замысел.

Однако именно в XVIII веке число естественнонаучных или художественных изображений Альп достигло своего рода «критической массы» и стало важным явлением культуры. Важным побудительным примером стала деятельность ученого-естествоиспытателя из Цюриха Иоганна Якоба Шойхцера: который в 1705–1707 годах издавал в родном городе еженедельную газету, где помещал исследования о природе Швейцарии, преимущественно на основе собственных путешествий в горы (характерно, что одновременно ему приходилось бороться и со «сказками» о местных духах[39]). При этом швейцарские Альпы он рассматривал как «воспроизведение всего тварного мира в меньшем масштабе», подчеркивая их богатство и призывая к их изучению и наблюдениям не только представителей различных наук, но и всех, кто там живет в окружении природы[40].

Но настоящим символом нового восприятия гор стала небольшая поэма «Альпы», написанная в 1729 году Альбрехтом Галлером и завоевавшая колоссальную популярность в эпоху Просвещения. Галлер происходил из одной из влиятельных городских фамилий Берна (местных «патрициев»), но выбрал для себя профессию врача. В 1728 году он предпринял путешествие в Альпы для изучения флоры, и в особенности лекарственных растений (впоследствии он совершит и издаст отчеты о еще семи своих горных экспедициях). Именно собственные живые впечатления, в которых соединились философские размышления, поэтические образы и ученые заметки естествоиспытателя, вдохновили Галлера сочинить поэму об Альпах. В 1732 году она вошла в его сборник «Опыт швейцарских стихов», получивший широкую известность, неоднократно переиздававшийся и переведенный на другие европейские языки (по мнению Иоганна Вольфганга фон Гёте, Галлер тем самым заложил основы швейцарской «национальной» поэзии)[41].

Поэма содержит 49 строф (десятистиший) и относится к дидактическому жанру – Галлер сам заявляет об этом в предисловии, а также снабжает свои стихи научными примечаниями, касающимися конкретных описанных им гор, растений, народных обычаев и т. д. Содержание поэмы охватывает несколько последовательно переходящих один в другой сюжетов: воспоминание о «золотом веке» человечества, не знавшего знатности и богатств (в духе античной поэзии Феокрита, Вергилия и Горация); рассуждение о «блаженной бедности» Альп, жизнь в которых поэтому подобна «золотому веку»; описание праздников, нравов, обычаев и годового цикла крестьянского труда в Альпах; политическая похвала существующей здесь прямой «власти народа», восходящей ко временам Вильгельма Телля; лирические картины гор, долин, ущелий, водопадов вместе с их растениями, ископаемыми и проч.; наконец, последние пять строф, которые являются едкой сатирой на жизнь в «нижнем мире», исполненном злобы, похоти, жадности, предательства, скованном цепями из денег и стремления к власти. Несмотря на простоту рифм и общий нравоучительный тон стихов Галлера, они обладают замечательными поэтическими достоинствами, особенно в описании природных красот[42]:

Там отвесно вниз падают гладкими стенами голые скалы,

По ним же вверх громоздится вековой лед небесного цвета,

От его замерзших кристаллов во все стороны исходит сияние,

И даже июльский зной ему не может повредить,

А совсем неподалеку от льда плодородная гора расстилает широкий хребет,

Который полон лугов, где растут корма,

Ее пологий склон блестит от зреющего зерна,

И стада сотнями утяжеляют холмы.

Столь разные, но находящиеся по соседству картины

Разделяет лишь узкая долина, где обитает прохладная тень.

Здесь крутая гора являет цепь вершин, подобную неприступной стене,

Откуда мчится лесной ручей и падает с уступа на уступ,

Вспененный поток прорывается сквозь трещину в скалах

И через нее выстреливает с невероятной силой, далеко от преграды,

Вода в своем глубоком падении разделяется на капли,

В воздухе сгущается подвижная серая дымка,

Сквозь водяную пыль сияет радуга,

А удаленная долина постоянно пьет росу,

Пораженный же путник смотрит, как по небу текут реки,

Которые изливаются из облаков и туда же возвращаются.

Галлер не только открыл в литературе эпохи Просвещения тему «восхищения Альпами» (нем. Alpenbegeisterung), он также одним из первых соединил новое восприятие горной природы с традиционными чертами швейцарского «национального мифа» (неслучайным является упоминание в поэме о Вильгельме Телле) и буколическими, то есть восходящими к античной поэзии представлениями о счастливой жизни пастухов как простого народа с чистыми нравами. Последнее направление в швейцарской литературе XVIII века было подхвачено и в высшей степени талантливо развито Соломоном Гесснером из Цюриха, который создал целый жанр – альпийские идиллии. Их сборники выходили в 1756, 1762 и 1772 годах. Идиллии Гесснера представляли собой небольшие повести, написанные ритмической прозой (что позволяло их воспринимать как стихотворения в прозе), где воспевалась простота нравов, глубина чувств и особенно привязанности к родине, а также свободолюбие обитателей гор, живущих в единении с природой.

Надо сказать, что изобретение такой важной новой составной части швейцарского мифа, как особая связь местного населения со своими горами и пастушьим образом жизни, можно отнести еще к 1688 году, когда врач Иоганн Хофер защитил в Базеле диссертацию, где описал болезнь, названную им Nostalgia. Она была свойственна швейцарским солдатам-наемникам за границей, ибо стоило им лишь услышать напев пастушьей песни (имелись в виду позже приобретшие известность в музыке мотивы Ranz des vaches), как ими овладевало неодолимое желание вернуться домой – настолько, что они готовы были бросить оружие, а потому такие песни в армии были строго запрещены.

Вот и у Гесснера, а также в других произведениях швейцарского Просвещения середины XVIII века подчеркивается, насколько для швейцарцев жизненно необходимы горы и какую пользу они им приносят: здоровое времяпровождение на свежем воздухе, изобилие молока и сыра, бесчисленные лечебные травы, которых ни в какой аптеке не сыщешь, здесь же они растут под ногами. Сами жители трудолюбивы, прилежны, экономны, удовлетворяются малым, верные, стойкие, сильного телосложения, не страдают жаждой золота и всегда готовы помочь бесплатно.

Рассуждения о «горных добродетелях» в швейцарском Просвещении тесно связаны с поисками собственной национальной идентичности. Уже в 1715 году историк из Гларуса Иоганн Генрих Чуди (кстати, близкий друг Шойхцера) первым отметил, что горы – это главный символ швейцарской свободы, поскольку они ее защищают как непробиваемые стены и неодолимые крепости. Заметим, что в Швейцарии совершенно не работали многие представления о единстве нации, которые будут сформулированы в Европе, например, общность «происхождения, веры и языка». Страна была разделена конфессионально, ее населяли люди с разным этническим происхождением, говорившие на различных языках. Выходом для просветителей в таком случае являлась попытка выстроить дискурс о едином характере и, говоря современным языком, «менталитете» швейцарского народа. Этому нисколько не мешала реально существующая политическая разобщенность швейцарских кантонов, неравенство в правах у их жителей и т. д. – ведь в этом дискурсе предполагалось, что, несмотря ни на что, старые свободы и добродетели времен основания государства на самом деле всегда живы и признаются в качестве ценности всеми швейцарцами. Основой «политического тела» нации тогда становилась именно любовь к свободе, которую даруют и защищают Альпы, а также религиозная толерантность и умение договариваться вообще (что также богато иллюстрируется в «национальном мифе»).

В этом переосмысленном образе единой Швейцарии в XVIII веке четко звучали и ноты, критикующие цивилизацию и абсолютизм, присущий европейским державам. Это прекрасно видно, в частности, в альпийской утопии Галлера, где именно «великодушие природы» в горах дарует людям всеобщее равенство и «безгрешное существование», тогда как внизу нравы безнадежно испорчены обществом, поощряющим пороки, что заставляет людей угнетать и порабощать себе подобных. Но наиболее сильно и с огромным последующим воздействием на культуру эти идеи прозвучали в трудах женевца Жан-Жака Руссо.

Благодаря Руссо идеалы альпийской свободы, представления о «естественном человеке», живущем на лоне природы и не испорченным цивилизацией, далеко перешагнули границы Швейцарии и распространились по Европе. Большую роль в этом сыграл роман Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1761). Его успеху значительно способствовало умелое построение сюжета, основанного (по крайней мере, в первых частях) на напряженной любовной интриге. Уже подзаголовок романа – «Письма двух любовников, живущих в городке у подножия Альп» – четко привязывал его к альпийской культуре. Основное действие происходило в земле Во, а точнее, в местечке Кларан, которое располагается на берегу Женевского озера (между нынешними Веве и Монтрё), под отрогами Альп, образующими здесь как бы горную кулису, а финальные события, повлекшие за собой болезнь и смерть героини, – у знаменитого Шильонского замка. Бурные любовные переживания героев резко контрастируют с описанной в романе окружающей идиллической сельской жизнью, и Руссо подчеркивал, что свободные швейцарские пастухи (в противоположность савойским, над которыми «властвует господин») счастливы в своей «трогательной простоте жизни»: «Стоит поглядеть на луга, усеянные поселянами, которые ворошат сено, оглашая воздух песнями, посмотреть на стада, пасущиеся вдалеке, и невольно почувствуешь умиление, – а почему, и сам не знаешь. Так иногда голос природы смягчает наши черствые сердца» (Часть 5, письмо VII).

При этом, как виднейший представитель литературного сентиментализма, Руссо сделал важное открытие: в тексте романа он впервые изобразил горный пейзаж не в абстрактно-нравоучительном плане, а в живом взаимодействии с душой человека, то есть влияющим на его эмоции. Тем самым у Руссо горы сами по себе получали эмоциональное наполнение, служили важным фактором, воспитывающим чувства литературного героя[43].

«В путь я отправился удрученный своим горем, но утешенный вашей радостью; все это навевало на меня какую-то смутную тоску – а она полна очарования для чувствительного сердца. Медленно взбирался я пешком по довольно крутым тропинкам в сопровождении местного жителя, который был нанят мною в проводники, но за время наших странствий выказал себя скорее моим другом, нежели просто наемником. Мне хотелось помечтать, но отвлекали самые неожиданные картины. То обвалившиеся исполинские скалы нависали над головой. То шумные водопады, низвергаясь с высоты, обдавали тучею брызг. То путь мой пролегал вдоль неугомонного потока, и я не решался измерить взглядом его бездонную глубину. Случалось, я пробирался сквозь дремучие чащи. Случалось, из темного ущелья я вдруг выходил на прелестный луг, радовавший взоры. Удивительное смешение дикой природы с природой возделанной свидетельствовало о трудах человека там, куда, казалось бы, ему никогда не проникнуть. <…>

В первый же день я этой прелести разнообразия приписал тот покой, который вновь обрела моя душа. Я восхищался могуществом природы, умиротворяющей самые неистовые страсти, и презирал философию за то, что она не может оказать на человеческую душу то влияние, какое оказывает череда неодушевленных предметов. <…> Тогда-то мне стало ясно, что чистый горный воздух – истинная причина перемены в моем душевном состоянии, причина возврата моего давно утраченного спокойствия. В самом деле, на горных высотах, где воздух чист и прозрачен, все испытывают одно и то же чувство, хотя и не всегда могут объяснить его, – здесь дышится привольнее; тело становится как бы легче, мысль яснее; страсти не так жгучи, желания спокойнее. Размышления принимают значительный и возвышенный характер, под стать величественному пейзажу, и порождают блаженную умиротворенность, свободную от всего злого, всего чувственного. Как будто, поднимаясь над человеческим жильем, оставляешь все низменные побуждения; душа, приближаясь к эфирным высотам, заимствует у них долю незапятнанной чистоты» (Часть 1, письмо XXIII).

Если в «Новой Элоизе» швейцарские горы оттеняли переживания героев, а подъем вверх в Альпы способствовал их душевному очищению, то в не менее знаменитом трактате Руссо «Эмиль, или О воспитании» (1762) идеал «естественного человека» стал основой для правильного образования с детских лет. Этот трактат значительно повлиял на систему воспитания, причем именно у представителей образованных сословий (преимущественно, дворянства) в разных странах. Таким способом идеи швейцарского Просвещения достигают и монарших покоев, в чем мы очень скоро убедимся по биографии Лагарпа.

На представления о швейцарских добродетелях как основе подлинно демократического государственного устройства опирался Руссо и в своей политической философии, в частности, в трактате «Об общественном договоре» (1762) – одном из самых важных идейных документов эпохи Просвещения, который постулировал обязанность любого народа бороться со злоупотреблениями верховной власти, которая узурпирует его политические права, и вернуть себе утраченную свободу даже ценой насильственных действий, то есть революции. Вскоре Руссо и сам послужил дальнейшему развитию швейцарского мифа – публикация «Эмиля» и «Общественного договора» вызвала в его отношении преследования со стороны церковных и светских властей, причем не только Франции, но и Женевской республики, и кантона Берн, и даже духовенства той общины (Мотье в княжестве Нёвшатель), где Руссо временно поселился. Это вынудило его скитаться по стране в поисках убежища и одно время даже удалиться в уединение на остров Св. Петра на Бильском озере, подражая тем самым, вольно или невольно, отшельникам из прошлого Швейцарии.

Чрезвычайная популярность творений Руссо способствовала «интернационализации» швейцарского мифа во второй половине XVIII века. В этот период вся европейская литература охвачена созданием собственных описаний сентиментальных путешествий в альпийские горы. Например, едва ли хоть один крупный немецкий писатель того времени избежал «восхищения Альпами» – можно вспомнить слова Гёте, написанные им во время поездки по Швейцарии в 1779 году: «Нет слов, чтобы выразить величие и красоту этого вида»[44]. Горы позволяли разрабатывать и в литературе, и в философии новые образы вечности и бесконечности. С другой стороны, за 1770–1790-е годы вышло столько исчерпывающих описаний швейцарской природы и ее обитателей, что неизбежно возникали повторы, над которыми уже посмеивались журнальные критики. Влечение европейцев в горы иронично стали называть «швейцарской болезнью» (по аналогии с «ностальгией»), вызванной тем, что чистый воздух Альп заставляет тосковать по нему внизу, на «загрязненной» (и в прямом, и в переносном смысле) равнине.

В европейских изображениях Швейцарии проглядывал и еще один аспект – политический. Превознося «счастливое республиканское существование» в пастушеской Аркадии, авторы тем самым заставляли критически взглянуть на деспотические устои монархических правлений в главных европейских государствах; иными словами, обращение к Швейцарии становилось способом, пусть и не напрямую, рассказать о собственных проблемах. Особенно в этом смысле красноречиво восхищение иностранцев от деятельности народных собраний как проявления прямого и подлинно демократического способа управления государством, о чем свидетельствуют многие описания.

В самом же швейцарском Просвещении последней трети XVIII века наступил новый этап развития концепций о единой нации на основе альпийского мифа, который ознаменовался скоординированной деятельностью писателей, историков, художников, философов. В 1761–1762 годах в деревне Шинцнах-Бад (недалеко от Бругга в Ааргау, кантон Берн) было основано Гельветическое общество, родившееся из дружеского кружка, объединявшего ученых и политиков из Базеля, Цюриха, Люцерна и Берна (Исаак Изелин, Ганс Каспар Хирцель, Йозеф фон Бальтазар, Даниэль фон Фелленберг, Йозеф фон Берольдинген). Общество было задумано как внеконфессиональное объединение швейцарских просветителей, желавших утвердить ценности, которые смогли бы преодолеть разделения между кантонами и стать базой для «общешвейцарского патриотизма». Именно поэтому Гельветическое общество стремилось придать своим собраниям (происходившим в Ольтене и Аарау) публичность, в частности, приглашало деятелей швейцарских городских советов. Оно обсуждало возможности по улучшению уровня жизни в Швейцарии (но без изменения ее политической системы), продвигало практические общеполезные проекты, основываясь на незыблемых принципах – почитании труда, равенства, свободы и религиозной толерантности. За тридцать пять лет существования – а Гельветическое общество было распущено в связи с началом революции 1798 года, в которой приняли участие многие его члены – оно объединяло почти четыре сотни человек, от офицеров и врачей до философов и деятелей Церкви[45].

Большое внимание Гельветическое общество уделяло проблеме единства исторического прошлого различных кантонов, в событиях которого они видели выражение швейцарских добродетелей. Воплощением этой программы явилась «История швейцарцев», которая, начиная с 1780 года, выходила из-под пера Иоганна Мюллера, уроженца Шаффхаузена и члена Гельветического общества (1773). Ее издание получило огромный общественный резонанс, а к прилежным читателям этого труда относился и Лагарп. «История» Мюллера значительно поспособствовала широкому распространению внутри и за пределами Швейцарии основных символов ее «национального мифа»: рассказу о клятве на Рютли, истории Вильгельма Телля и т. д. Проникнутое патриотическим духом произведение учило, что историю Конфедерации двигала вперед не корысть, жажда власти или завоеваний, а «чистая любовь к родине», что ее главные фигуры представляли собой борцов за права людей и истинных носителей республиканских доблестей.

В развитии той же программы приняли участие и художники. В 1779–1781 годах было написано известнейшее полотно, которое стало наиболее «идеологически» и романтически ярким живописным воплощением швейцарского патриотизма – «Клятва на Рютли» кисти Иоганна Генриха Фюссли. Но этому служил также и новый потрясающий взлет пейзажной живописи 1770-х годов: в этот период художники поднимаются высоко в Альпы, чтобы сделать зарисовки тех удивительных красот, описания которых уже обосновались в литературе.

На первом месте здесь следует назвать имя замечательного швейцарского пейзажиста Каспара Вольфа, а также его чуть более раннего предшественника Иоганна Людвига Аберли. Последнему удалось доказать, что в рамках распространения альпийского мифа издание гравюр с излюбленными видами гор может принести большой коммерческий успех. По его стопам пошел издатель из Берна Авраам Вагнер, который заказал находящемуся в начале карьеры Каспару Вольфу написать около двухсот видов альпийских ландшафтов для будущего издания под заголовком «Достопримечательные виды швейцарских гор и их описание» (1777). Предисловие к изданию составил сам «патриарх» альпийского мифа Альбрехт фон Галлер (на последнем году своей жизни), и это было прямым указанием на идеи, которыми вдохновлялись авторы. Выпущенные здесь гравюры отличались и поэтической образностью, и мастерской точностью кисти художника. Вольф действительно за время своих семи (!) путешествий нарисовал с натуры маслом (для будущих офортов) десятки полотен с видами альпийских ущелий, скал, водопадов и проч. Особенно поражают изображенные им во множестве ледники – отливающие глубокой синевой (как в стихотворении Галлера) гигантские потоки ледяных глыб, застывших самыми причудливыми волнами. Таковыми они были в пору своей наибольшей протяженности, на исходе европейского «малого ледникового периода»[46].

Свой вклад в подъем авторитета швейцарского Просвещения в последние десятилетия XVIII века вносила и деятельность живущих в стране философов, многие из которых были членами Гельветического общества, но одновременно приобрели и общеевропейскую известность. Так, философ-натуралист Шарль Бонне из Женевы в 1760-х годах описал теорию органической жизни, утверждавшую целостность и последовательную связь всех существ в природе, от микроорганизмов до человека. Столь же оригинальными были его взгляды на человеческое восприятие, где он проводил единую линию, связывающую нервные окончания, чувства, ощущения, память и идеи. Иоганн Каспар Лафатер из Цюриха, начинавший свою деятельность в рамках Гельветического общества в 1767 году изданием сборника патриотических «песен швейцарцев» (нем. Schweizerlieder), в 1770-х прославился созданием физиогномики – учения о внутренней жизни человека как совокупности действий его разума, желаний и чувств, которая должна непосредственно отражаться на его лице в минуты волнений, так же как и в состоянии покоя. Лафатер, кроме того, был известен своей толерантностью, не только религиозной, но и научной, стремясь найти компромисс между духовными воззрениями и рациональным познанием, присущим его времени. Характерно, что оба философа, и Бонне, и Лафатер, послужили главными учеными собеседниками Карамзина во время его пребывания в Швейцарии – молодой «русский путешественник» видел в них наставников, которые помогут ему в поисках ответов на важнейшие жизненные вопросы.

Среди других именитых членов Гельветического общества можно упомянуть и Иоганна Генриха Песталоцци, педагогические теории которого, опубликованные в 1780-е годы, привлекли к себе общее внимание Европы уже на рубеже XVIII–XIX веков, после того как он их начал с успехом применять в эпоху Гельветической республики. Наконец, говоря о философах, тесно связанных со Швейцарией, нельзя забывать и о Вольтере, который неоднократно проживал и на берегу Женевского озера – в земле Во или в самой Женеве, в загородной усадьбе Делис («Отрадное»), а в 1759–1778 годах он жил и умер во французском имении Ферне, расположенном всего в паре километров от границы женевских владений. Несомненно, что к этим местам Вольтера также тянула общая привязанность к альпийскому мифу (как уже упоминалось, он чрезвычайно высоко ценил вид из своего окна на Монблан).

В конце XVIII века известный немецкий ученый, профессор Гёттингенского университета Кристоф Мейнерс вполне обоснованно мог заявить: «Швейцария – это такое место в Европе, которое в первую очередь привлекает к себе внимание просвещенного человека». Причем именно эпоха, на которую пришлось становление личности Фредерика-Сезара Лагарпа в Швейцарии – 1760–1770-е годы – отмечена резким взлетом как самого швейцарского Просвещения, так и его влияния по всей Европе.

Проникали его идеи и в Россию, подготавливая почву для появления там швейцарцев в качестве будущих воспитателей царских детей. Альпийский миф усваивался в русской культуре конца XVIII века в той же самой мере, что и в других, а первой вехой здесь явилось путешествие великого князя Павла Петровича (будущего императора Павла I) по Швейцарии в августе–сентябре 1782 года (обратим внимание, что оно всего на полгода предварило прибытие в Петербург швейцарца Лагарпа для обучения сына Павла!). В роли альпийского проводника великого князя выступил его двоюродный дядя, принц Петр Гольштейн-Готторпский (будущий великий герцог Петр I Ольденбургский), воспитывавшийся в Берне и непосредственно входивший там в круг общения Галлера. Поэтому неудивительно, что путешествие Павла не только следовало горному «галлеровскому маршруту», но и наполнялось идеями, вдохновленными великим швейцарцем. Соответственно, великий князь вынес оттуда восторженное впечатление о счастливой и свободной стране (и даже приобрел несколько гравюр с видами гор, нарисованных Аберли)[47].

Но, конечно, подлинным первым русским «альпинистом» стал Н.М. Карамзин. Швейцария занимает в его «Письмах русского путешественника» не меньшее место, чем страны, куда большие по площади и более прославленные своей наукой или памятниками искусства. Карамзин ставит перед собой задачу узнать и пропустить через себя все идеи швейцарского Просвещения, а для этого ходит по горам с томиком Галлера в руке, а близ Женевского озера – с Руссо, стремился постичь философию природы у Бонне и беседует о смысле жизни с Лафатером. Одной лишь фразой, помещенной им в «Письмах» при самом въезде в страну, Карамзин дает понять, в какой мере полно и последовательно он усвоил все составные части альпийского мифа: «Итак, я уже в Швейцарии, в стране живописной натуры, в земле свободы и благополучия! Кажется, что здешний воздух имеет в себе нечто оживляющее: дыхание мое стало легче и свободнее, стан мой распрямился, голова моя сама собою подымается вверх, и я с гордостью помышляю о своем человечестве»[48].

Однако, если в последней трети XVIII века вся Европа познакомилась с швейцарской культурой, а ее представителей были готовы радушно принимать в любой стране, то что же заставляло самих швейцарцев покидать свою Аркадию? Только на рубеже XVIII–XIX веков, уже после событий Французской революции, эхом отразившихся в Швейцарии, приходит осознание, что там царит не всеобщее счастье, а «старый режим» – разобщенная в силу языковых, конфессиональных и политических различий Конфедерация, где правят сильные, а голос простых людей не слышен; «свободные» крестьяне угнетены властями ничуть не меньше, чем при крепостном праве, а швейцарские правители столько же высокомерны по отношению к народу, сколь и пресловутый Гесслер. Поэтому начало Гельветической революции шокировало многих европейцев, вдруг задавшихся вопросом – разве швейцарцы не были уже свободны? И только Гёте, не избежавший прежде общего увлечения альпийским мифом, в 1796 году прозорливо писал: «Как? Швейцарцы свободны? Свободны ли эти зажиточные граждане в запертых городах? Свободны эти жалкие бедняги, ютящиеся по отвесам и скалам? На чем только человека не проведешь! Особливо на такой старой, заспиртованной басне. Они однажды освободились от тирании и на мгновение могли возомнить себя свободными, но вот солнышко создало им из падали поработителя путем странного перерождения целый рой маленьких тиранов; а они все рассказывают старую басню»[49].

Швейцарцы за пределами родины

Причины значительной эмиграции швейцарцев коренились, таким образом, в особенностях ее «старого режима», который – как бы это ни противоречило альпийскому мифу – заставлял многих жителей искать счастья за границей, а то и напрямую выдавливал их из страны. Впрочем, они увозили с собой свои умения и те лучшие традиции (трудолюбие, скромность, точность), которые были им свойственны, и поэтому для большинства стран швейцарская эмиграция была успешным приобретением.

В XVIII веке можно отметить три основных вида эмиграции из Швейцарии. Во-первых, традиционно продолжалось поступление в качестве наемников на военную службу других государств. На первом месте здесь, конечно, была Франция, которая в XVII–XVIII веках расширяла не только военные, но и экономические и культурные связи с западной частью Швейцарии (одно из явных следствий чего – литературный французский язык полностью вытеснил из этих областей местные «провинциальные» романские диалекты, которые сохранились только в виде народного говора «патуа»). В 1777 году был торжественно обновлен договор между всеми членами Конфедерации и Королевским двором о формировании во Франции швейцарской гвардии – как помним, именно эта гвардия оказалась единственной, кто до конца защищал короля Людовика XVI во время штурма дворца Тюильри революционерами в 1792 году. И если во Франции снискали себе славу представители франкоязычных земель Швейцарии – Во, нижнего Вале, Нёвшателя и др., то не менее знаменитыми в Европе считались также швейцарские полки в Голландии и в Риме (на службе у папы), куда поступали уже жители Берна, а также Центральной Швейцарии. Часто встречались швейцарцы и в войсках итальянских государств, например Венецианской республики или Пьемонта. Как вскоре будет показано, в XVIII веке швейцарские офицеры появились и в русской армии.

Во-вторых, в этот период постоянно увеличивается ремесленная эмиграция. Объяснение этого следует, помимо прочего, искать в экономической ситуации Швейцарии XVII–XVIII веков. Начальный процесс формирования промышленного производства затронул здесь преимущественно район Швейцарского плато и предгорий Юры. При этом в городах этому процессу мешало сопротивление цехов. В то же время местное сельское население в большинстве относилось к «подчиненным территориям», находившимся под гнетом городских кантонов, а потому боролось за выживание и охотно принимало дополнительные работы, не связанные с сельским хозяйством.

Поэтому предпринимателям было выгодно прибегать к так называемой «рассеянной мануфактуре», то есть раздавать промышленную работу по деревням. В таких условиях здесь развивалась текстильная отрасль и особенно сборка часов. Технологии создания механических часов были завезены в Швейцарию из Франции и Голландии и быстро совершенствовались – достаточно вспомнить знаменитых часовых автоматов-«андроидов» (1774), умеющих писать, рисовать и играть на органе, которых создал удивительный мастер Пьер Жаке-Дро, сын крестьянина одной из долин швейцарской Юры. Заметим, что производство часов, принадлежавших к предметам роскоши, давало огромную прибыль, поощряло экспорт и в то же время не требовало никаких ресурсов, кроме собственных умений – и это было важно для развития ремесла в Швейцарии, где, как уже упоминалось, практически нет месторождений металлов и других природных ископаемых, на которых можно было бы создать собственную промышленность (некоторое количество железной руды в Бернских Альпах, о чем Галлер упоминает в своем стихотворении, едва могло удовлетворить региональные потребности). Тем самым, и швейцарские изготовители тканей, и часовщики привыкли работать с привозным материалом, а потому легко готовы были сниматься с места и переезжать в другие страны, как оно и происходило. В связи с растущим экспортом в XVIII веке постепенно в ранг промышленного производства переходит и производство швейцарского сыра, который начинает цениться в Европе, однако в это время эмиграция сыроваров за пределы Швейцарии еще сравнительно редка (она станет типичной только для XIX века). Из других профессий также высоко ценились, например, каменотесы и строители из Тессина – опять-таки «подчиненной территории», что стимулировало отъезд населения на заработки.

Наконец, в-третьих, в XVIII веке начинается массовая эмиграция учителей, а также гувернеров и гувернанток. Иначе говоря, представители богатых сословий по всей Европе, от Мадрида до Санкт-Петербурга, предпочитали вручать воспитание своих детей именно в руки швейцарцев. Поскольку во многих странах эпохи Просвещения в воспитании преобладал французский язык, то речь здесь преимущественно шла также об уроженцах земли Во, Фрибура, Нёвшателя и т. д. Их знание французского языка и владение манерами считались образцовыми, а отношение к своему делу – самым серьезным. Спрос на таких учителей, естественно, определялся распространением по Европе «швейцарского мифа»: предполагалось само собой разумеющимся, что они будут воспитывать детей в духе Руссо и уберегать от «общественных пороков».

Заметим, что во всех названных трех эмиграционных потоках самым существенным образом присутствовала родина Лагарпа, земля Во. Данный регион явно занимал одно из первых мест по вкладу в швейцарскую эмиграцию. Об этом свидетельствуют и количественные данные: в начале 1760-х годов взрослое население земли Во составляло примерно 120 тысяч человек, из которых каждый десятый мужчина (то есть, по грубой оценке, около 6 тысяч человек) проживал за пределами своей страны[50]. Разброс стран, куда они отправлялись, был весьма широк, вплоть до появляющихся в последней четверти XVIII века швейцарских поселений на восточном побережье США.

Какова же была для швейцарского эмигранта вероятность попасть в Россию? В XVIII веке складывалось немало благоприятных условий для этого. Среди ближайших сподвижников Петра I значился женевец Франсуа (в русской традиции Франц Яковлевич) Лефорт, достигший высоких чинов в русской армии и в 1697–1698 годах возглавлявший Великое посольство в Европу. Одной из его целей был поиск и приглашение иностранных специалистов в Россию, где начинали воплощаться в жизнь грандиозные петровские реформы. В первую очередь востребованы были офицеры, инженеры, архитекторы. Среди последних нельзя не отметить швейцарских зодчих, которые придали характерный облик строящемуся Петербургу: Доменико Трезини из Тессина, прибывший в Россию в 1703 году вместе с целой артелью своих земляков и вскоре ставший наиболее приближенным к Петру I архитектором, который заложил важнейшие здания и комплексы, такие как Кронштадт, Александро-Невская лавра и Петропавловский собор, а также Николай Фридрих Гербель из Базеля, назначенный в 1719 году главным городским архитектором Петербурга и продолживший застройку города в швейцарском «тессинском» стиле.

Постепенно в связи с развитием города в Петербург стекались и представители других профессий из Швейцарии – врачи, священники, ученые, учителя[51]. Так, в 1724 году по просьбе консистории реформатской общины Санкт-Петербурга сюда из Женевской академии был прислан пастор Робер Дюнан, благодаря которому в Адмиралтейской части была заложена церковь для франкоязычных протестантов. Большой вклад внесли уроженцы Швейцарии в развитие Петербургской Академии наук – там практически с момента основания работали математики из Базеля, братья Николай и Даниил Бернулли и Леонард Эйлер, а в 1772 году при содействии Эйлера в Россию прибыл еще один представитель базельской математической школы Николай Фусс. Основной причиной, по которой ученые столь охотно отправлялись в далекую Россию, являлась нехватка мест в швейцарских университетах и академиях, где количество кафедр было небольшим, да к тому же они (подобно магистратам) были «забронированы» за представителями нескольких привилегированных семейств[52].

Среди офицеров русской армии середины XVIII века, имевших швейцарское происхождение, следует выделить Шарля Эммануэля де Варнери (1720–1786), едва ли не первого выходца из земли Во в России, уроженца города Морж на Женевском озере (по соседству от Ролля, где родился Лагарп). Он в 1738 году поступил на русскую службу, успев уже до этого повоевать в армиях Пьемонта и Австрии, и принял участие в Русско-шведской войне в чине капитана гренадеров. В 1742 году он перешел на прусскую службу, где продолжил успешную военную карьеру.

Во второй половине XVIII века количество профессий, представленных эмигрантами из Швейцарии в России расширяется: так, Екатерина II пригласила швейцарских часовщиков и ювелиров, а также благодаря ее указам 1760-х годов о призыве иностранных колонистов швейцарцы приняли участие в создании сельскохозяйственных поселений на Волге, хотя здесь они по количеству заметно уступали выходцам из немецких земель. Стоит подчеркнуть, что в отличие, например, от швейцарской эмиграции в Америку эмиграция в Россию никогда не была массовым отъездом крестьянства (то есть бедных слоев населения), а ориентировалась на средние слои и дворянство. Швейцарские же сельские колонии на юге Российской империи, получившие в дальнейшем широкую известность, появились только при императоре Александре I, в первые десятилетия XIX века[53].

За весь XVIII век в Российскую империю прибыло около тысячи уроженцев швейцарских кантонов и союзных земель[54]. Некоторые из них приблизились к Императорскому двору, который не миновала общеевропейская «мода на Швейцарию». В начале 1780-х годов, после возвращения из заграничного путешествия великого князя Павла Петровича в его дворцовом комплексе в Гатчине была устроена «молочная ферма» в альпийском стиле, где трудились приглашенные швейцарцы из Оберланда, а в Павловске – домик-шале. Тогда же история фиксирует и обратное явление: регулярные визиты русских на берега Женевского озера. Так, уже с середины 1750-х годов в поместье возле Моржа обосновалось дворянское семейство Головкиных, в начале 1780-х в Лозанне жили представители аристократических фамилий России – светлейший князь Григорий Григорьевич Орлов и граф Григорий Кириллович Разумовский. Все это способствовало активизации контактов с землей Во, и неудивительно, что поток воспитателей и воспитательниц оттуда в русские дворянские семьи постоянно увеличивался.

* * *

Итак, данная глава позволила рассказать из какой удивительной страны – не только для читателя, который впервые знакомится с историей Швейцарии, но и для искушенного исследователя-историка! – приехал в Россию Фредерик-Сезар Лагарп. На протяжении более двух тысяч лет ее область лежала в центре важных исторических событий. Государственность Швейцарии возникла на рубеже XIII–XIV веков из стремления к свободе и взаимопомощи нескольких альпийских общин, а затем разрослась на значительную территорию и приобрела собственную мощь настолько, что смогла полностью освободиться от внешней опеки и даже сама претендовала некоторое время, в конце XV – начале XVI века, на положение доминирующей силы в стратегически важном альпийском регионе, способной вести успешные завоевания за его пределами. Затем на смену экспансионистской политике пришли нейтралитет и наемничество. Реформация создала в стране редкую ситуацию, когда, несмотря на политическую разобщенность, религиозные конфликты друг с другом, на полный государственный суверенитет, которым обладал каждый член Конфедерации и связанные с ними «союзные земли», они все-таки сохраняли единство и даже создали фундамент для общей истории в виде «швейцарского мифа».

Лагарп прекрасно видел эти противоречия, он жил в их окружении. С одной стороны, он вырос в культуре, где активно распространялись идеи «гельветизма», формировавшие единую национальную идентичность, которая основана на культе Рютли, Вильгельма Телля, Винкельрида и других героев, на «горных добродетелях» простых крестьян и пастухов, воспетых Галлером и Руссо. С другой стороны, Лагарп прожил детство и молодые годы на подчиненной кантону Берн территории, видел высокомерие, несправедливость и жадность власти со стороны «бернских господ», понимал, что республиканский строй в швейцарских городах давно выродился в олигархию, которая вовсю подражает французскому королевскому двору. Это означало, что за ту «альпийскую свободу», без которой Лагарп не мыслил своей жизни, нужно бороться – или искать счастья в других странах. Поэтому отъезд Лагарпа со своей родины следовал многолетним традициям швейцарской эмиграции, в особенности для земли Во.

При этом, попав в Россию, Лагарп оказался в стране, которая несколько десятилетий как благоприятствовала приезжим из Швейцарии и где уже жило достаточно много ее уроженцев, в том числе и в столице, в непосредственной близости от двора. Но именно Лагарп открыл череду швейцарских учителей и воспитателей для будущих русских самодержцев и других членов Императорской фамилии – и эта заложенная им традиция перейдет в XIX век и сохранится до самого падения монархии в России.

Глава 2

Адвокат с берегов Женевского озера

(1754–1782)

Городок Ролль лежит прямо на берегу Женевского озера. У него идиллические окрестности – пологие склоны гор, пастбища и виноградники, где изготавливают превосходное белое вино сорта «шасла» (фр. Chasselas), о котором знают только внутри Швейцарии, поскольку там же его полностью и выпивают.

Около 1260 года графами Савойскими здесь был заложен замок, типичная средневековая крепость с четырьмя башнями, обращенная одной стороной к озеру, а другой – к большой дороге из Лозанны в Женеву. После ухода савойцев в середине XVI века в нем обосновалась знатная семья из Берна – Штейгеры, которые были одновременно и владельцами замка с титулом баронов, и главами местной администрации (вплоть до самой революции 1798 года). Не чувствуя более никакой угрозы, они велели засыпать ров, разбили сад и превратили замок в увесетельное сооружение (даже пристроили со стороны озера изящную башенку, со всех сторон окруженную водой). Вдоль большой улицы, идущей от замка вдоль озера и стоит до сих пор дом (его официальный адрес – Grand-Rue, № 5), где 6 апреля 1754 года появился на свет Фредерик-Сезар Лагарп.

Молодые годы Лагарпа: семья, образование, карьера

По своему рождению Лагарп принадлежал к благородной фамилии, которая пользовалась уважением в обществе. Она относилась к местному дворянству, поскольку распоряжалась сеньориальными правами на общины Йенс и Уттен. Фамильное генеалогическое древо, составленное в XVIII веке для подтверждения дворянского звания, начиналось с 1387 года[55], то есть, очевидно, многие поколения семьи находились на службе у Савойской династии. Но в последующую Бернскую эпоху, как Лагарп с самоуничижением писал в своих «Мемуарах», «дворянство в земле Во обладало именем, но не имело никаких привилегий»[56].

Написание фамилии Лагарпа изменялось с течением времени. Историки указывают, что первоначально эта фамилия писалась de l’Arpaz, но затем преобразовалась в de l’Harpe (произносится – Делярп, возможно, из-за ложной, но благозвучной этимологии от французского слова Harpe – арфа). Именно так наш герой подписывался в первые десятилетия своей жизни, в том числе и при царском дворе. Но уже в Петербурге 1780-х годов он стал использовать полную форму (как этого требует в данном случае норма французского языка) – de La Harpe[57]. И только с середины 1790-х годов, и особенно после переезда в Париж Лагарп подобно многим деятелям революции отбросил в своей фамилии дворянскую частицу «де» и стал писать ее в одно слово – Laharpe, откуда и идет ее буквальная траскрипция на русский язык.

Сеньориальные права – а стало быть, и доходы от крестьянских земель – в рассматриваемую нами эпоху принадлежали старшей семейной ветви (к ней относился кузен Лагарпа Амедей, о котором речь пойдет ниже). Младшая же ветвь, представителем которой являлся Фредерик-Сезар, не была состоятельной, но тем не менее прочно входила в местную элиту. Его отец, Сигизмон де Лагарп (1723–1796), получил чин капитана в армии Савойи-Пьемонта, а позже избирался членом местного органа самоуправления – совета Ролля. Горячий поклонник военного гения Фридриха II, а также античных полководцев, он дал своему старшему сыну имена в честь двух своих любимых героев – Фридриха и Цезаря. Лагарп впоследствии с огромной теплотой вспоминал об отце, подчеркивал его ум и приветливость, называя его своим «первым учителем и лучшим другом». В семье царил культ предков: одним из ранних воспоминаний Лагарпа стало то, как отец подвел его к портрету деда, который заслужил у людей всеобщее почтение за «честность и добродетельность»[58], и мальчик, залившись слезами, дал себе клятву всегда, подобно деду, «любить справедливость и народ».

Мать Лагарпа, София Доротея Кренсо (Crinsoz; 1730–1808), также происходила из дворянской семьи, владевшей имением Коломбье. Среди членов этой семьи было несколько офицеров иностранных армий и пасторов. Два члена семьи – дядя и двоюродный дедушка Фредерика-Сезара – приняли участие в выступлениях против бернских властей. В 1720-х годах пастор и ориенталист Теодор Кренсо вместе с профессорами Лозаннской академии выступил в поддержку свободы совести для преподавателей и студентов, против навязываемого им из Берна исповедания веры Corpus Helveticus; племянник же этого пастора, Жан-Фредерик Кренсо, будучи пьемонтским офицером, был арестован и скончался в 1774 году в тюрьме за попытку реставрации власти Савойского дома в земле Во.

Эти семейные настроения, возможно, важны для оценки высказываний Лагарпа относительно собственного детства. Он писал в мемуарах, что его первые воспоминания связаны с «несправедливостью», возбудившей в нем «неодолимое отвращение», которое он с этого момента постоянно будет ощущать «ко всем, кто считает себя в праве быть несправедливыми». Поскольку Лагарп не рассказывает ничего конкретного, а пишет о несправедливости вообще (фр. une injustice), то можно предположить, что это передает его личное ощущение угнетения в земле Во.

За тридцать лет до его рождения здесь случилась другая история, которую Лагарп принял очень близко к сердцу. Сын местного пастора Жан Даниель Абраам Давель успешно сражался под командованием сперва принца Евгения Савойского, а затем герцога Мальборо в войсках англо-австрийской коалиции во время Войны за испанское наследство. Он вернулся в Швейцарию, где в 1712 году принял участие на стороне протестантов в очередном религиозном конфликте между членами Конфедерации. Потом он обосновался в городке Кюи, который был центром винодельческого региона Лаво, лежащего на рукотворных крутых террасах над Женевским озером и совершенно выдающегося по своей красоте и качеству производимых вин. За военные заслуги Давелю была назначена пожизненная пенсия, а также в 1717 году он получил чин майора и почетную должность командующего местным ополчением. Казалось бы, что еще нужно для того, чтобы окончить свои дни в довольстве и счастье в таком райском краю!

Но абсолютно неожиданно для всех, в 1723 году, в возрасте неполных 53 лет, майор Давель совершил то, за что его имя теперь входит во все учебники по истории Швейцарии. 31 марта он выстроил на берегу озера в Кюи 600 вверенных ему человек и повел их на Лозанну. Пройдя быстрым маршем всего 9 км, они заняли город, где в этот момент отсутствовали представители бернской администрации (бальи).

Целью Давеля, по собственным словам, было освободить землю Во от тирании, к чему его издавна призывал Божественный глас, вещавший к нему в виде удивительной «прекрасной незнакомки» (фр. la Belle Inconnue). Оставив своих солдат охранять верхний город, где находится кафедральный собор, майор Давель спустился к ратуше, куда вошел в одиночку и предъявил членам Городского совета многостраничный манифест с перечислением злоупотреблений бернского режима и провозглашением полной автономии, «решительного избавления всей земли Во от бернского господства». Совет изобразил заинтересованность и попросил время на изучение его требований, а сам в тайне немедленно отправил вестового в Берн. «Бернские господа» (фр. Leurs Excellences de Berne) сочли – вполне справедливо с их точки зрения – что имеют дело с актом военного мятежа. 1 апреля майор Давель был арестован и вскоре предан Лозаннскому городскому суду, который приговорил его к казни через отсечение головы. По преданию, при аресте Давель сказал: «Я знал, что стану жертвой – ну и пусть! Она еще послужит в будущем моей отчизне», а перед казнью (состоявшейся 24 апреля в Види, на окраине Лозанны) обратился к собравшимся с пламенной патриотической речью[59].

Бернские власти тут же постарались представить его поступок как вспышку безумия со стороны человека, получившего тяжелые психические травмы на войне. Главная цель Берна была – заставить водуазцев забыть о майоре Давеле. Так, в 1725 году неожиданно обнаружилось, что после казни его голова сохранилась, ее держал в спиртовом растворе местный аптекарь – и тогда голова Давеля была изъята и сожжена.

Но память о патриотическом выступлении передавалась из уст в уста. Лагарп совершенно точно впервые услыхал этот рассказ в устной форме и, может быть, даже в детстве. Уже в 1798 году в ходе революции именно он не раз упорно напоминал о необходимости реабилитации Давеля, а в 1805-м опубликовал его историю по запискам современника, еще не имея на руках всех документов. После смерти Лагарпа в его завещании, вслед за распоряжениями о письмах, адресованных Александру I, шел пункт, согласно которому Лагарп передавал денежную сумму для размещения на здании собора таблички в память о Давеле. Она была установлена там в годовщину казни, 24 апреля 1839 года. Вскоре после этого состоялись и документальные публикации. Так, во многом благодаря Лагарпу, этот подвиг, наверняка сыгравший свою роль в формировании его личности, вошел в историческую память швейцарцев[60].

Но вернемся к тому, как Лагарп описывает свое детство. Начальное образование, которое Фредерик-Сезар получил в коллеже Ролля, он оценивал весьма плохо – «ни о французской грамматике, ни о географии, ни об истории не было речи», его лишь немного выучили латинскому и азам греческого языка. К счастью, брат его отца, принадлежавший к духовному сословию и «столь же почтенный по своим добродетелям, сколь и ласковый», обладал большой библиотекой, где Лагарп получил возможность погрузиться в чтение. Он «проглатывал» книги по античной истории и именно тогда «приобрел такое уважение и восхищение по отношению к людям той эпохи и к республикам», которое, по собственному признанию, повлияло на всю его жизнь. Ценности и достоинства свободы он извлекал еще и из книг по истории английской и голландской революций, а также из истории родной Швейцарии. Он начал грезить древними Афинами и Римом: избегая шумных игр с товарищами, уединялся в своих мечтах и мог полностью излить сердце лишь на долгих прогулках вдоль озера со своим отцом, который его полностью понимал[61].

Среди сверстников, правда, был один мальчик, с которым Лагарп сразу близко подружился – его двоюродный брат Амедей де Лагарп (он был младше Фредерика-Сезара всего на полгода). В 14-летнем возрасте обоих вместе послали учиться в элитное учебное заведение, которое с лихвой вознаградило Лагарпа за все недостатки его начального образования.

Два с половиной года, с 1768 по 1770-й, Лагарп жил и учился в замке Гальденштейн, расположенном в долине Рейна, в 4 км от Кура – главного города Граубюндена, тогда еще известного как Свободная республика Трех лиг. Здешнее учебное заведение («семинария») было основано в 1761 году двумя местными педагогами – пастором Мартином фон Плантой и домашним учителем Иоганном Петером Неземаном. Оба они вдохновлялись так называемыми идеями «филантропизма» – новаторского направления в педагогике эпохи Просвещения, начало которому в конце 1750-х годов проложили труды Иоганна Бернгарда Базедова. Его представители воспитывали в детях полезные качества на различном поприще (военном, политическом, коммерческом), стремились привить им любовь к ближнему и религиозную толерантность, делали акцент на равноценное физическое и умственное развитие, на практические навыки и познания (в особенности из естественных наук), а не на зубрежку и формализм – надеясь, что тем самым они способствуют прогрессу общества в целом и готовят перемены в жизни к лучшему. В Гальденштейне это к тому же обогащалось экспериментом введения «школьной республики» в подражание античности.

Живописная долина альпийского Рейна, ее непосредственная связь с древней историей Швейцарии еще римских времен, наконец, сама республиканская атмосфера в школе – все это сильно воздействовало не только на обоих Лагарпов, но и на многих их товарищей, ибо из школы вышло еще около десятка будущих деятелей революции. Сам Лагарп даже отмечает в мемуарах, что первые контуры Гельветической республики явились ему как мечты, когда он гулял по «прекрасному Гальденштейнскому фруктовому саду».

Это, конечно, не случайно, ведь основатели семинарии сочувствовали идеям гельветизма и были членами Гельветического общества. В его «Записках» за 1766 год М. фон Планта подробно описал «республиканское» устройство своей школы: «Время от времени все наши ученики составляли Законодательное собрание для выборов правительства. Те, кто желал примерить эти роли, произносили подобающую речь, разбирая по преимуществу обязанности должностных лиц и их подчиненных, добродетели и ошибки молодости и другие полезные истины. После этих речей, которые необходимо было подготовить на всех четырех языках, употреблявшихся в преподавании в нашей школе, ученики сами назначали своего председателя по большинству голосов. <…> Должности были следующие: консул, претор, плебейский эдил, плебейский трибун, квестор, переписчик (или канцлер), затем три сенатора (или заседатели)»[62].

Каждую субботу в Гальденштейне несколько часов были посвящены упражениям в правосудии. Любой ученик, обиженный товарищем, мог подать жалобу претору, а ее дальнейший ход соблюдал все детали республиканского процесса: приговор выносился консулом и подтверждался голосованием части избранных для этого учеников-заседателей, в протокол же его заносил канцлер, после чего он приобретал законную силу.

Что касается собственно предметного преподавания, то оно отвечало всем современным требованиям века: сюда входили языки (кроме латыни там были французский, немецкий и итальянский), история, география, логика, естественное право, прикладная математика и статистика, рисование, музыка, танцы. Большое внимание уделялось естественным наукам: ученики собирали коллекции растений, минералов, насекомых и т. д. Значительное время занимали физические упражнения, в том числе ремесленная работа, например столярное дело.

После возвращения из Гальденштейна домой Лагарп продолжил образование в Женевской академии[63]. Здесь проявился его интерес к философии, и в особенности к точным наукам, которые он изучал под руководством известного математика Луи Бертрана (ученика и друга Эйлера) и выдающегося естествоиспытателя Ораса Бенедикта де Соссюра. «Математика – единственная наука, достойная человека» – так Лагарпу казалось в это время, по собственному выражению из мемуаров.

Что же касается философии и общественных наук, то сама жизнь предоставляла Лагарпу прекрасный материал для изучения. В период его обучения в академии город Кальвина находился в центре политических споров, связанных с именем Руссо[64]. Философ, овеянный европейской славой, но претерпевший за свои произведения многочисленные гонения от местных духовных властей и находившегося под их влиянием городского правительства, в 1763 году вынужден был отречься от гражданства Женевы. В начале 1770-х годов выходцы из городских средних слоев и низов, так называемая партия «представителей» (поскольку они постоянно отстаивали право граждан делать «представления», видя в том залог «суверенитета народа»), видели в Руссо мученика, символ злоупотреблений олигархического режима и выдвигали требования реформы политической системы. Несомненно, что эта атмосфера повлияла на Лагарпа: в Женеве он усердно изучал книги о природе власти и типах государственного правления, переходя от трудов Руссо к Томасу Гоббсу и Джону Локку.

Впрочем, тяга к изучению государства и права у Лагарпа возникла не только сама по себе, но и потому, что его отец высказался против его занятий чистой наукой, которая не дает гарантий будущего благополучия. В 1772 году вернувшись из Женевы в Ролль, Лагарп должен был сделать выбор относительно будущей карьеры. Как представителю дворянского сословия ему была открыта или военная стезя, или юридическая, то есть служба в суде.

Окончательному выбору способствовал человек, с которым Лагарп впоследствии будет много лет подряд поддерживать самую теплую и искреннюю переписку – Жан Марк Луи Фавр (1733–1793). Выходец из семьи французских гугенотов, переселившихся в Швейцарию (к которой в Женеве принадлежали многие политические деятели и ученые), доктор права, он исполнял должность юридического советника в Ролле, где подружился с отцом Лагарпа. Для юного же Фредерика-Сезара он выступал в роли не только наставника, но и старшего товарища, всячески воодушевляя его на продолжение образования. Фавр сам учился некогда в Тюбингенском университете в Южной Германии и порекомендовал Лагарпу отправиться туда же. При этом Фавр отворил перед юношей сокровища своей огромной личной библиотеки – несколько тысяч томов, которые до сих пор хранятся в Ролле – и давал ценные советы по чтению книг (продолжая присылать их и после, во время университетской учебы Лагарпа, и в первые годы его пребывания в Петербурге). Пока Лагарп жил в Ролле, по крайней мере трижды в неделю он прогуливался вместе с Фавром по тихим окрестным аллеям в беседах о философии, праве и литературе. «Я был резким и пылким, как любой молодой человек. Г-н Фавр давал мне высказаться, спокойно меня выслушивал и вместо того, чтобы обрушить на меня всю тяжесть своей учености, поразить мое юношеское самолюбие прямыми доводами, ограничивался тем, что облекал их в столь приятную и мягкую форму простых рассуждений, а потом переходил к другим предметам, вполне убежденный, что его слова не будут потеряны. Этому замечательному человеку я обязан большей частью того, чем я стал впоследствии, и мой долг – это признать»[65].

Так, говоря словами Лагарпа, «скорее по увлечению, нежели по убеждению», он выбрал для себя юридическую карьеру. Протестантский университет в Тюбингене, процветавший в начале 1770-х годов под просвещенным покровительством герцога Вюртембергского Карла Евгения (родного дяди будущей российской императрицы Марии Федоровны), предоставлял все возможности для основательного изучения юридических наук и благодаря этому притягивал к себе дворянскую элиту не только из Германии, но и из Швейцарии и других соседних областей (здесь даже училось несколько студентов из Российской империи). Во время учебы в Тюбингене Лагарп соединял профессиональную подготовку и собственные научные интересы. Помимо слушания общих лекций он самостоятельно изучал фундаментальные трактаты по естественному праву, написанные немецким философом Самуэлем фон Пуфендорфом и женевским юристом Жаном Жаком Бурламаки, выказывая при этом, насколько последовательно усвоил начала философского рационализма.

«Если право в общем основано на философии, – писал Лагарп Фавру из Тюбингена в августе 1772 года, – то мне также кажется, что многие части сей последней науки еще слишком слабы, гипотезы и системы очередной новой философии не лежат на твердом основании; тогда как могут эти части, вызывающие сомнения и не имеющие четких границ для применения, служить опорой чего бы то ни было? И сколь несовершенной была бы опора, составленная из более чем сотни различных мнений, которых, быть может, никто не разделяет? Поэтому лишь философские истины, извлеченные из опыта, кажутся мне способными носить имя Философии Права; отсюда я вывел необходимость морали и, следовательно, необходимость изучения естественного права».

Не менее прилежно Лагарп изучал здесь и книги по истории: так, он увлекся знаменитым трудом «Причины величия и падения Римской империи» Шарля Луи де Монтескьё. Находил он время и для того, чтобы «развлечься латинской литературой» или обратиться к своим любимым точным наукам, изучая трактат по алгебре Эйлера (опубликованный в Петербурге) и исследования женевского ученого де Люка о состоянии атмосферы.

Увлечение историей привело Лагарпа к непосредственному знакомству с идеями гельветизма. В конце 1773 года он прочитал «Историю конфедератов», изданную Винцентом Бернгардом Чарнером, одним из первых членов Гельветического общества, и был ею чрезвычайно доволен: «Автор – добродетельный гражданин, философ и, насколько я могу судить, замечательный патриот. Полнейшего одобрение у читателя заслуживает как план, предложенный автором, так и его самая последовательная беспристрастность и точнейший отбор существенных фактов». Это чтение тут же вызывает у него желание, чтобы какой-нибудь «просвещенный гражданин» начал бы работу над описанием «гельветической конституции», понимая под этим законы, обычаи, политические отношения различных народов, составляющих Конфедерацию, основываясь на «опыте, природе и действительном состоянии вещей»[66].

Таким образом, время, проведенное в Тюбингенском университете, позволило Лагарпу значительно расширить горизонты познаний в гуманитарных и общественных науках (не теряя из виду и точные!). Он вполне сложился как философ-рационалист, который обретает истину с помощью разума, а не принимает чьи-либо мнения на веру, особенно если их нельзя проверить опытным путем. Доискиваться до источников знаний, держаться фактов – этим максимам Лагарп будет потом неустанно учить будущего Александра I.

В Тюбингене Лагарп также приобрел знакомства, которые значительно повлияют на его дальнейшую судьбу. Вместе с ним здесь учился его земляк и сверстник Жан Франсуа де Рибопьер (о котором чуть ниже), а также Анри Моно из Моржа – последний станет одним из ближайших друзей Лагарпа на всю жизнь[67].

По истечении двух лет пребывания в Тюбингене 20-летний Лагарп отказался от продолжения учебы на юридическом факультете Лейденского университета (также весьма известного и привлекательного в среде европейского дворянства) и от возможной стажировки при Парижском парламенте (высшем судебном органе Франции). Ему не хотелось более злоупотреблять финансами отца, и без того скудными, которые тот тратил на оплату его обучения за границей, а потому в 1774 году Лагарп получил университетский диплом на степень доктора права и вернулся домой, чтобы найти для себя практическое поле деятельности.

Сначала он, пользуясь протекцией Фавра, знакомился с юридическими делами в родном Ролле, а в 1778 году, получив патент адвоката, открыл собственную практику в Лозанне. Однако адвокатская карьера Лагарпа не продлилась здесь долго. Уже спустя четыре года молодой, блестяще образованный юрист отвернулся от своей родины и решил искать счастья в эмиграции. Почему?

Чтобы более точно ответить на этот вопрос, коснемся сперва характера общественной жизни в Лозанне того времени. К последней четверти XVIII века она приобрела отчетливый космополитический характер. Лозанну выбирали для своего времяпровождения европейские аристократы (включая и приезжавших из России), а также множество литераторов и ученых. Зимы в Лозанне проводил Вольтер, окрестив ее «французской провинцией, где бесспорно больше всего ума». В 1750–1780-х годах здесь практиковал Самуэль Огюст Тиссо, которого называли «врачом Европы» и к пациентам которого относились многие знаменитости, включая коронованных особ; его перу принадлежал и ряд трудов по медицине, адресованных как ученым, так и широкой публике (советы по поддержанию здоровья). В 1760-х и 1780-х годах в Лозанне жил известный английский историк Эдуард Гиббон, книгой которого «История упадка и разрушения Римской империи», переведенной на все европейские языки, зачитывалось просвещенное общество конца XVIII – начала XIX века. Гиббону же принадлежит крылатое выражение, которым он (вероятно, в 1763–1764 годах) охарактеризовал положение земли Во: «Чего же вам здесь не хватает? Свободы: но без нее, вам не хватает всего»[68].

Благодаря связям Фавра Лагарпу были открыты двери аристократических кружков и салонов. Так, в 1772 году один из друзей Гиббона, Жак Жорж Дейверден основал в Лозанне «Литературное общество» (в числе его членов были и князья Михаил и Борис Голицыны, племянники одного из богатейших людей России князя Николая Борисовича Юсупова). 4 июня 1780 года членом общества единогласно был избран Лагарп. В том же году из его писем к Фавру можно узнать, что он участвовал в литературных забавах – представлял в лицах пословицы на вечере у известной писательницы, мадам Изабель де Шаррьер. Между тем в ее романах, издававшихся с 1760-х годов, присутствовала немалая доля социальной критики, относящейся и к окружавшей ее жизни в Швейцарии. «Сообразно ли с природой человеческой, чтобы бедные крестьяне оставались на высоте нравственности и добродетели, когда все призывает их к пороку? Истинная причина зла – самовластие городов и гнет, наложенный ими на сельское население. Преобладающая страсть человека есть стремление господствовать над другими. Богачи порешили, что человек ленив и что нужно принуждать его к труду голодом»[69].

Вращаясь в интернациональных культурных кругах, Лагарп в свою очередь жаловался Фавру, что не видит в Лозанне собственной политической жизни, что хотел бы обсуждения своих проблем самими горожанами. «Не только адвокатский корпус здесь ни в коей мере нельзя назвать просвещенным; не только многие из его членов не знают ничего, что выходило бы за пределы их обихода; но – что мне кажется немыслимым – они даже хвалятся своим невежеством относительно вещей самых ценных и самых достойных внимания любого мыслящего существа. Это наблюдение, впрочем, относится к большинству моих сограждан: нежелание думать и действовать довлеет над умами людей»[70].

Таким образом, общение Лагарпа с просветительской элитой Лозанны подогревало в нем «антибернские» настроения и жажду политического действия. В то же время адвокатская практика требовала от него больших усилий и постоянного преодоления препятствий. Запутанность и неопределенность в судебных делах возникала здесь из-за наличия многих инстанций: суда консистории и суда бернского наместника (бальи), дела из которых также могли поступать на рассмотрение Совета двухсот (высшего городского органа Лозанны), а также Апелляционной палаты в Берне (фр. Chambre des Appellations romandes), которая утверждала или отклоняла приговоры, вынесенные в земле Во (она являлась частью бернской администрации и состояла из десяти членов Большого совета с участием одного члена Малого совета, то есть правительства Берна).

Казалось бы, на основании сказанного можно сделать вывод – либерально настроенный Лагарп не смог встроиться в эту систему «бернского господства», потерпел неудачу в своей карьере, что и обусловило его последующую эмиграцию. Но, как ни удивительно, действительность была противоположной, поскольку его юридическая карьера оказалась весьма успешной. Лагарп вскоре получил патент на отстаивание дел своих клиентов непосредственно в Апелляционной палате в Берне, одновременно он стал членом лозаннского Совета двухсот, что являлось серьезными достижениями, о которых мог только мечтать любой водуазский адвокат в пределах Бернской республики. Его первые выступления с судебной трибуны были многообещающими, он практически единогласно выигрывал дела, проявив себя красноречивым и пылким защитником интересов клиентов.

Но самое удивительное – те самые «бернские господа», в адрес которых Лагарп потом будет изливать столько политической желчи и обвинений, первоначально встретили его весьма приветливо, если не сказать по-дружески! Речь прежде всего идет о фамилии Штейгеров, к которой принадлежал владелец замка в Ролле. Лагарп лично познакомился с нынешним бароном через Фавра, консультировавшего того по юридическим делам. А письма Лагарпа из Берна рассказывают, что наш водуазский патриот обедает у барона Ролля, а также знакомится с другими представителями этой очень влиятельной семьи, которые, по сути, стали играть роль его покровителей.

Очень характерно в этом смысле описанное Лагарпом в письме к Фавру в 1779 году первое проигранное им дело, где он вынужден был защищать заведомого мошенника и поэтому всячески стремился к мировому соглашению участников процесса, но не смог этого достичь. В итоге бернская палата не только отменила приговор местного бальи в пользу клиента (на который была подана апелляция), но и присудила самому клиенту «за упрямство и запирательство» суточное заключение в тюрьму. «Новость об этом осуждении сразила меня подобно молнии. В горячке чувств я как безумный влетел к г-ну Штейгеру (из Туна), моему покровителю, который, увидев мое потерянное лицо, встал передо мной и стал уверять, что произошедшее не должно причинять мне ни малейшего волнения, что все господа, вынося свое суждение, похвалили мои добрые намерения и усилия урегулировать это дело. Он сопровождал эти и другие свои речи, еще более для меня лестные, столькими проявлениями дружбы, что мои чувства не вынесли такого потрясения, и я залился слезами». А чуть позже и сами «господа» из бернской палаты по своим каналам попросили подтвердить Лагарпу все «любезности, сказанные г-ном Штейгером». На другой же день молодой адвокат получил приглашение у него отобедать, где получил новые изъявления «благожелательства со стороны всей его семьи»[71].

Конечно, напряженная судебная деятельность, в которой Лагарп вынужден был разрываться между своей конторой в Лозанне, Апелляционной палатой в Берне и различными местечками земли Во, с которыми были связаны дела его клиентов, не могла его не утомлять, а трения с высшими инстанциями постепенно накапливали у него неприязнь к бернскому патрициату. И тем не менее причина, которая привела к решающему повороту в карьере Лагарпа, носила личный характер.

В 1780 году ему пришлось отстаивать с адвокатской трибуны интересы и честь своего ближайшего друга – Анри Моно. Тот сам служил адвокатом в Морже, где в результате юридических коллизий столкнулся с другим адвокатом Жан-Жаком Каром, сторону которого принял местный бальи. В результате дело Моно растянулось почти на целый год и было перенесено в Берн, но и там Кар демонстрировал уверенность в успехе, явно расчитывая на свои связи. По мнению Лагарпа, Кар регулярно в суде «ломал комедию», прибегал к разнообразным ухищрениям и уверткам. Для Лагарпа в этом деле соединились с одной стороны дружба, с другой – чувство собственного достоинства как служителя закона и, наконец, гражданские переживания. Исход дела он принимал настолько близко к сердцу, что писал Фавру: «Если палата поддержит Кара, то это скажет всем тем, кто посвящает себя служению с адвокатской кафедры: не приближайтесь сюда, если у вас есть хоть сколько-нибудь чувствительности, порядочности и чести». А спустя несколько дней Лагарпу пришлось горько восклицать: «Правосудие, честь, порядочность, принципы – все это слова, лишенные смысла. <…> Когда хотят быть несправедливыми и деспотичными, и когда власть в их руках, кто их остановит?» Вопреки законам Моно по запросу Кара был арестован и ему было велено дожидаться приговора под стражей в замке Моржа. «Вот каковы хранители наших привилегий и свобод!»[72] И хотя в итоге Моно вышел из тюрьмы (во многом еще и благодаря широкой огласке, которую получило его дело в общественном мнении), эта история оставила глубокий след в душе Лагарпа.

А еще спустя некоторое время состоялся важный разговор, о котором Лагарп написал в своих мемуарах в 1804 году: «Даже сейчас, спустя 23 года, он живо отдается в глубине моего сердца». Еще один Штейгер (из Чугга), член Верховного суда, охотно принимал Лагарпа у себя, беседовал с ним о литературе и «цитировал вслух древних авторов» – но однажды вдруг вызвал его после того, как Лагарп выступил в поддержку притязаний клиента, задевавших законные полномочия бернских властей. «К чему это? Мы не хотим никакого новаторского духа в земле Во. Вы что забыли, что являетесь нашими подданными?» – закричал тогда Штейгер на Лагарпа. Тот немедля ответил, что как водуазцы, так и бернцы являются подданными только по отношению к их республике в целом и к ее законам. И хотя Штейгер тут же смягчился и стал уверять Лагарпа, что «любит и уважает его» и ради его же собственных интересов дает ему советы, но роковые слова уже были произнесены – притом (по воспоминанию Лагарпа) с незабываемым аристократическим видом, который придавал им еще больше резкости[73].

Поэтому для молодого человека, который чрезвычайно высоко ценил и личную, и общественную свободу, не осталось больше сомнений: он не хочет находиться в положении «подданного» и должен оставить свою – пусть даже вполне успешную – судебную карьеру. Эмиграция казалась для него естественным путем, правда, едва ли он мог предвидеть, куда этот путь его приведет.

Деликатное поручение из России

Мечты звали Лагарпа в Северную Америку – страну, недавно освободившуюся от тиранов-угнетателей в лице английской королевской власти, и он всерьез задумался о том, чтобы присоединиться к другим швейцарцам, живущим на берегах Делавэра (то есть в Филадельфии и ее окрестностях). Но в итоге Лагарп очутился в России, и этот выбор сперва показался странным его дружескому окружению. Каким образом республиканские убеждения Лагарпа направили его в «страну деспотизма»? Об этом Лагарпа спрашивал его кузен, с которым тот подружился в Лозанне, Анри Полье: «Как ваша возвышенная философия будет согласовываться с рабским этикетом, который неизменно управляет чинами там, где общественный почет зависит лишь от воинского звания, где царит всеобщее рабство?»[74]

Несомненно, потребовалась целая цепь случайностей (вкупе с описанным выше жизненным кризисом), чтобы 28-летний Лагарп прибыл к Императорскому двору. Началом этой цепи служит фигура Вольтера, который, многократно бывая в земле Во, с декабря 1754 по март 1755 года проживал в замке Пранжан (между Роллем и Ньоном). В 1778 году, совсем незадолго до смерти Вольтера, сын кастеляна этого замка попросил у великого философа рекомендательное письмо к российской императрице Екатерине II. Это был давний товарищ Лагарпа по Тюбингену Жан Франсуа де Рибопьер (в России известный как Иван Степанович)[75]. Тот потом учился в Лейденском университете, где подружился с двумя русскими студентами из аристократических семей, Степаном Апраксиным и князем Николаем Юсуповым, и благодаря им пришел к мысли сделать успешную военную карьеру на русской службе. Рибопьер не только исполнит в России все свои мечты о подвигах на поле брани (и погибнет при взятии Измаила), но и сделает удачную карьеру при дворе. В Петербурге Рибопьер тут же возобновил знакомство с Апраксиным, а через него сблизился со старшим сыном видного екатерининского деятеля генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова и в 1779 году женился на его сестре Аграфене – одной из фрейлен императрицы. Изящные манеры и обходительность вкупе с аристократическими связями открыли Рибопьеру регулярный доступ в Эрмитажный салон Екатерины II. Именно так он приобрел доверие у императрицы и смог дать ценный совет по весьма деликатному делу.

Яков Ланской, младший брат Александра Дмитриевича Ланского, ставшего с 1780 года фаворитом Екатерины II, был отправлен в образовательное путешествие по Европе и оказался там в сложной ситуации. В Дрездене 17-летний юноша попал в любовные сети некой авантюристки, по-видимому незнатного происхождения, а затем самовольно перебрался в Париж, где едва не женился на «Ленхен», как ее именовала Екатерина II в письмах к своему постоянному корреспонденту в Париже барону Фридриху Мельхиору фон Гримму[76]. Тот был полностью в курсе приключений Ланского-младшего и обещал посильную помощь. Вдвоем Гримм и Екатерина приняли решение отправить Якова (вместе с приехавшим к нему из Петербурга «на выручку» кузеном, подполковником гвардии Василием Ланским) в Швейцарию, а оттуда в Италию.

Именно здесь как нельзя кстати пришлась рекомендация Рибопьера, также находившегося в конце 1781 года в Париже. Он посоветовал Гримму, чтобы в Лозанне к кузенам в качестве ментора и гида присоединился приятель Рибопьера, Лагарп, в задачу которого входило, естественно, и всячески противодействовать контактам Якова с «Ленхен», и вообще стремиться вылечить его от этой «любовной болезни».

Лагарп, по-видимому, согласился не раздумывая, пользуясь любым поводом, чтобы оставить опостылевшую ему судебную обстановку. В феврале 1782 года он вместе с обоими Ланскими покинул Лозанну (сюда он вернется теперь уже очень нескоро, спустя почти два десятка лет!) и через Женеву отправился в Турин. Ему сразу пришлось приложить много такта и терпения, чтобы воспрепятствовать переписке Якова Ланского и «Ленхен» – например, возле Женевы выяснилось, что из кареты «случайно выпала» (но была бдительно перехвачена) шкатулка с письмами Якова и его портретом, адресованными его возлюбленной[77].

Так поручение, за которое взялся Лагарп, сразу ввело его в круг интересов российского двора, и притом в самые высшие его сферы. Письма-отчеты Лагарпа, посвященные его путешествию вместе с Ланскими и адресованные Гримму, тот пересылал в Петербург к Екатерине II. В свою очередь, императрица в нескольких письмах к Гримму упомянула Лагарпа, с одобрением отзываясь о влиянии, которое он оказывает на младшего Ланского. Так, 25 февраля / 8 марта 1782 года Екатерина II писала: «Мудрость и рассудительность господина де Лагарпа присутствующих и отсутствующих так покорили, он со всеми делами так ловко управился, что все по нашему желанию совершилось и заслужил он всеобщую благодарность»; а в письме от 1 / 12 апреля: «Этот г-н Лагарп не чета другому [имеется в виду французский писатель-однофамилец. – А. А.], у него есть голова на плечах»[78].

Благодаря этому возник план, сыгравший решающее значение в последующей судьбе швейцарца. В письме от 16 апреля 1782 года Гримм передал ему пожелание Екатерины II после окончания поездки по Италии доставить кузенов Ланских в Петербург. Отдельными письмами, обещая со своей стороны всяческие милости, приглашал Лагарпа в Россию и фаворит А.Д. Ланской.

Путешествие спутников, впрочем, затянулось. В феврале–марте через Геную, Павию, Милан, Болонью и Модену они добрались до Рима[79]. Туда они прибыли накануне назначенного на 15 марта отъезда великого князя Павла Петровича, так что кузены Ланские «успели только поклониться своему Государю».

В Риме сбылась мечта Лагарпа: в первый же день он поспешил на развалины Форума[80], где в воображении уже видел своих любимых героев республики и общался с ними – как вдруг «внезапно самым неприятным образом пробужден от грез отвратительными нищими, грубые и подлые выражения которых мгновенно заставили перенестись через восемнадцать веков обратно»[81].

Пробыв здесь чуть больше месяца, 17 апреля спутники уехали в Неаполь, чтобы затем посетить Сицилию и Мальту, и оказались вновь в Риме на обратном пути только 29 июля, когда Лагарп и получил на руки письмо Гримма с приглашением отправиться в Россию. За время путешествия по Южной Италии швейцарец и его спутники поднимались на действующие вулканы – Этну и Везувий, осмотрели античные руины на побережье Неаполитанского залива и в Сиракузах[82]. Новые яркие впечатления помогли Якову Ланскому забыть о «красотке» (так ее называл Лагарп в своих письмах) – тем более, что та получила от Екатерины II в качестве отступных годовую ренту и уже нашла себе нового «утешителя», о чем Якову якобы «случайно» проговорился Василий Ланской, получивший эти новости от Гримма.

В августе путешественники вновь оказались в Генуе. Но здесь случилась внезапная остановка, вызванная болезнью Якова Ланского, который получил от старшего брата разрешение жить до полного выздоровления в доме российского посланника. Курс лечения должен был занять не менее двух месяцев (в итоге они провели в Генуе десять недель). За это время Ланской сумел найти себе предмет для «нового увлечения» к неудовольствию Лагарпа, сетовавшего на «податливость сердца» юноши, который «на протяжении двух с половиной месяцев воспытал столь сильной страстью к двум разным особам». Около 22 октября они выехали, наконец, в Ливорно, где находился русский флот, затем во Флоренцию, первую половину декабря провели в Венеции и к Новому году добрались до Вены, откуда 4 января 1783 года Лагарп отправил Гримму после долгого перерыва новое подробное донесение.

Из него выясняется, во-первых, что в Генуе Лагарп впервые получил возможность проявить себя как педагог в прямом смысле слова, организуя регулярные занятия с Ланским-младшим. «Устроил я так, чтобы уделял он мне по нескольку часов в день. Ограничился тем, что читал ему книгу по истории и его самого читать заставлял, чтобы лучше он понимал прочитанное, а также диктовал ему по-французски, дабы он орфографии выучился: для меня, конечно, были сии занятия нимало не забавны, но пока возможно было, я на своем настаивал».

Во-вторых, любовные эскапады Ланского-младшего, препятствовавшие его учебе, порядком утомили Лагарпа: «Не раз брался я за перо с намерением просить Вас, сударь, меня от сей должности освободить». Лагарпа останавливало нежелание причинить тем самым вред молодому человеку и обмануть доверие тех, кто вручил ему опеку над юношей. Швейцарец подчеркивал, что Яков Ланской все еще «не обладает познаниями основательными, без коих путешественник глазеет на все без пользы и без смысла», и для него «наилучшим местом пребывания стала бы какая-либо иностранная академия», то есть университет, а сам Лагарп готов далее исполнять «все, что ему на пользу пойдет»[83].

Таким образом, в начале января 1783 года в Вене, выдвигая идею отправить Ланского учиться в один из университетов (куда бы Лагарп, очевидно, его сопровождал), швейцарец расчитывал на возможную корректировку планов и не спешил отправляться в Россию. Можно легко себе представить, что он не сразу решился на путешествие в далекую северную страну, не зная, когда он оттуда вернется, да и вернется ли вообще.

Так или иначе, но никакой корректировки не последовало. Гримм направил Лагарпу ответ уже в Петербург, нисколько не сомневаясь в его «благополучном прибытии», а «о плане невыполненном нечего и толковать». Действительно, 23 февраля / 6 марта 1783 года Лагарп ко всеобщей радости привез своего подопечного в российскую столицу. Швейцарца обнадеживали слова Екатерины II, переданные Лагарпу в том самом письме, которое призывало его в Россию: императрица обещала обеспечить ему здесь «существование достойное» (фр. un sort convenable).

Колебания и решение

И все-таки, насколько осознанно Лагарп выбрал Россию как место своей будущей службы? Не плыл ли он туда по течению, полностью отдаваясь на волю обстоятельств? Источники показывают, что это было не так.

Дело в том, что еще в 1782 году Анри Полье прислал Лагарпу письмо с предложением принять должность его внезапно умершего брата, а именно отправиться на Британские острова, чтобы обучать там сыновей ирландского пэра, Джорджа Бересфорда 2-го графа Тирона (губернатора графства Уотерфорд), а затем сопровождать их на учебу в немецкие университеты – с жалованьем 200 гиней в год (что составляло на тот момент около 1400 серебряных рублей) и полной оплатой путевых расходов. При этом служба Лагарпа должна была продлиться 6–7 лет, после чего его жалованье обращалось в пожизненную пенсию.

Но Лагарп в отправленном из Вены письме сразу отказался от столь выгодного предложения. Он ссылался не только на данное им слово отвезти Якова Ланского в Россию, но и на то, что «некоторого рода обязательства» удержат его потом в этой стране («Буду ли я потом свободен? Этого я не знаю, но едва ли в это верю»). Впрочем, он уверял Полье, что еще не выбрал род службы, что предпочел бы «службу политическую службе военной, при прочих равных обстоятельствах», поскольку первая более соответствует его «особенным занятиям», а также «системе поведения и морали», позволяя реализовать «некоторые из собственных идей», тогда как жребий военного (хотя Лагарп и чувствовал себя к нему готовым «благодаря долгим занятиям математикой») его совсем не вдохновляет. Но в такой стране, как Россия, «где почти каждый служит в армии», Лагарпу кажется невозможным вовсе отказаться от военной службы, если она ему будет предложена (надеясь, что потом ему удастся поучаствовать и в гражданских делах). Однако «все это лишь не что иное, как может быть, и, может быть, мне и не стоит заниматься всеми этими рассуждениями и перечислять все эти возможности».

И лишь своему ближайшему другу Анри Моно Лагарп доверил главный секрет, заключающий в себе одновременно надежду: «Что касается упований, которые я возлагаю на Россию – они еще не раскрылись, и у меня нет ничего большего предо мной, чем Слово императрицы, но я верю, что для меня оно послужит достаточной гарантией; впрочем, я ничего не боюсь и не стыжусь за себя. Мой дорогой друг, я прошу вас хранить величайшую тайну относительно того предложения, что было сделано мне, и вы догадываетесь почему»[84].

В Петербурге Лагарп поселился, вполне естественно, у своего друга Рибопьера, иначе говоря в доме Бибиковых. Благодаря этому Лагарп впервые окунулся в атмосферу высшего света, где среди прочих важных фигур удостоился знакомства с графом Александром Романовичем Воронцовым, сенатором и президентом Коммерц-коллегии, которого Лагарп описывал как одного из наиболее просвещенных вельмож при дворе Екатерины II. Воронцов, давно знавший Вольтера (с которым познакомился в 17 лет во время путешествия по Европе), попросил Лагарпа достать для него последнее издание сочинений философа, вышедшее в Лозанне, на что Лагарп с готовностью согласился.

Но светские вечера в доме Рибопьера не увлекли Лагарпа: он не любил танцевать, презирал карточные игры (в которых ему никогда не везло) и с трудом мог найти интересных собеседников. Все это светское общение вступало в противоречие с его строгими республиканскими принципами, да и вообще отнимало время у более серьезных занятий. Среди последних Лагарпу нравилось знакомиться с весенней российской столицей, которая произвела на него сильное впечатление: «Петербург – это самый прекрасный из городов, которые я видел. Невозможно поверить, что он родился лишь 80 лет назад. Нева по воскресеньям покрыта более чем сорока тысячами человек, наблюдающих езду на санях, которую устраивают в последний день русского карнавала – другого такого зрелища не найти в мире». Также его восхитила «прекрасная статуя Петра Великого»[85].

С чувством искренней благодарности принял Лагарпа генерал Александр Ланской, выразивший свою признательность за отлично выполненную «воспитательную миссию» в отношении его брата. Спустя всего пару дней после приезда Лагарпа фаворит представил его самой императрице, которая знала историю «спасения» Якова Ланского до малейших деталей и осыпала Лагарпа похвалами.

Однако дни шли, а, несмотря на теплый прием при дворе, перед ним не открывалось никаких перспектив. В цитированном выше письме к Полье от 12 марта (н. ст.) Лагарпу пришлось защищаться от упреков швейцарских друзей, почему он остается в Петербурге и отказывается от столь выгодного приглашения из Ирландии. Полье предлагает ему передумать и просит ответить не позже, чем через 5–6 дней – Лагарп с чувством пишет ему: «Вместо пяти или шести дней отсрочки я мог бы попросить пять или шесть недель, и это не было бы слишком, если вы вообразите, что речь идет о выборе, от которого зависит остаток моих дней, и об отказе от всех разумных и обоснованных надежд на продвижение вперед в стране, где таковые надежды не встречаются часто и куда я (в случае если не подойду Милорду после года переговоров) не смогу более вернуться и восстановить то, что потеряю». Швейцарец подчеркивает, что именно здесь, на месте, ему будет лучше видно, стоит ли то, на что он надеется в Петербурге, предложений от лорда Тирона.

Но прошла еще одна неделя, и Лагарпу показалось, что его покровители о нем забыли. В письме от 18 марта (н. ст.) он уступил настояниям своего друга Полье и принял приглашение ирландского пэра. «Решение покинуть эту страну стоило мне больше, чем я могу выразить», – писал он. Лагарп сожалел, что пробыл в России так мало: никакая страна не заслужила в его глазах большей привлекательности «для того, кто путешествует ради самообразования». Всего пары недель здесь оказалось достаточно, чтобы Лагарп убедился в совершенной недостаточности знаний европейцев о России и недостоверности путевых заметок о ней, которые прежде читал. Швейцарцу претила постоянная тенденция иностранцев «изображать жителей России лишенными ума, таланта, энергии и душевной силы», и ему кажется даже, что и представители высших классов из России внесли свой вклад в создание этих предрассудков, «высмевая свою родину, презирая ее язык, слепо перенимая обычаи других народов». Лагарп заявлял: «У вас быстро откроются глаза, если вы со вниманием проследите, сколько работ здесь предпринято и выполнено для общественной пользы, для распространения коммерции и т. д. <…> Россия – это единственная страна (помимо Америки), где иностранец может надеяться, что его таланты найдут полезное употребление»[86]. Похвалы душевным качествам русского народа будут встречаться и в более поздних заметках Лагарпа: «Было бы несправедливо не замечать среди народных качеств добродушия: я в этом убеждался множество раз. Добрый русский народ весьма заслужил, чтобы его благополучие обеспечили, основываясь на прочных государственных учреждениях»[87].

Немедленный отъезд Лагарпа из Петербурга задержала распутица, но он уже дал объявление в газетах о том, что покидает Россию, и сообщил о своих намерениях Александру Ланскому. Между тем его колебания, по-видимому, достигли наивысшей точки – оповещая всех о своей решимости уехать, Лагарп тем самым прилагал максимальные усилия к тому, чтобы его упросили остаться! Характерно, что дружеская среда швейцарцев в Петербурге оказала ему существенную поддержку. Так, приятель Рибопьера[88], служивший секретарем у графа А.Р. Воронцова, организовал в эти дни его встречу с Лагарпом. Воронцов стал говорить с ним о «предметах, касающихся образования», Лагарп же откровенно рассказал о надеждах, побудивших его сюда приехать, и заявил, что уезжает, «поскольку в России, по всему судя, употребить его нет возможности». Воронцов попросил его тогда еще немного подождать.

И вот 18/ 29 марта 1783 года, едва ли не в самый день уже назначенного отъезда А.Д. Ланской вызвал Лагарпа к себе и сообщил о принятом решении: императрица зачисляет его на русскую службу «в заведение, какое создают для обучения внуков ее». Тут-то, наконец, и объясняются все недоговорки, сомнения и надежды Лагарпа, высказываемые им в предыдущих письмах. Вот куда, как Лагарп втайне рассчитывал, вело его «слово императрицы» – и швейцарец своего дождался!

Конечно, и из газет, и из многочисленных разговоров со своими русскими спутниками он прекрасно знал, что Екатерина II подбирает воспитателей для великих князей Александра и Константина, старшему из которых – об этом прекрасно знала вся Европа – предстояло стать российским императором (а второму – о чем Европа не догадывалась – императрица прочила Византийский престол). Поэтому никакие выгодные условия, предложенные ирландским пэром, никакие материальные блага, обещанные в других странах, не могли перевесить для Лагарпа перспективу воспитывать членов Императорской фамилии – будущих правителей огромной державы. Он и сам говорил об этом выборе: «Сотню раз повторись подобные обстоятельства, сотню раз точно так же сделал бы и себя за это похвалил»[89].

Впрочем, пока еще его назначение было столь конфиденциальным, что он остерегался открыто писать об этом в Швейцарию. В тот же день, когда он получил от Ланского ошеломляющую новость, Лагарп попросил Полье извиниться перед лордом Тироном, но о себе сообщил только: «Служба, мне открывшаяся, не относится ни к военной, ни к чиновничьей, и пока это все, что я могу вам сказать». Спустя месяц он написал друзьям, что «определен участвовать в будущем обучении двух юношей, от которых зависит счастье или несчастье многих миллионов людей», и что это стало «исполнением священного обещания, пришедшего с самого верха», чтобы ему «обеспечить существование достойное», то есть напрямую цитировал переданные ему Гриммом слова Екатерины II[90]. Действительно, императрица читала письма Лагарпа во время путешествия с Ланским-младшим и могла по ним непосредственно составить мнение о возможностях и способностях швейцарца быть педагогом.

Теперь, когда Лагарп получил то назначение, на которое надеялся, и ему предстояло много лет провести в России в разлуке с родиной, он дал в письме полную волю чувствам, чтобы проститься с любимой Швейцарией: «Раз уж я собираюсь жить в окрестностях полюса, не думаете ли вы, что сердце мое должно замерзнуть? Забуду ли я когда-нибудь окрестности этого прекрасного Женевского озера, забуду ли я моих родителей и друзей, что живут на его берегах? Там нет места, к которому мое сердце не было бы привязано какими-либо чувствами, а расстояние лишь производит во мне ощущения совершенно противоположные, чем обычно у людей!»

Итак, представитель благородного сословия, прекрасно образованный молодой человек начал службу в земле Во, воодушевляясь владевшими им всецело идеалами любви к родине и свободе. Он сделал успешную карьеру адвоката, нашел просвещенных друзей и покровителей, даже среди представителей бернской элиты, которая считала водуазцев своими «подданными». Но сам Лагарп подданным быть не хотел. В 27-летнем возрасте он переживает острый личный кризис (а по некоторым указаниям из писем – также и несчастную любовь), который привел его к решению покинуть родные места.

Отправиться в долгое путешествие Лагарпу позволил удачный повод – весьма кстати пришедшее предложение от земляка помочь русскому юноше, попавшему за границей в щекотливое положение. Это предложение моментально сделало Лагарпа одним из героев переписки самой российской императрицы и закончилось тем, что швейцарцу было сделано высочайшее приглашение приехать в Россию. Екатерина II, конечно же, не искала Лагарпа специально в качестве учителя для своих внуков, но, по ее мнению, столь удачно действовавший просвещенный молодой человек пригодился бы для ее начинаний.

Лагарп же, попав в Россию, был очарован этой страной, которая, как ему казалось, достойно вознаграждает иностранцев за труды. Такая «симпатия к России» объясняет, почему швейцарец, несмотря на уже готовый контракт с ирландским пэром, не захотел покидать Петербург, не предприняв попытки здесь остаться. И эта его решающая попытка во многом благодаря личному упорству Лагарпа возымела успех: он получил долгожданное назначение к Императорскому двору для обучения внуков Екатерины II.

Глава 3

Царский наставник

(1783–1795)

Сделаться педагогом

С марта 1783 года для Лагарпа начался томительный период ожидания, пока полученное им назначение воплотится в какие-либо реальные функции. В действительности, формирование корпуса учителей и гувернеров старших сыновей великого князя Павла Петровича – Александра и Константина – состоялось не ранее начала следующего, то есть 1784 года.

Надо сказать, что шел этот процесс довольно медленно и от случая к случаю. Главное «наблюдение за воспитанием великих князей внуков» Екатерина II решила вверить генерал-аншефу Николаю Ивановичу Салтыкову: она «самолично изъяснялась» об этом с ним в марте 1783 года, то есть примерно в те же дни, когда Лагарпа пригласили на русскую службу[91]. Салтыков прежде опекал в качестве гувернера великого князя Павла Петровича и на этом посту доказал полную личную преданность императрице. С его фигурой необходимо познакомиться поближе, поскольку он сыграл немалую роль в судьбе Лагарпа.

По мнению саксонского посланника в России, Салтыков был «самым неподходящим воспитателем принцев во всей Европе»[92]. Князь Адам Чарторыйский описывает его так: «Человек маленького роста, с большой головой, гримасник, с расстроенными нервами, с здоровьем, требовавшим постоянного ухода. <…> Он являлся передатчиком слов Екатерины в тех случаях, когда она имела что-нибудь сказать великому князю Павлу. Граф Салтыков иногда пропускал или смягчал особенно неприятные или слишком строгие слова в приказах или выговорах императрицы своему сыну; точно так же поступал он и с ответами. <…> Человек с его замашками и характером очень мало подходил к тому, чтобы руководить воспитанием молодого наследника престола и оказывать благотворное воздействие на его характер»[93]. Наконец, служивший учителем под началом у Салтыкова француз Шарль Массон не нашел для описания его педагогических достоинств лучших слов, чем следующие: «Его главным занятием при великих князьях было предохранять их от сквозняков и от расстройства желудка»[94].

По воле императрицы Салтыков получил наименование «главного воспитателя великих князей Александра и Константина» (фр. gouverneur en chef)[95] и должен был заняться теперь созданием для них «образовательного учреждения». Его ближайшими помощниками (с названием «субгувернеров») или по-простому «дядьками» великих князей стали статский советник (позже переименованный в бригадира, а затем произведенный в генерал-майоры) Александр Яковлевич Протасов и дипломат барон Карл Иванович Остен-Сакен. Уже по их выбору было заметно, что Салтыков руководствовался отнюдь не уровнем знаний или педагогических способностей, а традиционным механизмом придворных связей. Так, по словам того же Массона, Протасов получил должность «единственно как брат заслуженной фрейлины, фаворитки императрицы» и «находился бы более на своем месте, если бы его назначили аптекарем. <…> Ограниченный, впадающий в мистицизм и ханжество, малодушный, он не был злым, но выставлял себя смешным в глазах всего света». Записки самого Протасова, содержащие некоторые подробности его общения с великим князем Александром в 1791–1794 годах, рисуют сходный образ: видно, что во многих вещах он не находил с учеником общего языка, пытался прививать ему догмы, возражая против способов самостоятельного рассуждения, которыми тогда уже овладел юный Александр. Сакен же, «дядька» великого князя Константина, перешел на эту должность из свиты великого князя Павла Петровича. Современники также характеризовали его как весьма слабого воспитателя, «снисходительного и уступчивого», не способного справиться с резким характером своего ученика. Заметим, однако, что и механизм зачисления самого Лагарпа к великим князьям мало чем отличался: ведь он попал туда исключительно благодаря «вельможной протекции» фаворита императрицы А.Д. Ланского.

Едва начав подбор воспитателей, Салтыков уехал из Петербурга по каким-то личным делам и не возвращался, даже несмотря на неоднократные призывы Екатерины II[96]. Для Лагарпа тягостно было видеть, как откладывалось дело, которому он решил посвятить свою жизнь: его официальное представление Салтыкову состоялось только в конце 1783 года. В проходившие в ожидании месяцы швейцарец в основном занимался тремя вещами: изучением русского языка, чтением исходя из личных интересов и подготовкой к ремеслу воспитателя – и это притом что ни его статус при великом князе Александре, ни обязанности еще не были определены.

Единственные уверения, которые он получил, касались материального положения: 11 июля 1783 года ему заплатили первое жалованье за год (1500 рублей), а также пообещали, что в дальнейшем он будет жить на всем готовом[97]. Для швейцарца без личного капитала это был очень важный пункт – в Петербурге Лагарп уже успел столкнуться с необычайной (по европейским меркам) дороговизной, так что выплаченного жалованья даже при самом экономном его использовании и отказе от всякой роскоши не хватало для того, чтобы самому себя обеспечивать.

Лагарп сразу же бросился изучать русский язык (не отступая перед его «необычайными трудностями») – не столько чтобы общаться с будущими учениками, сколько потому, что владение языком казалось ему необходимым, чтобы принести пользу этой стране, и обязательной предпосылкой для постижения ее истории и обычаев[98]. С самых своих первых месяцев в Петербурге будущий царский наставник проявил себя поклонником культуры России и ее языка, считая его одним из трех древнейших в Европе. Лагарп даже не останавливался перед критикой европеизированного двора и петербургского общества, которому желал быть «немного более русским».

Но главное, что волновало Лагарпа в эти месяцы – желание оказаться на высоте в той роли воспитателя великих князей, которую ему предстояло сыграть. Как свидетельствуют его письма, Лагарп жадно поглощал литературу по педагогике – ведь к этой стезе он никогда себя специально не готовил! Подобно воспитавшим его представителям «филантропизма» швейцарец видел в образовании главный инструмент по улучшению общества. Его всегдашний наставник и друг из Ролля Фавр помогал с выбором литературы, рекомендуя труды крупнейших теоретиков образования эпохи Просвещения: «Среди более чем двадцати тысяч томов, напечатанных с 1760 года, быть может, нельзя найти ничего лучше, чем то, что уже напечатал Локк более века тому назад – это должно лишь усилить ваше почтение к сему великому человеку. Кондильяк – его ученик во всем. Только что вышли “Адель и Теодор, или Письма о воспитании” мадам де Жанлис (тома 1–3 in 12°, Париж, 1782). Там изложено множество хорошего, особенно об умениях и навыках! В области средств к образованию г-н Кампе из Гамбурга составил “Нового Робинзона” и еще несколько книг, весьма хорошо сделанных, чтобы помочь учителям. Вам будет весьма полезно обзавестись ими. <…> В общем и целом все основные принципы содержатся у Локка, других учить не надо; их следует применять лишь в случае особенного характера личности. Кто он? Кем он станет? Вот вопросы, коих никогда нельзя терять из виду»[99].

В подручную библиотеку, которой Лагарп затем пользовался в годы службы наставником великих князей, помимо Джона Локка вошли жизнеописания Плутарха, различные наставления античных писателей, многие главы Мишеля де Монтеня, «Эмиль» Жан-Жака Руссо, а также трактат о национальном образовании француза Луи-Рене Карадёка де Ла Шалотэ[100]. Читая их, Лагарп стремился выработать для себя цельную педагогическую систему, в которой (в полном соответствии с идеями Локка), главную роль играло наблюдение, опыт. Принципами этой системы он охотно делился с Фавром: «Как вы прекрасно сказали: каков предмет воспитания? Кем должен стать ученик? Именно от исследования многочисленных идей, заключенных в смысле этих двух вопросов, и должна зависеть система воспитания. Самой лучшей книгой является опыт как в моральном, так и в физическом отношении. Разве деяния людей, в особенности тех, которым когда-нибудь суждено править, не заслуживают наблюдения столь же тщательного, какое физик использует, чтобы проверить разнообразные колебания атмосферы? <…> Хорошая система должна основываться на фактах, и мне кажется, что система образования также должна покоиться на последовательности хорошо изученных наблюдений»[101].

Тем самым система Лагарпа, с одной стороны, давала ему возможность лучше узнать характер и склонности своего ученика, с другой стороны, помогала вскрыть недостатки собственных методов и постараться их исправить. Поклонник математики, Лагарп и к воспитанию подходил с лекалами точной науки. Одно его смущало – в течение года относительно его обязанностей по-прежнему ничего не было ясно.

Впрочем, случались и приятные новости: например, к нему неизменно проявляла интерес Екатерина II. Однажды летом 1783 года Лагарп гулял со своим бывшим подопечным Ланским в Царскосельском парке, занимаясь рисованием, как вдруг его обступила толпа придворных во главе с императрицей: «Ее Величество удостоила меня самых любезных слов. Уверяю, как гельвет, что невозможно вообще быть более приветливым и выказывать более изящества в разговоре, нежели являет сия монархиня»[102].

А зимой 1784 года состоялось знакомство, которое для Лагарпа стало главным за всю его жизнь. Его представили великому князю Александру Павловичу, которому тогда только исполнилось шесть лет. Лагарп позже запишет для потомков: «Всякий раз с новым удовольствием вспоминаю я первую мою встречу с этим ребенком, чья ангельская красота и ласковое обхождение живо меня поразили. Проникся я при виде его тем доброжелательством и приязнью, какие он всем внушал уже тогда; с годами лишь сильнее становились эти чувства; до самой смерти их не забуду».

Любопытно, каким образом швейцарец сразу же стал применять свою «опытную» систему в преподавании. Юный Александр, воспитанный няней-англичанкой, совсем не говорил по-французски, поэтому его обучение началось с картинок. «По счастью, – пишет Лагарп, – умел я рисовать; юный великий князь под моими рисунками писал названия предметов по-русски, а я – по-французски. В течение зимы 1784 года посещал я его все чаще, и начинали мы уже понимать друг друга»[103]. Чуть позже та же методика была применена Лагарпом и в обучении французскому языку великого князя Константина[104].

Наконец, столь долго планируемый процесс воспитания внуков Екатерины II вступил в свою решающую фазу. 13 марта 1784 года императрица подписала «собственноручный именной указ и наставление генерал-аншефу Н.И. Салтыкову» о воспитании великих князей Александра и Константина[105]. Эта была подробная инструкция в шести частях, содержавшая набор педагогических приемов и правил (в духе Локка и Руссо), с помощью которых собранные под началом у Салтыкова учителя должны были физически и нравственно развивать внуков Екатерины. Отметим, что часть, посвященная собственно программе преподавания, в «Наставлении» была обрисована явно недостаточно, оставляя простор для дальнейших комментариев (чем вскоре и воспользовался Лагарп).

Уже 28 марта 1784 года Екатерина написала письмо к Гримму, в котором выражала удовлетворение от завершенного ею «Наставления», а также перечисляла людей, которым предстояло воплощать это сочинение в жизнь. Среди них назван и Лагарп, который «будет одним из тех, кто поставлен присутствовать при упомянутом Александре, с особым приказанием разговаривать с ним по-французски» (далее шел перечень других лиц с аналогичными поручениями – говорить с Александром на иностранных языках)[106]. Следующее упоминание о Лагарпе находится в письме от 8 мая 1784 года – это совместное письмо императрицы и Александра Ланского к Гримму, составленное явно в «веселую минуту» (в частности, в нем ощущается большая теплота и даже личное счастье Екатерины в ее отношениях с Ланским). В письме много юмора, от которого оба сочинителя получали удовольствие, и среди прочего такая полушутливая констатация: «Мы держим г-на Лагарпа в резерве, в ожидании он прогуливается».

Однако швейцарца явно не удовлетворяли скромные функции кавалера (или, как он сам выражался, «менина»[107]) при старшем внуке Екатерины II. Тем более что с ними были сопряжены придворные обязанности, а к исполнению такого рода службы Лагарп питал отвращение – он «не о такой службе уговаривался». Поэтому у него родилась мысль: самому сформулировать желательный для него круг действия, «иначе говоря, самому себе место устроить в новом придворном штате».

С этой целью он составил обширную педагогическую записку, которую 10 июня 1784 года направил на имя Салтыкова, адресуясь при этом к своему главному читателю – императрице. Записка была целиком посвящена программе преподавания великому князю Александру различных наук. По своим принципам она хорошо согласовывалась с текстом «Наставления» Екатерины II, служа как бы необходимым дополнением к последнему. В ней Лагарп, во-первых, отвечал на вопрос, переданный ему через Салтыкова, относительно того, каким предметам способен обучать он сам (а это был широкий круг наук, включавший всеобщую историю, литературу, географию и философию); во-вторых, давал, говоря современным языком, «методические указания» к преподаванию этих предметов, следуя здесь основополагающим идеям эпохи Просвещения – теории о воспитании в монархе «просвещенного гражданина», признающего равенство между людьми и стремящегося к благу своего народа.

При выборе программы обучения Лагарп руководствовался следующим принципом: обучаемый призван стать не ученым в какой-либо области (математиком, физиком, логиком, филологом, законоведом и т. д.), но «должен быть честным человеком и просвещенным гражданином и знать преподаваемые предметы настолько ясно, чтобы понимать их значение и иметь ясное сознание своих обязанностей». Как кажется, данный принцип Лагарп универсально относил не только к обучению великих князей, но и вообще российской элиты, которую он нисколько не отделял от европейской.

В завершении записки Лагарп поместил искусно выстроенные фразы, в которых, не предвосхищая решения Екатерины назначить его учителем всех перечисленных наук, давал понять, что именно с этой целью он и поступил на русскую службу: «Я прошу извинить, если для того, чтобы лучше изъясниться, я себя несколько раз поставил на место человека, которому поручено преподавать эти науки великому князю. Я получил уже однажды надежду быть употребленным к чему-либо большему, нежели уроки французского, и во мне еще сохранились некоторые смутные воспоминания об этой приятной мечте»[108].

К данному месту Екатерина II на полях сделала следующее примечание: «Тот, кто составил эту записку, несомненно способен преподавать более, чем один только французский язык». Именно эти слова явились для Лагарпа желанным знаком монаршего благоволения.

Но не следует думать, что этим Лагарп обязан только своему умению выстраивать педагогические рассуждения. Ведь его записка была передана Екатерине в июне 1784 года, а судя по переписке с Гриммом, императрица в этот месяц проводила едва ли не все свое время рядом с Ланским, и последний легко мог оказать протекцию Лагарпу как своей «креатуре». По крайней мере, именно Ланской сообщил ему о высочайшей милости, как о том вспоминал Лагарп: «Несколько дней спустя генерал Александр Дмитриевич Ланской, фаворит Екатерины II, исполненный ко мне благожелательности, отвел меня в сторону, чтобы поздравить с благосклонными суждениями императрицы в мой адрес. Это стало счастливым поворотом. Действительно, я был внесен в список персон, которых должны были употребить для обучения великих князей, и утвердился там»[109].

Узаконив свое место в качестве одного из ведущих учителей Александра, Лагарп теперь «без труда добился освобождения от обязанностей кавалера» и мог всецело посвятить себя порученному ему важному делу.

Обучение Александра и Константина

Итак, Лагарп и в самом деле, говоря его словами, «создал себе должность». Он начал преподавать Александру и Константину помимо французского языка (чтения, правописания и сочинений на нем) также географию, историю – античную и новую для стран Европы, несколько позже математику, а с 1792 года планировал начать преподавание различных частей философии вплоть до политических наук и права. Формально этот учебный курс прекратился для Александра осенью 1793 года, когда тот женился, но в действительности Лагарп продолжал заниматься с ним (с перерывами) еще в течение полутора лет после этого, до самого своего отъезда из России весной 1795-го. Занятия же с Константином продолжались до конца 1794 года. Содержание уроков Лагарпа отражалось в подготавливаемых им больших годовых отчетах, а также в кратких – за неделю или за месяц обучения[110].

Статус Лагарпа, действительно, изменился: он стал «настоящим наставником» (фр. un veritable Instituteur). Екатерина II несколько раз упоминала в переписке с Гриммом о занятиях Лагарпа с Александром. Так, 16 сентября 1784 года она пишет: «Вы знаете, я полагаю, что Лагарп помещен к Александру; этот тот самый швейцарец Лагарп, который путешествовал с двумя Ланскими. Он находит талант в своем ученике Александре». 1 декабря 1787 года та же мысль повторена императрицей при оценке способностей внука как будущего правителя: «Лагарп, который его учит, возлагает на него самые большие надежды, а ведь этот Лагарп – швейцарец, не приученный к лести, который заставляет его поверить во все небылицы истории и во все самые голые истины, содержащиеся в длинных мыслях». Сходное упоминание звучит и в ее письме к Гримму от 18 сентября 1790 года: «Все им [Александром] довольны, и я также. Лагарп, его учитель, говорит, что он – выдающаяся личность. В настоящее время он занимается с ним математикой, которая ему дается так же легко, как и все остальное»[111].

Юный Александр рос здоровым, крупным, хорошо сложенным и физически развитым, послушным и жизнерадостным ребенком с незаурядными способностями. Этими качествами он сразу привлекал симпатии взрослых. В первые годы жизни рядом с Александром почти неразлучно находилась бабушка, которая много с ним занималась и вообще души в нем не чаяла. Уже в 5 лет Александр научился читать по-русски и много времени стал проводить с книгами (первые из них – учебники в форме сказок – были составлены самой Екатериной II), а также с удовольствием рассматривал эстампы и недурно рисовал. Он любил узнавать новое, задавал взрослым много вопросов, проявляя не только любопытство и любознательность, но и изрядное воображение, прекрасную память. Рано обнаружилась его склонность к подражанию. Уже в 4–5 лет он играл в самые разные виды ремесел: лавочника, повара, маляра, кучера, землепашца (последнее – когда его вывозили в летние месяцы на природу) и т. д. В шесть с половиной лет дворцовый мастер показал ему основы столярного мастерства – это также стало частью детских игр. Посмотрев зимой–весной 1785 года несколько спектаклей в Эрмитажном театре, Александр разыграл перед бабушкой в лицах комедию «Обманщик» (по словам Екатерины, ее внук был «подражатель от природы», с великим даром актерствовать)[112].

Умение схватывать на лету, покладистость, стремление снискать успехи и похвалу – все это выгодно отличало юного Александра в глазах учителей, особенно на фоне его брата Константина, который был младше на полтора года. Полная противоположность Александру, Константин родился некрасивым, слабым и капризным, а впоследствии чересчур «резвым», то есть почти неуправляемым в своих шалостях. Из-за малой разницы в возрасте с раннего детства младший брат стал главным другом и товарищем по играм для старшего. Обучать их также решили вместе. Лагарп, занимаясь с обоими, остро чувствовал контраст: «Можно беседовать два часа кряду со старшим, и притом с пользой, но младшего едва хватает и на восемь минут – для него думать, говорить и делать означает одно и то же, и его живости надо противостоять терпением и всевозможными уловками». Тем не менее Лагарп быстро привязался к обоим мальчикам. В августе 1785 года он признавался другу: «Если мне случится целый день их не видеть, то уже чего-то не хватает», и завершал фразой о том, что хотел бы иметь сыновей, «похожих на этих двух братьев»[113].

Александр платил Лагарпу ответной привязанностью. Его первые детские письма к учителю наполнены трогательными фразами, показывающими, что Александр переживает из-за недомогания Лагарпа, радуется его награждению орденом, расстраивается тому, что огорчал его на уроках, обещая исправиться, и т. д. «Господин де Лагарп, вы мне наказали писать царствование Домициана, так пришлите, прошу вас, ключ от ящика, потому что тетрадь по истории римской там заперта. Мне весьма досадно, что Вам не можется, а еще что я Вас видеть удовольствия не имею», – писал Александр в 9 лет во время болезни учителя, а тому было приятно получить эти несколько строк[114].

Интересно, что и Константин, чье непослушание причиняло Лагарпу немало огорчений, по-своему любил учителя. В его детских записках больше непосредственности, чем у Александра, больше какой-то спонтанной (а потому ценной) искренности. Например, когда Лагарп диктует обоим братьям обидную для них самохарактеристику, Александр перепишет ее слово в слово и тем ограничится, а Константин добавит внизу: «Вот беда, неправда все это». Или позже, когда Лагарп за какую-то провинность прогнал Константина с занятий[115], тот просил простить его и писал с искренним раскаянием: «Не буду ослом, и не буду пропащим, прошу вас, позвольте, я приду учиться, я буду в комнате, даже пусть вы мной не занимаетесь, а я буду слушать, про что вы брату учите». Как вспоминал потом учитель, при расставании с ним в конце 1794 года Константин «простился сердечно» и надолго «сохранил добрые чувства к строгому наставнику, который нередко его неистовые выходки усмирял»[116].

А таковые действительно случались, поскольку на замечания и упреки Лагарпа Константин часто реагировал слишком живо и воинственно. Так, однажды он выкрикнул в ответ, что, когда вырастет, прибудет в Швейцарию во главе армии, видимо, чтобы наказать учителя (на что Лагарп напомнил ему о швейцарском памятнике – оссуарии в Муртене, хранящем кости павших врагов). Другой раз раздраженный замечаниями 14-летний Константин даже полез после урока на учителя с тростью в руке; Лагарп, впрочем, выхватил трость, готовый поколотить упрямца, а потом сломал ее пополам. Преподававший обоим братьям в 1790-е годы математику Шарль Массон полагал, что завоевать уважение Константина и сохранять над ним какую-либо власть мог лишь такой твердый человек, как Лагарп, готовый давать отпор и обуздывать «природную грубость» младшего из великих князей (в то время как «дядька» Константина, барон Сакен, оказался на это совершенно неспособным)[117].

Здесь следует подчеркнуть, что с формальной точки зрения Лагарп вовсе не был главным воспитателем великих князей Александра и Константина[118] – им всегда являлся Н.И. Салтыков. На это недвусмысленно указывала и Екатерина II в своих письмах к Гримму, например 25 апреля 1785 года: «Александр и Константин находятся в руках Салтыкова, который во всем следует моим принципам и моим предписаниям» (не упоминая при этом ни о какой самостоятельной роли Лагарпа). Типичное упоминание Екатериной II учительского корпуса при великих князьях можно найти в ее письме к Салтыкову в начале 1787 года: «Чтобы во время моего отсутствия непременно наблюдали, следовали и исполняли данный от меня наказ о воспитании моих внуков, великих князей Александра и Константина Павловича, Вы о сем именем моим подтвердите господам Протасову и Сакену, и вообще всем, при внуках моих находящимся». Как видим, императрица называет здесь по фамилиям Протасова и Сакена как ближайших помощников Салтыкова – Лагарп же попадает в категорию «вообще все»[119].

В то же время по своему глубокому влиянию на учеников Лагарп значительно превосходил положение обычного учителя. В частности, в ежегодных отчетах, которые он посылал Салтыкову, передававшему их для прочтения императрице, Лагарп выходил далеко за рамки простого перечисления пройденного и позволял себе пространные рассуждения о характерах воспитанников и о средствах к их умственному и нравственному развитию[120]. А в конце 1794 года, задетый неподходящими, на его взгляд, условиями, с которыми его отправляли в отставку, Лагарп попытался письменно доказать свое особое положение среди учителей, заявив Салтыкову: «Обязанности мои при Их Императорских Высочествах никогда не сводились к тем, какие исполняют обыкновенно частные учителя. Напротив, не подлежит сомнению, что служил я их наставником, ибо один, без чьей-либо помощи, исполнял все, что сия должность предполагает»[121].

Наблюдения за характером своих учеников Лагарп, следуя своей «практической системе», начал сразу же, когда приступил к регулярным урокам с Александром и Константином в Царском Селе летом 1784 года. После возвращения двора в Петербург он составил записку, явно предназначенную для глаз Екатерины II, которая показывает, насколько обогатились его педагогические взгляды за несколько месяцев после начала занятий.

Александру в этот момент было всего лишь 6 лет, а Константину – 5, но Лагарп сразу формулирует главную задачу: «Нечувствительно перевести их от игр к более серьезным занятиям». Швейцарец понимает, что слишком маленький возраст мешает этому, но тем не менее даже разбору характера их игр придает определенное значение. По его мнению, у мальчиков – слишком много игрушек, и это не только занимает все их время, но и заставляет переходить от одной к другой «без размышления, без связи понятий между собой», что может быть в дальнейшем опасной привычкой для ума. Что касается возраста, то Лагарп советует пока еще несколько месяцев или, может быть, даже около года разделять их на уроках, но затем надеется, что возрастные различия сотрутся и их можно будет учить вместе, на равных. Очень важен метод преподавания, от которого зависит усердие мальчиков и их успехи. Например, при письме под диктовку по-русски нужно научить их распознавать гласные звуки и писать по звучанию, не обращая сперва внимания ни на орфографию, ни на чистописание. Другой интересный метод, предложенный Лагарпом для заучивания букв – давать мальчикам читать и заучивать наизусть стихи; он подчеркивает, что это гораздо лучше, чем заставлять их читать по складам и перерисовывать прописи[122].

Те же рекомендации он относил и к французскому языку. Лагарп стремился, чтобы мальчики схватывали его со слуха. К началу 1785 года и Александр, и Константин уже хорошо понимали французскую речь Лагарпа, что позволило тому вести преподавание других предметов. Но и в дальнейшем Лагарп продолжал именно практический метод овладения языком, избегая перехода на теоретический уровень. Из-за того, что в данной методике на первый план выходили не буквы, а звуки, великие князья на письме часто подбирали орфографию под то, «как слышится» слово, что хорошо видно по их сохранившимся детским запискам. Спустя год занятий Лагарп признавал, что 8-летний Александр «объясняется по-французски достаточно быстро и с той степенью ясности, что иностранцы без труда его понимают, а также с величайшей легкостью пишет множество слов подряд, услышав их лишь один раз, и делает при этом лишь те ошибки, которые проистекают из орфографии звуков». Швейцарец подчеркивал при этом, что сознательно не стремился пока еще знакомить мальчика с правилами написания слов и избегал «тщательно представлять ему каждое слово грамматически, пока он не будет в состоянии хорошо уяснить его значение»[123]. И даже в своем отчете за 1786 год, то есть спустя два года преподавания французского языка Лагарп писал, что до сих пор «избегал говорить о грамматике, <…> решался скорее затруднить себя приисканием окольных объяснений, чем употреблять грамматические термины, значение которых могло быть не ясно понято»[124].

Еще осенью 1784 года Лагарп обосновывал, что из других учебных дисциплин надо начать преподавание с географии и истории – даже не дожидаясь, пока мальчики будут свободно изъясняться по-французски, а напротив, полагая, что эти занятия помогут им в совершенствовании французского языка. При этом он настаивал на том, чтобы уроки были встроены в строгий распорядок дня, а их продолжительность зафиксирована заранее. Основным предметам, требующим наибольшего внимания, Лагарп предлагал учить с утра, а занятия танцами и рисованием перенести на послеобеденное время.

Приступая к обучению мальчиков в столь раннем возрасте географии, Лагарп хотел, чтобы они запомнили, «где находятся достопримечательные места», и тогда это останется с ними на всю жизнь. А для развития мышления своих учеников швейцарец большое внимание уделял наглядности. Александр и Константин под его руководством разглядывали карты и изучали планы местности: сперва дворца и парка в Царском Селе (где жили летом), затем Петербурга, затем карту всей окрестной губернии и так далее – карты соседних с Петербургом губерний, других частей Российской империи, наконец, других стран, запоминая моря, заливы, реки, горные хребты, столицы. Конкретную методику Лагарпа хорошо иллюстрирует то, что, рассказывая об устройстве мира, его основных частях, он не следовал какой-либо «ученой системе», но отталкивался от России, и это было ему даже удобно, поскольку та лежала и в Европе, и в Азии, касаясь различных океанов, пустынь и проч. Говоря о соседях России, много внимания уделял он азиатским странам, например Османской империи, народам, ее населяющим, но, разбирая деление этого государства, указывал на греческие земли и таким образом давал первые сведения о древнем населении и античной истории Греции. Так постепенно в занимательном рассказе Лагарпа о странах появлялись сведения по истории, которые с течением времени приобретали более системный характер.

С июня 1785 года Лагарп также преподавал великим князьям математику, практически с нуля (по его словам, ученики к тому моменту едва знали арифметику и не могли свободно обращаться со сложением чисел). Здесь он добился быстрых успехов. Уже через год Александр легко владел всеми четырьмя арифметическими действиями, а Константин учил таблицу умножения; тогда же Лагарп начал с Александром проходить геометрию (а к концу 1791 года, как показывает отчет Лагарпа, они добрались уже до сложных задач об извлечении корней и свойствах параболы). Точные науки вообще без труда давались Александру, а выполненные в его тетради решения задач служили потом пособиями для Константина[125].

Но наряду со способностями Лагарп отмечал в Александре и зачатки отрицательных черт, а потому всерьез был обеспокоен воспитанием его характера. Среди них на первом месте находилась лень. Уже 10 июля 1785 года (когда Александру было 7 с половиной лет) Лагарп в обобщающем докладе к Салтыкову впервые написал: «Его Высочество одарен большим умом, способностями, проницательностью и быстротой соображения, однако склонен к медлительности, когда до дела доходит. Не однажды обнаруживал готовность к тому, чтобы за него другие размышляли». Лагарп внимательно следил за работоспособностью мальчика и был уверен: «Пишет Его Высочество такие диктовки, какие ему вполне по силам: я в этом ежедневно убеждаюсь по лицу его и глазам». Поэтому необходимо «помешать Его Высочеству к медлительности привыкать и принудить его, собственные таланты употребляя с пользой, все, что ему по силам, обдумывать и исполнять быстро и самостоятельно». По мнению наставника, «этот изъян нынче одолеть легко, но через несколько лет будет очень трудно» (в том же письме Лагарп просил у Салтыкова разрешения привлечь к их занятиям еще одного, более старшего мальчика, чтобы усилить соревновательный элемент)[126].

Однако жалобы на лень Александра повторялись из года в год в новых записках Лагарпа, то есть справиться с этим было не так просто, а упрямство Александра в отношении определенных своих черт было не меньшим, чем у Константина. Лагарп выделял два, на его взгляд, ведущих недостатка в старшем внуке Екатерины II: «склонность избегать всего, что требует труда» и «привычка мешать игры с серьезными занятиями» (отчет от 9 сентября 1786 года). Их влияние на характер великого князя оказывалось в целом очень весомым: «К сожалению, я должен прибавить, что добрые задатки эти парализуются сильной наклонностью к беспечности и вялостью. <…> Он часто понуждал меня подсказать то, что ему было давно уже хорошо знакомо, единственно из боязни умственного труда, которая мешала ему дойти до вывода самому»[127].

Когда Александр подрос, Лагарп стал использовать новую практику для борьбы с его недостатками. Случаи наиболее вопиющих проявлений невнимания, рассеяния и лени записывались на бумагу самим Александром и хранились как пример того, как нельзя себя вести. Этот дидактический прием проповедовали в XVIII веке многие немецкие педагоги[128]. Неудивительно, что значительная часть сохранившихся детских записочек Александра (как, впрочем, и Константина) к Лагарпу связана именно с этим педагогическим приемом: они призваны показать, что ученики сожалеют о своей лени и нежелании учиться.

На 13-м году (сразу после своего дня рождения) Александр по указанию Лагарпа завел специальный дневник, который был сперва озаглавлен «Тетради, заключающие в себе деяния великого князя Александра», а затем – «Архив позора». Его записи датированы декабрем 1789-го и июнем–сентябрем 1790 года, а содержание перекликается с упомянутыми записками. Здесь Александр в самых жестких выражениях должен был бичевать собственный характер и неблаговидные поступки. Например, 19 июля 1790 года он пишет: «Я ленивец, преданный беспечности, неспособный думать, говорить, действовать. Каждый день на меня жалуются; каждый день я обещаю исправиться и нарушаю данное мною слово. Как во мне нет ни соревнования, ни усердия, ни доброй воли, то из меня едва ли можно что-либо сделать. Я ничтожен, и если бы можно было спуститься ниже нуля, то я послужил бы тому примером»[129]. Этот дневник потом переписывался Александром по нескольку раз для закрепления «моральных уроков».

В 1791 году Лагарп испробовал еще один метод – подобные записки были вывешены на всеобщий обзор и в назидание. 8 апреля: «Великий князь Александр до того забылся, что вел речи неприличные, и оттого был отослан, а дабы вечно он помнил, что неприличие есть вещь непростительная, повесили на стену в его учебной комнате сию бумагу как памятник весьма для него лестный». 10 апреля: «Великий князь Александр так скверно читал и так невнимательно, что пришлось заставить его читать по складам, точно восьмилетнего. Ни усердия, ни прилежания, ни желания учиться. Сия бумага на стену повешена как второй памятник» (обе записки специально написаны крупным почерком, а наверху листа у каждой сохранилась дырка от гвоздя)[130].

Не был ли Лагарп слишком требователен к ученику, обременяя его суровой нравственной педагогикой? По-видимому, нет, поскольку названные отрицательные черты юного Александра наблюдали многие из тех, кто его окружал. Даже А.Я. Протасов в своих записках в течение ряда лет (с 1789 до 1792 год) отмечал у Александра нежелание прилагать «усилия в познании», однако, в отличие от целей педагогики Лагарпа, стремление Протасова было – не бороться с недостатками характера Александра, а их замаскировать, сделать «приемлемыми» в обществе[131].

То, что идеальные устремления по воспитанию будущего российского императора во многом так и не смогли реализоваться, признавали как современники, так и последующие историки. Так, близко наблюдавшая великого князя Александра в конце царствования Екатерины II фрейлина Варвара Николаевна Головина писала, что он «был красив и добр, но хорошие качества, которые можно было заметить в нем тогда и которые должны бы были обратиться в добродетели, никогда не могли вполне развиться»[132]. Познакомившийся с 18-летним Александром князь А. Чарторыйский, несмотря на явную симпатию к нему, замечал: «Великий князь вынес из преподавания лишь самые поверхностные, неглубокие знания и не усвоил ничего положительного и законченного»[133].

Тем не менее Лагарп потратил огромные усилия на воспитание в Александре качеств просвещенного монарха. Такое направление совпадало с изначальными намерениями Екатерины II привить своим внукам «человеколюбие», «сострадательность» и «либеральность». Одно из первых бабушкиных наставлений Александру, о котором она писала Гримму еще в 1780 году, звучало парадоксально для российской самодержицы: «По рождению все люди равны, только познания между ними производят различие»[134]. Естественно, Лагарп не только поддерживал этот просветительский принцип, но и сделал его краеугольным камнем всего своего преподавания.

Летом 1785 года Александру не было еще восьми лет, а он уже записывал под диктовку Лагарпа формулировки, где тот «настаивал республиканским образом на равенстве людей» и хотел, чтобы великие князья «сами почувствовали и убедились, что все люди рождаются равными и что наследственная власть одних над другими есть дело чистой случайности»[135]. Слова учителя иллюстрировались с помощью запоминающихся жестов: так, при начале преподавания геометрии слуга принес Лагарпу «мел, обернутый в позолоченную бумагу, чтобы Их Высочества не замарали себе рук». Тогда швейцарец многозначительно снял позолоченную бумагу и «отдав оную слуге, сказал, что это излишне» (данный анекдот так запомнился Александру, что тот рассказывал его своим приближенным много лет спустя)[136].

Центральным понятием просветительской педагогики Лагарпа являлось представление о долге «честного человека и хорошего гражданина» (фр. l’honnête homme et le bon citoyen), к каковым, по твердому мнению швейцарца, должен относиться и будущий монарх. Источником этих представлений в первую очередь служили произведения античных авторов. Лагарп особенно выделял труды Цицерона, «в безмолвной беседе с которыми укрепляется дух и черпается познание жизни людей»[137].

Напитанный этими трудами еще с юности, швейцарец развивал их положения в русле идей Просвещения. Он подчеркивал, что честный человек прежде всего должен знать законы, по которым существует общество: и сами принципы возникновения этих законов, и их особенный дух, присущий законодательству конкретной страны, которым можно руководствоваться даже в случае нечеткости или противоречивости отдельных формулировок. И если эти навыки должны быть воспитаны у каждого гражданина, то тем более ими должен обладать великий князь – будущий монарх, которому предстоит быть законодателем и верховным судьей своей страны[138].

Далее, честный человек должен признавать незыблемым принцип: соблюдение законов равным образом относится к каждому гражданину, и ни для кого не существует исключений, тем более для монарха, который есть лишь не кто иной, как первый гражданин своей страны. При этом всякое отступление от данного принципа немедленно будет замечено: «Кем бы ни был человек, он несет ответственность за последствия добрых или дурных примеров, которые он являет; и чем более он образован, чем более на виду, тем более должен он избегать такового примера, который вызовет упреки или осуждения со стороны честных людей»[139].

Но как же научиться отличать в своих поступках добро от зла, истину от лжи, что тем сложнее для суверена, который постоянно окружен «корыстными советниками»? По мнению Лагарпа, который излагает здесь ведущую аксиому своей эпохи (выраженную, например, в написанном в те же 1780-е годы знаменитом трактате Иммануила Канта «Что такое Просвещение?»), до истины можно и нужно дойти собственным умом, а лучшим советником является способность к здравому суждению (фр. bon judiciaire), выводы которого лишены предрассудков или страстей и основаны на фактах. «Двумя единственными и столь простыми источниками истины являются 1) личный опыт и убеждения; 2) внешние факты и опыт, сообщенный посредством другого»[140].

Отсюда, чтобы в должной мере развивать свою «внутреннюю» способность к суждениям и познавать этот «внешний» опыт, в педагогической системе Лагарпа с непреложностью вытекает изучение наук. Одно из важных мест отведено философии как науки об «искусстве верно мыслить». Последнее означает для Лагарпа «всегда ставить факты в основу своих выводов», а также основывать решения на процедуре доказательств. Будучи, как уже ясно, проводником опытного метода, Лагарп опирался на труды Локка и Кондильяка (в особенности на книгу последнего «О происхождении человеческих познаний»). При этом и философское преподавание морали он также рассматривал как сугубо практическую науку, «способ ежедневного обхождения с людьми», отыскание подходящей для этого системы отношений. «Без подобной системы человек, даже самый честный, может оступиться и несведуще повести себя в тех поступках, которые бы он, конечно же, никогда не предпринял бы, если бы увидел, насколько они противоречат принципам, которые он признает в своем сердце»[141].

Способом же воспитания моральных суждений, имеющих особенно большое значение для будущего суверена, Лагарп видит историю. Уже в первом педагогическом отчете осенью 1784 года Лагарп поставил этот предмет на особое место. Лагарп хотел дать великим князьям «представления о первых сообществах, рассказать об их основателях, временах их возникновения, их продолжительности и основных революциях, которые к ним привели», а также показать «черты добродетели, милосердия, справедливости, преданности и патриотизма, заставляющие любить человечество посреди ужасов и глупостей, которыми провинились столь многие люди»[142].

Для ежедневных уроков истории Лагарп составлял записки с основными фактами и характеристиками исторических личностей различных эпох[143]. При этом его не волновало критическое изложение и анализ источников: Лагарп «обращает внимание только на нравственную сторону, так что его преподавание истории получает вид курса нравственности, самой чистой и самой возвышенной, основанной на исторических фактах»[144]. Каждый из примеров являлся назиданием, которое должно было послужить воспитанию будущего монарха.

Одним из таких важных моральных уроков была гибельность любой тирании. Человек, который, стремясь к первенству, приносит свободу народа в жертву своему властолюбию, совершает одно из тягчайших преступлений. И наоборот, народ, против которого и направлено это преступление, не только способен, но и обязан защищаться от зла, которое ему причинено. Поэтому тиран никогда не может нарушать законы или старинные обычаи своего народа безнаказанно. «Права законного сопротивления принадлежат всем и каждому, и напрасно тираны стараются уверить человечество, что восставать против их гнета будто бы является преступлением». Примеры такого сопротивления Лагарп видит и в древней, и в новой истории, начиная от борьбы против диктатуры Юлия Цезаря и до восстаний швейцарцев в XIV веке против австрийского владычества, а жителей Нидерландов в XVI веке – против испанского[145].

Нравственными же властителями, заслужившими доброе слово потомства, являются те монархи, которые соблюдают законы и уважают права своих подданных. В исторических заметках Лагарп вывел целую галерею таких фигур, выделяя среди них римских императоров Траяна, Марка Аврелия и французского короля Генриха IV. Их главными качествами были умение «видеть в поданных себе подобных» и сознание своей обязанности заботиться об их благосостоянии и счастье. Более того, по мнению Лагарпа сам институт монархии с приписываемым ему божественным происхождением – не более чем обман; «идеальный монарх» лишь выполняет свой долг перед обществом и только это может охранять его власть «лучше, чем крепости и солдаты»[146].

Неудивительно, что с началом Французской революции Лагарп и Александр следили за ее событиями, горячо одобряя революционные преобразования. В ноябре 1791 года, когда Александру почти исполнилось 14 лет, он дискутировал с А.Я. Протасовым о последствиях революции и отстаивал принцип веротерпимости. Протасова так взволновал этот разговор, что он счел необходимым сразу же донести своему начальнику Салтыкову, чтобы тот «сделал Его Высочеству нужные поправления». В одном из следующих разговоров с Протасовым, где обсуждались новости из газет, Александр недвусмысленно поддержал отмену всех дворянских привилегий, «говорил, что равенство между людьми хорошо, и что французские дворяне напрасно беспокоятся лишением сего достоинства, понеже де оно в одном названии состоит, не принося впрочем никакой за собою ощутительной пользы»[147]. Из этого хорошо видно, что усвоенный Александром принцип «равенства всех людей» и необходимости «защиты ими своих прав» преподносился Лагарпом не абстрактно, а конкретно, с немедленным приложением к текущей политической жизни.

Увенчать подготовку просвещенного монарха должно было преподавание философии и права. В последнем из составленных Лагарпом годовых отчетов о преподавании за 1791 год он рисовал перспективы начатого им курса: от логики и метафизики перейти затем к изложению «принципов естественного права», что позволит в дальнейшем пройти и «краткий курс права», а завершится «чтением хорошей истории философии и обзором наиболее известных кодексов законов». Позже Лагарп с сожаленим констатировал, что ему не дали времени, чтобы выполнить весь этот план[148].

Тем не менее в 1791–1792 годах свою начальную задачу по этому курсу Лагарп выполнял, как всегда, отказавшись от теоретического подхода в пользу наглядной «политологии». Он просто стал читать с великими князьями книги, где «те же материи были прежде рассмотрены, за собой же оставил возможность их разъяснять на словах, ссылаясь на поучительные события, происходившие ежедневно на театрах польском и французском». Своей главной задачей Лагарп считал «о правительствах и подданных, о государях и народах рассказать согласно с истиной и справедливостью». Касательно предреволюционной Франции таким пособием выступили посмертные записки Шарля Пино Дюкло о царствовании короля Людовика XV. Их обличительные строки столь глубоко врезались в память Александра и Константина, что последний не сдержался и решил в Эрмитажном салоне, в присутствии Екатерины II и посланника бежавших из Франции Бурбонов графа Валентина Ладисласа д’Эстергази, возразить последнему, когда тот расхваливал «безбедную жизнь французского народа при Старом порядке»: «Юный принц начал исчислять пени французской нации, чем привел в смущение эмигрантов, не смевших факты опровергать, и удивил Екатерину»[149].

Итак, под руководством Лагарпа формировалось мировоззрение юного Александра, стержнем которого являлось следование принципам «равенства и братства». Создание «принца-республиканца» стало главным успехом швейцарского наставника. В 18 лет (по признанию Чарторыйского) Александр «ненавидил деспотизм везде, в какой бы форме он ни проявлялся» и «любил свободу, которая, по его мнению, равно должна принадлежать всем людям», а также желал успехов республике и радовался им[150]. В то же время эта любовь к свободе не подкреплялась в Александре глубокими и твердыми познаниями, а те черты лени и поверхностности, которые Лагарп отмечал в великом князе уже в 8-летнем возрасте, к сожалению, оставались с ним и дальше.

Неблагодарное ремесло

Говоря об успехах Лагарпа в воспитании юного Александра, нельзя забывать, что им сопутствовали немалые трудности. Жизнь швейцарца при Петербургском дворе оказалась весьма нелегкой. Связано это было в первую очередь с его независимым характером и отсутствием покровителей.

После внезапной кончины А.Д. Ланского (в конце июня 1784 года, спустя всего пару недель после того, как тот принес Лагарпу хорошие новости о расширении круга его учительских обязанностей) у швейцарца не осталось в Петербурге высокопоставленной персоны, которая лично была бы заинтересована в его судьбе. Лагарп писал потом: «Я очутился одиноким при иностранном дворе, где на помещение такого человека, как я, должны были, вполне естественно, смотреть с недоумением»[151]. Единственное, по словам Лагарпа, что у него оставалось и защищало «в критическую минуту», это – одобрительная резолюция Екатерины II на его записке от 10 июня 1784 года, а также высокая письменная оценка императрицей личности Лагарпа, которую ему передавал Гримм в 1782–1783 годах. Но при всем том Лагарп справедливо заключил: «Благополучие мое сильно пострадало от исчезновения того, кто мог бы мои права отстоять».

Очень трудным оказался первый год регулярных занятий (1784/85). «Если стал бы я другим людям рассказывать, – писал Лагарп весной 1785 года, – что, призванный двум великим князьям сообщать знания, долженствующие их сердце и ум образовывать, и удостоенный (надеюсь) доверием особ вышестоящих, дошел я, однако же, до того, что готов был платье свое продать ради хлеба насущного, люди эти наверняка сочли бы, что я им голову морочу, а меж тем говорил бы я чистую правду»[152]. Нужда была вызвана тем, что обещания, которые давались Лагарпу при приеме на службу, а именно – обеспечить ему квартиру и жизнь на всем готовом, были потом благополучно забыты. В результате он должен был сам снимать жилье, платить за еду, одежду, дрова, и все это – из назначенного ему жалованья 1469 рублей в год (469 рублей за военную должность майора и 1000 рублей по придворному штату), чего явно не хватало в силу известной петербургской дороговизны. В письме к Моно Лагарп рассказывал, что обновить целиком гардероб ему выйдет в стоимость годового жалования, а всего лишь пара «шелковых кюлот» стоит 12 рублей – сумму, которую Лагарп платит своему лакею за месяц[153]. Лагарпу приходилось экономить на всем: он сокращал обед, в иные дни переходя на хлеб и воду; был вынужден являться ко двору в ветхом мундире с протертыми локтями; от безденежья однажды даже едва не заложил в ломбарде любимые часы. Но при всем том швейцарец стремился сохранять достоинство и отказался от подарка в 500 рублей, переданного ему через лакеев великих князей, поскольку полагал, что нуждается не в подарке, а в законно обещанном вознаграждении за труды.

В итоге Лагарпу помогло открытое и честное заявление о своем бедственном положении, переданное императрице, в ответ на которое Екатерина II назначила ему 24 марта 1785 года годовую прибавку к жалованью в 1200 рублей. Письмо это было послано на имя Н.И. Салтыкова, который в течение всего времени службы Лагарпа выступал как его непосредственный начальник, и не только в качестве «главного воспитателя» Александра и Константина. Салтыков также являлся президентом Военной коллегии, к которой были приписаны воспитатели великих князей и где по распоряжению Салтыкова они получали армейские чины (притом что сам Лагарп, естественно, за всю жизнь ни разу не взял в руки оружия). Поэтому все просьбы Лагарпа по случаю возникающих трудностей обращались именно к нему. Еще летом 1785 года в письме к Фавру Лагарп хвалил Салтыкова за проявляемую тем «любезность и вежливость», но постепенно его отношение изменилось, особенно когда Лагарп случайно узнал, что передаваемые им ежегодные отчеты об обучении великих князей затем переводились на русский язык и представлялись императрице уже от имени самого Салтыкова, присваивавшего себе, таким образом, достижения швейцарского педагога. Больше всего Лагарпа возмутило, что награду за это давали даже канцеляристам, переводившим для Салтыкова эти отчеты, но сам их автор не получал ничего[154].

Сделанное Лагарпом спустя несколько лет замечание показывает, что надежные отношения между ним и его начальником так и не сложились, и это негативно сказывалось на обстоятельствах службы швейцарца в Петербурге: «Граф Салтыков только о собственных интересах пекся, а в такой стране, как Россия, где только начальник на виду пребывает, безразличие его к подчиненным для сих последних всегда пагубно. Посему все, кто к воспитанию великих князей были причастны, но не имели особливых покровителей, были наградами обойдены; постигла сия участь и меня»[155].

Главным источником служебных обид Лагарпа был его невысокий ранг. С первых же лет в России Лагарп заметил, что именно чин по Табели о рангах, а не занимаемая должность, определяет здесь служебную иерархию. Лагарп обладал наименьшим среди остальных учителей чином премьер-майора (8-й класс Табели о рангах), присвоенном ему в начале 1784 года. «Я исполняю функции наставника, не имея возможности пользоваться этим титулом, и я – последний среди всех офицеров, прикрепленных к великим князьям», – жаловался он Моно[156].

Характерно, как это проявилось в отношениях Лагарпа с «дядьками» великих князей, Протасовым и Сакеном. Оба они давно находились на русской службе и при зачислении к Александру и Константину получили генеральские чины (4-й класс) – соответственно, не сомневались в своем старшинстве над Лагарпом. Воплощая это в жизнь, они решили инспектировать его занятия. Помогли лишь энергичные апелляции (очевидно, к Салтыкову), где Лагарп сумел настоять, что именно он как «наставник» имеет определяющее влияние на учебный процесс. После этого швейцарец жил в мире с «субгувернерами», при котором обе стороны больше не вмешивались в дела друг друга[157].

Другим досадным примером, явно связанным с низким чином Лагарпа, служит история, как летом 1786 года ему упорно отказывались выдавать придворный экипаж для поездок из Царского Села в Петербург. «Господа конюшенные офицеры» под разными предлогами то задерживали его отъезд до вечера, то «выдали не карету, а тачку». Лагарп с негодованием писал тогда Салтыкову: «Единственное притязание мое в том состоит, чтобы обходились со мною как с порядочным человеком, на своем посту пребывающим, и чтобы никто надо мною глумиться не смел, в сем же определенном случае прошу я лишь того, в чем ни учителю танцев, ни учителю чистописания, ни учителю рисования Их Высочеств отказа нет»[158].

Но особенно эта проблема обострилась для Лагарпа в 1791 году, когда сразу двое из учителей великих князей, принятых ко двору несколькими годами позже Лагарпа, обошли его в чине. Швейцарец же за все 11 лет российской службы повышался в чине лишь один раз – в июле 1788 года ему в порядке старшинства (а не награды) присвоили звание подполковника[159]. Такое положение казалось Лагарпу вопиющей несправедливостью, он открыто возмущался: «Производство в следующий чин вперед меня кажется мне публичным свидетельством неудовольствия и немилости». Салтыков же еще в феврале 1791 года обещал поправить это упущение (Лагарп бережно хранил его коротенькую записку об этом), однако, несмотря на повторные просьбы, ничего сделано не было[160].

И это притом что летом 1791 года появился дополнительный повод для проявления благосклонности к Лагарпу – он собирался жениться и, следовательно, нуждался в упрочении своего материального положения. В супруги он выбрал 16-летнюю Доротею Бётлингк, дочь зажиточного петербургского купца, которую Лагарп встретил в доме у одного из кавалеров великого князя Константина, Матвея Ивановича Ламздорфа (женатого на другой дочери того же купца). Хотя Доротее и полагалось солидное родительское приданое, но условия его выплаты вовсе не гарантировали супругам безбедное существование в Петербурге[161].

Таким образом, Лагарп постоянно и остро ощущал свое угнетенное положение при чуждом ему дворе, с трудом выносимое его самолюбивым характером. В своих мемуарах он выразил это так: «Иностранец и без покровителя, как мог я не столкнуться с препятствиями и несправедливостями? И верно, всего этого мне хватало, и если бы небо не наделило меня большой долей стойкости, соединенной с доведенным до фанатизма желанием блага, то часто было от чего прийти в уныние. Меня поддерживали мои уроки, постоянная работа, уединение и неугасимая решимость пожертвовать ради моей цели всеми соображениями личной корысти. Когда, после очередного жесткого удара, я уже собирался просить увольнения[162], я вдруг запирался у себя и открывал древних авторов, особенно доброго Плутарха. <…> Преисполненный республиканскими правилами, взращенный в одиночестве, совершенно чуждый большому свету, прожив с книгами и созданиями фантазии больше, чем с людьми, я должен был без руководителей и советников двенадцать лет провести при дворе, и меня удивляет, что я еще не служил мишенью для куда больших нападок»[163].

От отставки Лагарпа безусловно удерживало глубоко осознаваемое им чувство собственного долга. «Ведь можно же сделать что-то хорошее, или хотя бы уменьшить общее количество зла, и это стоит держать в уме, когда размышляешь о будущем. По сей причине каждый раз, когда я вхожу к этим мальчикам, я на мгновение останавливаюсь на пороге, чтобы послушать внутренний голос, который кричит: мужайся, держись, будь терпелив и помни: речь идет не об одном человеке, а о многих миллионах»[164].

Едва ли не единственной фигурой при Императорском дворе, которая длительное время поддерживала швейцарца, высоко отзываясь о его личных качествах и преподавании, была сама Екатерина II. Ведь, по сути, только уроки Лагарпа полностью отвечали духу «Наставления» Екатерины по воспитанию ее внуков – в обстановке, когда другие учителя скорее противостояли ему, как, например, Протасов, который признает в записках, что пытался опровергать перед Александром те мысли (в указанном духе Просвещения), которые в него вкладывал Лагарп.

Екатерина II неоднократно удостаивала Лагарпа похвалы. Например, в сентябре 1786 года за годовой отчет о воспитании великих князей Лагарп был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени, вручая который императрица сказала: «Начала, которые вы проводите, укрепляют душу ваших питомцев; я чрезвычайно довольна вашим преподаванием». Она не раз без предупреждения приходила и сидела на уроках Лагарпа с Александром, оставляя отзывы, которые приводили швейцарца в восторг («Вы подходите к делу отлично, вы диктуете ему превосходно подобранные отрывки и учите его стольким хорошим вещам» и т. д.). Лагарп сообщал в конце 1786 года в одном из писем к отцу: «Признаюсь, что такие знаки внимания заставляют меня забыть очень многое», и для него они «ценнее, нежели орденская лента»[165]. Екатерина II с одобрением читала составленные Лагарпом для великих князей выписки по всемирной истории, а в 1787 году во время путешествия в Крым она охотно показывала их своим спутникам, принцу Шарлю-Жозефу де Линю и английскому послу Аллейну Фицгерберту, хвалясь республиканскими взглядами швейцарского наставника своих внуков[166]. А 10 ноября 1790 года благоволение Екатерины II было выражено публично (что позволило Лагарпу потом на это не раз ссылаться): во время малого приема в Эрмитаже императрица адресовала ему «комплименты самые лестные», закончив словами, которые, как писал Лагарп, он «вовек не забудет»: «Вы моих похвал достойны вполне»[167].

Подтверждением общего расположения императрицы к Лагарпу служит то, что именно ему в 1789 году было доверено найти гувернанток для старших внучек Екатерины II – Елены и Марии. Это также продемонстрировало, в какой мере в Петербурге той поры уже прижился «миф о Швейцарии». Когда Лагарп предложил императрице кандидатуры двух девушек из Лозанны, которые уже имели опыт воспитания немецких принцесс, Екатерина II заявила, что это совершенно не то, что ей бы хотелось: «Ей всего лишь нужны простые девушки, которые никогда не видели принцесс, и которые воплощают в себе всю простоту своей родины». Тогда Лагарп обратился к среде своих родственников и друзей в земле Во, откуда и были приглашены обе гувернантки – Эстер Моно (кузина его друга) для старшей из великих княжон, Елены Павловны, и Жанна Юк-Мазеле для Марии Павловны. Лагарп также участвовал в определении их обязанностей и составлении контрактов, где, видимо, учитывая собственный горький опыт, в явном виде формулировалось, что Императорский двор берет на себя расходы на все их повседневные нужды (жилье, питание, карету и т. д.). При этом он предупреждал земляков о зависимом характере своей профессии, который познал на собственном опыте. «Эта работа требует величайшего терпения, – писал Лагарп друзьям, – и гораздо большего, чем многие другие; степень подчинения здесь такова, что к ней крайне нелегко привыкнуть». Приехавшим же в Петербург девушкам он советовал вести себя, как подобает «настоящим швейцаркам»: «Речь не идет о том, чтобы блистать. Я бы скорее рекомендовал дамам придерживаться простоты в поведении, поскольку предпочтение отдали именно швейцаркам из убеждения, что они отличаются от других простотой, моральной стойкостью и меньшей податливостью»[168].

Однако если идеи швейцарского Просвещения на первых порах помогали Лагарпу в Петербурге – как ему самому, так и его репутации, то позднее, пережив целый ряд острых конфликтов, он начал, исходя из этих идей, крайне негативно оценивать окружающую его атмосферу Екатерининского двора, которая могла оказать на его учеников только плохое воздействие. В его преподавании зазвучали ноты, создававшие образ «одиночества честного человека», помещенного в среду, враждебную всякому благу. Лагарп обращался к великим князьям Александру и Константину: «Предназначено вам однажды оказаться в окружении льстецов и угодников, которые, умело изучив ваши слабости, будут вам улыбаться, глядя и на ваши ошибки, и на действия похвальные, а таково несчастье, склоняющее людей к вкушению лести, что повторение ее успехов изменит вашу природу, и что ваше самолюбие, возмущенное любым противоречием, настроит вас против истины и заставит вас рассматривать в качестве обиды достойные усилия тех, кто будет иметь благородную смелость эту истину вам представить»[169]. Лагарп решительно живописал образ российского двора красками, которые мог почерпнуть из книг Руссо, а именно подчеркивал его лень и праздность, фальшь и ложь под маской «светской благопристойности». На занятиях с обоими великими князьями Лагарп пытался сознательно противостоять этому влиянию двора, и даже – как выяснилось не сразу, а постепенно – противодействовал самой Екатерине II. В этом смысле Александр вовсе не вырос «бабушкиным внуком», а в значительной мере, именно благодаря результатам педагогики Лагарпа, научился отделять себя от придворной среды, культивировал в себе «руссоистский» идеал частной жизни на лоне природы.

В своих постоянных размышлениях – «не лучше ли мне уехать; верно ли, что я остаюсь» – Лагарп все же выбирал последнее, ощущая искренную привязанность к ученикам, сознавая важность своей миссии и, не в последнюю очередь, боясь разочаровать своих родителей и земляков. Трудности в жизни Лагарпа лишь помогли в нем «закалить и сформировать наставника»[170].

Под именем якобинца

Между тем с начала 1790-х годов в Петербурге уже явственно отзывалось эхо парижских событий. Если изначально революция во Франции казалась чем-то далеким (притом что Екатерина II сперва отнеслась к ней умеренно-нейтрально), то постепенно к российскому двору все в больших количествах начали прибывать эмигранты-аристократы. Их гостеприимно принимали в Эрмитажном салоне императрицы, где те горько жаловались на постигшие их «несправедливости» и «революционные безумства»[171].

Хвалиться перед ними республиканцем на своей службе Екатерине было уже неуместно. На Лагарпа, получившего теперь новое прозвище – якобинец, не только обратились стрелы ненависти со стороны беглых аристократов, но и возникла прямая угроза его положению при дворе, поскольку некоторые из эмигрантов были тесно связаны (родственными или дружескими узами) с представителями бернской олигархии, с которыми Лагарп вступил в острое противостояние.

Каким же образом учитель из далекого Петербурга смог войти в политическую жизнь Швейцарии и получить в ней место настолько важное, чтобы стать объектом преследований за ее границами?

Надо сказать, что положение Лагарпа как царского наставника все эти годы не оставалось незамеченным в альпийской Конфедерации (ведь далеко не все швейцарские учителя в Европе могли претендовать на то, что воспитывают будущего правителя огромной страны!). В частности, на него непосредственно обратило внимание Гельветическое общество. С Лагарпом вступил в переписку видный член этого общества, поэт и собиратель швейцарского фольклора, пастор Филипп Бридель[172]. Они познакомились, вероятно, в Лозанне в начале 1780-х годов. В 1788 году Бридель в письме задал вопрос, как может совмещаться положение Лагарпа при дворе абсолютного монарха с его собственными «суровыми правилами касательно свободы», и в ответ получил фрагменты из упомянутых выше занятий по истории с Александром и Константином. Эти фрагменты Бридель зачитал на заседании Гельветического общества 28 мая 1789 года, отчет о котором был опубликован. Так вся образованная Швейцария узнала не только о том, что Лагарп воспитывает русских принцев, но и то, что на своем посту «защищает он священные и исконные права человеческие от власти самодержавной». Члены общества подняли тост «за здоровье швейцарца, который и у подножия трона не отрекся от духа республиканского», а потому «оказывает отечеству честь подобными чувствами и уроками»[173].

В свою очередь Лагарп также внимательно следил за ходом дел в Швейцарии – по газетам и по письмам друзей. Начало Французской революции в 1789 году, созыв Генеральных штатов, которые затем под именем Учредительного собрания развернули широкие государственные реформы (пока еще при видимом сохранении многих атрибутов прежнего режима, включая королевскую власть) – все это заставляло Лагарпа надеяться, что подобные процессы возможны и на его родине, земле Во, чтобы ликвидировать систему ее «угнетения» со стороны Берна. Идея Лагарпа состояла в том, чтобы созвать «Штаты земли Во» – ассамблею представителей сословий и городов, которая не собиралась уже несколько веков, поскольку восходила к савойской эпохе, а позже была «забыта» бернцами. С ее восстановлением Лагарп хотел создать представительный орган, по форме близкий французским Генеральным штатам, где города и сельские округа выбирали бы депутатов, представлявших Берну набор политических требований, которые нужно воплотить в жизнь[174].

Распространять свою идею Лагарп хотел посредством брошюр или журналов, с которыми ему удалось установить связь из Петербурга. Так, по всей вероятности, именно Лагарпу принадлежит авторство летучего листка, выпущенного в Келе (Эльзас) весной 1790 года под заголовком «К деревенским жителям», в котором содержался проект конституции, гарантировавшей политическое равенство в земле Во. Этот проект настолько озаботил Тайный совет Берна (правительственный орган узкого состава, рассматривавший чрезвычайные дела), что тот постановил выкупить у издателя весь оставшийся тираж – 1000 экземпляров листка[175]. В английской газете The London Chronicle («Лондонские вести») Лагарп с февраля по октябрь 1790 года опубликовал более десятка писем под псевдонимом Филантроп (позже – Гельвет), где призывал применить «великие принципы» Французской революции – конституцию, равенство политических прав, свободу прессы и религиозную толерантность – к переустройству Швейцарии и даже описывал (в фантастической форме, как если бы «воображаемая» революция уже произошла) трансформацию Бернской республики в союз трех лиг, одна из которых располагалась бы в районе Женевского озера, то есть на территории земли Во, со столицей в Мудоне[176].

Точное количество политических текстов, составленных Лагарпом в Петербурге и переправленных им для публикации за границу, установить не удается. Здесь приходится полагаться на слова из рукописи мемуаров за 1804 год, где Лагарп насчитывает их «более шестидесяти, многие из которых, в переводе на немецкий, итальянский и английский язык, выходили в различном виде в публичных листках; их печатали, читали и распространяли люди, ничего не зная об их источнике», и даже делились ими с швейцарцем, присылая ему в Петербург для ознакомления и не ведая, что он-то и есть их автор. По его словам, значительную часть времени, которое отводилось царскому наставнику для отдыха после занятий с учениками, Лагарп посвящал «интересам родины»[177].

Однако, помимо анонимных листков, в апреле все того же 1790 года Лагарп составил и подписал (как «гражданин Ролля, Жилли, Тартеньена и Лозанны») проект прошения, которое водуазские общины и частные лица могли бы адресовать бернскому правительству, добиваясь созыва Штатов земли Во, и направил его трем ближайшим к нему людям, которые проживали на берегу Женевского озера: кузенам Амедею Лагарпу и Анри Полье, и своему другу Анри Моно[178]. Письмо, предназначенное последнему, было перехвачено в июне 1790 года бернскими властями, которые в связи с Французской революцией повысили бдительность в отношении всей печатной и рукописной корреспонденции из-за границы. Текст прошения, составленного Лагарпом, стал предметом обсуждения на бернском Тайном совете. За всеми письмами из Петербурга теперь был установлен негласный надзор, как и за корреспондентами Лагарпа в земле Во.

И вот поразительный факт: на заседании Тайного совета председательствовал Никлаус Фридрих фон Штейгер (1729–1799), которому суждено было в 1787–1798 годах стать последним, кто исполнял обязанности главы Бернской республики при «Старом режиме». Но это – тот самый Штейгер (из Туна), у которого на груди рыдал молодой водуазский адвокат в 1779 году, проиграв свое первое дело, и которого называл тогда: «Мой покровитель»! Вспоминал ли глава Берна, когда теперь заносил имя Лагарпа в список «врагов республики», события одиннадцатилетней давности? Едва ли мы это узнаем. А вот Лагарп точно знал имена «бернских господ», которым направлял свои политические требования, и его былые личные отношения с ними, кажется, только ожесточали его.

Обвинения в «революционной деятельности», выдвинутые против Лагарпа в Берне, усугубились в 1791 году благодаря приписанному ему влиянию на так называемые «республиканские банкеты» – общественные манифестации, воспринятые бернскими властями как революционные проявления.

Эти события отражали реальную близость земли Во с соседней Францией – как ее торговые и культурные связи, так и многочисленное присутствие водуазцев на французской службе. Декларация прав человека и гражданина, принятая в 1789 году Учредительным собранием, вызвала огромный отклик на родине Лагарпа, где тут же начали раздаваться сходные речи, прежде всего в пользу политического и экономического равенства и отмены феодальных привилегий. Бюргеры и либеральное дворянство городов, расположенных вокруг Женевского озера – Ролля, Ньона, Моржа, Лозанны, Веве, – надеялись получить от «бернских господ» те же уступки, каких французы добились от своего короля. Такие взгляды вообще были широко распространены в Швейцарии «Старого режима», где лишь около 1/5 жителей пользовалось политическими правами, а в земле Во это ощущалось особенно сильно, ее в буквальном смысле захлестнул поток революционных французских прокламаций[179]. Городские жители объединялись в клубы наподобие французских; в деревнях крестьяне, еще обремененные старыми феодальными повинностями, требовали их отмены. Несмотря на отсутствие в этом движении явного радикализма, в общественном климате ощущалось предчувствие перемен.

Чтобы отметить годовщину взятия Бастилии несколько городов земли Во 15 июля 1791 года провели банкеты, на которых поднимались тосты за Французскую революцию, свободу и равенство. Если в Лозанне в подобном собрании, состоявшемся в предместье Жордиль, участвовали представители либерального дворянства и горожан, демонстративно носившие революционные символы (трехцветные кокарды), то в малых городах банкеты приняли характер настоящих народных праздников. Берн немедленно отреагировал на это репрессиями. В Лозанну был отправлен воинский отряд силой в 4 тысячи человек, члены городских советов были подвергнуты унизительной процедуре публичных извинений, а десятки выявленных участников и «зачинщиков» арестованы и осуждены.

Среди организаторов банкета в Ролле находился и двоюродный брат Лагарпа Амедей. Не дожидаясь ареста, он бежал во Францию, где вступил в ряды революционной армии. Именно тогда бернцы извлекли из архива прошлогоднюю историю о перехваченном воззвании к жителям Во, поскольку одним из его адресатов являлся Амедей Лагарп. Фредерику-Сезару теперь отводилась роль заграничного вдохновителя всей кампании. Эти обвинения были переданы в Петербург через посредничество принца Фридриха Евгения Вюртембергского (отца великой княгини Марии Федоровны и деда Александра I), взявшего на себя роль «рупора» Берна[180], к нему подключились и французские эмигрантские круги, поскольку окончательная пересылка бумаг против Лагарпа в Россию последовала из Кобленца, центра контрреволюционной эмиграции. В ноябре 1791 года официальная жалоба с требованием наказать Лагарпа легла на стол Екатерины II (а в Швейцарии заговорили о его ссылке в Сибирь как об уже решенном деле)[181].

По преданию, императрица вызвала Лагарпа к себе и обратилась к нему – «мсье якобинец», Лагарп же отверг этот титул, почтительно заявив, что «он швейцарец, следовательно, республиканец» и что все, чего он хотел добиться на своей родине, это «законным образом отстоять наши древние права» против произвола «бернских господ»; во всем же остальном он верен своему долгу по отношению к великим князьям. В итоге Екатерина II объявила: «Будьте якобинцем, республиканцем, кем хотите: я вас считаю честным человеком; этого мне довольно. Оставайтесь при моих внуках, всецело сохраняйте мое доверие и занимайтесь с ними с привычным вашим рвением»[182].

Был ли такой разговор в действительности – неизвестно; но о том, что ситуация разрешилась вполне успешно для Лагарпа, свидетельствуют два его письма к Екатерине II, от 15 и 20 ноября 1791 года (причем второе возникло потому, что императрица захотела переслать его в Берн и попросила убрать из текста все, что относится к ней лично, и оставить лишь «объяснения касательно жалоб господ бернских»)[183]. В конце своего письменного обращения к Екатерине II Лагарп давал ей обещание больше не заниматься политическими делами Швейцарии «ни прямо, ни косвенно», пока он находится на службе в Петербурге. Это полностью подтверждает и нижеследующая записка Екатерины II к Н.И. Салтыкову: «Как де Ла Гарп обещает впредь никак не мешаться в Бернские дела, я же доныне его инако не знала как честного и искусного человека, то сие обещание приемлю и писать в Берн прикажу, дабы и там унять гонение противу неосторожных его друзей. Но однако старайтеся, чтоб заподлинно удержался, как я и надеюсь»[184].

Почему же императрица не вняла требованиям «удалить якобинца»? Сам Лагарп позже предполагал: «Донос бернских господ составлен был в выражениях столь неучтивых, что Екатерину II, привыкшую к обхождению вежливому и предупредительному, задел за живое». Та не сочла, что «швейцарец достоин названия заговорщика за то, что вызвал тени древних освободителей и героев своего отечества, и этот довод, на который особенно рассчитывали бернские господа, потерял всякое значение в мнении самодержавной русской государыни»[185]. Тем самым одной из опор для Лагарпа оставалось положительное восприятие в России швейцарского мифа. Думается также, Екатерине не понравилось, что ее заставляют отказаться от многолетнего замысла: ведь в наставника ее внуков, который учил их уже 7 лет, немало было вложено (в том числе и денег), а ему еще предстояло завершить свою задачу – закончить преподавание наук, которое в целом Екатерину вполне устраивало.

Но попытки отлучить Лагарпа от Петербургского двора на этом не прекратились. В мае 1793 года его враги из числа эмигрантов, объединившись с несколькими влиятельными придворными (и при явном попустительстве Н.И. Салтыкова), инициировали «публичную опалу» Лагарпа. Когда было объявлено о помолвке принцессы Баденской Луизы и великого князя Александра Павловича (а это формально означало, что период его воспитания завершился), все учителя и гувернеры при великом князе удостоились наград – новых чинов, пенсий или орденов, и только Лагарп не получил ничего. Его недруги рассчитывали, что «человека, известного гордым нравом, бесчестие столь публичное заставит немедленно просить об отставке». Лагарпу сочувствовали даже некоторые придворные: например, Федор Васильевич Ростопчин, который сообщал в эти дни друзьям: «С беднягой очень худо обошлись. <…> Он хотел удалиться, и это было бы великой потерей». В результате швейцарец мужественно скрыл обиду, «твердо зная, что ее не заслужил», к тому же сохраняя надежду и дальше, после свадьбы своего ученика, продолжать с ним «все те важные уроки, какие почитал необходимыми»[186].

Тогда методы ведения интриги против него изменились. В июне 1793 года Лагарпу была предложена «почетная отставка» с возвращением поближе к родным краям и перспективой службы при одном из европейских дворов. Речь шла о его включении в свиту младшей сестры невесты Александра, 12-летней принцессы Фредерики, которая отправлялась из Царского Села назад в Баден (а через несколько лет благополучно вышла замуж и стала королевой Швеции). Очевидно, что Лагарп мог бы с успехом продолжить карьеру педагога, связав ее с новой монаршей семьей. Однако он не только не захотел этого, но и приложил немалые усилия, чтобы отказаться от заманчивого предложения, сыграв на противоречиях между теми, кто его делал (партией, рассчитывавшей без Лагарпа легче укрепиться при «новом дворе» великого князя Александра), и своим прямым начальником Салтыковым (который опекал Александра прежде, а теперь боялся утратить контакт с ним).

Результаты этой интриги оказались совсем не теми, на которые рассчитывали ее инициаторы. Письма Лагарпа с объяснениями своей позиции (и сожалениями по поводу «немилости», в которой он оказался) были показаны Екатерине II, и 30 июня 1793 года в Царском Селе состоялся ее долгий (двухчасовой) разговор наедине с Лагарпом, что само по себе уже являлось знаком монаршего благоволения. Беседа эта, как вспоминал Лагарп, окончилась для него «самым благоприятным образом», «новыми уверениями в благорасположении и обещаниями покровительства»[187]. Екатерина II даже спросила у Лагарпа совета относительно возможной отправки русских войск против революционной Франции, и швейцарец, конечно же, отговаривал ее от этого шага! Вскоре, назло всем недругам, Лагарп дождался и заслуженных наград – он получил их вместе с другими учителями в канун свадьбы Александра, в сентябре 1793 года. За труды по обучению великого князя Лагарпу единовременно выплатили 10 тысяч рублей, а также назначили пенсию в размере 2000 рублей в год, пообещав следующий чин и орден Св. Владимира 3-й степени.

Но такое восстановление Высочайшей милости по отношению к Лагарпу – и именно в то время, когда его высокородный ученик, питавший к нему сильнейшую привязанность, торжественно был объявлен самостоятельным и дееспособным, – произошло не без умысла. Этот вывод напрашивается в свете последующих событий, из которых явствует, что Екатерина решила посвятить Лагарпа в свой заветный план: передать престол непосредственно внуку, минуя сына, великого князя Павла Петровича. Больше того, именно Лагарп, по мысли императрицы, должен был уговорить Александра согласиться переступить через права отца и принять от бабушки царство[188].

«Два самых тяжелых часа в жизни» швейцарцу пришлось пережить 19 октября 1793 года – Екатерина II неожиданно пригласила его к себе и попыталась посвятить в «тайны престолонаследия», но Лагарп сумел сделать вид, будто не понимает, чего от него хотят, императрица же не осмелилась открыто высказать свои требования. После этой встречи положение Лагарпа при дворе стало чрезвычайно щекотливым. Он старался почти не показываться на публичных приемах, боясь продолжения уговоров (а Екатерина дважды его попрекнула за то, что он ее избегает). Вскоре, вероятно, императрица догадалась, что Лагарп «мало расположен стать тем орудием, какое она сделать намеревалась».

Конечно, если бы Екатерина больше вникала в содержание преподавания Лагарпа последних лет, то могла бы предугадать причину провала своих замыслов. Еще с кризисного для Лагарпа 1791 года, развивая на уроках острую критику «Старого режима», он все больше противопоставлял себя ближайшему окружению императрицы, причем делал это осознанно, стремясь «бороться» за великих князей Александра и Константина и давая им «противоядие» от окружавшей их постоянно «школы лжи». «Общие правила всякий день в присутствии императрицы подвергались нападкам со стороны эмигрантов, коих она в свой круг допускала, и царедворцев, которые искали ее одобрения, защищать же правила сии никто не дерзал, и это на юных великих князей могло сделать впечатление, которое необходимо было предупредить, а сие было нелегко, ибо требовалось опровергать то, что в кругу императрицы за истину выдавали»[189].

Это скрытое противостояние особенно проявилось весной 1793 года, когда Екатерина II с большой помпой принимала в Петербурге «наместника» Франции, младшего брата королей Людовика XVI и Людовика XVIII графа Шарля д’Артуа (в свиту которого входили ненавидевшие Лагарпа посланцы Бернской республики), а Лагарп в то же самое время читал с Александром и Константином «Посмертные записки» Дюкло и обличал Бурбонов – а с ними и всех «деспотических» монархов – как гонителей прав собственного народа. Поэтому и интрига Екатерины с целью отобрать престолонаследие у Павла, рожденная в придворном кружке Зубовых, представлялась Лагарпу частью этой «школы лжи» и вызывала отвращение (как бы сам он лично ни сочувствовал будущему воцарению своего воспитанника, Александра). По признанию Лагарпа, вследствие упомянутого разговора с императрицей он стал действовать ровно обратным образом, «изо всех сил стараясь сыновей к отцу как можно сильнее привязать».

Между тем возможностей для регулярных уроков с великими князьями у Лагарпа оставалось все меньше. Во второй половине 1793 года швейцарец обучал в основном Константина, поскольку занятия с Александром в связи с подготовкой того к свадьбе, а потом обустройством семейной жизни прекратились более чем на полгода. Правда, в 1794 году они возобновились, и на уроках вместе с Александром присутствовала теперь и его юная супруга (в России принявшая имя великой княгини Елизаветы Алексеевны). За несколько месяцев общения с Лагарпом она успела его высоко оценить и привязаться к нему. Однако эти уроки часто и подолгу прерывались по разным причинам, о чем свидетельствуют записки Александра этой поры.

Интересно отметить, что 16-летний великий князь писал теперь учителю не как ученик, а на равных и по-дружески, например, говоря, что урокам препятствует болезнь жены: «Я тем более рассчитываю на Вашу снисходительность, что Вы ведь и сами человек женатый, а следственно понимаете, какой заботой надобно жену окружать». Но не были ли эти заверения выражением – просто в новой форме – все той же свойственной Александру лени и нежелания трудиться? С горьким чувством писал Лагарп в конце июля 1794 года Н.И. Салтыкову: «От занятий моих с Его Императорским Высочеством великим князем Александром почти ничего нынче не осталось. Распорядок его так устроен, что редко выпадает мне полчаса на то, чтобы продолжить то, что желал я с ним окончить, не в виде скучных уроков, но в виде бесед, в каких оба мы участие бы принимали. Что до чтений послеобеденных, также чрезвычайно редких, действуют они на Его Высочество точь-в-точь как доза опия: засыпает он сразу после начала и не просыпается раньше конца; Ваше Сиятельство угадает без труда, много ли радости мне от подобных занятий и откажусь ли я передать кому-либо другому обязанность, которую исполнить может всякий, кто умеет веером махать и сон навевать». Что же касается Константина, то его беспорядочность и нерадивость (за четыре месяца с ним удалось провести лишь двадцать с небольшим уроков) глубоко огорчали Лагарпа и заставляли жаловаться Салтыкову: «Так бесплодны нынешние наши занятия, что, если ничего тут переменить нельзя, гораздо лучше было бы их вовсе прекратить»[190].

Еще одним обстоятельством, затруднявшим занятия с Лагарпом, явилось создание при Александре отдельного Великокняжеского двора. Новые придворные чрезвычайно боялись влияния швейцарца на Александра и его супругу (так, например, гофмейстерина последней, графиня Екатерина Павловна Шувалова даже захотела присутствовать на их уроках истории, но натолкнулась на противодействие Александра).

Таким образом, в течение 1794 года слишком многие в Петербурге мечтали об удалении Лагарпа, а для Екатерины он превратился в «неудобного свидетеля» ее тайных планов. Избавиться от него было решено «любой ценой»[191]. Наконец, 20 ноября 1794 года прямо во время урока с Александром Н.И. Салтыков отвел Лагарпа в соседнюю комнату и передал решение императрицы: его служба в качестве учителя при дворе окончена и выплата жалованья с нового года прекращается. За обучение Константина Лагарпу назначили такое же вознаграждение, какое он ранее получил за обучение Александра, то есть 10 тысяч рублей, но при этом начислить пенсию за воспитание второго ученика «забыли». Впрочем, через несколько дней Салтыков «смягчился» и внял просьбам Лагарпа присвоить-таки ему следующий чин и дать вторую, полностью заслуженную пенсию (заметим, что об обещанном ордене уже не вспоминали). 31 января 1795 года наконец состоялось производство Лагарпа в полковники с последующим обращением его жалованья по чину (925 рублей) в пенсию, а 9 марта ему выдали увольнительный патент. В целом же вознаграждение, полученное за 11 лет службы при Петербургском дворе, швейцарец оценил как «менее чем посредственное» – «богатый купец дал бы больше».

Для 17-летнего Александра весть об удалении Лагарпа оказалась неожиданным потрясением. Тут-то, наконец, раскрылись его истинные чувства к наставнику – о безразличии и лени теперь не было речи! Во время разговора Лагарпа с Салтыковым великий князь оставался в кабинете и по лицу учителя понял, что произошло. «Неужели Вы думаете, что я не замечаю всего, что против Вас давно уже замышляют. Нас разлучить желают, потому что Вам отдана вся любовь моя, все мое доверие», – произнеся эти слова, Александр уткнулся Лагарпу в колени и зарыдал.

Растроганный швейцарец с трудом уговорил юношу встать и успокоиться, боясь, что эту сцену заметит кто-либо из придворных. Не медля, Александр попытался объясниться с Салтыковым, но тот лишь сослался на волю императрицы и старую историю с доносом на «якобинца» в 1791 году. В отчаянии Александр написал матери, надеясь хотя бы на ее сочувствие: «Скоро разлучат меня с господином де Лагарпом, вот-вот получит он отставку и уедет. Печаль моя тем горше, что, как вижу, и ему тоже, смею сказать, со мной расставаться тяжело. <…> Не могу выразить, как меня это удручает; он был мне друг истинный, который меня уж конечно не баловал и которому обязан я всем, что знаю»[192].

Лагарп прекрасно понимал, как много важных уроков он не успел преподать Александру. Чтобы хоть отчасти это компенсировать, он составил для юноши огромную учебную инструкцию со списком книг для чтения по истории древней и новой, философии, праву, политической экономии (более 200 наименований!). Свою библиотеку Лагарп продал через Салтыкова в Дворцовое ведомство, надеясь, что она послужит великим князьям. Решая последние дела в Петербурге, Лагарп намерено откладывал отъезд, и все это время продолжал давать уроки Александру и его супруге, цена которых для присутствующих измерялась уже не жалованьем, а ощущением близкой разлуки.

Лагарп покидал Петербург 9 мая 1795 года. Он уезжал от дома купца Бётлингка на Английской набережной, где жили родственники его жены. Внезапно этим утром перед ним предстал Александр, который, «зная, что за ним следят», инкогнито покинул Таврический дворец и добирался через весь город на простой наемной карете. «Потребовалось мне собрать все свое мужество, чтобы из его объятий вырваться, невзирая на его слезы», – вспоминал Лагарп. А вечером того же дня, за час до отъезда, он получил от Александра прощальное письмо, в котором тот называл учителя «лучшим из друзей», которому он «обязан всем, кроме рождения своего на свет». В ответной записке, набросанной, когда Лагарп уже садился в свой экипаж, швейцарец – впервые! – именовал Александра своим другом, говорил о преданности ему «до последнего вздоха», просил продолжать с ним переписку и всегда помнить о той «высокой миссии», о задаче стать «благодетелем миллионов подданных», к которой Лагарп его готовил[193].

А накануне отъезда состоялось знаменательное объяснение Лагарпа с великим князем Павлом Петровичем. Наследник не жаловал швейцарца в последние годы, считая того «якобинцем», и практически не общался с ним, но тем не менее по настоятельным просьбам Лагарпа предоставил ему аудиенцию в Гатчине, во время праздника по случаю дня рождения Константина (27 апреля 1795 года). Лагарп говорил с Павлом как человек, уже знающий о планах лишить его наследования трона, но не имеющий права обнаружить это свое знание (он просил Павла «верить его словам и мнениям, но не спрашивать у него большего»). Во время разговора Лагарп стремился доказать, что сыновья Павла любят его, «испытывают такие чувства, о каких любящий отец только мечтать может», но что сам наследник неправильно обходится с сыновьями, и отсюда «могут произойти самые прискорбные следствия, тогда как, сближаясь со своими сыновьями телом и душой, мог бы он заключить союз нерушимый и непобедимый». Павел был глубоко тронут поступком и словами Лагарпа, обнял его и в знак расположения пригласил встать на балу в первую пару с его супругой, великой княгиней Марией Федоровной (и даже одолжил ему для этого свои перчатки, которые Лагарп потом бережно хранил всю жизнь!)[194].

Наконец, и прощание Лагарпа с Екатериной было довольно теплым, хотя, как кажется, не столь искренним. «Екатерина II простилась со мною, едва не растрогавшись. Она была не права передо мною и вспомнила об этом в ту минуту. Я вполне уверен, что сохранил за собою ее уважение»[195].

Итак, Лагарп, можно сказать, сам проложил себе путь к положению «наставника» великих князей Александра и Константина и в течение 11 лет тратил огромные усилия по их обучению в русле педагогики эпохи Просвещения. При этом последние годы ознаменовались сознательным противостоянием Лагарпа тому духу, что царил при дворе в конце екатерининского царствования. С большим напряжением он смог избежать открытого конфликта и высылки из России, которая ему постоянно грозила в 1791–1794 годах. Тем не менее его отъезд все же носил явные черты преднамеренного удаления наставника от взрослеющего Александра. Учебный курс так и остался незаконченным, и это, в свою очередь, негативно сказалось потом на будущем императоре. Тем не менее Лагарп не расценивал свою деятельность как неудачу – собственно, учить Александра и влиять на него он пытался дальше в течение всей своей жизни.

Глава 4

От изгнанника до главы государства

(1795–1800)

Лагарпу было сорок лет, когда он собирался покинуть Россию, и в письмах этого времени он уже готовился подводить итоги своей жизни. Достойно ли он воспользовался уникальной возможностью, которую предоставила ему судьба? «Родившись швейцарцем и став республиканцем с той поры, как начал мыслить, я не мог не писать и не действовать так, как я это делал (хотя, возможно, не без ошибок). И если бы бессмертные мужи, давшие первоначальную клятву на берегах Люцернского озера, могли меня судить, смею думать, что они заключили бы меня в свои объятия, а не сочли виновным».

Теперь же все мысли Лагарпа устремляются на родные берега Женевского озера. «По окончании нынешней работы первой потребностью моей будет отдых, первым желанием моим будет обнять родителей и друзей, снова увидеть мою родину и насладиться независимостью; но кто мне скажет, не разбудит ли меня Труба?»[196]

Последняя фраза письма получилась многозначной. Лагарп, конечно, еще не подозревал о роли, которую вскоре сыграет в истории Швейцарии, то есть о том, что «труба призовет его» к политической жизни. Нет, смысл его фразы был более буквальным – речь шла о сигнале горна бернской полиции, которая, как он боялся, может арестовать его в родном доме.

Садовник или беспокойный политик?

И все-таки Лагарп захотел поселиться как можно ближе к земле Во и выбрал для этого женевские владения. Дело в том, что в 1792 году в Женеве под влиянием Франции произошла революция, а потому, покупая землю, принадлежащую этой городской республике, Лагарп не боялся преследований за свои взгляды и одновременно оказывался в непосредственной близости от родного Ролля. Поисками женевского поместья Лагарп занимался с 1793 года (тогда же ему предложили купить землю в Крыму, от чего он в результате отказался). Причем делал он это анонимно, через своего друга Моно, боясь, что от упоминания собственного его имени как покупателя цена может вырасти. Бывший царский наставник хотел жить на берегу Женевского озера или Роны, как «философ-земледелец». «Мне нужен цветник и фруктовый сад с родником», – писал он другу[197].

Наконец, в апреле 1795 года Анри Моно представил женевскому правительству прошение Лагарпа о покупке имения в Жанто. Это был «эксклав» – владение на берегу озера, с трех сторон окруженное территорией Франции (землей Жекс). Здесь располагались загородные дома богатых женевцев. От земли Во имение Лагарпа отделяла лишь узкая полоска берега, но ступить туда он не решался и в этом смысле чувствовал себя подлинным изгнанником (хотя никакого официального приговора в его отношении не существовало).

Лагарп купил достаточно дорогое поместье: его цена составила 110 тысяч турских ливров (22 тысячи рублей серебром или свыше 30 тысяч рублей ассигнациями). Внести такую сумму сразу Лагарп не мог, и тогда ему пришлось обратиться к урегулированию своих финансовых дел в Петербурге. Еще перед отъездом из России он попросил, чтобы вместо одной из двух своих пенсий (той, что была назначена по чину полковника – 925 рублей в год) ему единовременно бы выплатили капитал. Граф Н.И. Салтыков не захотел помочь в удовлетворении его просьбы, и тогда Лагарп предпринял свой последний демарш при Екатерининском дворе. Он собрал вместе копии всех больших «меморий» о воспитании великих князей, которые составлял ранее и которые (как Лагарп был уверен) не дошли до императрицы, поскольку присваивались Салтыковым. Но на сей раз их должен был лично вручить Екатерине II ее последний фаворит, генерал-адъютант граф Платон Зубов (обратим внимание, что это – не первая услуга, которую тот по каким-то причинам оказывал Лагарпу: ведь и памятный разговор в июне 1793 года, приведший к счастливому для швейцарца исходу, также был устроен через посредство Зубова). Все получилось на редкость успешно: пакет с «мемориями» был отправлен в Петербург из Жанто в октябре 1795 года, а весной следующего года Лагарп получил от Екатерины II ровно ту сумму, которую просил (11 500 рублей) и которая позволила полностью расплатиться за имение[198].

Бывший царский наставник въехал в свои новые «пенаты» 3 августа 1795 года. Долгие годы придворной службы утомили его. Обосновавшись в сельской местности, Лагарп, казалось, хотел удалиться от большого света. Правда, поначалу к нему широким потоком стекались гости из родных мест, но затем он постарался уединиться: «Многих не стал я принимать, дабы не навлекать на себя подозрения со стороны бернского правительства, члены коего, моим появлением встревоженные, вначале принялись за мною шпионить, убежденные, что я им за их козни стану мстить»[199]. Долгожданным счастьем для Лагарпа стал приезд 72-летнего отца, который в конце 1795 года прожил в Жанто несколько недель. Его здоровье уже было слабым, и спустя год он скончался в Ролле, а сын даже не смог с ним попрощаться – тем ценнее оказались эти последние дни, проведенные вместе.

В своем уединении Лагарп мечтал отдохнуть, предаваясь любимым научным занятиям и сельскохозяйственным опытам. К такой жизни весьма располагало прекрасное местоположение Жанто в окружении виноградников, с великолепным видом на вершины Альп по другую сторону озера – недаром в XVIII веке здесь жили знаменитые натуралисты Орас Бенедикт де Соссюр и Шарль Бонне, да и дом Вольтера в Ферне располагался в самом ближайшем соседстве.

В распоряжении Лагарпа оказались 45 гектаров земли, на которых находились большой господский дом с флигелями, конюшни, ферма, луга, поля, виноградники и многое другое[200]. «Дорогому другу» Александру весной 1796 года он с удовольствием отправлял письма, где делился подробностями своих садовых работ. «Предаюсь я всем сердцем сельским занятиям и прежде всего исправляю то, что нерадивость предшественников моих едва не сгубила. Сады мои пребывали в самом жалком состоянии; я их привел в порядок, искоренил по возможности все, что сделано было исключительно из любви к роскоши, сузил или вовсе упразднил широкие аллеи и большие песчаные площадки, ибо денег они требуют много, а радости не доставляют никакой. Что же касается деревьев, их не только все сберег, но посадил еще две сотни фруктовых, а также разбил под окнами и на террасе цветочную плантацию, которая красотою боскетам не уступает, но зато не заслоняет прекрасного вида». Рассчитывал Лагарп изготовить и «превосходное красное вино» собственного урожая, следил за сенокосом, завел птичий двор.

Весна в том году наступила поздно, но Лагарп поэтично описывал, как «вся сельская местность в цветник обратилась. Тысячи яблоневых, грушевых, абрикосовых, вишневых, персиковых, миндалевых деревьев и самых разных кустов покрылись цветами; воздух благоухает днем и ночью, птицы, свившие гнезда в наших садах, поют неумолчно». Он и сам наслаждался картинами, отсылающими читателя к «буколическим» описаниями Швейцарии в эпоху Просвещения, и мечтал, чтоб и его ученик проникся их прелестью. «Отчего не имею я волшебной силы перенести Вас на несколько дней из Ваших позолоченных дворцов в простое мое жилище и, внезапно подняв занавес, показать Вам дивные наши пейзажи! Ничего не увидели бы Вы иного, кроме природы, но зато явилась бы она Вам во всем своем великолепии. Хоть и нет у нас Ваших поваров, поднесли бы мы Вам доверчиво все, что имеем, а Вы бы наше угощение приняли, ибо предложено оно было бы от чистого сердца, а Вам все, что из этого источника исходит, по нраву»[201].

Александр же в первые месяцы после отъезда Лагарпа испытывал явную потребность в общении с ним. Уже в первом своем письме, отправленном учителю в конце октября 1795 года, Александр рассказывал, что маршрут его прогулки по городу теперь обязательно пролегает через Английскую набережную: «Прогулка эта более всего чувств во мне пробуждает». Узнав о покупке Жанто, Александр восклицает: «Променял бы охотно звание мое на ферму подле Вашей, любезный друг, или по крайней мере где-нибудь поблизости».

И это не было пустой формой речи – именно тогда Александр, уже прекрасно зная о планах бабушки немедленно возвести его на трон, хотел отказаться от власти, которая ничем его не привлекала: «Чем более смотрю вокруг себя, тем более несносным это поприще мне видится». В письме от 21 февраля 1796 года (посланном с надежной оказией) Александр давал волю чувствам и с болью критиковал окружение Екатерины II и итоги ее правления: «Непостижимо, что кругом творится: все воруют, порядочного человека не сыскать, это ужасно»[202]. Именно это обуславливало у юноши понятное желание – бежать, удалиться в страну «альпийского мифа», где можно жить среди простых людей, любящих природу, в соответствии с тем идеалом, который в частности рисовали перед ним письма Лагарпа из Жанто.

Однако столь тщательно культивируемое Лагарпом превращение в «фермера», где было все, что только требовалось для спокойной и счастливой жизни, длилось очень недолго. Всего лишь через год с небольшим, в конце октября 1796 года, бывший наставник Александра оказался в Париже.

Во французскую столицу швейцарца привели семейные дела: он решил отстаивать интересы наследников своего кузена Амедея Лагарпа. После того как в 1791 году по «банкетному делу» бернские власти заочно приговорили того к смерти, его имения – наследственный домен Лагарпов – были конфискованы и распроданы[203]. Тем временем во французской революционной армии Амедей достиг чина дивизионного генерала, добился большой популярности в войсках, снискав дружбу еще одного амбициозного генерала, Наполеона Бонапарта, но 8 мая 1796 года погиб во время кампании в Северной Италии.

После смерти кузена Лагарп поддержал попытки семьи Амедея вступить в права владения наследственным имуществом. Для этого Лагарп сразу обратился за помощью к Бонапарту, который как командующий Итальянской армией, действительно высоко оценивавший боевые качества своего друга, принял к себе сына Амедея в качестве адъютанта, а 10 июня 1796 года обратился к Директории[204] и послу Франции в Швейцарии Франсуа Бартелеми с требованием добиться от бернского правительства реституции конфискованных ранее имений[205].

Видя, что бернцы в ответ на это прибегли к уверткам и осенью 1796 года послали Рудольфа фон Вейса, бальи Мудона, для оправдания своих действий, Лагарп решил им противодействовать и сам направился в Париж, куда прибыл 26 октября. Там его со вниманием и сочувствием приняли члены Директории Шарль Делакруа и Поль Баррас, причем последний был приятелем Амедея. Сеть знакомств покойного кузена открыла Лагарпу больше дверей в Париже, чем могла бы закрыть его репутация, обусловленная долгим пребыванием в России. Ведь прямая связь Лагарпа с Екатериной II была известна и не шла ему на пользу в правительственных кругах, как о том, например, свидетельствует высказывание члена Директории Жана-Франсуа Рёбелля, адресованное в мае 1797 года Делакруа: «Послание, направленное этим братом [Лагарпом, кузеном Амедея. – А. А.] в землю Во в интересах российской императрицы, может при желании выставить намерения этого человека в весьма подозрительном свете»[206].

Но Лагарп и не скрывал своей многолетней службы при Императорском дворе. Напротив, он ее использовал (и продолжал делать так в течение всей жизни) в качестве знака отличия, подписывая свои произведения или официальные документы «полковник Лагарп, бывший наставник великих князей Российских». На министра иностранных дел Делакруа опытность Лагарпа в русских делах произвела впечатление, а последний сразу после смерти Екатерины II и воцарения Павла I представил министру записку о возможных действиях Франции, способных предотвратить активность России в антиреволюционной коалиции (к чему ее толкали Австрия и Англия)[207].

Главным же делом Лагарпа в Париже оставались интересы семьи его кузена. Потребовалось несколько месяцев дипломатического давления, чтобы вынудить Берн объявить амнистию осужденным по «банкетному делу» и, следовательно, посмертно реабилитировать генерала Амедея Лагарпа, что однако еще не позволяло сразу вернуть востребованные его наследниками владения[208]. Парадоксальным образом, акт об амнистии, датированный 15 июня 1797 года, означал в то же время и осуждение Фредерика-Сезара Лагарпа: в нем уточнялось, что из-под амнистии исключаются люди, которые «публиковали сочинения, посягающие на суверенную власть» Берна, – формулировка, которая без малейших сомнений метила в бывшего царского наставника.

Дело в том, что еще в ноябре 1796 года Лагарп опубликовал в Париже полемические «Замечания относительно проскрипции дивизионного генерала Амедея Лагарпа», а затем первую часть своего фундаментального политического трактата «Опыт о конституции земли Во», к составлению которого приступил еще в России. На территории Бернской республики распространение этих текстов немедленно было строго запрещено. С февраля 1797 года Лагарп выступил в прессе еще с рядом записок и памфлетов, а также специально адресовал французской публике брошюры «О нейтралитете швейцарских правителей, начиная с 1789 года» и «Поведение швейцарских правителей по отношению к Франции, начиная с 1789 года» (они являлись извлечениями из второй части трактата «Опыт о конституции земли Во», которая вышла в свет в Париже в июне 1797 года).

В этих текстах Лагарп, прибегнув к определенным ухищрениям, приписал Франции ответственность за восстановление «ныне попранных» прав жителей земли Во. Его аргументация основывалась на том, что Франция, завоевав в 1794 году Савойю, якобы является правопреемницей заключенных с последней договоров, а по ним Берн некогда обещал сохранять в своей провинции Во те же права и привилегии, какие там были при савойцах. Юридическая сила этой аргументации сомнительна, но тем не менее подобный прецедент уже существовал в истории недавних революционных войн, позволив голландской партии «патриотов», требовавшей восстановления «народного суверенитета», призвать французскую помощь и основать Батавскую республику[209].

Подобная – «подрывная» с точки зрения бернского суверенитета – деятельность рано или поздно должна была привести к официальному вынесению Берном приговора против Лагарпа. Предупреждая связанные с этим опасности, тот принял решение остаться во Франции. Да, не раз он еще будет писать, насколько ценил месяцы, проведенные в садовых работах на своей земле в Жанто: «Трудясь вместе с работниками моими, с лопатой или серпом в руке, сохранял я хорошее настроение и радость в душе, а жена моя, сделавшись фермершей, против нового состояния не роптала». Но сейчас он вынужен признать: его женевское имение располагается слишком близко к границе бернских владений – настолько, что (как ему сообщали друзья) Лагарп мог «быть похищенным среди ночи», поэтому, оставаясь там, ему пришлось бы «держать под рукой пистолеты и мушкетоны для защиты свободы своей и жизни»[210].

Ища, где обосноваться во Франции, Лагарп в апреле 1797 года купил землю аббатства Сент-Андре-де-Фонтенэ, недалеко от Кана в департаменте Кальвадос, но сделка очень быстро сорвалась: у имения обнаружился владелец, скрывавшийся за границей (свои деньги Лагарпу пришлось потом выручать через суд). В мае 1797 года Лагарп снял дом в Пасси, возле Булонского леса, а 15 августа, наконец, продал Жанто другому уроженцу земли Во, барону Бенжамену Крю[211], после чего уже мог всецело предаться политике.

С самого начала защиты чести и материальных интересов семьи своего кузена политическое чутье подсказало Лагарпу, какие мощные дополнительные преимущества он может из этого извлечь. Павший за республиканскую Францию Амедей Лагарп объединил в себе фигуру героя революции и мученика бернского режима. Поэтому забота о его наследии, которой наставник Александра постарался придать максимальную публичность, давала возможность одновременно и обличать жестокости Берна, описывая страдания «угнетенного» им народа земли Во, и заинтересовать французское правительство в водуазских делах[212].

Во многих своих сочинениях Лагарп указывал французам на выгоды для них от падения бернской олигархии, дававшей прибежище эмигрантам-роялистам, которые неустанно плели заговоры против революционной Франции. Эту мысль он особенно развил после переворота 18 фрюктидора (4 сентября 1797 года), в результате которого из Директории были убраны два якобы близких к эмигрантам члена (Лазар Карно и Франсуа Бартелеми), которые противились революционной экспансии Франции и поддерживали сохранение status quo в Швейцарии. В своей так называемой «записке из Пасси», написанной еще в июле того же года, но отправленной новому члену Директории Филиппу-Антуану Мерлену сразу после переворота, 11 сентября, Лагарп впервые четко наметил путь, который благодаря военной поддержке со стороны Франции должен привести водуазцев к их независимости от Берна[213].

Следует оговориться, что, прозванный еще в Петербурге «якобинцем», Лагарп на самом деле не являлся идейным сторонником революционного насилия, но в каком-то смысле стал «революционером по неволе»[214]. Как и большинство местного либерального дворянства и членов городских советов, он боялся общественных беспорядков («анархии»), ожидая, что созыв представительных органов как раз и позволит избежать этих потрясений. На эту позицию умеренного либерала-реформиста наложилась затем сильнейшая и даже носившая персональный характер (в силу прежних его связей, раскрытых в предыдущих главах) вражда к правлению бернского патрициата, в изображении которого в своих произведениях он никогда не щадил полемических и сатирических красок. Что, тем не менее, не мешало Лагарпу лелеять надежду принудить Берн к политическим реформам, используя для этого, если необходимо, французскую угрозу.

Такой случай представился вскоре, когда бернское правительство прислало в Париж двух собственных членов, чтобы получше разведать дальнейшие намерения Франции в отношении Швейцарии и Берна в особенности. Лагарп сразу же откликнулся на это в парижской прессе, и в том числе в официальном журнале Директории L’Ami des Lois («Друг законов»), разоблачая «демократическую маску», которой бернцы пытались прикрыть защиту своих олигархических привилегий. Попытка устроить встречу Лагарпа с этой делегацией, организованная Анри Моно (через бальи Моржа, Георга Тормана), который рассчитывал примирить своего друга с Берном, провалилась, и это только обострило позицию Лагарпа[215].

Девятнадцатого ноября он опубликовал «записку из Пасси» под заголовком «Интересы Французской республики, рассматриваемые в отношении гельветических олигархий и установления независимой республики во французской Швейцарии», которая торпедировала бернскую дипломатию во Франции. В тот же самый день в статье в «Друге законов», озаглавленной «Дела земли Во», бывший царский наставник утверждал: «Французская республика может вмешаться в дела этой земли в качестве гаранта ее конституции и как представитель бывшего Савойского герцогства, и в конце концов ради собственной безопасности, поскольку нынешние господа земли Во позволяют себе столь враждебный образ действий, что это разрешает выставить им суровый счет за их поступки».

Слова Лагарпа получили широкий резонанс. Парижские газеты, в которых он печатался, имели широкое распространение в самой Швейцарии, восполняя неведомую там свободу прессы (а тем более политической прессы, влияющей на государственные дела). «“Друг законов” идет нарасхват», – писал Лагарпу базельский советник Петер Окс, давая понять таким образом, что его кампания в пользу политических реформ Бернской республики не проходит незамеченной в других швейцарских землях[216]. Меньше чем через три недели, вследствие двух новых статей Лагарпа (вторая из которых поздравляла бернскую делегацию, что та убралась из Парижа домой, даже не увидевшись с французским правительством) Берн запретил распространение «Друга законов» на своей территории. Мера обосновывалась прямым указанием на деятельность Лагарпа, поскольку, как заявило правительство, в этой газете человек, «объявивший себя врагом своей родины», рассуждает о политике Бернского государства «оскорбительным и клеветническим образом»[217]. Но одной такой меры оказалось недостаточно, чтобы помешать Лагарпу далее воздействовать на общественное мнение, становясь далеко не последним фактором, вовлекавшим землю Во в революционные события, которые затем охватят и всю Швейцарию.

Ровно в те же недели, когда Лагарп вел свою родину к революции, он вдруг с великой радостью узнал: его ученик в России хочет пойти тем же путем! Послание от Александра, отправленное 27 сентября / 8 октября 1797 года из Гатчины, для Лагарпа стало самым важным во всей их переписке – до такой степени, что, как позже писал швейцарец, его страницы «достойны отлиты быть в золоте»[218].

Великий князь Александр Павлович не давал о себе знать около года, с той самой тревожной для него поры, когда он так боялся, что будет вынужден занять трон после бабушки. Но все тревоги разрешились для Александра самым неожиданным образом: Екатерина II скончалась 6 ноября 1796 года, не успев обнародовать подготовленный манифест о новом наследнике престола.

Впрочем, Александр все-таки стал им немедленно после этого – но уже при начавшем царствовать отце, императоре Павле I. Девятнадцатилетней великий князь сразу получил массу новых обязанностей (он был назначен командиром лейб-гвардии Семеновского полка, Петербургским военным губернатором, председателем Комиссии по поставкам в столицу продовольствия и др.). Они были не только сами по себе тяжелыми, но еще и постоянно вынуждали юношу представлять отчет императору, перенося все резкие перепады его настроения. Так надежды первых месяцев на благоприятные перемены быстро сменились в ближайшем кругу Александра резким осуждением политики отца. В этом контексте и было написано новое письмо Александра к Лагарпу, в котором ученик сообщал учителю о своем намерении сделать в России «наилучшую из революций».

Поразительно, что Александр обращался к своему наставнику за советом относительно проведения революции именно тогда, когда Лагарп сам готовил революцию в Швейцарии. В письме звучала неприкрытая критика Александром российского самодержавия, причем как наследства своей бабки, так и действий отца: «Абсолютная власть все решает сама и действует вкривь и вкось. Не могу Вам исчислить все безумства, что здесь творятся. Прибавьте к этому суровость без справедливости, великую пристрастность и полнейшую неопытность во всех делах. Все назначения не по достоинству совершаются, а лишь в зависимости от высочайшего расположения. Несчастное отечество мое пришло в состояние неописуемое: земледелец утеснен, торговля затруднена, свобода и личное благосостояние уничтожены; вот картина нынешней России».

Свою же задачу наследник полагает в следующем: «Попытаться сделать мою страну свободной и тем самым наперед помешать ей становиться игрушкой в руках безумцев». Средством к этому Александр видит конституцию, вводимую им после вступления на престол, и переход власти к представительному правлению, после чего он готов, наконец, отречься от трона и «удалиться в какой-нибудь тихий уголок».

Чтобы постепенно «подготовить нацию» к этому, Александр уже сейчас просил у Лагарпа совета и плана, отправляя к нему с данным письмом своего близкого друга Николая Николаевича Новосильцева. Однако тот не смог увидеться с Лагарпом в Париже, хотя последний, едва получив письмо (которое пришло к нему из Лондона, через торговую контору родственников жены), тут же раздобыл для Новосильцева у одного из членов Директории паспорт «с разрешением ему в Париж прибыть инкогнито»[219]. Помешало скорое начало боевых действий в рамках войны Второй коалиции. Да и сам Лагарп через пару месяцев окунулся в водорот событий Гельветической революции, сделавших невозможной дальнейшую отправку им писем к Александру в Россию.

Гельветическая революция

Кто бы мог подумать, что царский наставник, которого при Петербургском дворе преследовали как «якобинца», на своей родине объявили persona non grata, а в Париже подозревали в тайном шпионаже в пользу России, спустя короткое время будет не просто востребован на политической сцене, но встанет во главе революционного швейцарского правительства?

В национальном историописании Швейцарии сложилась многолетняя традиция, дававшая негативную оценку участию Лагарпа в этих событиях. Утверждалось, что он ответственен за ввод в страну французских войск в январе 1798 года, «навязавших революцию», которую желало лишь явное меньшинство населения. Причем французское вторжение, начавшись с земли Во, впоследствие переросло в полномасштабную «оккупацию» всей Швейцарии, которая длилась несколько лет, сделав страну ареной боевых действий в ходе войны Второй коалиции. Это, в свою очередь, принесло населению неисчислимые бедствия, гибель людей, разорения и грабежи. Тем самым Лагарп выступал в роли навязанной французами «марионетки», он «предал интересы собственной страны» ради удовлетворения личных амбиций и реализации несбыточных политических проектов. Отголоски такой концепции присутствовали в большинстве общих трудов по истории Швейцарии, иногда превращаясь в прямые и категорические обвинения против бывшего царского наставника. Потребовался переход исторической науки на новые рубежи в начале XXI века, чтобы переосмыслить эти утверждения историографически и в строгом научном дискурсе[220].

Понятно, что оценку деятельности Лагарпа нельзя выстроить, не обратившись к причинам Гельветической революции 1798 года и процессам, которые развернулись на территории Швейцарии после этого. Старт размышлениям здесь, конечно же, дает Французская революция. Необходимо еще раз напомнить, что, покончив с феодальными пережитками и сокрушив тем самым «Старый режим», она открыла новую эпоху в истории, сделала первые шаги на пути к построению государства нового типа, которое основано не на системе сословных привилегий, а на равенстве прав граждан перед общим для всех законом. 1-я статья «Декларации прав и свобод человека и гражданина» от 26 августа 1789 года, гласившая, что «люди рождаются и пребывают свободными и равными в правах», получила большой отклик во всем мире. Вспомним хотя бы, как ее читали даже в царском дворце в Петербурге – и будущий российский император, и его швейцарский учитель были в одинаковом восторге. После громогласного провозглашения Декларации уже невозможно было сделать вид, что этих принципов не существует – напротив, открылась дорога в будущее.

А Швейцарская конфедерация 13 кантонов представляла собой классическое государство «Старого режима» – с ее олигархическими режимами в городах, где к участию в политической жизни были допущены считаные десятки фамилий, господством клановой аристократии в народных собраниях, неравноправием и постоянными взаимными претензиями между городами и сельскими общинами, наконец, «подчиненными территориями», жители которых не имели вообще никаких политических прав, а ощущали себя под управлением «господ» из центра кантона. Такой режим, отживший свое и сгнивший на корню, был обречен на слом самой логикой развития истории.

Но, как уже подробно обсуждалось в предыдущих главах, существовала и «иная Швейцария» – устремленная в будущее. Ее образ жил в умах образованной элиты, которая, естественно, представляла собой незначительную долю от населения, но разрабатывала проблемы, важные для всех, включая одну из центральных – создание собственной национальной идентичности.

Весьма характерной здесь служит фигура соратника Лагарпа по Гельветической революции – Петера Окса из Базеля. В правительстве своего города он в 1782 году стал прямым преемником Исаака Изелина – одного из основателей Гельветического общества, друга и покровителя Песталоцци. Окс поддерживал тесные отношения с Изелином, а также вел переписку с Иоганном Мюллером, еще одним членом Гельветического общества, который подарил швейцарцам их первую «национальную историю». Столкнувшись с серьезным сопротивлением правящих кругов в Базеле предлагаемым им реформам, Окс в конце 1797 года оказался в Париже, где и сблизился с Лагарпом. Оба они отдавали себе отчет: у Швейцарии в ее текущем состоянии нет собственных сил, чтобы запустить революцию. Но и откладывать в долгий ящик «образ будущего» они не могли – и Лагарп, и Окс, каждый по-своему, имели уже опыт политической борьбы с «тиранией» у себя на родине и не собирались сдаваться.

Действительно, если рассмотреть, например, положение в земле Во, то даже со времен «банкетной кампании» 1791 года умонастроения людей значительно изменились. Скатывание Французской революции во все больший радикализм вплоть до якобинского террора и особенно кровавая расправа над Швейцарской гвардией Людовика XVI в 1792 году стала шоком, последствия которого долго еще ощущались. За три века бернского господства деревенские жители привыкли к миру и ценили его. К тому же здесь выросло новое поколение умеренных политиков: например, оба ближайших друга Лагарпа – и Анри Полье, и Анри Моно – в конце 1790-х годов уже участвовали в управлении, заседая первый в совете Лозанны, а второй – в совете Моржа[221]. Что же касается самого Берна, то здесь «непреклонным» сторонникам режима во главе со знакомым нам последним главой республики Н.Ф. фон Штейгером пришлось иметь дело с другой партией, которая выдвигала реформы, способные стать острожной адаптацией новых требований дня (однако Лагарп впоследствии высказывался о представителях этой партии с нескрываемым презрением, считая их такими же врагами водуазской свободы, только из страха маскировавшими свои истинные намерения[222]).

В ситуации, когда на благоприятные перемены изнутри Швейцарии надеяться не приходилось, естественным образом возникала мысль об их инициировании извне, то есть, проще говоря, об обращении за помощью к революционной Франции. И здесь можно выделить два этапа: на первом Лагарп пытался (и довольно успешно) заинтересовать французское правительство и общественность швейцарским вопросом, а на втором, который падает на конец 1797 года, уже наоборот: статьи Лагарпа во французской прессе и листки с памфлетами, направленные против бернской олигархии и призывавшие защитить «народ, страдающий в оковах», создавали французскому правительству нужную почву для оправдания военной интервенции, которая хорошо вписывалась в общую логику создания вокруг себя республик-сателлитов.

Следует подчеркнуть общеизвестное: «Бесплатных пирожных не бывает». Швейцарские либералы (или революционеры – о трудности проведения здесь различий говорилось выше) мечтали о «братской» помощи со стороны государства, которое находится в авангарде борьбы за свободу во всем мире (на что указывал еще знаменитый декрет Конвента от 19 ноября 1792 года[223]). Но реальную Французскую республику интересовали, прежде всего, собственные интересы и возможность обеспечить их в том числе и за счет Швейцарии.

Эти интересы можно разделить на три группы.

1) Военный аспект. Франция, достигнув немалых успехов на полях сражений войны Первой коалиции и получив передышку после заключения мирных договоров в апреле и июле 1795 года в Базеле (с участием Окса!), а в октябре 1797-го – в Кампо-Формио, нуждалась в обеспечении безопасности новых границ и укреплении связей с регионами, куда ее влияние теперь распространилось. В данном случае речь конкретно шла о севере Италии и о контроле за перевалами, которые туда ведут, для возможности быстрой переброски войск.

2) Политический аспект. Революционному режиму было выгодно окружать себя новыми «республиками-сестрами», первой из которых стала Батавская республика на месте прежней Республики семи объединенных нижних земель – Нидерландов (1795), а затем к ней добавились созданные по инициативе Бонапарта во время его Итальянского похода Цизальпинская республика с центром в Милане и Лигурийская вокруг Генуи (1797)[224]. Франция путем подписания договоров с новыми государствами устанавливала над ними своего рода протекторат и имела все возможности контроля за их внутренней жизнью. В случае Швейцарии это казалось для Франции тем более естественным, ведь в противном случае предоставленные самим себе «старорежимные» кантоны притягивали роялистов и становились центрами контрреволюционной деятельности.

3) Финансовый аспект. Республика постоянно нуждалась в притоке финансовых средств, в том числе необходимых для осуществления масштабных военных операций. В этом смысле весьма привлекательными были легенды о «сокровищах Берна», хранящихся в его подвалах, и вообще, идея «вернуть себе» средства швейцарских городов, которые долгое время «наживались» на торговле с Францией.

Прологом к дальнейшим событиям стал проезд генерала Бонапарта, успешно завершившего переговоры с австрийцами, из Кампо-Формио в Раштатт, где открывался конгресс, который должен был воплотить в жизнь условия мирного договора. Маршрут Бонапарта с 13 по 24 ноября 1797 года проходил по Швейцарии: он через Симлонский перевал въехал в Вале, оттуда по долине Роны – в Во и от северного берега Женевского озера пересек Швейцарское плато вплоть до Базеля. Горячие приветствия, которыми его встречали некоторые жители, совсем не нравились местным властям, и Бонапарт оценил глубину существующих противоречий. Так, в Лозанне и Базеле либеральными партиями в его честь были устроены праздники – о первом Лагарп поспешил сообщить публике (не без указаний из Директории) в колонке парижской газеты Redacteur, в красках изобразив энтузиазм жителей Во, связанный с их надеждами на возрождение, и ненависть эмигрантов-роялистов и бернцев, готовых убить освободителя Италии[225]. Характерно, что к Цизальпинской республике Бонапарт присоединил небольшую италоязычную Вальтелину – подчиненную территорию Республики трех лиг – под лозунгом, что «один народ не может быть подданным другого народа», и эти слова, как и сам образ действий Бонапарта, получили широкий отклик по всей Швейцарии.

Но самое главное: Бонапарт смог воочию убедиться в стратегической важности коммуникаций между Женевой, долиной Роны и перевалами Сен-Бернар и Симплон как кратчайшего военного пути, который позволил бы сохранить только что завоеванные им достижения в Италии.

Вскоре после возвращения Бонапарта во французскую столицу, где он был триумфально встречен и Директорией, и ликующими парижанами, Лагарп лично навестил героя. Их встреча состоялась в скромной квартире, которую генерал снимал на улице Шантерен (позже переименованной по этому поводу в улицу Победы). Речь в их разговоре зашла, естественно, о швейцарских делах. Лагарп записал потом: «Он поразил меня точностью своих вопросов и ответов и талантом сводить предметы обсуждения к самым простым понятиям. Вследствие двухчасового разговора, бывшего весьма оживленным, я удалился убежденным, что этот человек призван к самому высокому предназначению и ему заранее следует извинить те амбиции, что пробивались в разговоре»[226].

Вопрос о вторжении в Швейцарию был окончательно решен 8 декабря: это произошло на обеде у члена Директории Рёбелля, где также присутствовали Бонапарт, Окс как политический лидер базельских либералов и несколько французских генералов. Военная операция должна была следовать обычной схеме «освободительной войны», которую уже применял Бонапарт: требовалась сначала манифестация местных «патриотов», которую потом должна была поддержать французская армия, воспользовавшись ею как поводом. На следующий день после совещания, 9 декабря, Лагарп и еще два десятка швейцарских беженцев в Париже (в основном из Фрибура) подписали петицию, где потребовали от французской Директории обеспечить соблюдение прав их соотечественников.

Это, по сути, был уже прямой призыв к интервенции, от которого друзья Лагарпа на его родине пришли в ужас: Моно не раз и до того в своих письмах пытался удержать Лагарпа от подобных шагов. Даже в январе 1798 года просьбы о созыве ассамблеи представителей для рассмотрения политических требований в земле Во оформлялись не в форме призывов к Франции (как надеялся Лагарп, составивший для этого образец), но подносились местными магистратами бернским властям в виде уважительных петиций, боясь подать даже малейший повод к французскому вторжению. В собственных же глазах Лагарп оправдывался тем, что для него петиция 9 декабря казалась только способом устрашения, который мог бы вынудить Берн самому начать вводить в Во представительное конституционное правление.

Однако надо объективно признать радикализацию позиции Лагарпа на рубеже 1797–1798 годов. Это приводило его к столкновениям даже в среде французских либералов, с которыми, казалось бы, он должен сохранять близость в силу приверженности схожим идеям Просвещения. К этому времени относится его конфликт с Бенджаменом Констаном и мадам де Сталь: Лагарп обвинил последнюю как владелицу водуазского баронства, подчиненного Берну, в интригах в пользу патрициев: «Желаю, чтобы ее замок в Коппе сожгли в первую очередь, ибо это адская распутница», – написал Лагарп в письме от 30 декабря[227].

В столь же страстных и ужасных выражениях составлена прокламация Лагарпа к своим соотечественникам в земле Во, написанная в январе 1798 года в ответ на некоторые репрессивные меры, предпринятые Берном: «Времена умеренности прошли: кровь ваших друзей, пролитая за ваше дело, взывает к отмщению; оно должно быть предоставлено… Что же нужно сделать, чтобы его добиться? Немедленно провозгласить независимость. Вы должны арестовать как заложников ваших бальи, ваших комиссаров и их агентов, всех граждан Берна, Фрибура, Золотурна, Люцерна, Цюриха и верхнего Вале, находящихся среди вас или в вашей досягаемости. Бейте их наотмашь, со всей силой, если те будут сопротивляться. Нечистая кровь всего Совета двухсот в Берне не стоит и капли крови одного патриота!»[228] (последнее предложение, безусловно, цитирует знаменитые строки из припева «Марсельезы»: Qu’un sang impur abreuve nos sillons – «Пусть нечистая кровь пропитает наши нивы»).

И все-таки – к вопросу о «предательстве Лагарпа», призывающего кровь и смерть на суверенную Бернскую республику, к которой он принадлежал по рождению: как неоднократно подчеркивал сам Лагарп, его родина – это не земля Во под гнетом Берна, не та земля, в которой репрессии властей и попрание прав людей считается в порядке вещей, а идеальная свободная Швейцария, прекрасная страна будущего, которая одновременно опирается и на прекрасное наследие прошлого, борцов за свободу, героев Рютли, Телля, Винкельрида и др.[229]

И вот происходит то, что заставляет Лагарпа и его соратников в Париже ликовать. После трехнедельной отсрочки (вызванной тем, что новый министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран сопротивлялся любой идее возобновления боевых действий) Директория дала ответ на петицию от 9 декабря и издала 8 нивоза VI года (28 декабря 1797 года) декларацию, где объявлялось, что Франция принимает на себя гарантию прав и собственности населения Во и Фрибура. Более того, этот шаг был подкреплен военной акцией: следуя совету Лагарпа, Бонапарт отдал приказ направить к границам земли Во, в Жекс (то есть прямо на берег Женевского озера) возвращавшуюся из Италии дивизию генерала Филиппа Романа Менара – ту самую, которой полтора года назад командовал Амедей Лагарп!

Декларация 8 нивоза распространялась в земле Во тысячами экземпляров усилиями французских миссий в Женеве и Вале, а также местных «патриотов» в городах вдоль Женевского озера. Она вызвала эффект разорвавшейся бомбы. Повсеместно в водуазских городах стали возникать клубы и комитеты, которые ратовали за созыв собственной «ассамблеи представителей». Бернские власти демонстрировали некоторую растерянность, в том числе из-за соперничества двух вышеназванных партий. Одновременно революционные события захватили Базель: там в правительстве победила партия Окса, которая 19 января провозгласила уравнение в политических правах горожан и сельских жителей.

Прокламация генерала Менара, обращенная к «водуазскому народу», появилась 23 января 1798 года. В ней он заверил, что французская армия пришла к его границам, чтобы поддержать требования народа и уберечь его от посягательств «врагов свободы». Одновременно с этой прокламацией по краю стала рассылаться 10-страничная брошюра, содержащая «Инструкции к ассамблее представителей Леманской республики»[230] и подписанная Лагарпом и его младшим товарищем по парижской эмиграции, Венсаном Пердонне. Вдохновленная этим горстка водуазских «патриотов» в ночь на 24 января провозгласила в Лозанне независимую Леманскую республику. Вечером 25 января Менар направил делегацию к командующему бернскими войсками в земле Во, чтобы объявить о вмешательстве Франции в случае выступления Берна против местных «патриотов». Однако часовым водуазского селения Тьерран показалось, что к ним приближается не мирная делегация, а атакующие враги, и они открыли огонь, поразивший двух французских гусар. Этот пограничный инцидент предоставил Франции «законный предлог», чтобы вступить на территорию Бернской республики. 28 января войска Менара заняли землю Во, объявив что это делается для ее «защиты». Так началась Гельветическая революция.

Конечно, прямое влияние Лагарпа на происходящее не следует преувеличивать. Разосланные из Парижа его «Инструкции» едва ли оказали на тех, кто провозгласил независимость Во, большее влияние, нежели присутствие 10-тысячной французской армии. Да и в дальнейшем революция не следовала плану Лагарпа: ведь, например, представителей бернских властей не арестовали (как он требовал в цитированной выше прокламации), а напротив, горожане устроили своим бальи почетные проводы, на которых некоторые даже плакали! Впрочем, и те патриоты, которые 24 января вывесили из окна в доме напротив Лозаннской ратуши зеленое знамя (цвет был подсказан Лагарпом) эфемерной Леманской республики со словами «Свобода. Равенство», в последующих революционных событиях не сыграли никакой решающей роли. По сути, их историческая миссия оказалась выполнена в тот момент, когда они создали предлог для вторжения французской армии. Отсутствие же какого-либо сопротивления со стороны бернского правительства объясняется тем, что его раздирали противоречия: в результате бальи земли Во остались в критический момент без указаний из центра, а 25 января их просто отозвали в Берн, где было решено сосредоточиться на защите своей «коренной», немецкоязычной территории[231].

В феврале Менар, а затем сменивший его генерал Гийом Брюн вел переговоры с Берном, ожидая подкреплений. При этом тысячи французских солдат, размещенных по городкам и деревням земли Во, вовсе не были вежливыми с местным населением: источники зафиксировали масштабные требования Менара по реквициям денежных средств и продовольствия в пользу армии, а также дополнительный набор рекрутов среди водуазцев (4 тысячи человек), что вызывало у народа ропот, а иногда и прямые протесты против своих «защитников»[232]. Наконец, к началу марта с севера выдвинулась вторая французская армия под командованием дивизионного генерала Бальтазара фон Шауэнбурга (она еще в декабре 1797 года аннексировала связанные с Берном договорами протестанские владения епископа Базельского, то есть формально именно она первой нарушила суверенные права Конфедерации). Но за этот месяц с начала революции уже большинство «подчиненных территорий» в Швейцарии заявили о своей независимости от прежних кантональных «господ». Характерно, что этот процесс не только протекал преимущественно мирно, но и не означал распада страны, поскольку новые независимые образования тут же требовали своего принятия в состав Конфедерации. Одновременно происходила и ликвидация неравенства в правах между городскими и сельскими жителями кантонов, причем только в Цюрихе для этого потребовалось вооруженное выступление крестьян против магистрата, а в Люцерне наоборот – революционный заговор созрел внутри самого правительства и привел к государственному перевороту с последующей передачей власти народному собранию. Дольше всех (до мая 1798 года) «Старый режим» продержался в северной части Республики семи десятин, иначе говоря в Верхнем Вале[233].

Первого марта по приказу Директории обе французские армии пришли в движение, избрав своим главным противником Берн. Золотурн и Фрибур без боя открыли ворота французам, лишив тем самым Берн важнейших союзников. На защиту «старой Конфедерации» он смог выставить лишь несколько тысяч человек собственного ополчения с плохим вооружением, а также несколько сот солдат, пришедших из лесных кантонов. Здесь-то и выяснилась, чего на самом деле стоит «тирания Берна»: ограничения прав и репрессии воспитали здесь в народе чувство отдаленности от той кучки олигархов, которая пользовалась властью, а потому в критическое время огранизовать эффективное сопротивление, выставить против чужой армии толпы жителей, которые бы поддержали свою «законную республику», не удалось.

Видя неизбежный крах своего режима, 4 марта подал в отставку давнишний покровитель Лагарпа Н.Ф. фон Штейгер. На следующий день этот 68-летний старик принял участие в битве с французами при Граухольце, где надеялся «обрести почетный конец и не пережить несчастную родину». На поле боя его спасли друзья и вывезли в Южную Германию, откуда он вплоть до своей смерти в конце 1799 года пытался организовывать сопротивление[234].

Одержав победу, французская армия в тот же день, 5 марта, заняла Берн. Было видно, как радовались французы унижению своих прежде столь надменных и богатых соседей. Это выражалось в том, что военные успехи сопровождались символическими акциями, вполне в духе Французской революции. Так, в Муртене разрушили памятник победы конфедератов над бургундцами (которых французы сочли частью своей нации). А из Берна в Париж были вывезены знаменитые медведи, городские талисманы, которых как минимум с XV века постоянно содержали в центре города, в специальных рвах (нем. Bärengraben). Эту акцию доверили «патриоту» Виктору-Теодору Жюно, освобожденному из бернской темницы, куда его заключили в январе за призывы к созыву собрания представителей земли Во.

Однако из Берна вывезли не только медведей: в руки генерала Брюна попала казна республики, насчитывавшая 10,6 млн фунтов золотом и серебром, а также 18 млн французских ливров в иностранных ценных бумагах. Эти суммы рассматривались теперь как долг «Старого режима» за тот ущерб, который его деятельность нанесла Французской революции (включая поддержку короля Швейцарской гвардией), и, конечно же, как оплата за нынешние «революционные услуги», оказанные французскими солдатами[235].

Но и этого армии Брюна оказалось недостаточно: французы вовсю занимались реквизициями (иначе говоря, грабежами), чтобы обеспечить свое текущее содержание на территории бывшей Бернской республики. Это заставило протестовать даже Лагарпа, положение которого в Париже с 4 марта приобрело новый официальный оттенок: после крушения прежнего режима Временная ассамблея земли Во, заседавшая в Лозанне, объявила Лагарпа «представителем водуазского народа при французской Директории». В этом качестве он выступил защитником не только водуазцев, но и всего населения Берна против реквизиций. «Проход и размещение 18 тысяч человек в маленькой стране, которая в обычные времена едва производит довольно зерна, чтобы самой прокормиться, естественно ее истощили»; по следам же этих «бравых солдат, которые вызвали восхищение своим мужеством и дисциплиной», идут «вампиры, будто бы поставившие своей задачей оболгать свободу и вызвать реакцию», – писал Лагарп Талейрану 27 марта. Он предупреждал Директорию, что ее распоряжения делают все, чтобы «создать в наших горах Вандею», то есть регион массового крестьянского восстания, которое будет поглощать и народные силы Швейцарии, и ресурсы французской армии. В конечном итоге Лагарп пришел к мысли, что просить за Берн – его собственный внутренний долг, к которому «если бы не великодушие призвало, то двести лет союза, которые хоть и не дали земле Во всего того добра, на которое та имела право, но по крайней мере причинили меньше зла, чем добра»[236].

Лагарп вступил в спор с Директорией и в еще более важном вопросе, который касался судьбы всей Швейцарии. Дело в том, что французы не собирались иметь здесь дело с массой неконтролируемых демократических образований, возникших в феврале–марте 1798 года, а выступали за их преобразование в единое государство по образцу Французской республики. Инструментом для этого служила написанная в Париже Оксом (и отредактированная в Директории) Конституция «единой и неделимой» Гельветической республики. Ее текст широко распространялся по всей Швейцарии, но вызывал неоднозначное отношение к себе – вплоть до того, что в лесных кантонах ее провозгласили «адской книжкой» и наказывали за ее обнаружение. Суть редактур и споров вокруг Конституции заключалась в том, что она совершенно не учитывала многовековые традиции швейцарского самоуправления (пусть даже демократические только по форме) и различия между кантонами – настолько, что охлаждала даже безоговорочные симпатии к французам, которые питала либеральная часть городского населения[237].

Лагарп же целиком и полностью поддержал идею единой республики и старался убедить своих друзей, указывая, что альтернативой является окончательное расчленение Швейцарии. И действительно, 16–19 марта 1798 года генерал Брюн, выполняя новое поручение Директории, своими прокламациями провозгласил создание трех отдельных государств: Родании, или Ронской республики (состоящей из франкоязычных областей Во, Фрибура, Вале вместе с итальянским Тессином и контролирующей дорогу из Франции в Италию через перевалы), Гельвеции (на немецкоязычной части Швейцарского плато вплоть до Рейна и Боденского озера) и Телльгау (горные области лесных кантонов и Восточной Швейцарии). Лагарп, заранее знавший об этом, употребил в Париже все влияние, которое имел на тогдашнего председателя Директории Ф.-А. Мерлена, и 15 марта добился отмены данного решения (то есть на день раньше, чем Брюн пустил его в ход!), о чем поспешил оповестить водуазскую ассамблею письмом прямо из зала заседаний парижской Директории[238].

Генерал Брюн вскоре покинул Швейцарию, куда главным представителем французских властей (комиссаром) был назначен Франсуа Филибер Лекарлье д’Ардон. Именно он 28 марта распорядился созвать в Аарау собрание представителей швейцарских земель для принятия общей Конституции (в ее «парижской» редакции). Лагарп, конечно же, приветствовал это решение, а в земле Во Временная ассамблея также подтвердила свою приверженность единой Швейцарии, после чего самораспустилась. На своем последнем заседании 30 марта она объявила о вручении Лагарпу золотой медали «от признательного водуазского народа».

Новое швейцарское государство – Гельветическая республика[239] – было провозглашено в Аарау 12 апреля 1798 года. Среди голосовавших 121 депутата отсутствовали представители от лесных кантонов, которые отказались приехать, а также от Вале и Граубюндена (последний на специально проведенном в июле референдуме отверг вступление в Гельветическую республику). Для подавления же очагов сопротивления в центре и на северо-востоке Швейцарии в мае пришлось использовать войска генерала Шауэнбурга, после чего здешние малые земли включили в состав республики под новыми именами, сделав из восьми три укрупненных: Сэнтис, Линт и Вальдштеттен. Лагарп, по собственным словам, сам предлагал такое переустройство комиссару Лекарлье и вообще настаивал на введении в Гельветической республике нового территориального деления, чтобы сокрушить «федерализм», «помешать жителям стакнуться безнаказанно меж собой и с внешним врагом». Одновременно укрупнение малых сельских кантонов позволяло уменьшить число их представителей (консервативно настроенных «федералистов») в высших органах республики. Однако уничтожение суверенитета отдельных кантонов очень больно отозвалось в сознании населения, особенно там, где они управлялись с помощью народных собраний, то есть прямой демократией.

Конституцию Гельветической республики в целом можно назвать адаптированной копией французской Конституции III года. В соответствии с ней Швейцария становилась унитарным централизованным государством, каким не была никогда ни до, ни после в своей истории. Новые кантоны представляли собой лишь территориальные единицы (подобно французским департаментам), а не суверенные государства как раньше.

«Гельветическая республика едина и неделима. Нет больше границ между кантонами и подчиненными территориями, а также между одним и другим кантоном. Единство родины и ее интересов заменяет прежние слабые связи, которые были отданы на волю случая разнородным и неравноправным партиям, порабощенным домашними предрассудками маленьких местечек. От слабости каждой отдельной части мы были слабыми; от силы всех вместе мы будем сильными»[240].

Еще много прекрасных слов, помимо этих, содержалось в Конституции. Туда даже целиком были включены отдельные пункты из «Декларации прав и свобод человека и гражданина». Однако мало что из них начало воплощаться на деле. Двухступенчатая система выборов привела к тому, что умеренные политики, представители бывших городских магистратов получили большинство в выборных органах Гельветической республики (Большом совете и Сенате), и это напрямую сказалось на формировании 18 апреля первого состава высшего исполнительного органа – гельветической Директории из пяти человек. В нее были избраны довольно слабые лидеры, тогда как пламенные «патриоты» – и конкретно Окс и Лагарп – не набрали необходимых голосов.

Впрочем, Лагарп, кажется, был этому рад. Он писал в начале мая, обращаясь к первому составу гельветической Директории (и «сдавая пост» представителя при французской Директории новому делегату, присланному из Аарау): «Мне было бы приятно послужить моей стране в какой-либо должности, если бы серьезные размышления не налагали на меня долг обычного гражданина – предоставить чувствам время, чтобы успокоиться и растерять революционные привычки, которые не подходят более правлению конституционному». Лагарп даже отказывался переселиться в Лозанну из-за боязни «окунуться в бурное море политических дебатов». Оксу же он тогда писал с глубоким пессимизмом: «Поскольку дурная звезда Франции ведет к ниспровержению нашей независимости, склонимся перед законом неизбежного, но в качестве свободных людей, а не будем сами участвовать в интригах, при которых рушится свобода»[241].

Этим предостережениям, увы, ему самому не удалось последовать.

Лагарп во власти

Бывший царский наставник в одном был прав – усилия Франции направлялись к достижению самых разнообразных целей, но отнюдь не к укреплению свободы и независимости Гельветической республики. Дело в том, что в мае 1798 года обрел реальные очертания первый из грандиозных проектов генерала Наполеона Бонапарта – Египетский поход, ставший возможным только за счет экспроприации Францией швейцарских богатств. Перед отплытием из Тулона Наполеон погрузил на корабли привезенные из Берна бочки с серебряными и золотыми монетами, чтобы расплачиваться ими на Востоке. В Швейцарию же был назначен новый комиссар, в задачу которого входило дальнейшее увеличение финансирования французской армии, которое должно было происходить в виде новых посягательств на казну отдельных кантонов, изъятия вооружения из их арсеналов, конфискации собственности монастырей и имений патрициев. Общая сумма французских претензий достигала 20 млн франков. Даже фамилия у нового французского комиссара была говорящая – Рапина, что примерно можно перевести как Грабежный[242]. В своей политике он всецело полагался на поддержку близкого родственника (свояка) Ж.-Ф. Рёбелля, который, как помним, среди членов Директории был главным инициатором вторжения французов в Швейцарию. В результате Жан-Жак Рапина чинил самый настоящий произвол, а затем, не видя должной поддержки своим усилиям со стороны гельветической Директории, 16 июня прогнал оттуда двух ее членов и собственным приказом назначил двух других.

Это вопиющее нарушение Гельветической конституции (по сути «переворот») вызвало скандал в парижской прессе, и французская Директория была вынуждена аннулировать решения Рапина и отозвать его (но тут же, не без участия Рёбелля, поручила «временно замещать» свою должность). А на две вакантные должности гельветических директоров были объявлены выборы через обе палаты республики, и 29–30 июня на них победили кандидатуры Фредерика-Сезара Лагарпа и Петера Окса.

Заметим, что и Лагарп, и Окс относились к признанным «вождям гельветической революции», поэтому голосование за них выглядело закономерным. Однако если Окса первоначально и назначил сам Рапина (и его горячо поддерживал Рёбелль), то избрание Лагарпа не было предусмотрено французскими властями. К этому моменту из-за длительных споров в Париже с членами Директории Лагарп уже во многом утратил их благорасположение. Именно осознанием этого, по-видимому, вызвана его довольно своеобразная реакция на избрание, зафиксированная в письме к Моно от 9 июля: «Прибыв из Кана в Париж 18-го [Мессидора, то есть 6 июля. – А. А.], я узнал странную новость, меня касающуюся. Ни минуты не колеблясь, я тотчас написал французскому правительству, чтобы объявить ему о моем назначении и узнать, устраивает ли его моя персона. Ответ, столь же четкий, сколь и удовлетворительный, сделал мне более чести, чем я заслуживаю»[243].

Избрание в высший орган исполнительной власти Гельветической республики действительно для Лагарпа оказалось неожиданным. В те дни он присутствовал на судебном процессе в Нормандии, став жертвой земельной аферы, из которой пытался выкарабкаться с наименьшими денежными потерями. Ему теперь предстоял переезд в Аарау – совершенно чужой для Лагарпа немецкоязычный город на севере Швейцарии. Сюда он прибыл в 20-х числах июля и вынужден разместиться вместе с женой в четырех комнатах, из которых одну – общую гостиную – предоставил своему секретарю, который ночевал у него, поскольку иначе не смог бы справляться с количеством бумаг. Заседания Директории будут идти с восьми утра до обеда, а часто захватывать и послеобеденное время до позднего вечера[244].

Лагарп, конечно, понимал, что ему предстоит нелегкий труд, но и близко не мог себе представить, насколько период его нахождения у власти будет отмечен кризисами: пожаром войны (внутренней и внешней) и политической нестабильностью Гельветической республики.

В первую очередь ему нужно было искать способ выстраивания отношений с французским протекторатом. Вполне возможно, что голосуя за него после двух месяцев бесчинств, устроенных Рапина, депутаты Гельветической республики надеялись, что Лагарп проявит мужество, чтобы вести достаточно независимую от Франции политику. И он сам стремился к этому. Но ключевой фактор – присутствие французской армии – был тем условием, с которым Лагарп ничего поделать не мог, и которое, по сути, подрывало легитимность нового государства. Франция же хотела превратить этот фактор в свое законное преимущество, поэтому 19 августа 1798 года, несмотря на долгое сопротивление, Лагарп вместе с другими директорами Гельветической республики подписал договор, предусматривавший оборонительный и наступательный союз с Францией (а также рекрутский набор 18 тысяч швейцарцев для ее армии). Этот договор нарушал многовековой принцип швейцарского нейтралитета. Франция к тому же получала еще и право свободного прохода войск через долину Роны к Симплонскому перевалу и по долине альпийского Рейна. В ответ в секретных статьях договора она обещала в случае победы над Австрией включить в Гельветическую республику Граубюнден, а также габсбургские владения Фрикталь и Форарльберг. Возможно, Лагарп и другие швейцарские политики тогда полагали, что до участия Гельветической республики в европейской войне так быстро не дойдет: ведь Франция только полгода назад заключила с Австрией мир! К тому же французы пообещали в договоре спустя три месяца вывести все свои войска из Швейцарии.

Между тем пока что французские штыки были жизненно необходимы Гельветической республике для сохранения своей целостности. Очередной широкий протест против центральных властей вызвала объявленная 12 июля процедура торжественной присяги граждан на верность новому государству. Духовенство католических кантонов осудило эту присягу и призвало к открытому сопротивлению. Его подавление стало одним из первых дел, с которым Лагарп столкнулся во главе исполнительной власти республики. 1 августа на него сроком на один месяц были возложены обязанности председателя Директории, и он сразу приступил к решительным действиям. Оценив мирные переговоры со «свирепыми горцами» только как затяжку времени, Лагарп предъявил им ультиматум и обратился за помощью к генералу фон Шауэнбургу.

Прямым следствием этого стали так называемые «дни террора в Унтервальдене» (7–9 сентября): ожесточенное сопротивление местных общин вызвало ответные эксцессы со стороны французов, затронувшие также и мирное население. Силы были явно не равны, крестьяне яростно отбивались дубинками и камнями от вооруженных ружьями солдат. В итоге были убиты несколько сотен человек, включая сотню женщин и 26 детей. Французы сожгли более шестисот домов (некоторые деревени были полностью уничтожены) и множество церквей. В качестве признания своей вины Шауэнбург позже выплатил из собственных средств 60 тысяч франков на вспомоществование тем, кто смог пережить эту трагедию. Сбор пожертвований был объявлен даже в Париже, а гельветическая Директория решила открыть в Штансе (центре пострадавшего региона) приют для детей, оставшихся сиротами, поручив заботу о них И. Песталоцци – и именно оттуда пошла его педагогическая слава. Главным же военным итогом было разоружение французами всей Центральной Швейцарии, после чего они закрепились здесь вплоть до долины Урсерн и Сен-Готарда.

Трагедия оставила глубокий след и в народном сознании, и в последующих оценках Гельветической республики как французского оккупационного режима, жестоко расправившегося с «колыбелью швейцарской свободы». Однако современные историки дополнительно подчеркивают такой аспект: речь шла о непримиримом конфликте двух типов сознания – «архаики» и «модерна». Ведомые католическим духовенством, окруженные средневековыми традиционными символами «лесные общины» решительно отвергали альтернативу, которую им предлагало централизованное государство, основанное на «индивидуальных свободах» эпохи Просвещения[245]. Среди крестьян распространялась вера в то, что в критический момент альпийская скала разверзнется, и оттуда выступит целое войско им на помощь (в такой форме ожидали они возможного прихода австрийцев). В свою очередь Шауэнбург также отвечал им на символическом языке: после победы он принудил людей к присяге под «деревом свободы»[246], установленным в центре Штанса, и отнял у стоявшей там скульптуры Винкельрида меч и копье.

Характерно, что в этой «войне символов» обе стороны опирались на миф о Вильгельме Телле. В сознании крестьян Телль отстаивал понятные им общинные институты самоуправления в противовес обезличенному государственному насилию. Но и Гельветическая республика с первых же своих дней выбрала именно Телля главным символом (изображенным на ее государственной печати и официальных обращениях к народу), поскольку для нее он олицетворял успешную борьбу и победу над тиранией! В частности, и Лагарп осенью 1798 года использовал имена Телля и Винкельрида, память о клятве на лугу Рютли в попытках сплотить «национальное сознание». К этому он добавлял еще и образ Альп – тем самым естестенным образом вплавляя в официальную риторику идеи «гельветизма», на которых сам был воспитан: «Величественный дворец, где родилась наша свобода, есть творение одной лишь природы. Альпы суть столпы, на коих он покоится; крышей ему служит бескрайний купол небес. В этом-то краю, в окружении предметов величавых и воспоминаний, дорогих нашим сердцам, до́лжно нам закалить наши души. Поклянемся быть достойными наших предков, ведь близок, возможно, тот час, когда придется нам последовать их примеру»[247].

Лагарп приветствовал переезд верховных органов Гельветической республики в начале октября 1798 года в Люцерн, поближе к самому сердцу «альпийского мифа», полагая, что этому городу, наконец-то, по праву выпала честь стать «швейцарской столицей», где одни только окружающие памятники будут вдохновлять на успешную работу. Действительно, здесь развернулась интенсивная реформаторская деятельность, во время которой Лагарп вновь председательствовал в Директории с момента открытия ее заседаний в Люцерне 4 октября и до 21 ноября. Эти реформы носили двоякий характер. С одной стороны, требовалось завершить демонтаж «Старого режима» и оставленных им в наследство проблем: ликвидировать остатки феодальной ренты, разрушить внутренние торговые и экономические барьеры (в частности, запретить цеха), покончить с влиянием церкви на образование и взиманием церковной десятины и т. д. С другой стороны, на освободившееся место необходимо было водрузить государственные институты эпохи «модерна»: новую налоговую, денежную, судебную, школьную систему. Из этой огромной стройки лишь часть успели довести до конца, но все-таки сделано было немало.

Так, 17 октября была принята новая структура прямых и косвенных государственных налогов, включавшая обложение домов, земельных участков, капиталов, налоги на роскошь (например, содержание охотничьих собак или кареты), спиртные напитки и т. д. При этом (как в 1801 году Лагарп указывал в своей записке, подготовленной для Александра I) председатель Директории предвидел, что данная система в полной мере заработает еще не скоро, а потому предложил немедленное взимание в казну экстраординарного налога, и так «собраны были средства, которые несколькими неделями позже получить было бы уже невозможно»[248].

Новый закон об общинных гражданских правах был принят 13 февраля 1799 года. Его главной целью была трансформация прежней консервативной деревенской общины в объединение граждан по месту жительства, которое каждый мог выбирать свободно. Впервые в истории Швейцарии вводилось универсальное, а не привязанное к конкретной общине и кантону право гражданства, которым субъект мог пользоваться как угодно в пределах всей страны, а также гарантировались его политические права после приобретения земельной собственности. При этом священникам было запрещено возглавлять общины (чтобы не повторились события в Центральной Швейцарии) и вообще «принадлежать к каким-либо политическим структурам»[249]. Последняя мера служила одним из шагов Гельветической республики по секуляризации общественной жизни (вплоть до запрета традиционных паломничеств к швейцарским святыням – Лагарп потом с гордостью рассказывал об этом Александру I). В рамках той же политики были разорваны отношения с папой Римским, а все имущество церквей и монастырей подлежало секвестру и переходило под государственное управление.

Четвертого мая 1799 года был введен в действие единый Уголовный кодекс Гельветической республики (по французскому образцу 1791 года), который выстроил градацию преступлений, ограничил произвол судей и смягчил наказания (причем пытки отменили еще 12 мая 1798 года).

Но особенно близко к сердцу Лагарп принимал реформу образования, полностью разделяя воззрения ответственного за эту область министра Филиппа Альберта Штапфера[250]. Согласно декрету от 24 июля 1798 года народное просвещение объявлялось исключительной прерогативой государства, а надзор за ним в каждом кантоне осуществлял специальный образовательный совет из восьми членов. Основной проект Штапфера о создании единой и обязательной для всех учащихся школьной программы с широким кругом предметов не встретил восторга среди депутатов, однако правительство успело развернуть создание начальных школ в общинах, где их еще не было, и обязало всех детей посещать их в течение зимних месяцев[251].

В написанной по этому поводу от имени гельветической Директории записке от 4 октября 1798 года Лагарп восклицал: «Свобода не может соединяться ни с невежеством, ни с фанатизмом: только просвещение способно ее защищать, только оно приводит к революциям и утверждает их результаты, и Гельветическая республика в особенности должна желать, чтобы просвещение достигло бы самых отдаленных долин». Как и Штапфер, Лагарп видел в революции культурный процесс: введение равенства и свобод должно сопровождаться повышением уровня народного образования, а именно отсюда рождается политическая нация. В мемуарах он подчеркивал, что гордится своей деятельностью: «Мы хотели со всей искренностью сделать большую массу людей более просвещенными, чтобы доставить им лучшую и более достойную жизнь, лишив гордецов права их презирать и порабощать»[252].

Увы, но размеренная реформаторская деятельность Лагарпа очень скоро была прервана. «Вместо того, чтобы заниматься устройством жизни мирной, пришлось прибегать к чрезвычайным мерам, к каким вынуждали присутствие на нашей земле большой французской армии, набор собственных наших рекрутов и приготовления к обороне ввиду приближения противника»[253]. Весной 1799 года начался «ужасный год» (Annus Horribilis) в истории Швейцарии – страна стала полем битвы между Францией и Второй коалицией. Этого ли хотели благодушные просветители для своей родины, начиная революцию?

Предвестником новой войны явились события в Граубюндене, за которыми стоял все тот же определяющий для истории Швейцарии вопрос – контроль за перевалами. Граубюнден в 1798 году оставался зоной австрийского влияния и контрреволюционной агитации, но Лагарп не раз указывал, что рассчитывал там на помощь со стороны местных «патриотов». Однако, восприняв эту угрозу всерьез, местное правительство согласилось на ввод австрийских войск, последовавший 18–19 октября, причем главной задачей, которую австрийцы перед собой ставили, занимая долину альпийского Рейна, было овладение перевалами, соединяющимися с Северной Италией, откуда могли вторгнуться французы. Напротив австрийской армии, на территории Гельветической республики южнее Боденского озера, расположилась французская армия дивизионного генерала Андре Массены (который сменил Шауэнбурга на посту командующего войсками в Швейцарии).

Именно Массена и открыл боевые действия между Францией и Австрией в марте 1799 года ударом по Граубюндену. Его части дошли на юге вплоть до Кура, что позволило собрать там временное правительство «патриотов» и 21 апреля провозгласить присоединение Граубюндена к Гельветической республике. Но быстро оказалось, что это был лишь временный успех. В том же апреле австрийцы успешно провели наступление к северу от Боденского озера, после чего перешли границу Гельветической республики (13 апреля взят Шаффхаузен). Это вызвало перегруппировку сил французов: Массена отвел части из Граубюндена, заняв позицию в районе Цюриха. 4–7 июня 1799 года там состоялось крупное сражение между французами и перешедшими через Рейн войсками эрцгерцога Карла, в которой знаменитый австрийский полководец одержал безоговорочную победу. После этого австрийцы оккупировали весь северо-восток Швейцарии. Несколькими неделями позже на смену армии эрцгерцога Карла (которой предстояло отправиться на Средний Рейн) из России пришла союзная армия генерал-лейтенанта Александра Михайловича Римского-Корсакова. Русские казаки вольготно чувствовали себя на улицах швейцарских городов – Шаффхаузена, Винтертура и Цюриха, вызывая неоднозначную реакцию местных жителей[254].

Уже октябрьские события 1798 года в Граубюндене привели к активизации военных приготовлений в Гельветической республике. С одной стороны, Франция требовала как можно скорее предоставить ей 18 тысяч рекрутов, с другой стороны, по инициативе Лагарпа 13 декабря того же года был принят закон о созыве гельветической армии (путем формирования местных ополчений). Эти меры породили новую волну протестов в стране: военнообязанные бежали за границу (а некоторые даже поступали под австрийские знамена), сжигали метрические книги, на основе которых велся набор, в некоторых селениях приезд рекрутской команды привел к серьезным беспорядкам. Тем не менее (и Лагарп этим гордился) к концу февраля 1799 года был образован Военный департамент правительства, в задачу которого входило направить 20 тысяч ополченцев на защиту границ республики. Более того, Лагарп от имени Директории дважды, в марте и апреле 1799 года, предлагал парламенту официально объявить войну Австрии, что, по его мнению, давало бы республике право самостоятельно вести боевые действия силами собственной армии, а также помогло бы объединению нации и ее обособлению от Франции. Однако законодатели отказались[255]. В результате недостаточно хорошо вооруженные и обученные швейцарские части были разгромлены в составе французской армии при Цюрихе, а их командир, генерал-лейтенант Иоганн Вебер погиб еще двумя неделями раньше, в сражении при Фрауэнфельде.

После того как Массена открыто заявил, что не может более обеспечивать безопасность правительства Гельветической республики в Люцерне, в июне 1799 года оно было эвакуировано в Берн – хотя «воинственный» Лагарп и протестовал, предлагая отправиться в горы и там обороняться. Переезд скорее напоминал поспешное бегство, и это утвердило в умах многих политиков простую мысль: Франция только и способна на то, чтобы изымать ресурсы и настраивать население против Гельветической республики, а в критический момент защитить ее не может.

Лагарп не только открыто выражал эту мысль, но и стремился к тому, чтобы в новых условиях отделить политику Гельветической республики от французской, то есть сделать ее подлинно национальной. В первую очередь ему потребовался «козел отпущения», и в этой роли выступил его недавний соратник по революции Петер Окс. Лагарп рассорился с ним еще в конце 1798 года по вопросу о наборе 18 тысяч рекрутов во вспомогательные части французской армии: Лагарп хотел обставить это рядом условий, которые бы позволили смягчить реакцию населения, а Окс обвинил его перед французами в несоблюдении договора. Главным обвинением Лагарпа против Окса служило то, что последний «хочет править исключительно за счет французского влияния». К лету 1799 года позиции Окса ослабли еще и потому, что его главный покровитель Рёбелль утратил членство во французской Директории, а вскоре политические противники обвинили бывшего директора и близких к нему персон в финансовых хищениях и даже в нарушении «права наций» (вводе войск в Швейцарию и Египет без объявления войны).

В такой ситуации Лагарп немедленно перехватил инициативу и 24 июня чрезвычайным голосованием был избиран председателем гельветической Директории (вместо Окса). На другой день Лагарп выступил на заседании с речью, где обвинил Окса в предательстве в пользу Франции (а точнее, ее «недостойных агентов»), причем утверждал: 1) что тот «из злости» за то, что его не выбрали в первый состав Директории, поощрял Рапина и Шауэнбурга третировать народ Швейцарии; 2) что именно Окс ответственен за включение в договор с Францией наступательного союза (жертвой чего сейчас стала Гельветическая республика); 3) что он доносил на товарищей как на врагов Франции за то, что те проявляли сочувствие к своему народу и пытались его защищать. Лагарп потребовал, чтобы Окс или добровольно подал в отставку, или был отдан под суд (тот, конечно же, предпочел первое)[256].

Устранение Окса – сильного политика и идейного сторонника революции, к которому вряд ли можно в полной мере отнести предъявленные обвинения – тем не менее было необходимо Лагарпу для реализации собственной программы «спасения Отечества». К ней относилось обретение подлинной независимости от Франции, наполнение бюджета за счет распродажи национальных имуществ, а на вырученные деньги – создание собственной регулярной армии, для чего сперва образовывалась гвардия в 500 офицеров «для охраны верховных властей» (то есть в первую очередь Директории), которые бы ежемесячно сменялись, чтобы у себя на местах обучать новых бойцов. Через год Лагарп надеялся таким способом поставить под ружье 50 тысяч человек, «способных защищать землю Гельвеции и ее независимость». Пока же «надобно было спасать деревни, заморенные армейским постоем, утирать слезы несчастных, поддерживать с гражданскими и военными агентами французской Директории и с нею самой нелегкие сношения, каковые нищета, преграды и бесконечные горести нимало не облегчали»[257].

В своих публичных обращениях от имени Директории Лагарп выдвигал чрезвычайные меры, которые «были суровыми, быть может, жестокими, но достойными наших предков, <…> они вполне соответствовали республике, подвергнутой тысячам смертельных угроз, от которых можно спастись только мерами в высшей степени энергичными». Лагарп предлагал «торжественно объявить, что вся Швейцария – это большой военный лагерь, и каждый житель призван защищать его как солдат», что общины несут ответственность за собственность и за семьи всех, кто ушел на защиту родины, что республика берет на себя попечение о раненых и детях, оставшихся сиротами, и, наконец, что части дезертиров, пойманные вне поля боя, подлежат децимации «согласно обычаям древних швейцарцев и римлян», а выжившие будут поставлены на передовую линию, чтобы искупить свое бесчестие[258].

Проведение в жизнь таких мер требовало укрепления исполнительной власти, что естественным образом приводит Лагарпа к мысли о «диктатуре». Собственно, ее уже напоминало долгое (два с половиной месяца, до 4 сентября 1799 года) председательство Лагарпа в Директории. Но, как подчеркивают современные историки, понятие «диктатуры» воспитанный на античных авторах, Плутархе и Таците, Лагарп понимал именно в римском смысле[259]. «Временная диктатура казалась мне необходимостью, но, искренний друг свободы, я хотел, чтобы законодательный декрет, который бы одобрил эти чрезвычайные полномочия, тщательно определил их, установив пределы и объявив наказание, которое будет вынесено Директории, если она преступит свои новые полномочия или продлит их хотя бы на минуту дольше установленного срока»[260]. Действительно, с согласия законодательных палат Директории был передан ряд полицейских полномочий: так, ее приказа было достаточно для ареста и помещения под стражу (что использовалось для взятия в заложники членов бывших правящих семейств в кантонах, которых подозревали в сговоре с врагом). Но Лагарп размышлял и о более глубокой централизации исполнительной власти, к чему его явно подтолкнул произошедший во Франции переворот 18 брюмера (9 ноября 1799 года), препринятый вернувшимся в Париж Наполеоном Бонапартом.

Пока Наполеон находился в Египте, военные действия в Европе летом и осенью 1799 года шли с переменным успехом. С одной стороны, к концу августа 1799 года армия генерал-фельдмаршала графа Александра Васильевича Суворова-Рымникского очистила от французских войск Северную Италию, после чего ему было предложено соединиться с Римским-Корсаковым возле Цюриха с тем, чтобы далее обе армии вместе развивали наступление на территорию Франции. Кратчайший путь к соединению лежал через Сен-Готард. 21 сентября русская армия выступила из Беллинцоны в сторону альпийского хребта; так начался знаменитый Швейцарский поход Суворова. Замечательно, что при его армии находился бывший ученик Лагарпа, 20-летний великий князь Константин Павлович, для которого это был первый опыт участия в боевых действиях. Некогда юный Константин, обижаясь на Лагарпа, обещал прийти за ним в Швейцарию во главе армии – и вот, удивительным образом, данное им обещание начало воплощаться в жизнь!

С другой стороны, генерал Массена очень вовремя, 25–26 сентября, разбил под Цюрихом армию Римского-Корсакова, вынужденную отступить с территории Гельветической республики за Рейн, и это лишило смысла поход Суворова (о чем тот еще не мог знать). Правое крыло французской армии под командованием дивизионного генерала Клода Лекурба столь же вовремя вытеснило австрийцев из Центральной Швейцарии и взяло под контроль Сен-Готард, перегородив Суворову путь. Тому, правда, после тяжелых боев удалось пройти через перевал, долину Урсерн и Чертов мост, чтобы вдоль Ройса спуститься к Альтдорфу (столице кантона Ури и «мифа о Телле»). Но затем в Муотатале Суворов узнал о поражении Римского-Корсакова и принял решение не идти дальше к Цюриху, где находились заведомо превосходящие его силы противника, а пробиваться через Гларнские Альпы в долину Рейна.

Ни для кого в Гельветической республике не было секретом, что Лагарп воспитывал и Александра – нынешнего наследника российского трона, и его брата, который сейчас вместе с Суворовым с оружием в руках вступил на швейцарскую землю. Не раз Лагарп слышал за спиной упреки в том, что он «служит интересам России», да и к тому же получает от царя пенсию, которая до избрания членом Директории действительно оставалась единственным источником его доходов. Даже в мае 1798 года, то есть в разгар революции, Лагарп умудрился-таки отправить Александру письмо с просьбой обеспечить ему очередную годовую выплату! Правда, с момента избрания в Директорию, чтобы не навлекать на себя новых подозрений, Лагарп прекратил всякие сношения с Россией (в том числе столь дорогую для него переписку с учеником). Но в то же время он продолжал чувствовать себя связанным с этой страной и ее правителями, которые были для него вовсе не чужими людьми.

Узнав о наступлении корпуса Римского-Корсакова, в июле 1799 года Лагарп воспользовался первым же удобным случаем (перехваченным пакетом с дипломатической почтой на имя императора), чтобы передать Павлу I письмо, где с политической точки зрения доказывал пользу для России сохранить независимую и целостную Швейцарию, а с чисто человеческой стороны задавал вопрос, который не мог не задеть Павла, радушно принятого в Альпах в 1782 году: «Когда проезжали Вы некогда по нашей стране, жители ее Вас приветствовали; с тех пор ничего они недостойного не совершили. Взываю я, Государь, к Вашей вере и не боюсь у Вас спросить, отчего приказывает Ваше Императорское Величество своим воинам сию гостеприимную землю разорять?»[261]

Письмо Лагарпа к Павлу I удивляет той откровенностью и прямотой, с которой председатель гельветической Директории обращается к главе враждебного государства, надеясь, что их личные отношения помогут в решении международных проблем. Лагарп даже не преминул напомнить Павлу об особой связи между ними, которая установилась после памятного объяснения в Гатчине в 1795 году. Впрочем, это был вовсе не «приватный», а публичный ход швейцарца, который зачитал письмо своим товарищам по Директории – «по секрету» (который, конечно же, тут же стал известен французам!), но одновременно и допуская в будущем возможность его публикации[262]. Однако этот честолюбивый демарш не принес положительных результатов. У французов появился лишний повод усомниться в лояльности к ним Лагарпа (которая и без того была под вопросом), а Павел I проигнорировал политические аргументы письма, но, раздраженный его дерзостью, приказал лишить Лагарпа российского ордена и пенсии «за его неистовое и развратное поведение» как революционера и даже передал в армию приказ при первой же возможности арестовать Лагарпа и доставить его в Россию[263].

Как видим, шутливые слова Константина продолжали сбываться… И Лагарп как будто включился в незримую словесную дуэль: 6 октября он писал Моно, узнав, что Константина видели в Альтдорфе: «Было бы здорово его сцапать!» – именно в таких выражениях, словно речь по-прежнему идет о непослушном ученике. Но на деле Лагарп вел себя благородно по отношению к русским противникам: 2 ноября он переправил в лагерь Суворова письмо императрицы Марии Федоровны к Константину, перехваченное швейцарцами, приложив к нему несколько собственных строк с упреками бывшему воспитаннику: «Русские солдаты явились сжигать наши дома и разорять наши поля, хотя мы к тому никакого не дали повода. Грусто мне думать, что два народа, один от другого на четыре сотни лье отстоящие, знакомство свое начинают с войны истребительной»[264].

К моменту отправки этой записки армия Суворова уже покинула швейцарскую землю. Героический переход через перевал Паникс смог вывести русские войска из каменного мешка, в котором они оказались. Однако все могло бы закончиться не так благополучно из-за энергичных действий Лагарпа, о чем он не преминул рассказать позднее: «Гельветическая Директория приказала занять перевал Паникс; по роковой случайности приказ запоздал. Когда бы вовремя он был получен, большую часть русской армии обрекло бы сие на гибель, ибо тремя днями позже снег все пути засыпал»[265].

Хотя к концу октября 1799 года французская армия восстановила контроль почти над всей территорией Гельветической республики, но общее настроение как среди политиков, так и в народе было далеко не победное, а скорее наоборот. Ужасы войны и огромный понесенный ущерб будут давать о себе знать еще долго. Вот, например, одна лишь маленькая долина Урсерн насчитала у себя за год почти миллион ночевок солдат и офицеров, растеряв весь домашний скот. А победители-французы, которые «спасли» Швейцарию (между прочим, в полном соответствии со своими обязанностями по союзному договору), требовали, чтобы им за это вновь заплатили, и притом немедленно! Массена наложил огромную контрибуцию на Базель, Санкт-Галлен и Цюрих, и вообще «с городами союзнической нации так обходился, как будто они у врага отбиты». 11 октября 1799 года гельветическая Директория по инициативе Лагарпа издала постановление, запрещавшее уплачивать эту контрибуцию «под страхом быть объявленным изменником родины». Лагарп никогда не забывал попенять Массене, что именно он «упустил» армию Суворова. Обоюдный конфликт достиг такой силы, что по сведениям Лагарпа Массена был готов отдать приказ похитить его и вывезти во Францию.

В этой сложнейшей ситуации мысль Лагарпа устремляется, кажется, одновременно во все стороны, надеясь хоть где-нибудь отыскать выход. Он видит, что правительство Гельветической республики вследствие войны оказалось банкротом, а население именно на него возлагает ответственность за свое разорение. Лагарпа вроде бы радует приход к власти в Париже Наполеона, который «поманил друзей отечества новыми надеждами». Одновременно Лагарп надеется провести конституционную реформу, чтобы «искоренить федерализм», еще больше укрепить центральную власть, перераспределив полномочия между законодательными палатами и Директорией в пользу последней (образцом чему служит новый французский режим консульства). В этом выразилось глубокое разочарование Лагарпа от практики парламентаризма, о чем 8 ноября 1799 года он написал Моно: «Я признаю невозможность спасти мою страну с такими законодателями, у которых нет ни единства, ни чувства собственного достоинства, ни понимания угроз, с которыми сталкивается общее дело»[266].

И в то же самое время, по какой-то логике от противного Лагарп вдруг вступил в переговоры с противниками революции и своими давними врагами – бернскими патрициями! В первой половине ноября произошла его тайная встреча в Берне с Луи Пиллишоди, эмиссаром находившегося в Аугсбурге Н.Ф. фон Штейгера. На встрече политик узнал, что Штейгер дважды предотвращал уже готовые покушения эмигрантов на Лагарпа. Он в ответ выразил уважение своему бывшему покровителю, а потом записал, что, если бы не скорая смерть Штейгера, их «взаимное доверие дало бы, возможно, плоды самые счастливые»[267]. Еще раз о личных связях в политике: Лагарп в них проявлял какую-то немыслимую наивность и прямоту, будучи уверен, что все проблемы можно решить откровенным разговором.

Впрочем, тут же Лагарп привел и другую причину, по которой столь парадоксальный союз не состоялся: он сам вскоре лишился власти.

Государственный переворот и бегство

Девятого декабря 1799 года Лагарп сделал большую ставку в политической игре, но она проиграла.

Чтобы лучше оценить эти и последующие события, надо дать характеристику основным политическим силам Гельветической республики. Лагарп тогда неявно возглавлял фракцию «патриотов», которая объединяла политиков, происходивших из наиболее радикально настроенных горожан и сельских жителей. «Патриоты» полагали, что ради сохранения завоеваний революции потребуется ее продолжение, иначе страну неизбежно ждет поворот к реакции. В своей политике в условиях хронической нехватки у правительства средств они предлагали популистские меры: например, насильственные займы у городских богачей, распродажу бывшего церковного имущества и т. д. К этой партии принадлежали три из пяти директоров Гельветической республики, включая Лагарпа. Однако председателем Директории в ноябре 1799 года стал Иоганн Рудольф Дольдер, член фракции умеренных «республиканцев», которая представляла либеральных деятелей из среды городской интеллигенции (юристов, врачей, издателей и т. д.), пыталась избегать популистских мер и постепенно добиваться признания у населения нового политического режима, выходя из исключительной зависимости от Франции. Влиятельной фигурой среди «республиканцев» являлся Пьер-Морис Глер (1743–1819)[268], бывший член гельветической Директории, который с марта 1799 года перестал посещать заседания «по болезни» (а затем публично снял с себя ответственность за решения других директоров в его отсутствие – в том числе мер, предпринятых в связи с войной). Третьей силой, представленной в гельветическом парламенте, были «федералисты», члены бывших городских советов или деятели общинного самоуправления, которые желали возвращения кантонального суверенитета, а при проведении реформ в государстве вместо унификации требовали уважать местные традиции. Именно благодаря этой фракции, в частности, были освобождены от наказания (на котором настаивали «патриоты») члены «временного правления» Цюриха, составленного из бывших магистратов в период австро-русской оккупации.

Все эти политические силы столкнулись при обсуждении вопроса о пересмотре гельветической Конституции. 9 декабря Лагарп вынес на рассмотрение Директории свои предложения, и притом весьма радикальные. Он выступил за то, чтобы еще до принятия изменений в Конституции обеспечить Директории полную свободу рук в управлении страной. Для этого Директория должна, во-первых, обратиться к обеим законодательным палатам с требованием уйти на каникулы, предусмотренные Конституцией по истечении их годовой деятельности, и, во-вторых, официально воззвать к помощи Франции, которую та обязана оказать в соответствии с договором против угрозы реакционных сил (подразумевая фракцию «федералистов» в парламенте)[269].

Лагарп рассчитывал этими предложениями застать врасплох своих политических противников в Директории и заставить принять их, опираясь на голоса двух товарищей, Филиппа Луи Секретана и Урса Виктора Оберлина. Однако накануне, чтобы оформить эти предложения сразу на гербовой бумаге для немедленного введения в действие, Лагарп вынужден был прибегнуть к помощи главного секретаря Директории, 24-летнего Жана-Марка Муссона (который, по позднейшему рассказу Лагарпа, был «определен к месту Глером» и «в его партию завербован»). Последний же не только на письме выразил Лагарпу несогласие с его проектом, но и предупредил Дольдера. Тому удалось хорошо подготовиться к заседанию: он провел переговоры с Оберлином и Секретаном, всячески заверяя, что не хочет конфликта между ветвями власти Гельветической республики (тем более вмешательства в него внешних сил, то есть Франции) и стремится к достижению мира. Поэтому предложения Лагарпа были отложены до исхода переговоров с законодательными органами. Последние в середине декабря решили создать комиссию из десяти депутатов обеих палат, которая и призвана была сформулировать меры, необходимые «для спасения Отечества».

Лагарп еще пытался воздействовать на ситуацию через водуазскую прессу, а 11 декабря отправил личное письмо первому консулу Наполеону Бонапарту, где, напоминая об их общей приверженности героической памяти генерала Амедея Лагарпа, просил поддержки против заседающих в парламенте «врагов революции», «олигархов», обслуживающих интересы Антифранцузской коалиции. «Гельвеция достойна вашего внимания. Нужно консолидировать ее режим путем улучшения, нужно придать силу ее правительству; это безотлагательно и для нас, и для вас»[270]. Но Наполеона в этот момент волновала предстоящая кампания против австрийцев в Северной Италии, он не хотел и не мог распылять свои войска, Швейцария же в этой ситуации должна была оставаться мирной. Той же позиции придерживался посланник Франции в Берне Луи-Андре Пишон, который 17 декабря сообщал Ш.М. Талейрану: для французов сейчас главное поддерживать единство внутри республики, а для этого нужно «устранить партию Лагарпа».

Таким образом, Франция оказала поддержку фракции «республиканцев». Усилиями последней обе палаты парламента и приняли 7 января 1800 года решение распустить Директорию и заменить ее на временную Исполнительную комиссию из семи человек, которая будет руководить страной до завершения работ по пересмотру Конституции 1798 года. Оформлено это было как исполнение рекомендаций назначенной ранее «Комиссии десяти»; большинство в новом органе власти получали умеренные политики[271]. «Комиссия десяти» также обвинила Лагарпа в том, что его предложения от 9 декабря 1799 года были попыткой государственного переворота.

Рано утром 7 января председатель И.Р. Дольдер собрал заседание Директории и предложил всем ее членам добровольно сложить полномочия. Лагарп, Секретан и Оберлин отказались. Узнав затем о решении парламента, они собрались втроем в тот же день после обеда, уже без санкции председателя, объявили себя «большинством Директории» и приняли ряд декретов, в том числе попытались напрямую подчинить себе гельветические части, несущие охрану правительственных зданий. Эта деятельность вызвала тревогу у депутатов, один из них на проходившем одновременно заседании Большого совета выскочил на трибуну со словами: «Лагарп, Секретан и Оберлин сейчас заседают в окружении офицеров, так время ли нам здесь долго препираться, помогая гибели Отечества?» Но все решила позиция командующего французской дивизией, расположенной в Берне: на обращение к нему от имени Директории с просьбой взять ее под защиту от антиконституционных действий «друзей Австрии» генерал ответил, что его единственной обязанностью является поддержание порядка в городе[272].

Поняв, что французы выступают против них, Лагарп и его товарищи приняли последнее постановление Директории. «Насильственно лишенные возможности вновь собраться для исполнения законных своих обязанностей» они объявляли все распоряжения новых исполнительных властей не имеющими силы до возвращения «правительства конституционного», а ради последнего уполномачивали Лагарпа вести переговоры и действовать «от имени Директории и народа гельветического»[273].

Так закончилось пребывание Лагарпа во власти. Следует подчеркнуть, что обе противоборствующие стороны стремились получить в свои руки всю полноту исполнительной власти в Швейцарии. Но если 9 декабря Лагарп попытался это сделать, опираясь на действующую Конституцию Гельветической республики, то 7 января «республиканцы» и в самом деле осуществили государственный переворот, ибо распустили Директорию в обход Конституции. Не желая того, они открыли своего рода «ящик Пандоры», ибо за первым государственным переворотом последовали еще три (7–8 августа 1800 года, 27–28 октября 1801 года и 17 апреля 1802 года), во время которых у власти последовательно сменяли друг друга «республиканцы» и «федералисты». Тем самым государство вступило в период политической нестабильности и «временного» существования вне конституционных рамок, что некоторыми историками уже характеризуется как конец Гельветической республики, на бумаге просуществовавшей до марта 1803 года[274].

Несмотря на всю серьезность происшедшего, Лагарп, излагая почти два года спустя эти события во всех подробностях Александру I, не мог удержаться от привнесения доли юмора. Дело в том, что в январе 1800 года за Глером, будущим лидером нового правительства, в Париж был послан сенатор Даниэль-Луи Фроссар де Сожи. В свое время это именно он устроил встречу Воронцова с Лагарпом, которая привела к назначению последнего к Петербургскому двору, а потом тот же Фроссар де Сожи в 1798 году ездил на переговоры к генералу Ф.Р. Менару о вступлении французских войск в Швейцарию, а спустя полгода – к Лагарпу, чтобы вручить ему декрет об избрании директором. Этот сенатор явно был «вестником рока»!

Для последующей биографии Лагарпа его нахождение во власти в течение полутора лет сыграло неоднозначную роль. Хотя он имел здесь несомненные заслуги и достижения, но до конца жизни потом будет вынужден слышать сильно задевавшие его упреки в авторитаризме и оправдываться за свою политику. Этим Лагарп занялся уже вскоре после январского переворота, составив развернутую записку, где объяснял свои действия, – и она не только была напечатана, но и зачитана на заседании Большого совета, который 21 января снял с Лагарпа выдвинутые ранее обвинения.

Лагарп 15 января переехал в Лозанну, где остановился у своего друга и участника водуазской революции Давида-Абрама Бержье. Быть может, Лагарп и хотел бы сразу отправиться в купленное для него осенью 1799 года во Франции имение Плесси-Пике (в 10 км к юго-западу от Парижа), но Конституция предписывала бывшему директору жить на территории республики еще в течение полугода после прекращения полномочий.

Однако и на расстоянии Лагарп вызывал страх у членов нового правительства. В апреле 1800 года в печать попало послание Исполнительной комиссии к своему представителю в Париже, где та поручала уведомить Наполеона о шагах новой власти против сторонников Лагарпа: «Нелепо было бы доверенных его лиц оставлять при должностях и позволять им затруднять деятельность властей, охраняющих общественное спокойствие». Сам Лагарп сразу бурно откликнулся на эту публикацию, что вызвало его полемическую переписку с правительством, которую он затем также предал гласности. В то же время против него периодически поднимались волны памфлетов, пасквилей и карикатур; несколько раз приходили и письма с прямыми угрозами его жизни. В ответ в мае вышли «Письма Юлия Альпина» – анонимное произведение, где Лагарп доказывал неконституционность нынешней исполнительной власти в Швейцарии и предупреждал, что если теперь законодательные палаты будут распущены, это оставит страну в руках беззаконной группы узурпаторов (как вскоре и случилось).

Было ясно, что Исполнительная комиссия во главе с П.-М. Глером мечтает навсегда убрать Лагарпа с политической сцены. Подходящий повод быстро нашелся, причем в виде истории, начало которой окутано полной тьмой. 20 июня 1800 года Лагарпу был доставлен (через нескольких посредников и исходящий из неизвестного источника) документ, представлявший собой личное письмо секретаря Исполнительной комиссии Ж.-М. Муссона к посланнику Гельветической республики в Париже Готлибу фон Йеннеру. Содержание поразило Лагарпа: в развязных, фамильярных выражениях один «заговорщик» сообщал другому о необходимости соблюдать осторожность перед лицом первого консула, а также о тайных переговорах с Веной, закончившихся прибытием австрийского агента с предложением поднять восстание против французов (в самый разгар военной кампании в Северной Италии!), что позволило бы заговорщикам полностью захватить власть в стране. Назывались и члены Исполнительной комиссии, причастные к заговору: Финслер, Савари и Глер (все – из партии «республиканцев»)[275].

Лагарп, как потом он сам объяснял, имел возможность сравнить почерк Муссона с хранящимися у него письмами и счел его подлинным. После этого он решил подстраховаться, передав оригинал на хранение в трибунал своего кантона Леман, а копию направил в Берн председателю Большого совета – сознательно избегая контакта с представителями исполнительной власти, которые могли участвовать в заговоре. Но Большой совет постановил опечатать бумаги Лагарпа и Муссона, и это тут же позволило вмешаться в дело Исполнительной комиссии: она предписала арестовать Лагарпа и доставить его к себе на допрос вместе с бумагами (которые были отобраны у него 29 июня).

Второго июля 1800 года в Лозанне произошло то, что Лагарп позже называл «похищением» – ведь по закону допрашивать и судить его должен был трибунал кантона Леман. Во время обеда в доме Бержье туда вошел заместитель префекта кантона[276] вместе с конвоем, чтобы отвезти Лагарпа в Берн. Бывший директор понимал, что его судьба сейчас окажется в руках тех самых людей, которых он собирался разоблачить, а в его бумагах при желании найдутся предлоги обвинить его в чем угодно. Лагарп, правда, и здесь умудрился подстраховаться – попросив разрешения написать жене, он вложил в свое письмо к ней еще одно, адресованное генералу Г. Брюну, с просьбой предупредить Наполеона обо всем случившемся. В тоже время, совершенно не доверяя нынешним швейцарским властям, Лагарп решился при первой же возможности бежать.

Такая возможность представилась очень скоро, ибо сторожили Лагарпа недостаточно бдительно. Но прежде чем описать, как ему удалось ускользнуть, остановимся на том, чем закончилось «дело Муссона». Для Исполнительной комиссии бегство Лагарпа стало явным доказательством его преступных намерений. Однако в итоге само письмо было признано фальшивкой, что автоматически повлекло за собой оправдание и заподозренных в заговоре, и доносителя. У историков до сих пор остаются вопросы: кто изготовил эту фальшивку? Мог ли это быть сам Лагарп, который таким способом решил свести счеты с Муссоном, а заодно и с остальными противниками? Но наиболее вероятно, что кто-то неизвестный (возможно, даже «федералист»), зная острую неприязнь бывшего директора к Глеру и его сторонникам, решил воспользоваться пылким стремлением Лагарпа защищать республику, чтобы в текущем противостоянии правительства и парламента сместить баланс в сторону последнего и добиться роспуска Исполнительной комиссии.

Вернемся к событиям, разыгравшимся 2 июля. В десятом часу вечера конвой с Лагарпом остановился в Пайерне, на постоялом дворе «У Оливье», где бывший директор часто бывал раньше. Пока готовили лошадей, офицеры и Лагарп ужинали за одним столом. Офицер Вебер вышел поговорить с супрефектом о лошадях. В это время Лагарп надел шляпу и перчатки, взял фонарь и, не говоря ни слова, вышел, вернулся и снова вышел, и больше его не видели. Лагарп смог покинуть зал по другой лестнице, которая вела к черному ходу на соседнюю улицу. По слухам, ему помог сбежать местный секретарь суда Перрен, указавший кратчайшую дорогу из города к Нёвшательскому озеру, являвшемуся границей Гельветической республики[277].

Ночью Лагарп прошагал десяток километров до озера и вышел к прибрежному городку Эставейе. Его ворота были открыты, но Лагарп не знал, где найти лодку для переправы на другой берег и не решался ее искать наугад, а потому пошел дальше вдоль озера. Уйдя с большой дороги, он пытался держаться возвышенного берега, но едва не заблудился там в лесу. Наконец, на рассвете с высоты он заметил на озере лодку и кубарем, рискуя сломать себе ноги, сбежал вниз. Лагарп смог докричаться до проплывавшего мимо рыбака и договорился, что тот перевезет его на территорию княжества Нёвшатель.

Очутившись на противоположном берегу озера, Лагарп уже со спокойным сердцем продолжил путь оттуда к французской границе. Он прошел около 15 км в гору, вверх по склонам Юры, прежде чем, наконец, достиг вершины подъема. Великолепным летним утром его взору предстали сразу три озера (Нёвшательское, Муртенское и Бильское), бесчисленные деревеньки и городки (и среди них Пайерн, откуда он бежал), а на горизонте, блистающей снежной цепью – Альпы. Со слезами на глазах Лагарп прощался с родным краем Во, не надеясь туда скоро вернуться. В одно мгновение вся его прежняя деятельность показалась напрасной – вся, кроме воспитания Александра. Лагарп вспомнил о намерении того даровать Российской империи конституцию и свободное правление, и эта мысль ободрила его: «Силы воротились ко мне вместе с утешительным чувством, что есть у меня заслуги перед родом человеческим, позабыл я своих гонителей и весело двинулся в путь, смело глядя в будущее»[278].

Ему предстояло еще несколько трудностей. Спустившись с горы, Лагарп оказался возле Мотье и мог бы вспомнить участь другого изгнанника, Ж.-Ж. Руссо, который нашел там приют, а потом вынужден был бежать оттуда на остров Св. Петра, за 35 лет до Лагарпа. Из Мотье Лагарп к вечеру дошел до Ле Веррьер, приграничного городка, где остановился в трактире и написал несколько писем, чувствуя себя в относительной безопасности (за сутки побега он прошел в сумме около 50 км, включая подъемы и спуски в горах). Здесь на границе ему помог священник-эмигрант, у которого были бланки паспортов, облегчавших возвращение других эмигрантов во Францию. Лагарп получил от него паспорт на имя Франсуа Пиле (Pilet), купца из Безансона, с такими приметами: «Возраст около 46 лет, рост один метр 96 сантиметров, седые волосы, открытый лоб, глаза серо-коричневые, брови шатеновые, нос средний и прямой, рот средний, подбородок круглый, борода густая и черная, лицо полное»[279] (за время проживания в Лозанне Лагарп, как видно, отрастил себе бороду, которой нет ни на одном его портрете!).

В трактире Лагарпа ждало последнее приключение: его ужин был прерван прибытием знакомого водуазца, который, к счастью, его не узнал. Он искал жилье для члена Исполнительной комиссии Глера. Оказывается, тот на период разбирательства в Берне взял отпуск (на всякий случай!) и отправился на воды в княжество Нёвшатель. По словам Лагарпа, Глер точно был в курсе его ареста, и бывший директор подавил в себе желание драматически предстать перед лицом своего врага – вместо этого он уступил ему комнату, в которой только что расположился на отдых, и еще несколько часов провел тихо в обществе эмигранта, не выходя наружу. Таким образом лишь тонкие стенные перегородки в течение некоторого времени разделяли двух непримиримых политических противников и лидеров швейцарского государства.

Глубоким вечером 3 июля Лагарп успешно перешел границу Франции. Ему казалось, что он давно избавился от преследователей, но, как потом он узнал, нёвшательские жандармы, выполнявшие просьбу гельветического правительства, шли за ним по пятам и находились всего в паре километров от Ле Веррьер, когда Лагарп оттуда ушел, а по всем дорогам развешивались объявления с его приметами[280].

Во Франции он уже мог пользоваться транспортом, что ускорило его передвижение, и 5 июля Лагарп был в Дижоне. Там его племянник, сын Амедея Лагарпа и гвардейский капитан в дивизии Брюна, организовал встречу последнего с Лагарпом, а благодаря генералу уже 9 июля в Париже бывший директор получил продолжительную аудиенцию у Наполеона Бонапарта, во дворце Мальмезон. Однако первый консул встретил его холодно. Лагарп писал через год Александру I: «Были у меня веские основания рассчитывать на прием, достойный нас обоих. Ожидания сии не оправдались. Обошелся он со мной высокомерно, говорил нелюбезно. Урок приму к сведению; полагал в первом консуле найти характер куда более великий». В ходе беседы Наполеон, в частности, упрекнул Лагарпа, что тот пошел на создание гвардии из пятисот человек для защиты гельветического правительства. Первый консул усмотрел в этом чрезмерное проявление гордости и независимости. «Лагарп ему на это прямо ответил, что видит цель свою в освобождении отечества от любой опеки. Первый консул переменил тему»[281].

Несмотря на такие взаимные неудовольствия, Наполеон дал бывшему директору Гельветической республики разрешение остаться во Франции в обмен на его обещание никогда отсюда не вмешиваться в швейцарские дела. Надо сказать, что Лагарп чрезвычайно пунктуально следовал своему слову, и это привело к тому, что его политическая карьера на родине на очень долгое время (но не навсегда) остановилась, а влиять на судьбу Швейцарии он теперь будет пытаться другими способами.

Итак, изгнанник, преследуемый властями Бернской республики, смог взять верх над «тиранами». Для этого ему пришлось из либерала стать революционером, воззвать к иностранной помощи, защищать родину от разграбления теми, кого он сам позвал, а затем все-таки принять на себя колоссальную ответственность за страну, войдя в ее высший исполнительный орган и полтора года фактически выполняя обязанности главы государства. Трудности и препятствия, испытанные Лагарпом на этом посту, привели его к мыслям о диктатуре. Лагарп оказался весьма близок к тому, чтобы реализовать свои амбиции. Но – потерпел поражение, и уже через полгода все вернулось к тому, с чего началось: гонимый властями, опасающийся за свою жизнь политик вновь покинул Швейцарию и поселился во Франции.

Для оценки политической деятельности Лагарпа во главе Гельветической республики важно учесть: он отсутствовал до этого на родине 16 лет и был приглашен управлять страной из чужих для него немецкоязычных городов, где у Лагарпа не было ни связей (все друзья остались на берегах Женевского озера), ни корыстной заинтересованности (его имущественные интересы и деньги управлялись французскими банкирами). Поэтому Лагарп руководствовался только своими принципами и идеалами, тем образом будущего, который хотел видеть для своей страны, и, конечно же, ради этого боролся за ее независимость от Франции, за новые законы, основанные на равенстве прав, за систему народного образования и т. д. Но многие его усилия разбились о тяжелую войну, которую развязали на территории Швейцарии французские, австрийские и русские войска: Лагарп никак не мог предотвратить ее начало, но ее последствия, безусловно, стоили ему власти и едва не стоили свободы.

Глава 5

Учитель и царственный ученик

(1801–1803)

Когда в июле 1800 года Лагарп, пешком скитаясь по горам, возлагал свои «последние в жизни» надежды на Александра, вряд ли он думал, что они скоро могут реализоваться. Но случилось именно так. Уже 12 марта 1801 года Александр стал правителем огромной Российской империи. Перед ним открывалось широкое поле деятельности, но 23-летний император испытывал явную нужду в конкретном политическом опыте – как раз таком, который в избытке получил Лагарп в период своего управления Гельветической республикой.

Новая поездка в Петербург

Рассказ о встречах учителя со своим повзрослевшим учеником, казалось бы, должен укладываться в традиционные рамки жанра: старый наставник навещает своего прежнего питомца, чтобы насладиться его славой и успехами, а при случае дать полезный и мудрый совет. Такой канон, восходящий еще ко времени Аристотеля и Александра Македонского, иногда использовался историками и в описаниях свиданий Лагарпа с Александром I. Между тем их отношения отнюдь не ограничиваются подобной упрощенной схемой. Их нельзя рассматривать в отрыве от напряженного идейного и политического контекста своего времени. Ведь речь идет не просто об учителе и ученике, но о двух государственных деятелях, имевших огромное влияние на судьбы своих стран. Это был тот редчайший в истории случай, когда между собой общались именно главы государств (один – бывший, другой – настоящий), но при этом объединенные глубокой личной привязанностью и доверием, какое может возникнуть только если один из них с детства воспитывал другого.

Даже обстоятельства, в которых оба они находились, встав у кормила государственной власти, были в значительной степени схожими. Перед Александром I в 1801 году стояли задачи по обновлению страны, вполне подобные тем, что пыталась разрешить Гельветическая республика: приведение в единый порядок законодательства, административной, судебной системы и т. д.; вот только измерялись эти задачи уже российскими масштабами. И на троне ученик Лагарпа оказался, хоть и не благодаря революции, но тем не менее после насильственного переворота, который низверг его отца, императора Павла I. О его отношении к этому перевороту будет сказано ниже, пока же подчеркнем: в роковые минуты жизни, когда Александра в конце 1800 года привлекли к участию в заговоре против Павла I, организованном вельможами графом Никитой Петровичем Паниным и графом Петром Алексеевичем Паленом, наследник фактически оказался в одиночестве и не смог (как бы ни хотел) прибегнуть к помощи Лагарпа, ибо коррепонденция между ними прервалась с началом войн Второй коалиции.

Естественно, что сразу после восшествия Александра I на престол их переписка должна была возобновиться. Но те же силы в России, которые изолировали Александра от друзей в дни мартовского переворота, прекрасно понимали, насколько их замыслам угрожает появление швейцарского наставника в кругу общения молодого императора. Граф Панин – вице-канцлер, сторонник активного противостояния России и революционной Франции, отправленный в 1800 году Павлом I в отставку в связи со сменой внешнеполитического курса на сближение с Наполеоном – вследствие переворота вернулся на свою должность и немедленно предпринял меры против Лагарпа. Зарубежные миссии получили указание отказать ему в паспорте, если тот решит приехать в Россию. Особенно русская миссия в Париже, восстановленная там еще Павлом I, должна была держать Лагарпа на расстоянии.

Швейцарец узнал об этом не сразу. Он и сам опасался прямых контактов с русской миссией, которые могли бы показаться подозрительными наполеоновской полиции. Получив потрясшее его известие о воцарении своего ученика, Лагарп не стал напрямую обращаться к русскому послу в Париже, а написал Александру 13 апреля короткое поздравительное письмо и через знакомых передал его в миссию для отправки курьером в Россию. Но попытка не удалась, и письмо ему вернули. Однако у Лагарпа был запасной план – использовать почтовые сообщения своих ближайших родственников (торгового дома Бётлингков), с которыми он переслал Александру пространное и откровенное письмо, а то, которое хотел отдать в посольство, в результате послал по обычной почте.

По обоим письмам видно, что общение учителя и ученика начинается ровно с того места, на котором оно прервалось – то есть с замечательного письма Александра от 27 сентября / 8 октября 1797 года, – но теперь с осознанием нового его положения как российского самодержца и, соответственно, его новых возможностей. Это письмо Лагарп упоминает в обоих своих посланиях Александру как «драгоценность и утешение», «бессмертный Ваш план, который должен стать великой целью царствования Вашего». Для его осуществления России нужно прекращение войны, вслед за чем можно будет развернуть образовательную реформу и разработку кодексов законов (последние особенно нужны, чтобы «выйти из лабиринта», в котором сейчас пребывает российская юриспруденция, и сменить состав судей, вершащих произвол). «Защищайте Вашей властью всех гонимых за убеждение, что людей надобно судить по одному лишь их достоинству, что человечество имеет неоспоримые права на свободу, что правительства обязаны давать подданным образование, достойное этого имени, что невежество и суеверия лишь мошенникам и тиранам выгодны».

Особое внимание Лагарп уделяет проблеме превращения верховной власти в тиранию, о чем сам Александр писал в письме 1797 года. Характерно, что с тех пор учитель приобрел собственный опыт во главе Гельветической республики, где прибегал к чрезвычайным полномочиям, а теперь рассказывал Александру: «Потребно волю иметь железную и бдить неусыпно для того, чтобы от соблазна произвола уберечься». Сейчас он заклинает ученика защитить российскую нацию от возможности произвола «такими установлениями, при которых правительство имело бы мощь, ему потребную, а народ – надежное ручательство против тирании». В личности самого своего воспитанника Лагарп видит залог того, что Россия получит «Государя, уверенного, что права человека не пустая иллюзия, а глава нации первый ее слуга».

Наконец, в более пространном письме Лагарп рассказал о последних годах своей жизни. Он опроверг обвинения (которые, очевидно, уже слышал), что стремился нанести России вред, перечислял своих врагов как в Швейцарии, так и во Франции, которые желают его скомпрометировать, и кратко остановился на своих приключениях во власти, завершившихся тем же, с чего начались, то есть добровольным уединением в своем имении (теперь в Плесси-Пике, под Парижем): «Живу в нем покойно, занимаюсь земледелием, сажаю растения, копаю землю, подрезаю деревья, как будто никогда ничем другим и не занимался, каждый день убеждаюсь, что лучше с растениями иметь дело, нежели с людьми»[282].

Александр I получил оба письма. 9/21 мая 1801 года (на исходе второго месяца царствования) он ответил Лагарпу: «С тех пор как встал я во главе несчастного моего отечества, впервые испытал удовольствие неподдельное в ту минуту, когда получил Ваше письмо, дорогой мой и истинный друг».

Ответное письмо императора не было подробным – в конце он извинялся перед учителем, что дела не позволяют ему написать больше. Но два момента Александр выразил здесь достаточно четко. Во-первых, он подтверждал верность принципам, которым обучал Лагарп и «в истине которых не однажды имел случай убедиться» его ученик. Он далее подчеркивал, что занял трон «лишь ради того, чтобы быть полезным стране и от новых бедствий ее оградить». Тем самым, хотя и неявно, но Александром продолжалась линия письма 1797 года: Отечество страдает, оно было угнетено тиранией, а новый царь стремится его спасти и освободить на тех конституционных принципах, которые обсуждались с Лагарпом.

Во-вторых, Александр искал утешения и совета у своего бывшего наставника, которого был бы рад видеть подле себя: «Не переставал я думать о Вас и о том времени, какое мы вместе проводили. Сладостно мне надеяться, что может оно воротиться, и был бы очень счастлив, когда бы надежды эти сбылись. В этом совершенно на Вас полагаюсь; все зависит от Ваших домашних обстоятельств, ибо никаких иных препятствий нет и быть не может». Более того, Александру необходима поддержка учителя: «Отчего не можете Вы перенестись сюда и опытностью своею меня направлять и оберегать от ловушек, в которые могу я попасться по молодости лет и, возможно, потому еще, что не знаком с коварством душ развращенных»[283].

Как только Лагарп прочел такие строки, он тут же начал собираться в дорогу, восприняв их как прямое обращение от ученика за помощью и приглашение к нему приехать. Но действительно ли Александр звал Лагарпа в Петербург в эти первые недели царствования? Вопрос этот очень интересовал окружение царя – речь идет не только о заговорщиках, погубивших Павла I, но и о так называемых «молодых друзьях» Александра, которых позже стали называть Негласным комитетом (Николай Новосильцев, князь Адам Чарторыйский, граф Павел Строганов, граф Виктор Кочубей), ибо и они видели в Лагарпе не столько единомышленника по взглядам, сколько соперника по конкретному влиянию на императора, которым они хотели бы руководить сами. Иными словами, появляение такой сильной фигуры как Лагарп в Петербурге смешивало карты всем, кто вел собственную игру, чтобы «владеть Александром». Когда Кочубей напрямую спросил царя об этом, тот смутился и стал отрицать факт приглашения: «Лагарп отправил мне письмо с поздравлениями по случаю восшествия на престол и написал, что после стольких лет, проведенных друг подле друга, он был бы счастлив еще хоть раз на мгновение меня увидеть. Я подумал, что не могу ему отказать в этой просьбе и написал, что он может приехать»[284]. Как видно, Александр сильно исказил здесь свои мысли и чувства, выраженные в письме Лагарпу. Поэтому можно сделать вывод, что он действительно надеялся обрести в бывшем учителе, которому доверял, защитника от всеобщих происков вокруг – как от врагов, так и от друзей.

Тем временем, собравшись уезжать, Лагарп обратился-таки к русскому послу в Париже Степану Алексеевичу Колычеву и из общения с ним понял, что не получит проездных документов в Россию (хотя и имел в кармане письмо от императора – но не счел возможным его демонстрировать, ибо не собирался посвящать кого-либо в свои личные отношения с Александром). Эта ситуация заставила швейцарца обратиться за паспортом на выезд из Франции к министру полиции Жозефу Фуше. Тот незамедлительно сам вызвал Лагарпа для доверительного разговора и беседовал с ним, как стало понятно, по поручению Наполеона.

Задачей Фуше было добиться у Лагарпа обещания, что тот будет склонять Александра I к заключению союза России с Францией (намеченного еще в 1800 году Павлом I). Но швейцарец не согласился принять на себя это поручение, хотя Фуше даже хотел везти его в Сен-Клу, резиденцию Наполеона, чтобы тот лично ему все высказал. Важнее всего для Лагарпа было сохранять искренность и непредвзятость в отношениях с обоими повелителями могучих держав. Он был согласен с основной мыслью Фуше, что крепкий союз Александра и Наполеона стал бы величайшим благодеянием для всей Европы. Сказанные им тогда слова Лагарп цитировал в письме к Александру от 9 ноября 1801 года: «Судьба поставила во главе двух могущественных наций Европы двух мужей, имеющих идеи либеральные, дабы участь несчастного человечества облегчить, и свершится сие, если смогут они меж собой договориться»[285]. Однако, если в искренности и либеральности Александра Лагарпа был твердо уверен, то его разговор с Наполеоном после бегства в 1800 году поколебал подобную уверенность относительно характера первого консула. Именно поэтому Лагарп и отказался как от новой встречи с ним, так и от принятия на себя его миссии. Дальнейшие события показали, что швейцарец был абсолютно прав.

Итак, Лагарп выехал из Парижа в начале июля 1801 года. В путешествии ему сильно помогли родственные связи Бётлингков, которые охватывали почти всю Европу. Десять дней Лагарп и его супруга Доротея провели у ее брата в Голландии, а затем отправились в Мемель, на границу Российской империи, где их встретил свояк (муж сестры жены, Софии Шарлотты) Иммануил Яковлевич Станеке, служивший на курляндской таможне. Еще из Гамбурга Лагарпу удалось, благодаря любезности тамошних дипломатов, отправить официальный запрос на имя графа Н.П. Панина о разрешении въехать в Россию. Ответ от Панина вместе с паспортом пришел к Станеке в Либаву. «Сухость ответа, обличала настроение писавшего, – подчеркнул тогда Лагарп. – Явление человека правдивого и отважного среди придворной черни подобно метеору: его свет царедворцев ослепляет»[286].

Вечером 7/19 августа Лагарп прибыл в Петербург, и уже на следующий день Александр заключил его в объятия и провел с ним не меньше трех с половиной часов[287]. Им было о чем поведать друг другу. И все-таки поражает тема, возникшая одной из первых в их разговоре. Александр сам задал вопрос, который, очевидно, угнетал его душу: что означали слова, сказанные ему отцом, императором Павлом I, около полугода назад, за две недели до трагической ночи цареубийства в Михайловском замке?

Павел, который, по всей видимости, уже знал как о существовании заговора против него, так и возможном участии в нем наследника[288], спросил тогда у Александра, нет ли у того новостей о Лагарпе, упомянув, что «вспоминает его прощальные слова». Александр, конечно же, не ведал о теплой встрече Лагарпа и Павла в 1795 году, когда царский наставник пытался предупредить великого князя об опасности отчуждения между ним и сыном. Получалось, что предсказания швейцарца сбывались (Лагарп заметил, что это заставило Павла забыть весь свой недавний гнев на него как на «революционера», которого нужно схватить и доставить в Россию). Но сколь же горьким оказалось это признание из уст самого Павла! Александр же не понял тогда слов отца, а ведь в них был выражен самый явный намек и даже вызов сыну, которым Павел как бы давал понять, что знает о его умысле.

Тема цареубийства еще раз возникла в прямом разговоре Лагарпа и Александра спустя два месяца, когда последний вернулся из Москвы после коронации. «Ему необходимо было найти облечение, открыв другу с искренностью те мотивы, которые не позволили ему отстраниться от того, что от него требовали». Александр оправдывал себя теми же словами, что уже приводил в письме 1797 года: политика отца вызывала общественное недовольство и грозила тяжелыми последствиями, на Александра же «нация всецело полагается и зовет ее спасти». При этом отца должны были пощадить, «его персона получит должное уважение и ничто не сможет заронить подозрения в отношении его преемника». То, что Павла убили в ходе переворота – это злоупотребление обстоятельствами. «Александр приходил в ужас от этого преступления, которое он не смог ни предвидеть, ни предотвратить и которого зачинщики и истинные подстрекатели, защищенные их соучастниками и даже общим мнением, должны были избегнуть наказания, – писал Лагарп в мемуарах. – Он изливал свою душу в мою, открывал мне дошедшие до его сведения подробности и глубоко меня расстроил, доказав невозможность наказать виновных, некоторые из которых еще осмеливались показываться в придворном кругу»[289].

Швейцарец и вправду сразу после этого разговора письмом попытался убедить царя в необходимости провести суд над заговорщиками, иначе «покрывая убийц, все преступниками сделались». Слова Лагарпа звучали жестоко: из них следовало, что Александр знает имена трех убийц Павла I, но кроме них «что подумать можно о людях, равнодушно наблюдающих за тем, как удушают их императора, который тщетно умоляет их о помощи и испускает дух только после долгого сопротивления? <…> Оставить безнаказанным убийство императора, в самом его дворце, в кругу семьи происшедшее, значит попрать законы божеские и человеческие, унизить достоинство императорское, сделать нацию добычей недовольных, которые дерзают мстить монарху, распоряжаться его престолом и принуждать преемника его их освободить от наказания»[290].

Каково Александру было это читать, полагая, что он и сам еще до сих пор во многом находится во власти этих людей? Возможно, тогда он впервые пожалел, что согласился на приезд своего прямодушного и резкого наставника.

Между тем их общение в Петербурге только начиналось. С конца августа до середины октября Александр отсутствовал в столице, а Лагарп сознательно не последовал за ним в Москву, не желая афишировать их близость. Во время отъезда императора Лагарп готовил для него большие записки, посвященные как концепциям российских государственных реформ, так и международным делам. Первая из них была вручена 16 октября 1801 года: так начался новый отрезок в жизни Лагарпа, который он посвятил служению России.

Советник царя

Со своими огромными познаниями и политическим опытом у Лагарпа были все шансы занять место «правительственного эксперта» по реформам, подобно тому, как несколько десятилетий назад Екатерина II приглашала к себе таких советников (например, из Австрийской монархии). Однако реальное положение Лагарпа в Петербурге было иным. Он сознательно отказался не только от повторного зачисления на русскую службу, но и вообще от любых внешних знаков, которые бы демонстрировали его влияние на императора или участие в подготовке реформ.

Вероятно, свою роль в этом решении сыграло последовательное желание Лагарпа сохранять верность Гельветической республике. Позднее в мемуарах он отмечал: «Те, кто не знал меня, предполагали, что я хотел взять дань с его [Александра] дружбы, доверия и богатства, словом сыграть роль вельможи. Эти люди ошиблись. Я всегда старался действовать согласно тому, чего требовало от меня мое положение. Республиканцем прожил я двенадцать лет при дворе; республиканцем появился в нем снова, не смутив никого»[291]. Характерно, что Лагарп для официальных выходов в Петербурге надевал мундир директора Гельветической республики, не признавая тем самым свое свержение и пришедших ему на смену в Швейцарии «властей мимолетных, меняющих одна другую и одинаково незаконных».

Но таких официальных поводов для ношения мундира у Лагарпа было не много. Дело в том, что он решил избегать появлений при дворе, и, таким образом, его общение с императором с осени 1801 до весны 1802 года имело преимущественно частный характер. Александр I обычно навещал Лагарпа дважды в неделю (а потому из опасения пропустить очередной визит, для которых не могло быть установлено четкого расписания, Лагарп старался всегда быть дома и даже не ходил в гости к своим петербургским друзьям). «Очень часто, – пишет Лагарп, – император находил меня в домашнем халате, все выглядело, как если бы юный друг пришел дружески поболтать со стариком, который его вырастил. Однако именно в часы этих непринужденных бесед, избавленные от любопытного внимания придворных, так сказать, украдкой, между нами возбуждались те важные вопросы, которые приводили к возникновению моих писем и записок императору»[292].

В последней фразе имеются в виду проекты реформ, которые Лагарп составлял и передавал Александру I по мере их общения. В сумме за весь период пребывания в Петербурге швейцарцем была проделана огромная работа: им написано свыше 70 писем к царю, ко многим из которых приложены многостраничные записки и проекты. Они относились к самым разным отраслям преобразований: от реформ суда и финансов до внешней политики. Однако приходится констатировать – далеко не всегда проекты Лагарпа оказывались действительно востребованными, а их идеи доходили до практического воплощения в России.

В международной сфере записки Лагарпа касались прежде всего Швейцарии, и это неудивительно: на его родине вообще сочли, что Лагарп отбыл в Петербург именно для того, чтобы воздействовать на принятие новой конституции Гельветической республики и ее политическое устройство[293]. Действительно, в течение октября–ноября 1801 года царский наставник представил целых четыре мемории, посвященных швейцарским делам, начав их писать, еще когда Александр I находился на коронации в Москве. Речь шла о том, чтобы ознакомить молодого монарха с теми значительными пертурбациями, которые пережила Швейцария за последние 5 лет, но также (и это Лагарпу было особенно трудно) – чтобы объяснить причины собственного политического поражения и изгнания. Заметим, что приезд в Петербург как бы освобождал бывшего члена Директории от обещания, данного Бонапарту: не вмешиваться в швейцарские дела. Точнее, во Франции у него на это больше не было шансов, но в России, напротив, открывалась прекрасная возможность – влиять на Швейцарию посредством Александра I, правителя одной из крупнейших держав Европы.

Таким образом, в этих записках речь шла не только о простой передаче информации о прошлом, но и о программе на будущее. При этом Лагарп вновь переживал недавние, больные для него события. «За сведения сообщаемые могу ручаться, – писал Лагарп 9 ноября царю. – Что же до мнений касается, Вашему Императорскому Величеству известно, что я в сем вопросе сторона заинтересованная»[294]. На самом же деле и передаваемые факты, и мнения Лагарпа неразрывно связаны. Так, в составленном для Александра рассказе о событиях Гельветической революции (который неоднократно цитировался в предыдущей главе) Лагарп отстаивал собственную политическую идею о необходимости в Швейцарии сильной центральной власти, которая была бы полезна для сохранения равновесия в Европе, в том числе и для России.

Сам момент, когда он это писал, был критическим: Бонапарт только что оказал поддержку «федералистам», подготовив проект новой конституции Гельветической республики, предоставлявшей разным партиям компромисс с общим условием сохранения французского господства. Именно тогда благодаря влиянию Лагарпа Александр I проявил перед Наполеоном свою заинтересованность в делах маленькой горной страны и попытался отстоять ее независимость и нейтралитет. Лагарп даже сам набросал обращение от имени Александра I к Наполеону по данному вопросу, и 17 декабря царь отправил такое письмо в Париж (впрочем, смягчив некоторые выражения)[295]. И хотя в контексте его внешней политики швейцарский вопрос был явно второстепенным, Александр больше никогда не упускал его из виду, а идеи построения нейтральной Швейцарии смог воплотить в жизнь уже на Венском конгрессе.

Что касается внутриполитических дел, в первой своей большой записке от 16 октября Лагарп представил для Александра программу либеральных реформ, подчеркнув: «Образование и законодательство, необходимые для нужд империи Вашей, вот две главные отрасли, в коих Вам труды предстоят». Россия нуждается в новой системе народного просвещения, ибо только оно научит всех подданных императора «ценить благодетельную гражданскую свободу и сей свободой наслаждаться, не употребляя ее во зло»[296]. Только тогда люди будут подготовлены надлежащим образом исполнять новые кодексы законов, которые Александру предстоит даровать в различных сферах: гражданской, финансовой, уголовной, исправительной, лесной и сельскохозяйственной и др.

Поставив образовательную реформу во главу всех дальнейших преобразований, Лагарп обращается к ней в целом ряде записок (эта сфера вообще очень волновала его еще в период деятельности в Гельветической республике). Из них можно сделать вывод: именно Лагарп обосновал в глазах Александра I необходимость создания в России Министерства народного просвещения, возникшего в сентябре 1802 года. Также довольно много места в своих записках Лагарп уделял реформе Сената и Государственного совета, которая должна была навести порядок в текущем управлении империей.

Советы Лагарпа укрепляли молодого царя в важном принципе: проводить реформы в России необходимо, не ослабляя, а, напротив, в полной мере используя силу государственной власти (то есть, применительно к России, силу самодержавия). Такой опыт извлек Лагарп из собственной политической деятельности. Он предостерегал Александра от того, к чему молодого царя подталкивали многие лица из его окружения, – от передачи части полномочий каким-либо коллегиальным органам, которые бы ограничивали волеизъявление монарха.

Совсем неодобрительно Лагарп отозвался о проекте российской конституции, подготовленной для Александра I летом 1801 года. Лагарп писал: «Безосновательность этого замысла убедила меня, что его породила голова юная и легкая, не отдавая себе отчета в том, что собой представляют 50 млн жителей России, а собрав без всякого обдумывания отдельные черты представительных органов, набранные случайно из тех стран, где их опробовали, и ничуть не волнуясь, применимо ли то в России» (в действительно, такой «головой» был 31-летний князь А. Чарторыйский)[297].

Еще один ключевой принцип, который Лагарп познал на собственном опыте и который также стремился передать своему ученику, – постепенность реформ, внимание к характеру народа и существующих у него учреждений, пусть даже именно их и требуется обновить в ходе «модернизации». Уже в первом письме, отправленном Лагарпом Александру I после восшествия того на престол, звучит мотив «умеренности», осторожности в преобразованиях, необходимости узнавать дела и тщательно следить за их текущим ходом: «Сколько-нибудь времени предоставьте административной машине работать как прежде, наблюдайте за ходом ее, а реформы начните, лишь когда убедитесь совершенно в их необходимости. Поспешайте медленно». Позднее Лагарп отмечал, что только враги, боявшиеся человека, который говорит самодержцу правду, пытались выставить его необузданным «новатором», чьи советы могли сбить с пути императора и всю Россию[298].

А такие враги действительно были, причем не только среди противников реформ, но в кругу ближайших сподвижников царя, составлявших Негласный комитет. В воспоминаниях князя А. Чарторыйского мы находим очень жесткую оценку пребывания Лагарпа в Петербурге, которое по мнению мемуариста «не имело никакого значения, как равно он не оказал никакого или почти никакого влияния и на последующие реформы этого царствования». За такой оценкой легко различимы отголоски того неприятия, с которым Чарторыйский и другие члены сложившегося вокруг молодого Александра кружка встречали крепкую и искреннюю привязанность, объединявшую императора и его учителя. В Негласном комитете проекты Лагарпа наталкивались на сопротивление (в частности, была отвергнута система организации учебных заведений, направленная на широкое распространение грамотности в народе, которую предлагал Лагарп). Чарторыйский с явным удовлетворением вспоминал: «У Лагарпа хватило такта не выказывать желания присутствовать на наших заседаниях… Тем не менее ему всегда говорили, что он считается членом нашего комитета и что на наших собраниях для него всегда приготовлено место»[299]. Впрочем, авторитет Александра I заставлял обсуждать записки Лагарпа на заседаниях «молодых друзей», а 26 и 29 апреля 1802 года швейцарец был-таки непосредственно привлечен к совещаниям членов Негласного комитета для решения вопроса об устройстве министерств. Однако за спиной Александра «молодые друзья» позволяли себе высмеивать швейцарского реформатора (так, по словам Чарторыйского, Лагарп слишком часто повторял, что необходима «регламентированная организация учреждений», и эта фраза превратилась в его насмешливое прозвище) – это для них было легче, чем разбираться в принципах, которые швейцарец закладывал в основание российских реформ.

Возможно, если бы отношения Лагарпа с Александром были более формальными, то его рукописи получили бы несколько большую сферу хождения внутри правительственного аппарата. Однако, как уже подчеркивалось, и для российского императора, и для швейцарца был важен именно личный аспект их общения. Памятуя о том, что Александр уже привык высказывать Лагарпу все то, что тяготило его душу и что царь не мог сказать никому другому, становится понятным: в их взаимоотношениях личные моменты – возможность «открыть сердце» – являлись не менее, а, быть может, более важными, чем общественно значимые, политические.

Видя такое полное и абсолютное доверие императора, его открытую душу, Лагарп и сам, отходя от политических тем, обращался к тому, чем так привык заниматься: к воспитанию своего ученика. Так, от его внимания не ускользали малейшие детали поведения молодого императора на публике. «При входе в гостиную были Вы несколько смущены. <…> Обошли Вы всех собравшихся с некоторой поспешностью», – замечал он в письме 26 ноября, требуя от Александра: «Император должен иметь вид уверенный»[300].

Но главным являлось не внешнее, а внутреннее, «сердечное воспитание». Выше, чем конкретные навыки и умения, Лагарп ценил сам характер и личность Александра, видя в них залог успеха преобразований России. Конечно, Лагарп идеализировал своего воспитанника, обращался к нему как к собственному «творению», по сути, как отец к сыну – а это значит, подчас лишался способности беспристрастно анализировать его деяния и конкретные результаты царствования. В то же время большая человеческая привязанность к Александру заставляла Лагарпа высоко ценить личную сферу их отношений. Щепетильность Лагарпа, с которой он охранял эту сферу, желая внешне всячески отстраниться от подготовки российских реформ и оставаться представителем Гельветической республики, отчасти вела к тому, что многие проекты Лагарпа, детально им разработанные, так и не были задействованы. Даже сам отъезд Лагарпа из России – преждевременный с точки зрения развития преобразований, основной механизм которых был пущен в ход лишь спустя несколько месяцев, после создания министерств в сентябре 1802 года, – был вызван именно названной щепетильностью и имел корни в личной сфере отношений.

Швейцарец объяснял в своих мемуарах: «С марта я заметил, что усилия, которые я предпринимал, чтобы остаться в тени, не смогли избавить меня от действий недоброжелателей, которые по-своему интерпретировали мою частную переписку с императором и особенно еженедельные беседы, коими он удостаивал мое жилище. Я счел разумным сообщить об этом Александру в письме от 8 марта 1802 года и дать ему почувствовать необходимость моего удаления. Его дружба долго отказывалась поверить в то, что от этой близости между российским императором, выдвигающим благотворные реформы для своего народа, и иностранцем, известным уже в течение долгого времени аналогичными принципами, могут случиться серьезные неудобства. Мудрый образ действий, с которым начало трудиться новое правительство, принес благоприятные результаты, но те, кто страшатся устранения злоупотреблений, коих выгоды использовались ими до тех пор бесконтрольно, содрогнулись, видя, что пришел их срок, и не зная на кого свалить вину открыто, глухо указывали на иностранца как на того, кто внушает эти проекты»[301]. Поэтому Лагарп боялся, что его пребывание в России будет вредить самому успеху реформ, что им будут препятствовать только потому, что они «исходят от иностранца». Вследствие этого он попросил императора отпустить его, надеясь, что и вдали от России сможет дальше приносить ей пользу.

Таким образом, в 1801–1802 годах в Петербурге по воле истории сошлись вместе два выдающихся государственных деятеля из стран, совершенно разных по своим размерам, природе, климату, религии, народным характерам и т. д. Их объединяла несомненная общность принципов, которая объяснялась тем, что Лагарпу действительно удалось передать юному Александру определенную систему мыслей и жизненных установок. К их новой встрече в 1801 году Лагарп получил также еще и бесценный политический опыт, которого так недоставало Александру, и теперь вместе они готовы были приняться за «модернизацию» России. В Петербурге швейцарцем была проделана огромная, поистине титаническая работа по подготовке проектов российских реформ. Причины же того, что результаты этой работы оказались не столь востребованными, лежат глубоко в характерах обоих людей. Как это свойственно концу XVIII – началу XIX века, чувство взяло верх над разумом, личные аспекты отношений взяли верх над чисто политическими, и в мае 1802 года Лагарп предпочел удалиться, хотя до конца жизни хранил в своих воспоминаниях идеальный образ российского императора, запечатленный им в те месяцы.

Взгляд из деревни

Уже во второй раз трогательно простившись с Александром, Фредерик-Сезар Лагарп 8 мая 1802 года выехал из Петербурга, где провел почти 9 месяцев. В течение всей обратной дороги его мысли обращались к российскому монарху, и Лагарп был глубоко уверен: его ученик вступил на путь реформ, хочет обновить свою страну во имя блага всех поданных, став «императором народа».

Лагарп возвращался обратно во Францию, ибо для швейцарских властей он по-прежнему оставался persona non grata. Он вновь поселился в имении Плесси-Пике, небольшой и тихой деревушке в 10 км от Парижа, где жило менее трех сотен обитателей и находилось несколько загородных домов, в том числе принадлежавших столичной знати. На первый взгляд, бывший царский наставник здесь, следуя данному Наполеону обещанию, напрочь забыл о политике и погрузился в сельские заботы «благородного фермера», о чем так мечтал всю жизнь. Одно из писем к Александру I Лагарп даже сопроводил несколько комической подписью, резюмирующей его судьбу: «Фредерик-Сезар Лагарп, бывший Ваш наставник, затем член так называемой Гельветической директории, ныне земледелец».

Ему, действительно, было чем заняться, имея в собственности более 18 гектаров земли (которые прежде принадлежали министру финансов Людовика XIV Жану-Батисту Кольберу), включая «сельский дом со всеми службами, состоящий из главного жилого помещения в четыре этажа, крытого сланцевой плиткой, а также двора, заднего двора, конюшни, каретного сарая, гумна, стойла, домика садовника и других построек». К дому примыкал «террасный сад с партером, огород, и все ограждено виноградником»[302].

В мемуарах Лагарп вспоминал, как обустроил вместе со своей женой Доротеей новый род жизни в деревне. Жене принадлежала «абсолютная власть над домом и службами», сельскохозяйственные работы управлялись по обоюдному согласию между супругами, на исключительную же долю Лагарпа ложилась забота о растениях в огороде и о саженцах плодовых деревьев. «День постоянно казался нам обоим слишком коротким, и часто полночь заставала нас врасплох в середине чтения, столь интересного, что мы забывали о наступлении следующих суток. Каждый раз, когда подавали чай, верный пес устраивался у наших ног и не покидал своего места, словно нес службу в карауле, нас охраняющем»[303]. Такой образ жизни Лагарпа оставался практически неизменным вплоть до 1813 года.

В Плесси-Пике швейцарец много занимался перепиской, а весной 1804 года закончил первый вариант своих мемуаров для публикации в сборнике, издававшемся его соотечественником Генрихом Цшокке[304]. Кроме того, он рисовал, набрасывая на бумагу окружавшие его места и пейзажи, как это он уже делал в Петербурге для великих князей. Созданные им виды Плесси-Пике сегодня хранятся в Лозаннском историческом музее. Они изображают отлогую часть парка, затем луг и службы к югу от дома, вплоть до леса, который покрывает равнину на севере. По моде того времени луг был прочерчен целой сетью тропинок, идущих по всем направлениям и соединяющих павильон у откоса и бельведер на вершине парка. Самым большим счастьем для Лагарпа стало выращивать в своем парке деревья и кустарники из разных частей света: Европы, Америки и даже Японии. Это были кедры, сосны, дубы, буки, а в фруктовом саду миндальные деревья, вишни и «магалебы» (дикие вишни с горькими ягодами). Лагарп поставил себе задачу посадить у себя «все деревья и кустарники, европейские или экзотические, которые можно было бы акклиматизировать». «Вы и представить себе не можете то удовольствие, какое я испытываю, – писал он бывшему товарищу по Директории Ф. Секретану, – когда вдыхаю аромат каждого нового саженца»[305].

Лагарп неоднократно повторял Александру I, как и своим швейцарским друзьям: счастлив он лишь тогда, когда берет в руки лопату. Бывшему царскому наставнику нравилось представлять себя в образе Кориолана, мудреца, который удалился от треволнений большого мира и решил улучшать его, окультуривая землю. Но это была лишь одна его испостась. В других занятиях во время своей жизни в деревне Лагарп по-прежнему проявлял себя как государственный деятель, которого волнуют политические проблемы, и на одном из первых мест – развитие России, которое теперь находилось в руках его ученика.

Даже к сельскому хозяйству Лагарп обратился не просто как к досужему увлечению, а в роли «просвещенного земледельца» (как это делали многие тогдашние литераторы, ученые и даже политические деятели, которым их угодья служили полем для экспериментов, полезных обществу и государству). В данном случае одной из целей Лагарпа было собрать у себя те сельскохозяйственные продукты, которые «казались годными для России», чтобы проверить их пользу и сообщить об этом в письмах к Александру I.

Поэтому Лагарп-фермер, сеющий ли пшеницу или ухаживающий за коровой, неоднократно призывал царя не пренебрегать огромным потенциалом русских земель – богатством, которое в его глазах недостаточно используется как из-за того, что дворяне в России не интересуются сельским хозяйством, так и из-за того, что крепостные не ценят господскую землю или, что хуже, портят ее. Советуя своему ученику сельскохозяйственные культуры, которые можно было бы внедрить и распространить в Российской империи, Лагарп приводил ссылки на литературу или даже выдержки из научных трактатов. Он рекомендовал учреждать премии за введение новых культур, а также командировать русских ботаников за границу, чтобы те выяснили, какие растения можно высаживать в России, а какие нет. В той же мере пылко демонстрирует себя Лагарп сторонником внутренней колонизации российских земель, указывая Александру I на успешный в этом отношении пример Америки, где простой работник на земле превращается в «искусного земледельца».

По соседству с Лагарпом в Плесси-Пике жил ученый-натуралист Амбуаз Пализо де Бовуа, специалист по флоре Африки и Америки, и вместе они проводили некоторые научные опыты, которые подвигли Лагарпа на изучение ботаники. Как свидетельствует корреспонденция, швейцарец принялся за новый род познаний с величайшей серьезностью: «С тех пор как я, хоть и совсем немного, стал заниматься ботаникой, я вдруг обнаружил, что современные ученые в этой области гораздо больше копируют друг у друга, нежели изучают природу, и что подлинно качественных книг совсем мало. Был бы я помоложе, принялся бы за флору моего огорода, описал бы растения в соответствии с их почвой, внешними признаками, сезонами, имея все перед глазами. К сожалению, пришла ко мне эта идея слишком поздно; работа эта определенно помогла бы мне многое позабыть»[306].

В холодное время года, когда чета Лагарпов перебиралась в парижскую квартиру, швейцарец слушал курсы по минералогии, химии, зоологии и астрономии в Национальном институте, которые читались видными учеными. Некоторые из них, а также известные литераторы и политики часто гостили дома у Лагарпа: у него бывали минералог Рене Жюст Гайю, агроном Шарль Филибер де Ластейри, экономист Жан-Батист Сей, востоковед Луи Матьё Ланглес, основатель газеты «Друг законов» Франсуа Мартен Пултье, член Трибуната Николя Франсуа Тьессе, «конституционный епископ» Анри Грегуар и др. Не без доли юмора швейцарец описывал Ф.А. Штапферу свое обращение в «человека науки»: «До начала августа я посещал курс Воклена три раза в неделю и поэтому так набрался химии, что ничто больше не отобьет у меня охоту к ней. <…> Как смеялись бы вы, если бы встретили меня в костюме Робинзона, с портфелем на одном боку и ящиком из белого железа на другом, или если бы, войдя в мою комнату, обнаружили меня посреди цветочных ваз, с лупой и иголкой в руках, препарирующим растения»[307].

Страсть Лагарпа к естественным наукам оставалась и далее неизменной. Позже она привела его к мысли основать «Водуазское общество естественных наук» (а в 1819 году он с большим удовлетворением примет от Александра I коллекцию минералов из России для кантонального музея в Лозанне). Общаясь с царем, его бывший наставник постоянно высказывался в пользу популяризации научных знаний, воодушевлял Александра образовывать собственных ботаников, перепечатывать в русских газетах различные «полезные» статьи из-за границы, содержание которых могло бы принести пользу как русским ученым, так и простым крестьянам[308].

Именно в 1802–1803 годах, когда Лагарп обустраивал свою «сельскую идиллию» в Плесси-Пике, Александр I более всего походил на того «идеального самодержца», какого в нем хотел видеть его швейцарский учитель. Лагарп постоянно называет Александра в то время в письмах «императором народа», «императором-гражданином». По-видимому, этот эпитет отражал реальные слова царя – своего рода клятву, произнесенную учеником при расставании с учителем в Петербурге в 1802 году, о которой последний не устает напоминать, клятву посвятить свое правление улучшению жизни людей, населяющих его страну.

Вскоре после отъезда Лагарпа из России там были оглашены масштабные реформы, разработанные в Негласном комитете не без участия швейцарца. По Манифесту от 8 сентября 1802 года создавались новые органы центрального управления империи – восемь министерств (распределение компетенций между ними Лагарп обсуждал вместе с членами Негласного комитета непосредственно перед своим отъездом, в конце апреля 1802 года); тогда же более точно определились полномочия Сената, за которым были закреплены функции высшего судебного органа империи, а также контроль за деятельностью министерств (этому вопросу Лагарп также уделял много внимания в период пребывания в Петербурге). Открытие одного из министерств – народного просвещения – непосредственно было инициировано Лагарпом. Александр I действительно придавал деятельности этого министерства большое значение, поставив во главе не только министра, но и совет, куда вошли его друзья из Негласного комитета – Новосильцев и Чарторыйский. Уже в январе 1803 года были приняты «Предварительные правила народного просвещения», заложившие принципы новой российской системы образования.

Тогда же, в начале 1803 года, Александром I была перестроена работа Комиссии законов, на которую Лагарп возлагал надежды по выполнению другой основополагающей задачи для русского государства – возведения стройной юридической системы, способной обеспечить в России правосудие. Указом Александра I эта Комиссия была переведена в ведение Министерства юстиции, и вскоре ее деятельность стал напрямую курировать Новосильцев.

С середины 1802 года начала выполняться еще одна мера, о которой Лагарп часто беседовал с царем – было объявлено о новом призыве колонистов для заселения южных губерний Российской империи (окончательно же правила, регламентирующие наделение землей в Новороссии, были утверждены в начале 1804 года). Наконец, 20 февраля 1803 года был принят важный указ для решения «крестьянского вопроса». Помещикам разрешалось заключать сделки с крепостными, переводя их в «вольные хлебопашцы», которые получали свои наделы в собственность. Инициатором указа выступил сенатор граф Сергей Петрович Румянцев, но Александр I смог воспользоваться его частной инициативой, чтобы превратить ее в общий закон, где впервые в публичной форме объявлялась приверженность российского правительства идее отмены крепостного права путем освобождения крестьян с землей за выкуп[309].

Лагарп желал постоянно сохранять сопричастность делам Александра I. Проезжая в мае 1802 года по территории Российской империи, а затем по ряду европейских стран, швейцарец чувствовал себя в роли своего рода «уполномоченного по делам реформ», поскольку от его внимания не ускользала ни одна мелочь, которая могла бы быть полезна Александру I и применена для улучшения его государства. Письма Лагарпа наполнены советами по организации почт, дорог, таможен, проведению инженерных работ, по развитию ботанических садов, даже по устройству увеселительных заведений для народа и др. Например, осматривая в Саксонии сокровища художественных музеев местного курфюрста, он сразу же подумал об Александре I и рекомендовал тому шире отворить двери своего Эрмитажа для публики, а главное, регулярно допускать туда художников, изучающих и копирующих полотна великих итальянских мастеров. Тем самым император сможет «распространить постепенно вкус к изящным искусствам, который, в свой черед, на общее просвещение повлияет», а также воспитать «национальных художников», в которых Россия так нуждается[310].

Немаловажны были сведения, представленные Лагарпом для реформы административного управления. По его просьбе знаток наполеоновского государственного аппарата Н.Ф. Тьессе составил обзор устройства французских министерств, разделения сфер их деятельности и внутренних механизмов работы. В августе 1802 года Лагарп отправил этот обзор Александру I, а тот позже передал его в руки своего статс-секретаря Михаила Михайловича Сперанского, предлагая использовать при подготовке очередного этапа российских реформ[311].

Из своей деревни близ Парижа Лагарп продолжал неотрывно и жадно следить за жизнью в России. Основным источникам информации для него была европейская пресса. Он читает французские, немецкие и швейцарские газеты: Le Publiciste («Публицист»), Gazette nationale, ou Le Moniteur universel («Национальная газета, или Универсальный вестник»), Journal de Paris («Парижская газета»), Allgemeine Zeitung («Общая газета»), Hamburgischer unparteyische Correspondent («Гамбургский беспристрастный корреспондент»), Gazette de Lausanne («Лозаннская газета»), Der Schweizerbote («Швейцарский вестник») и др. При этом Лагарпа интересовали не только конкретные сведения о российской политике, но и общий образ Александра I, каким его рисовала европейская пресса. И надо сказать, что именно тогда этот образ представлялся максимально благоприятным. Причины тому лежали в политической жизни Европы, где многие смотрели на российского императора как на естественный, и притом единственный (!) противовес набиравшему силу Наполеону.

О России в это время сообщались только хорошие новости. Много говорилось о развитии в ней народного образования, о принятии или разработке новых законов, направленных на благо подданных. Например, парижский «Монитёр» 13 февраля 1804 года сообщал, что Александр I поручил многочисленным сотрудникам адаптировать принципы гражданского Кодекса Наполеона для применения их в российском законодательстве. В марте того же года упоминалось о первых освобожденных в России «вольных хлебопашцах» (которые смогли выкупить долги одного помещика из Воронежской губернии), в апреле – о поездке генерал-майора Николая Федоровича Хитрово для знакомства с европейскими образовательными учреждениями (Лагарп встречался и общался с ним на эти темы в 1803 году в Париже).

Но среди этого обилия славословий встречались детали, на которые Лагарп обращал внимание и которые его беспокоили. Так, совершенно неожиданной оказалась его реакция на принятие указа о «вольных хлебопашцах»: вместо горячего одобрения Лагарп встревожился, «ибо с трудом поверить мог, что тот, кто пример подал, чистые имел намерения». Действительно, граф С.П. Румянцев (который, по словам Лагарпа, «в либерализме не был замечен») предлагал эту меру именно в интересах дворянства, поскольку «многие помещики находят выгоды чрезвычайные увольнять лично крестьян из платы [то есть из подушного оклада. – А. А.], следственно уволили бы их охотно и целыми селениями, когда бы в том находили против продажи преимущество»[312]. По мнению Лагарпа, эту меру приняли поспешно, возбудили в обществе много толков, компрометирующих императора, и даже слухи о «предвестии революции». Между тем этот закон только тогда приведет к успеху, способствуя процессу отмены крепостного права, когда «все к этой мере подготовлено и отпуск на волю казался бы не чем иным, как упрощением способа управления»[313]. Как известно, в российских социально-экономических условиях первой четверти XIX века перевод крестьян в «вольные хлебопашцы» так и не получил широкого распространения, правительству не удалось создать выгодные для помещиков условия освобождения (на что, собственно, и надеялся Румянцев), а, следовательно, человеколюбивые намерения Александра I остались лишь на бумаге.

Увы, но то же самое относилось и ко многим другим аспектам реформ «идеального самодержца». Так, столь широко воспеваемые в прессе меры в области народного просвещения действительно привели к открытию в Российской империи нескольких новых университетов, ряда гимназий и училищ в губернских и уездных городах. Но Лагарп постоянно спрашивал Александра (и не получал ответа на свой вопрос) – а как обстоят дела с народными школами? Они так и остались лишь в планах, а ведь, по мнению швейцарца, именно на широкой сети учебных заведений для народа, а не на элитных высших школах, необходимо основывать образовательную систему, то есть начинать ее строительство с фундамента, с нижних уровней, а не сверху. То же касалось и деятельности Комиссии по составлению законов. Лагарп регулярно интересовался конкретными плодами ее работы, но не мог получить в ответ никаких сведений, что привело его к печальной мысли: члены Комиссии «все свои таланты на то употребили, чтобы большие деньги подольше получать», а императора попросту обманывали.

Но больше всего Лагарпа встревожили известия, пришедшие весной 1803 года из Сената и касавшиеся «инцидента», явившегося прямым следствием только что принятого указа от 8 сентября 1802 года о полномочиях Сената как высшего судебного и контрольного органа империи. В соответствии с этим указом Сенат воспользовался своим «правом ремонстрации», то есть выступил с протестом против одного из указов Александра I по Военному министерству (касавшегося обязательного характера военной службы для дворян в низших армейских чинах) как нарушавшего Жалованную грамоту дворянству[314]. Лагарпа чрезвычайно обеспокоило существование «сенатской оппозиции» по отношению к императору. Он всячески (как делал и в период своего пребывания в Петербурге) указывал ученику на необходимость сохранения твердой самодержавной власти для того, чтобы «творить добро», а также на слабость его министров, которые не в силах отстаивать подготавливаемые ими же самими решения.

За все это время Александр I два раза присылал Лагарпу ответные письма (от 26 октября 1802 и 7 июля 1803 года). Они призваны были успокоить учителя, заверить его, что реформы идут по плану и развиваются хорошо. При этом первое из них состояло всего лишь из нескольких абзацев, так что содержательным можно назвать второе письмо Александра, действительно весомое по объему, в котором весьма показательны не только те моменты, на которых останавливался российский император, но также и то, о чем он сознательно умалчивал. Александр достаточно подробно отвечал на какие-то мелкие вопросы из их переписки (назначение английского литературного корреспондента, подписка от имени императора на иностранные сочинения и др.), но важные сюжеты о российских реформах затрагивал лишь вскользь. Так, он с ходу опроверг недовольство Лагарпа по поводу назначения министром народного просвещения прежнего главы екатерининской Комиссии по учреждению училищ, графа Петра Васильевича Завадовского, которого Лагарп еще ранее в Петербурге обоснованно упрекал в лени и привычке к самоуправству. Но главное, царь совершенно уклонился от обсуждения с учителем «сенатского инцидента», сославшись на то, что Лагарпу его представили в неверном свете (хотя, как показывает переписка, информация об этом инциденте у Лагарпа была в значительной степени точной).

Таким образом, внешне в отношениях учителя и ученика в 1802–1803 годах продолжали царить гармония и единство, но уже в этот период возникновение «острых» вопросов в переписке показывало, что Лагарп способен отмечать и задевать в своих письмах действительно болевые точки реформ Александра I. Российский император в свою очередь, хотя и мог бы извлечь из этого пользу, видимо, не готов был отвечать учителю со всей открытостью и откровенностью, предпочитая сглаживать углы и продолжая лишь заверять швейцарца в своей неизменной признательности и уважении.

Частично это проявилось и в вопросах внешней политики, где в те же годы назревали серьезные перемены.

Наблюдая за Наполеоном

Как уже говорилось, одним из побудительных мотивов, которые привели Лагарпа в 1801 году в Петербург, явилось желание сблизить Александра I и Наполеона – двух людей, от которых, по мнению швейцарца, зависела тогда судьба всей Европы и развитие в ней «либеральных идей». Несмотря на всю сомнительность этого предприятия с точки зрения большой европейской политики начала XIX века, попытка Лагарпа была вполне искренней, хотя русским дипломатическим корпусом однозначно интерпретировалась как подтверждение подозрений в том, что Лагарп прибыл в Россию в качестве «агента Бонапарта»[315].

Возвращаясь обратно во Францию, Лагарп во исполнение своих намерений предложил Александру передать с ним личное письмо для первого консула. И царь действительно вручил своему наставнику непосредственно перед его отъездом короткое послание (от 7/19 мая 1802 года), где выражал Наполеону «дружеские чувства» и искреннюю надежду «установить самое близкое согласие между двумя правительствами и устранить все, что могло бы повредить этому согласию». Лагарп надеялся, что такое письмо поможет длительному «поддержанию мира в Европе», а также распространению «просвещения и свободных учреждений»[316].

Из Франции Лагарп хотел иметь возможность и дальше сообщать Александру важные внешнеполитические известия, причем для тайных донесений предусмотрел даже два вида специальных шифров. Названный «агентом Бонапарта» в Петербурге он, по сути, хотел стать «агентом русского царя» в окрестностях Парижа – и действительно, значительная часть его переписки с Александром I содержала серьезные размышления о европейской политике, в которых за точку отсчета Лагарп принимал именно позицию России и ее государственную пользу.

Такие размышления естественно сосредотачивались вокруг фигуры Наполеона. Но если в момент гельветической революции у Лагарпа по отношению к нему присутствовала определенная доля восхищения, то в переходный период от консульства к Французской империи мнение царского наставника принципиально изменилось.

Сперва Лагарп, как и многие в Европе, был увлечен фигурой «освободителя народов» – разящего оружия революции, которое на штыках приносит идеи Просвещения другим нациям. Но после того, как в 1800 году он был принят Наполеоном в Мальмезоне с холодностью и, хуже того, «с оттенком грубости», это раскрыло, наконец, Лагарпу глаза на истинные мотивы, которыми диктовалась политика первого консула относительно Швейцарии. Речь меньше всего шла о защите революционных преобразований, но скорее – о гарантиях стабильности и контроля за страной, прикрывающей альпийские перевалы, а также о требованиях содержать (в качестве вассального государства) французские войска на своей территории.

Летом же 1802 года успешное воплощение плана Бонапарта по сохранению за собой пожизненных полномочий первого консула окончательно убедило Лагарпа в порочности амбиций последнего и в невозможности установить длительное согласие между ним и российским императором. «Всякий задушевный союз между этими двумя людьми мне отныне кажется невозможным. Открытость, умеренность, либеральные и филантропические идеи одного сопрячь невозможно с двуличностью, безмерным честолюбием и нелиберальными идеями другого», – писал Лагарп в июле 1802 года[317]. Именно поэтому после прибытия в Париж он отказался передавать Бонапарту то самое личное письмо, которым царь снабдил Лагарпа при отъезде из Петербурга.

Обличая теперь «нового Карла Великого», который грезит исключительно о том, чтобы стать родоначальником новой династии, упрочить свою власть «на обломках свободы» и включить в состав «империи галлов» как можно больше народов и провинций, Лагарп не раз предупреждал Александра I об опасности недооценивать «аппетиты» первого консула. В частности, по совету швейцарца царь прочел и полностью одобрил запрещенную французской цензурой брошюру Камилла Жордана «Об истинном смысле национального голосования о пожизненном консульстве».

Такие критические мысли не могли не совпадать с собственными ощущениями российского императора в адрес Наполеона. Но было и существенное различие – Лагарп никогда не призывал царя к началу войны, тогда как Александр I пошел на открытую конфронтацию с самозванным правителем Франции, от которой по мысли Лагарпа можно было бы удержаться. Уже в первом своем письме, отправленном после расставания с Александром I, прозвучала фраза, которую дальше, подобно рефрену, швейцарец будет постоянно повторять царю: «Политика первого консула приведет, кажется мне, к новым столкновениям. Как бы там ни было, интерес России в том состоит, чтобы выжидать и ни против правительства французского, из кого бы оно ни состояло, ни против прочих держав ничего не предпринимать такого, чем себя компрометировать можно»[318].

Таким образом, наставник Александра I, с одной стороны, прекрасно отдавал себе отчет в агрессивности политики Наполеона в Европе, но, с другой стороны, надеялся, что Россия в силу географической удаленности (а также благодаря своим огромным ресурсам, территории, политическому авторитету) сможет длительное время оставаться недосягаемой, свободной от вовлечения в европейские дипломатические споры и сохранять мир, столь нужный стране и лично Александру I для проведения намеченных им либеральных реформ, в которых Лагарп принимал такое живое участие.

Эта позиция разделялась многими в окружении российского императора, тем более что в марте 1802 года, был подписан так называемый «вечный мир» – Амьенский договор между Англией и Францией, после заключения которого в Европе больше не осталось стран в состоянии войны, а, значит, десятилетие непрерывных кровопролитных боев с участием стран Первой и Второй антифранцузской коалиции подошло к концу. Однако Александру не удалось сохранить внешнеполитическую линию, обеспечивавшую неучастие России в новых конфликтах.

Камнем преткновения стал Германский вопрос, то есть проведение новых границ внутри Священной Римской империи, в котором должны были участвовать и Франция, и Россия, взявшие на себя еще в 1779 году гарантии соблюдения этих границ. В июне 1802 года дипломатами обеих стран был согласован такой план переустройства Германии, от которого больше всего выигрывали интересы Наполеона. Александр I утвердил этот план, хоть и понимал, что он «не совсем отвечает видам России» – но эта сознательная уступка Бонапарту была принята ради скорейшего и успешного завершения дел по переустройству Германии, «желая дать Франции новое доказательство своих миролюбивых намерений»[319]. Тем самым стороны действительно избежали углубления споров и разногласий, но в то же время Россия допустила резкое усиление влияния Франции в ряде государств Южной и Западной Германии.

Именно это больше всего не нравилось Лагарпу, который в письмах к Александру I в конце 1802 и начале 1803 года подчеркивал утрату в данной ситуации немецкими князьями самостоятельности, их «раболепство» перед Наполеоном: «Разумеется, нуждалась Германия в переустройстве; но нынче предана она безгранично тому исполину, который вплоть до швейцарских гор раскинулся, и ни на одного из ее князей Вы положиться не можете, ибо не способны ни одного из них защитить должным образом»[320].

Критику Лагарпа вызвал и личный дебют Александра I на международной арене. В конце мая – начале июня 1802 года император выехал на встречу с прусским королем Фридрихом Вильгельмом III, и оба монарха провели военный смотр в Мемеле, на границе двух стран. В тот момент прусская политика непосредственно следовала в русле Наполеоновской Франции, и тем не менее Александр I заключил с Фридрихом Вильгельмом III тесный дружеский союз. Впрочем, какая именно политическая повестка обсуждалась в Мемеле в перерывах между взаимными излияниями дружбы и военными парадами, точно неизвестно, но Лагарп был уверен, что именно там Александр I согласился на значительное увеличение территории Пруссии, предложенное Францией. Швейцарец сожалел, что его ученик, по сути, пошел здесь на поводу у Наполеона, не видя в том выгод ни для Германии в целом, ни для России. И действительно, зависимость Пруссии от Франции в территориальном вопросе прочно удерживала первую от вступления в Антинаполеоновские коалиции вплоть до середины 1806 года, и Александру I в эти годы пришлось «раздваиваться» между своими дружескими чувствами к королю и фактическим отношением к Пруссии как к стране из противоположного лагеря. Одновременно и сама Пруссия, уверившись, что Россия одобрит любые ее действия, далее не смущаясь подыгрывала Наполеону.

Все это быстро проявилось в ходе обострения ситуации в Европе весной и летом 1803 года в связи с началом нового англо-французского конфликта. Очевидной новой задачей российской внешней политики становилось сдерживание Франции, которая в борьбе с англичанами могла еще больше упрочить свое влияние в Германии, вопреки интересам России. Но миротворческие усилия Александра I в первые месяцы конфликта не принесли никаких результатов. Царь безуспешно пытался предложить свое посредничество в решение спорного между Англией и Францией вопроса о Мальте, одновременно добиваясь от Наполеона гарантий нейтралитета немецких владений, принадлежавших английскому королю – курфюршества Брауншвейг-Люнебургского (Ганновер). Дипломатические проволочки (и в том числе позиция Пруссии, надеявшейся округлить свою территорию за счет этих земель) позволили французским войскам в июне 1803 года беспрепятственно захватить Ганновер. А это уже серьезно затрагивало российские интересы, поскольку создавало угрозу военных столкновений в устьях рек, текущих по Германии и впадающих в Северное и Балтийское моря, где располагались города Гамбург, Бремен и Любек, через которые шла основная торговля России с Западной Европой. Для защиты германского побережья в российской Коллегии иностранных дел в августе 1803 года был разработан план военной операции, включавший высадку при поддержке Дании 40-тысячного русского корпуса в Шлезвиг-Гольштейне[321].

С началом новой войны в Европе Лагарп в письмах к Александру сперва пытался проявить «объективность» – желал победы «тому, кто прав» и умеренно выступал в поддержку Англии как «единственной державы, которая способна Францию сдержать», а также за защиту соседей Франции от ее посягательств. Именно в этот момент Александр I решил развернуто ответить наставнику: в письме от 7 июля 1803 года он подробно высказал свои мысли о правителе Франции. Они, конечно, отражали многое из того, что уже было написано в отношении последнего Лагарпом, но с существенной разницей: суждения Лагарпа были мнениями частного человека, а то, что пишет Александр I – мнением самодержца огромной империи.

Сколь ни удивительно для царя, но основной упрек Александра в адрес Бонапарта относится к его монархическим устремлениям. «Касательно первого консула, любезный друг, изменил я мнение свое, как и Вы; лишь только сделался он консулом пожизненным, завеса пала. С тех пор пошли дела все хуже и хуже. Для начала сам лишил он себя прекраснейшей славы, какая смертному доступна и какой единственно ему недоставало, – доказать, что действовал он не из личных видов, а исключительно ради счастья и славы отечества и в согласии с конституцией, которой сам присягнул на верность, по прошествии десяти лет власть свою другому передать. Вместо этого предпочел королевским дворам подражать, а конституцию родной страны попрал. Теперь сделался он знаменитейшим из тиранов, какие истории известны»[322].

Признание Александра I фиксирует, что его отношение к Наполеону серьезно изменилось между серединой 1802 и серединой 1803 года. За этот период российским императором было накоплено уже достаточно дипломатических неудач, которые тот не скоро забыл. И теперь он внутренне готов к столкновению, ибо последняя фраза, объявлявшая Наполеона «знаменитейшим из тиранов», с точки зрения идей Просвещения почти автоматически означало только одно – готовность борьбы с тиранией.

Свой вклад в то, что Александр I признал в Наполеоне тирана, внесло и развитие в 1802–1803 годах Швейцарского вопроса, за которым царь также наблюдал глазами Лагарпа.

В сентябре 1802 года Гельветическая республика рухнула, пав жертвой гражданской войны. Лишь вмешательство Наполеона смогло остановить дальнейшие столкновения: в прокламации из Сен-Клу от 30 сентября, обращенной к погруженному в хаос гельветическому правительству, первый консул объявлял о неспособности швейцарцев разрешить внутренний конфликт собственными силами и предлагал услуги посредника. Он призывал их послать делегатов в Париж на Консульту, где была бы разработана новая федеральная конституция, а также новые конституции отдельных кантонов. Сторонники унитарного государства сразу приняли это приглашение, «федералисты» же – с изрядной долей колебаний, но и те и другие надеялись, что Бонапарт поддержит именно их систему.

Для Лагарпа сама идея посредничества первого консула была совершенно не приемлема. Поэтому немедленно после получения текста прокламации из Сен-Клу Лагарп поспешил исполнить свой долг как «последнего представителя легитимной власти» Швейцарии, каковым он себя считал. В этом качестве 4 октября 1802 года он отправил официальное письмо Александру I, призывая того выступить посредником в урегулировании конфликта. Однако – и это весьма характерно для их отношений в целом – Александр I никак не прореагировал на это обращение, не желая создавать себе в тот момент лишние политические проблемы.

Делегированный затем на Консульту кантонами Берн, Цюрих и Цуг, Лагарп стал единственным из бывших представителей власти Гельветической республики, который отклонил это приглашение (впрочем, родной для Лагарпа кантон Во отказал ему в избрании; «я оказал им слишком большие услуги», – с горькой иронией писал он в мемуарах[323]). Лагарпу в собственных глазах казалось унизительным заседать в Париже, чтобы получить из рук Наполеона новую швейцарскую конституцию: он счел себя «слишком гордым, слишком независимым чтобы участвовать в сборище, созванном при столь пагубных предзнаменованиях»[324]. К тому же он все еще полагал себя связанным прежними функциями в качестве члена Директории, которые, как он объяснял публично, с него до сих пор не сняты по закону, путем народного волеизъявления. Эти мотивы отказа раздражили французское правительство, которое, по словам Лагарпа, «усмотрело в них элементы оппозиции» и установило полицейскую слежку за парижским жилищем Лагарпа, где тот принимал швейцарских делегатов.

Итоги работы парижской Консульты разочаровали унитариев. Новая швейцарская конституция – Посреднический акт от 19 февраля 1803 года, вышедший из-под пера Наполеона (предоставившего делегатам право вмешиваться лишь в кантональные конституции) – учредила гибридную систему, сочетающую элементы и прежней конфедерации отдельных кантонов, и федеративного государства. В то же время первый консул отклонился и от линии федералистов, сохранив завоевания революции (равенство кантонов между собой, буржуазные свободы и т. д.). Позиция Наполеона была продиктована исключительно его желанием прочно утвердить Швейцарию на отведенном для нее месте в его европейской системе. Наполеон всегда считал для себя необходимым господствовать на альпийских перевалах, ведущих в Италию и служащих естественным оборонительным бастионом для Франции: «Мне необходимо иметь по ту сторону всей границы, которая охватывает Франш-Конте, правительство устойчивое и твердое, дружественное Франции; вот первый наказ, который я принял»[325].

Таким образом, Лагарп вовсе не ошибался в оценках, когда писал, что его страна будет обречена на положение «скромного спутника большой кометы», то есть Франции. Царский наставник изобличал режим, установленный Посредническим актом, в его «реставрационном» характере, то есть в том, что он в отдельных чертах возвращался к учреждениям и отношениям в Швейцарии «старого режима». Избранный в апреле 1803 года в Большой совет Во, Лагарп отказался участвовать в новых органах власти своего кантона[326]. Он даже не собирался постоянно жить в Швейцарии, хотя теперь и мог проводить там по несколько недель наездами, по разным поводам.

Отчетливо отчуждая себя от того порядка, что установился у него на родине с февраля 1803 года, Лагарп в то же время не переставал интересоваться швейцарскими делами, которым посвящал много времени. В частности, он упорно пытался убедить Александра I не признавать Посреднический акт. Его письменное сообщение с царем становилось все более рискованным, и это притом что недавнее возвращение Лагарпа из Петербурга автоматически усиливало недоверие и подозрения на его счет. Письма к царю отправлялись им не по обычной почте, но через торговые дома «под видом коммерческой переписки», или с оказией, то есть через путешественников, которым он мог полностью доверять.

Однако надежда Лагарпа на то, что Александр I выскажет неодобрение Посредническому акту и, вообще, будет открыто вмешиваться в швейцарские дела, была тщетной – для этого еще не сложились те условия, которые возникнут десять лет спустя, накануне и в период Венского конгресса. Тем не менее Наполеон помнил о заинтересованности российского императора, и возможно именно это удерживало его от полного поглощения швейцарского государства, каковая участь постигла Цизальпинскую и Батавскую республики (в 1805 году преобразованные в королевства во главе с родственниками Наполеона), а также другие небольшие итальянские республики, присоединенные в конечном счете к Французской империи. В рамках Наполеоновской Европы одна лишь Швейцария смогла сохранить республиканское устройство.

Обсуждая швейцарский вопрос в письмах к царю, Лагарп даже допускал мысль, что если бы Александр и Наполеон могли договориться о совместном урегулировании судеб Швейцарии, то Лагарп согласился бы служить новому режиму. Но первый консул предпочитал действовать в одиночку и самому пожинать все плоды. Так постепенно в глазах Лагарпа облик Наполеона менялся, проявлялась его «натура завоевателя». В то же время еще летом 1803 года Лагарп не мог скрыть восхищения по поводу государственных качеств Бонапарта, в особенности его решительности, дух которой мог бы в чем-то перенять Александр I: «Человек сей наделен неутомимой жаждой деятельности и редкостной энергией. Решения принимает стремительно, никто их ни предугадать не может, ни на них повлиять. Могу даже поверить, что желает он от всей души процветания Франции. <…> Осуждая, и справедливо, все стремления первого консула свою династию утвердить, деспотизм укрепить и народ, им презираемый, унизить окончательно, не могу я, однако, не отдать должное расторопности его, энергичности и привычке действовать самолично»[327].

Оставив на некоторое время столь болезненные для Лагарпа наблюдения за укреплением власти Наполеона в Европе, упомянем о его контактах с другими политическими деятелями. В конце сентября 1802 года имение Плесси-Пике посетил Томас Эрскин, один из лидеров партии вигов в английском парламенте (которому в 1806–1807 годах предстояло занимать пост лорда-канцлера). Его интересовали рассказы Лагарпа об Александре I, и швейцарец решился показать парламентскому оратору письмо, написанное ему императором сразу после восшествия на престол, в мае 1801 года. «Сделало это эффект точь-в-точь как в театре. Пока Эрскин письмо читал, грудь его вздымалась сильно, а по щекам катились крупные слезы. “О! – сказал он мне в волнении, – теперь я Вам верю; это письмо надобно выбить золотыми буквами”. Такие слова, сказанные иностранцем, который сам по себе велик и независим, дорогого стоят» – так потом описывал Лагарп произошедшее Александру[328].

По сути царский наставник поставил себе задачу своими личными связями всячески продвигать представления об искренности и чистоте либеральных устремлений российского императора. Он заботился о «соединении благородных душ» в политике, и именно так следует воспринимать его усилия по налаживанию переписки между Александром I и Томасом Джефферсоном. Свое желание их познакомить Лагарп высказал Александру еще в октябре 1802 года, на что император откликнулся в июле 1803-го полным согласием, и тогда швейцарцу удалось через одного из своих американских знакомых в Париже (Джоэля Барлоу, который вел от имени правительства переговоры о покупке Луизианы) отправить за океан вести об уникальных личных качествах Александра I и его расположении к политике США по защите свободы и прав человека. В июне 1804 года американский президент Т. Джефферсон направил Александру I дружественное письмо, которое послужило началом их личной переписки, поддерживавшейся вплоть окончания президентского срока Джефферсона в 1809 году, когда были установлены официальные дипломатические отношения между Россией и США.

Таким образом, преодолев немало трудностей, Лагарп воссоединился со своим учеником вскоре после его воцарения и горячо желал быть полезным ему и всей России. Его стремление оставалось неизменным и после возвращения во Францию, хотя теперь оно осложнялось непрерывно обостряющейся обстановкой в Европе, противостоянием Александра и Наполеона – конфликтом, которого Лагарп так надеялся избежать, но тщетно.

Глава 6

Разделенные войной

(1804–1813)

Накануне столкновения

Весной 1804 года первый консул гражданин Бонапарт превратился в Наполеона I, императора французов. И в переписке Лагарпа даже те его черты, которые прежде вызывали хвалебные отзывы, оценивались теперь как недостатки «человека, привыкшего всем жертвовать ради достижения собственных целей, никогда не умерявшего ни безмерного тщеславия своего, ни неутомимого пыла, человека, не знающего ни сомнений, ни привязанностей, ни чувств, какие порой самых прославленных тиранов останавливали» (16 июля 1804 года)[329].

Отныне Лагарп чаще всего сравнивает Наполеона с римским императором Тиберием – непобедимым стратегом, искусным законодателем, известным быстротой исполнения своих намерений, но также и жестокостью; тем Тиберием, которого Лагарп уже однажды описывал юному Александру на их занятиях по истории как «деспота вне морали, чуждого проявлениям человеческих чувств»[330].

От деспотизма до тирании остался лишь один шаг, и в глазах Лагарпа он был сделан Наполеоном в марте 1804 года, когда тот отдал приказ о похищении, а затем расстреле одного из принцев крови – Луи Антуана де Бурбон-Конде герцога Энгиенского. Французские жандармы не только устроили операцию против принца из Дома Бурбонов, но и провели ее на земле немецкого курфюршества Баден (которым в то время еще правил дед российской императрицы!), нарушив его суверенитет.

Реакция Александра I на эти события дала ему возможность во всеуслышание провозгласить принципы, которыми он руководствуется во внешней политике: незыблемость международного права и территориальной целостности государств, поддержание мира и спокойствия в Германии. В российской ноте, представленной 6 мая 1804 года Рейхстагу в Регенсбурге, Александр I демонстрировал, что Россия строго следует своим посредническим обязательствам, подтвержденным здесь же всего лишь чуть более года назад, тогда как Франция их грубо нарушает, и такое попрание ею прав государств и «оскорбление достоинства Германской империи» не должно для нее пройти «беспрепятственно и безнаказанно»[331].

Лагарп немедленно и остро среагировал на эту ноту Александра I, хотя донести до него свое мнение смог только спустя два месяца, уже покинув территорию Франции. Если царственному ученику нужно было громогласно заявить о своих принципах, то его учитель призвал на помощь практическое мышление – что делать дальше? В свете этого вопроса Лагарп и сформулировал главный упрек Александру: «Не вручать нот, не имея наготове двухсот тысяч человек, способных немедленно добиться их исполнения» (16 июля 1804 года). Если же эти средства не готовы, то войны надо избегать, и тем более сейчас: «Не пристало России одной вперед выдвигаться для защиты территории германской, когда глава Империи и князья ее, нуждающиеся куда сильнее в защите, остаются безразличны» (9 августа 1804 года).

По мнению Лагарпа, призвав Рейхстаг к защите достоинства Германии, Россия уже выполнила свои перед ним обязательства. Сам же Рейхстаг вряд ли дальше способен на какие-либо существенные действия против Франции, поскольку составляющие его государства находятся в глубокой зависимости от Наполеона («Слишком хорошо знаю я страхи и смятение государей с правого берега Рейна, чтобы хотя на простые знаки несогласия с их стороны рассчитывать», – писал Лагарп).

И действительно, обсуждение германскими депутатами российской ноты вначале затянулось (в чем свою негативную роль сыграла Пруссия), а затем было прекращено из опасения «нежелательных последствий» для мира в Европе. Но Александр I и не собирался дожидаться официальной реакции Рейхстага. 12 мая 1804 года российский поверенный в делах в Париже Петр Яковлевич Убри передал официальную ноту Александра I французскому правительству, в которой император повторял свои формулировки: о нарушении Францией международного права, о возникшей угрозе для «безопасности и независимости» как для Германии, так и для Европы в целом. Царь требовал от Франции принять «действенные меры», чтобы «успокоить все правительства» европейских государств. Министр иностранных дел Франции Ш.М. Талейран 16 мая ответил не менее резкой нотой, где позволил себе выпады в адрес российского императора, фактически оскорбляя его намеком на то, что убийство Павла I, «замышленное англичанами», произошло при попустительстве Александра[332]. 17 мая из Петербурга был отозван французский посол, а 18 мая Наполеон принял титул императора, который ставил его в один ряд с монархами России и Священной Римской империи, что последними не могло не восприниматься как новое оскорбление. Полный разрыв отношений России и Франции стал реальностью.

Отметим, насколько серьезно эти события повлияли на положение Лагарпа. В начале 1804 года парижская полиция занималась выявлением обширного политического заговора. Его главные участники во главе со знаменитым вождем шуанов Жоржем Кадудалем обвинялись в подготовке покушения на Наполеона и в получении помощи от врагов Франции – в первую очередь от Англии, но в тайной поддержке заговора подозревали даже российское посольство в Париже[333]. Поиск заговорщиков шел повсюду, обыски и аресты изменили атмосферу французской столицы, что немедленно почувствовал Лагарп. Он не мог не понимать, что в случае дальнейшего ухудшения отношений между Россией и Францией его пребывание в Париже становится весьма рискованным. Принимаясь писать царю в день сразу после расстрела герцога Энгиенского, 21 марта, Лагарп делился с Александром I планами отправиться в путешествие, чтобы провести осень и зиму в Италии (он уже опасался писать царю из Франции откровенно – поэтому данное письмо было наполнено аллюзиями, которые должны были указать Александру на всю тяжесть положения, в котором Лагарп себя ощущал). В мае 1804 года, когда пришли известия о разрыве отношений между Францией и Россией, ситуация для Лагарпа еще более ухудшилась, и в начале июня он спешно покинул Париж.

Формально ему был предписан курс лечения на водах в Саксонии. Лагарп поселился на некоторое время в Тарандте близ Дрездена – одном из излюбленных курортов немецких романтиков и французских эмигрантов. Оттуда учитель отправил Александру I несколько очень пространных писем со своими оценками политической ситуации в Европе. Тон этих посланий резко отличается от тех, что он ранее посылал из Франции. Во-первых, Лагарп теперь может писать открыто, не опасаясь наполеоновской полиции, во-вторых, он проникается всей мерой опасности, нависшей над Александром I. Уже в первых письмах он подчеркивал, что, по его мнению, Наполеон ненавидит российского императора за его последние дипломатические шаги, и с этой ненавистью теперь надо считаться. Но в своем «благородном возмущении» Александру I ни на кого опереться – и особенно нельзя рассчитывать на немецких князей, которые давно уже «раболепствуют» перед Наполеоном. Союзы с ними только вредны для России. Да и вступившись за «честь Германии», Россия действует не вполне последовательно, ведь до этого она публично не возражала против оккупации Ганновера (Лагарп, конечно же, не знал о дипломатическом противодействии со стороны Пруссии по данному вопросу). А наилучшим выходом было бы вообще отказаться от российских обязательств в адрес Священной Римской империи, сказав князьям: «России в вас никакой нужды нет; раз вы сами о себе не печетесь, не станет и она об вас печься и оставляет за собой право влияние свое использовать в то время и в том месте, когда и где ей будет угодно» (16 июля 1804 года).

Лагарп и дальше доказывает Александру, что ему нет никакой пользы выступать с принципиальных позиций, быть «арбитром Германии». Так, на возможный контраргумент, что тем самым император должен защищать интересы своих немецких родственников, Лагарп отвечает вызывающей по прямоте фразой: «Императору Российскому самым драгоценным родственником приходится русский народ, чьи интересы не может он подчинять интересам государей или государств иностранных, которые помышляют только о собственной своей выгоде или мелких своих страстях, а об уважении к главе Российской империи и не думают. Слишком долго Россия о своих интересах забывала и занималась исключительно делами князей немецких; пора ей о себе подумать» (7 августа 1804 года).

Это, вообще, одна из ключевых фраз в аргументации Лагарпа, который заклинал Александра: Россия должна заботиться прежде всего о себе, о своих внутренних реформах и улучшениях жизни народа, а не приносить все это в жертву внешнеполитическим интересам.

Не случайно Лагарп многократно упоминал в письмах, каких успехов, и притом за короткое время, добился Наполеон во внутренних делах, создав новое законодательство, укрепив экономику и финансы. Впрочем, будущее Франции напрямую зависит от успеха или провала ее военных действий, и швейцарец с поразительной проницательностью рисует картину захватнических планов Наполеона на годы вперед. Так, не укрылась от Лагарпа его активизация в Балканском вопросе, где влиянию Франции противостоит сохранение русского гарнизона на Ионических островах (17 октября 1804 год). Оценки швейцарца полностью подтвердились, когда уже через год с небольшим в состав владений Наполеона была включена Далмация как плацдарм для укрепления на Балканах и давления на Турцию.

И тем не менее главным советом Лагарпа Александру I было – не идти на поводу у мнимых союзников (которые «только о том и мечтают, чтобы Вашими стараниями себя из затруднительного положения вывести», и «всегда готовы Вас предать, если им больше предложат»), избегать вступления в войну и не провоцировать наступления армии Наполеона на немецкие земли. Но если уж дело дойдет до сражений, то «бить скоро и сильно, наносить удары точные и решительные, время же для этого Россия должна выбирать сама, а не по чьей-либо указке» (18 сентября 1804 год).

Находясь в июле–сентябре 1804 года в Саксонии, то есть фактически на полдороге между Парижем и Петербургом, Лагарп был готов продолжить путь и лично прибыть к Александру I, чтобы удержать его от ложных шагов по вступлению в войну. Позже швейцарец укорял себя: «Совершил я ошибку, не стану спорить, когда в 1804 году не поехал в Санкт-Петербург и не воспользовался привилегией, мне Александром I данной, – правом во всякий час в его кабинет входить. Убедил я себя, что от писем моих больше толку будет, чем от моего присутствия»[334]. В то же время он понимал, что его новое появление при царском дворе (как, впрочем, и прежде) будет воспринято враждебно окружением императора, которое формировало внешнеполитический курс, резко не совпадавший с тем, что предлагал Лагарп. Решающую же роль в том, что Лагарп так и не отправился в Петербург, сыграло молчание Александра I. На письма с критикой российской дипломатии император никак не отреагировал (хотя ответ подразумевался, и Лагарп даже просил о нем), и это было важным знаком, что советы швейцарца не разделялись в Петербурге, и что, соответственно, его там вовсе не ждали.

Во второй половине сентября 1804 года Лагарп переехал из Саксонии в Швейцарию, где жил у матери в Ролле, а затем в Лозанне. Свое новое, сравнительно длительное пребывание на родине Лагарп, кроме прочего, пытался использовать и для поднятия «народного духа» соотечественников. Именно тогда им была переиздана с собственными комментариями брошюра, посвященная истории майора Давеля, о которой рассказывалось в Главе 2[335]. Брошюра содержала множество отсылок к событиям Гельветической революции и размышлений Лагарпа о политической ситуации в Швейцарии, которые были сочтены настолько резкими, что кантональные власти отдали приказ уничтожить весь тираж.

Жалуясь Александру на то, что пропускает целый сезон полевых работ в своем любимом Плесси-Пике, Лагарп тем не менее ждал определенного успокоения в политической атмосфере Франции: «До тех пор пока распри партий будут тлеть под пеплом, а правительство имперское расположено будет обрушивать гонения на всякого, кто его ревность или подозрения вызывает, воздержусь я от возвращения в Плесси-Пике, предпочту держаться подальше от Тиберия и его Сеянов. <…> Если же гроза разразится всерьез и долгая отлучка неизбежной станет, уеду надолго; ибо, как ни притягательна для меня жизнь в имении моем близ Парижа, слишком дорого заплатил бы я за эти наслаждения, когда бы пришлось ради этого отказаться от звания человека независимого и свободного» (письма от 9 августа и 21 октября 1804 года).

Вернуться в Париж Лагарп решился только в конце мая 1805 года. Новый политический режим во Франции к этому моменту упрочился настолько, что вчерашний республиканский правитель Наполеон Бонапарт без всякого стеснения решился объявить себя королем Италии, возложив на голову «железную корону лангобардов».

Тем временем Россия полным ходом шла по пути создания Третьей антинаполеоновской коалиции. Прежний план высадки русских войск в Шлезвиг-Гольштейне, о котором упоминалось в предыдущей главе, был забыт как слишком локальный. Готовилась большая война. Вопреки всем советам Лагарпа Александр I активно искал союзников, лично переписываясь с другими монархами Европы. Хотя царь так и не смог склонить к участию в коалиции Пруссию, зато в военный союз с Россией вступили Австрия, Швеция и Неаполитанское королевство. Состав коалиции вызвал бурное негодование у Лагарпа, который назвал его союзом «с глупцами и злодеями»: ведь не раз в письмах к Александру I он резко отрицательно отзывался о короле, виновном в массовых казнях в Неаполе в 1799–1800 годах, а также высмеивал короля Швеции, плетущего интриги против собственного правительства и во всем послушного своим фаворитам (письма от 9 августа и 9 сентября 1804 года, 18 марта 1806 года).

Большое значение Александр I и его окружение уделяли получению помощи со стороны Англии. В ноябре 1804 года в Лондон был послан один из бывших членов Негласного комитета Н.Н. Новосильцев с тайной миссией обсудить английские субсидии и военную поддержку при вступлении России в войну с Францией. Миссия Новосильцева подготовила официальное заключение в Петербурге 11 апреля 1805 года русско-английского союза – союза, против которого Лагарп еще год назад предостерегал Александра I, считая, что Англия «переложит на Россию часть ответственности за свои собственные заблуждения, а то и в жертву принесет, как не раз с континентальными державами поступала» (9 августа 1804 года). Такие противоречия подтверждали правоту ощущений Лагарпа: если бы он прибыл в Петербург, то столкнулся бы не только с противодействием со стороны вельможных сановников (его старых врагов из круга канцлера графа Александра Романовича Воронцова), но и со стороны «молодых друзей» императора.

Тем временем собранная Наполеоном в лагере под Булонью, на берегу Ла-Манша, «Великая армия» готовилась к переправе в Англию. Последней надеждой на мир оставались намеченные на июль 1805 года переговоры в Париже, для участия в которых в качестве представителя Александра I выехал все тот же Новосильцев[336]. В Берлине он сделал остановку и здесь получил известия о новых аннексиях Наполеона в Италии[337]. 28 июня / 10 июля 1805 года он оставил прусскому министерству иностранных дел ноту для передачи французскому правительству (которое в результате узнало о ней из публикаций в газетах), а сам вернул паспорта для въезда во Францию, объявив об отказе от всяких переговоров. В ноте протеста Новосильцев позволил себе резкие выпады в адрес Бонапарта (не признавая за ним никаких титулов) и утверждал, что новое попрание им международного права не дает никакой надежды на заключение с ним договоренностей о восстановлении мира в Европе на справедливой основе[338].

Лагарп всегда приписывал Новосильцеву и его берлинской ноте роковую роль в развязывании последующей войны, хотя на самом деле тот заранее согласовал все свои шаги с Александром I, а почва для Антинаполеоновской коалиции последним уже давно была подготовлена. Скорее, именно для самого Лагарпа эта нота «открыла глаза» на истинное направление внешней политики, которое выбрал его ученик, и доставила немало горьких минут, ибо швейцарцу «не составило труда предвидеть губительные последствия сего поступка для России». Лагарпа особенно возмутил тон дипломатического документа, что позволило и французской стороне столь же безапелляционно ответить «обвинениями на обвинения» (действительно, в ответной ноте от 8 августа 1805 года Талейран упрекал саму Россию в агрессивных планах в Азии и на Балканах, а также в том, что ее вмешательство в европейские дела «поддерживает ненависть» и «воспламеняет страсти»). К тому же отказ от мирных переговоров показал готовность России и ее союзников к началу боевых действий. Чтобы предупредить их, Наполеон должен был первым нанести удар, застав противника врасплох. Именно этим диктовалась ускоренная переброска «Великой армии» из Булони на Верхний Дунай для действий против австрийцев[339]. Тем самым нота Новосильцева (и стоявшая за ней позиция Александра I) фактически спасла Англию от возможного десанта Наполеона – спасла ценой последующих сокрушительных поражений в начавшейся войне, как это и предсказывал Лагарп.

От Аустерлица до вторжения Наполеона в Россию

Военные неудачи России в 1805 году Лагарп воспринял очень болезненно.

Сразу после получения новостей о сражении под Аустерлицем он послал Александру I короткую записку, в которой сообщил, что готов немедленно приехать к нему: «Пока были Вы благополучны и всемогущи, считал я себя обязанным жить вдали от Вас и отсюда Вам желать счастья. Нынче Вы в беде, и Ваш верный старый друг хочет с Вами невзгоды разделить. Слушайся он одних лишь указаний своего сердца, был бы уже несколько недель назад подле Вас, однако два с половиной года молчания Вашего подсказывали ему со всей отчетливостью, что враги истины сумели в конце концов намерения и мнения его очернить» (8 декабря 1805 года).

Действительно, швейцарцу трудно было смириться с тем, что Александр I так долго ему не отвечает и, судя по всем поступкам, пренебрегает его советами. Все это вызывало его желание противодействовать, пробиться сквозь враждебные барьеры к любимому ученику. Он просил у Александра возможности объясниться откровенно, для чего необходимо его личное присутствие в России. Ради осуществления этого желания Лагарп был готов продать имение и навсегда покинуть Францию, перевезти семью в Швейцарию и оттуда немедля отправиться в Петербург, причем обещал устроить весь переезд быстро и «без огласки», чтобы не дать недоброжелателям повода для толков (10 июля 1806 года).

Но Александр молчал. Для Лагарпа это было явным знаком немилости: «Злые люди сумели вычеркнуть из Вашего сердца старого друга, который Ваше доверие использовать располагал для защиты правил истинных либо для того, чтобы Вам правду открывать» (18 марта 1806 года).

Тем не менее он не переставал искать случая принести пользу России и ее императору. Такая возможность представилась в июле 1806 года, когда в Париж прибыл П.Я. Убри (уже бывший здесь российским поверенным в делах в 1803–1804 годах) на мирные переговоры с участием английских и французских дипломатов. В Париже Убри сразу же посетил Лагарпа, сообщив, что действует «по предписанию императора», и посвятив швейцарца в цели своей миссии.

Лагарп принял российского дипломата «дружелюбно и доверчиво»[340], хотя попенял потом Александру I, что его посланец не предъявил никакой бумаги от имени императора перед тем, как посвящать в подробности переговоров, а ведь «подобные приказания надлежало бы давать исключительно на письме» (23 июля 1806 года). На самом же деле, перед отъездом из Петербурга Убри должен был получить от Александра I письмо для Лагарпа, но так и не дождался этого (о чем сам Убри упоминал в переписке с Министерством иностранных дел). Проблема, видимо, заключалась в статусе Убри, который имел довольно невысокий ранг по ведомству иностранных дел и, соответственно, не наделялся большими полномочиями (для того, чтобы подписанные им документы можно было легко аннулировать). Его отправка в Париж показывала, что Александр I не относился тогда серьезно к переговорам о мире. Император твердо был настроен на продолжение войны и создавал новую коалицию, к которой как раз в июле 1806 года ему, наконец, удалось привлечь Пруссию[341].

Не ведая об этих тонкостях, Лагарп всерьез отнесся к миссии Убри. Он всячески сочувствовал молодому дипломату, который из-за удаленности от России не имел возможности получать своевременные инструкции и фактически оказался один на один с французским кабинетом (а от англичан не получал никакой помощи). Глава наполеоновской дипломатии Ш.М. Талейран использовал грубый нажим, чтобы добиться от Убри скорейшего подписания бумаги о мире. Лагарп советовал тому затягивать процедуру, ссылаясь на плохое здоровье, но этого не получилось: 20 июля договор был подписан. В целом он был продиктован французской стороной, хотя Убри удалось добиться ряда уступок в пользу России – главной из них было сохранение русского гарнизона и флота на Ионических островах. В то же время французы отказались выводить войска из Далмации, но настаивали на том, чтобы русская экспедиция покинула соседнее черногорское побережье (Котор), и уже после завершения этого соглашались начать вывод своей армии из Северной Германии, где та блокировала русскую торговлю.

Тем не менее договор был не так уж плох. Он позволял России практически без потерь вернуться на те позиции, которые у нее были перед вступлением в войну. Именно в таком качестве Лагарп оценил подписанный договор достаточно высоко, назвав «коротким перемирием», которое даст России возможность собраться с силами, «переустроить то, что в переустройстве нуждается, ускорить приготовления чересчур запоздавшие» (21 июля 1806 года). Всем этим задачам позже будет отвечать Тильзитский мир 1807 года. Анализ Лагарпа как бы опередил время на целый год, с той важнейшей разницей, что, если бы Россия заключила мир на указанных условиях в 1806 году, то не приняла бы на себя никаких невыгодных для нее дополнительных обязательств в пользу Франции.

Однако швейцарец не полностью был уверен в том, как воспримут его мнение в Петербурге – именно по этой причине он написал отдельное письмо (23 июля), передав его по собственным каналам без участия Убри. В нем он подчеркнул, что тот самостоятельно вел все переговоры, а Лагарп не оказывал на него никакого существенного воздействия и, вообще, в новом договоре «не участвовал ни прямо, ни косвенно». Думается, что эти его оправдания пришлись ко времени: в Петербурге привезенный Убри договор дезавуировали как не отвечающий российским интересам (а Лагарпа, естественно, могли бы обвинить, что он содействовал подписанию «плохого трактата»). Вскоре началась война Четвертой коалиции.

В целом эта история не способствовала «потеплению» отношений Лагарпа и Александра I. Получив в качестве реакции из Петербурга очередное молчание, которое могло свидетельствовать о недовольстве, Лагарп и сам замолчал более чем на год (впервые с момента своего расставания с Александром), ограничившись лишь кратким поздравлением того с рождением дочери, отправленным под новый 1807 год.

Но, конечно же, нельзя сказать, что в этот период Лагарп не следил за военными и политическими событиями, происходившими на востоке Европы. Ему даже пришлось стать очевидцем важной сцены, где действующим лицом был его новый парижский приятель, знаменитый польский герой Тадеуш Костюшко (они познакомились в начале 1803 года через общих швейцарских друзей, и Лагарп несколько раз упоминал об их общении в письмах к Александру). Когда в октябре 1806 года французская армия впервые приблизилась к границам исторической Польши, Наполеон рассчитывал на то, что Костюшко сможет стать символом нового национального восстания в польских провинциях и облегчит Франции решение ее политических и стратегических задач против Четвертой коалиции. Жозеф Фуше даже получил от императора приказ тайно доставить Костюшко во французский штаб.

Однако тот отказался встречаться с Наполеоном, пока тот не даст гарантий восстановления независимой Польши. Как и в случае с Лагарпом, отношение Костюшко к Наполеону эволюционировало по мере того, как он разглядел во французском императоре «гробовщика республики». И тогда было решено опубликовать ложную прокламацию за подписью Костюшко, что вызвало его бурный, но бесплодный протест[342].

Лагарп был непосредственным свидетелем этого: «Встревожился я после того, как узнал, что с генералом Костюшко произошло. Отправился навестить сего почтенного мужа, когда был он нездоров. Приносят “Публицист”. Костюшко его раскрывает, пробегает глазами и говорит мне: прочтите. То была прокламация от его имени, обращенная к соотечественникам и написанная якобы из Кракова, тогда как сам он, больной, в Париже находился. Лишь только смог из дома выйти, отправился к Фуше, чтобы пожаловаться и потребовать печатного опровержения. “Это невозможно”, отвечал Фуше. “Вы пользуетесь гостеприимством и покровительством; надобно за добро быть благодарным. Ваша прокламация может Наполеону пригодиться; мы ее опровергнуть не вправе”. Понял и я в свой черед эту доктрину»[343].

Лагарп не зря придавал такую важность этому эпизоду: с 1806 году Костюшко все более открыто становился в оппозицию к внешней политике Наполеона (что, соответственно, могло трактоваться и как желание сблизиться с Александром I), а самого французского императора характеризовал следующим образом: «Он не восстановит Польшу – он думает только о себе. Он ненавидит всякую великую нацию и сам дух независимости. Он – деспот, и его единственная цель – личные амбиции»[344].

В августе 1807 года, возобновив переписку с Александром, Лагарп попросил царя предоставить возможность через какое-либо доверенное лицо переслать в Петербург важные материалы и размышления по политическим вопросам. Однако ответа вновь не последовало. Тогда в следующем письме в начале декабря швейцарец вновь поднял вопрос о своем путешествии в Россию (в свете новых препятствий, какие создавало измененное Александром I законодательство о въезде иностранцев). И наконец, в конце 1807 года последовала «вспышка». Лагарп уже не счел возможным сдерживаться и объявил о фактическом разрыве со своим учеником – им стоило бы увидеться и объясниться, «когда бы судьба позволила друг друга понять; к несчастью, сегодня сие уже невозможно» (29 декабря 1807 года). Почему? Именно в это время из газет швейцарец узнал о том, что Россия присоединяется к провозглашенной Наполеоном континентальной блокаде Англии, формально разрывая с ней мирные отношения. Все это стало следствием обязательств, подписанных Александром I в Тильзите, которые только теперь раскрылись перед Лагарпом во всем объеме (и в которые раньше он не мог поверить!).

Главный вопрос, который задает сейчас Лагарп: зачем заключать союз, лишавший Россию независимой внешней политики, превращавший ее в «орудие или преданного вассала» Франции, когда можно было просто подписать мирный договор? Лучше даже было бы потерять одну или две провинции, чем принимать такие обязательства; «подобной терпимости даже десятью проигранными сражениями не оправдать» (31 марта 1808 года). Лагарп не может это объяснить ничем иным, кроме губительного влияния на царя со стороны людей из его окружения (он имел в виду прежде всего нового министра иностранных дел графа Николая Петровича Румянцева). Отметим, что Лагарп верно здесь угадывал политические комбинации русского двора, поскольку резкому «развороту» России в сторону Франции в Тильзите во многом способствовали усилия Румянцева вместе с влиятельным вельможей и дипломатом, вице-канцлером князем Александром Борисовичем Куракиным, хотя, естественно, решающим оставался выбор самого Александра I[345]. Этот выбор дался царю нелегко, он возбудил против него волну возмущения и критики как со стороны бывших «молодых друзей» (единодушно осудивших Тильзитские договоренности), так и даже внутри собственной семьи – как известно, ярыми противницами союза с Наполеоном, «роняющего престиж» российской монархии, выступали вдовствующая императрица Мария Федоровна и любимая сестра Александра I, великая княжна Екатерина Павловна.

Возможно, именно этими трудными обстоятельствами объясняется появление нового (после перерыва в четыре с половиной года!) письма Александра I к Лагарпу от 16/28 января 1808 года, переданного через прибывшую в Париж российскую посольскую миссию. По-видимому, Александр очень не хотел теперь потерять еще и доверие Лагарпа (на опасность чего явно указывало письмо швейцарца, отправленное месяцем раньше[346]). Император признавал, что «сильно виноват» перед своим учителем, заверял в неизменности своей дружеской привязанности к нему, а также в том, что получает и читает с большим интересом все его письма. Александр прекрасно знал, что уже этих слов будет достаточно, чтобы обиды Лагарпа развеялись и тот продолжил переписку, но царь пошел даже дальше – он написал, что согласен на приезд швейцарца в Россию в любое время, которое тот сочтет возможным. Однако ни о каких материальных условиях поездки, ни о требуемых для этого паспортах (о которых просил Лагарп) император не упомянул. Можно согласиться с швейцарцем, что Александр I был искренен, говоря, что присутствие учителя рядом с ним принесет ему радость, но в минуту написания письма просто не захотел снисходить до подробностей реализации этого. Но швейцарец продолжал и дальше наблюдать, что «технические» препятствия для его путешествия в Россию остаются не снятыми, а потому счел это завуалированным отказом.

Таким образом, благодаря своевременному ответу царя, разрыв его переписки с учителем в период «после Тильзита» не состоялся. Зато мощный заряд критики, который несла негативная оценка Лагарпом последствий союза Александра и Наполеона, остался и постоянно звучал в последующих письмах.

Прежде всего, Лагарп нападал на само поддержание русско-французского союза, который, по его мнению, только компрометировал Александра I. Ему было горько, что, признав себя «другом и союзником» Наполеона, Александр вынужден разделять ответственность за насаждаемое всюду французским правителем «иго деспотизма» – военного, политического, религиозного, который настолько угрожает Европе, что, по мнению Лагарпа, «скоро станем мы свидетелями возрождения средневекового варварства», а «науке и цивилизации» придется искать спасения за океаном. «Больно было бы думать, Государь, что и Вас назовут среди причин сего переселения» (29 февраля 1808 года).

Осуждал Лагарп и «путь завоеваний», на который, как ему видится, Наполеон толкал Александра. Это не только враждебные отношения с Англией, но и нападение в феврале 1808 года на шведскую Финляндию, воспринятое европейским общественным мнением (на которое ссылается Лагарп) как однозначно несправедливое. Столь же негативно Лагарп оценивал и продолжение войны России с Турцией ради Молдавии и Валахии – их приобретение не укрепит сколько-нибудь существенно державу Александра I и совершенно несоразмерно наполеоновской добыче в Центральной и Южной Европе (например, присоединению к Франции в 1808 году богатейших частей Италии), а война на далеком театре лишь истощает силы России. Тем легче последняя потом неизбежно станет жертвой Наполеона, к чему надо быть готовым. «С отчаянием предвижу, – писал Лагарп Александру, – что скоро наступит минута, когда Ваша империя и Вы сами жертвой его сделаетесь вместе с другими, если великие меры не будут взяты безотлагательно, дабы сопротивление оказать твердо и энергически» (31 марта 1808 года).

Лагарпа также глубоко огорчило свидание двух императоров в октябре 1808 года в Эрфурте. Поездку туда он считал ошибкой и «западней», боясь, что она выльется в дальнейшее унижение царя, от которого Наполеон потребует очередных уступок. Накануне эрфуртской встречи, куда должен был выехать из Парижа российский посол, Лагарп даже демонстративно отказался передавать с ним какое-либо послание для Александра.

Из газет, а также вступая в беседы с теми русскими, которые оказываются в Париже, Лагарп узнавал подробности о внутренней жизни России. И эта картина тоже его не радовала. Прежде всего, он отмечал массовое недовольство верхушки подданных Александра I Тильзитским миром и его последствиями – об этом недовольстве не преминули сообщить французские газеты. Из какого-то разговора весной 1809 года Лагарп даже вынес впечатление, что против Александра I зреет заговор, и поспешил предупредить царя: «Если верить тому, о чем сии злые языки проговорились, Александр I ненавистные им либеральные идеи отринул и привязанность своего народа потерял», а среди вельмож и чиновников «есть недовольные, любители мятежей и смуты, которые перемены желают и, весьма возможно, ее готовят, скрывая преступные свои намерения под маской заботы об общественном благе» (7 апреля 1809 года).

Лагарп усматривал причины для этого недовольства в том, что реформы, предпринятые в начале александровского царствования, не приносят плодов; выбор отдельных министров неудачен (особенно швейцарец нападал на графа Н.П. Румянцева, к которому хранил личную неприязнь еще с конца екатерининского царствования, когда именно через Румянцева в Петербург были переданы доносы бернских властей на Лагарпа); в армии господствует «аракчеевщина» (строгие наказания дают за несоразмерные провинности вроде сбоя шагов, а сам военный министр граф Алексей Андреевич Аракчеев распоряжается теперь всеми назначениями и чинами, так что офицеры «отданы на милость самоуправца», цель которого – «превращение людей в простые машины»). В целом же Россия переживает жестокий внутренний кризис, в первую очередь обусловленный крахом ее внешней торговли и финансов как следствием присоединения к континентальной блокаде Англии. Все классы общества страдают, пишет с горечью Лагарп, и «на перемену монарха смотрят вовсе не как на общественное бедствие, но, напротив, как на событие желанное, даже долгожданное, ибо надеются, что тогда потери и страдания прекратятся» (письма от 31 марта 1808 года, 10 октября 1809 года, 16 января 1810 года).

В сентябре 1810 года Лагарп в очередной раз дополнил свое «политическое завещание» – послание к Александру I, которое тот должен был получить уже после смерти учителя (до этого Лагарп обращался к его составлению дважды, в 1803 и 1807 годах). Видя, что российский император ему давно не отвечает, Лагарп сетовал: «Письма мои Вас утомляют и даете Вы мне понять, что пора переписку прекратить и что советы мои и предложения теперь не ко времени». Между тем текущую политику Александра I он характеризовал как «одну ошибку за другой» под влиянием людей «себялюбивых, или продажных, или бессильных», призывая, впрочем, пока не поздно, исправить это и прислушаться к истине[347].

Александр I действительно не отвечал Лагарпу три года, направив тому новое письмо лишь в 1811-м, когда в Париж был назначен с особой доверенной миссией в качестве военного агента полковник Александр Иванович Чернышев. Но это не значило, что российского императора обижала критика Лагарпа – напротив, парадоксально, но с многими его высказываниями Александр I был в душе согласен, хотя и никак не проявлял этого на деле. Так, накануне свидания с Наполеоном в Эрфурте он написал матери пронзительное письмо, где пытался объяснить, почему поддерживает внешне дружеские отношения с «этим страшным колоссом, с этим врагом». Союз с ним – лишь способ временно приглушить его подозрения в отношении дальнейших намерений России, это необходимо, чтобы «иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства и силы… А для этого мы должны работать в глубочайшей тайне и не кричать о наших вооружениях и приготовлениях публично, не высказываться открыто против того, к кому мы питаем недоверие»[348].

Под этим словами мог подписаться и Лагарп. Неудивительно, что, отвечая ему 12 марта 1811 года, Александр I дал понять, что нуждается в его письмах и что не изменил либеральным взглядам («коими я Вам обязан и коим храню верность»), надеясь на успешное продолжение реформ («Мы же здесь движемся потихоньку, но все-таки в направлении идей либеральных»). Он готов и дальше, «с неизменной покорностью» выслушивать советы Лагарпа, даже если находит, что тот несправедлив к нему. А позже, в 1813 году, Александр I признал, что если в противостоянии с Наполеоном он и смог проявить «упорство и энергию», то обязан этим именно Лагарпу и его наставлениям: «В трудные моменты всегда Вас вспоминал, и желание быть достойным попечений Ваших, заслужить Ваше уважение меня укрепляло»[349].

Действительно, письма Лагарпа были полны призывов к последовательной и упорной борьбе с Наполеоном, в которой Россия не должна складывать оружия до тех пор, пока «не покарает наглецов» (16 мая 1811 года). С прибытием в Париж полковника Чернышева тот не только стал для Лагарпа постоянным заинтересованным собеседником по сюжетам, связанным с Россией, но и создал новый канал надежной и быстрой доставки писем в кабинет императора. В корреспонденции Лагарпа к Александру I вновь наступает «золотая пора». С начала 1811 до конца зимы 1812 года (момента отъезда Чернышева из Парижа) швейцарец отправил царю семнадцать писем, некоторые из которых по объему скорее сопоставимы с трактатами. Помимо разнообразных советов по российской внутренней политике, экономике, развитию торговли, полезным изобретениям и др., главнейшей темой в этих письмах являлась организация будущего военного сопротивления Наполеону. Лагарп с полной уверенностью предупреждал Александра I о готовящемся вторжении, видя знаки этого повсюду вокруг себя в Париже.

Некоторые из его выводов о ходе будущей кампании воплотились в жизнь в 1812 году. Так, Лагарп постоянно указывал, что русской армии необходимо пользоваться преимуществами, которые ей дает обширная территория империи, заставляя врага растягивать коммуникации и ослаблять ударную силу необходимостью оставлять посты и гарнизоны. Но особенно ратовал швейцарец за использование в войне народного ополчения: его вдохновлял пример как испанских партизан, так и близкого ему самому по духу горного населения Тироля, которое под водительством простого трактирщика Андреаса Гофера смогло в 1809 году нанести французам ряд поражений и больше года удерживало свою область свободной. Лагарп настолько верит в «силу народа», что при необходимости и сам готов сражаться – в случае если деспотизм Наполеона вызовет восстание в Швейцарии. В России же он заклинает Александра I воззвать к легендарным именам Минина и Пожарского, под чьи знамена могут стать 2 млн (!) русских ополченцев, которые (в случае своевременно приготовленных для них складов и оружия) неизменно приведут дерзкого врага к гибели.

Среди других тем этого периода, связанных с противостоянием с Наполеоном, обращает на себя внимание реакция Лагарпа на Польский вопрос. Ее подготовила многолетняя дружба с Костюшко, а также доверительные разговоры швейцарца с князем Михаилом Клеофасом Огинским, влиятельным магнатом, выступавшим за союз поляков и России. В письме к Александру I от 28 февраля 1811 года Лагарп поддержал и развернуто обосновал проект, о котором Огинский тогда же вел беседы с российским императором – восстановить королевство Польское под скипетром Александра I, первоначально образовав его лишь из тех губерний, которые вошли в состав Российской империи по разделам Польши, но имея целью, чтобы и остальные польские земли к нему присоединились усилиями самих поляков, которых это оторвало бы от привязанности к Наполеону и от участия во французской армии. К тому же (для Лагарпа это было едва ли не главным обстоятельством) новое государственное образование, монархом которого станет Александр I, послужит ему испытательным полигоном для реформ, которые еще пока рано сразу вводить в России, включая сюда и либеральную конституцию. Надо сказать, что Александр I длительное время сочувственно относился к этому проекту и размышлял о возможностях его осуществления вплоть до самого начала войны 1812 года[350].

На исходе февраля 1812 года А.И. Чернышеву пришлось спешно отбыть из Парижа в Петербург, что положило конец и необычайной эпистолярной активности Лагарпа. Миссия Чернышева во французской столице, помимо официального, носила и секретный разведывательный характер: он собирал сведения об армии Наполеона с помощью нанятых им осведомителей во французском Военном министерстве[351]. Неизвестно, в какой мере Лагарп знал об этом, но по крайней мере (как показывают позднейшие примечания к письмам) швейцарец был прекрасно осведомлен о том, как сразу после отъезда Чернышева французской полиции удалось раскрыть сеть его агентов, а сам полковник едва избежал ареста на границе. Последовавший громкий процесс над «русскими шпионами» носил пропагандистский характер, но, к счастью, никак не затронул Лагарпа. Тот, впрочем, счел своим долгом заступиться за Чернышева перед Александром I, подтверждая его «расторопность, ум и усердие» (1 мая 1812 года). Напротив, всяческое осуждение вызвало у Лагарпа поведение российского посла в Париже князя А.Б. Куракина (к которому швейцарец никогда не питал теплых чувств, низко оценивая его «нравственность») – весной 1812 года Куракин сперва вызвался самолично «договориться о мире» с Наполеоном, а после неудачи сложил с себя звание посла, но остался жить близ Парижа в качестве «частного лица».

В результате такого поведения посольская миссия фактически оказалась брошена, а ее архив не вывезен, так что после того, как в июне 1812 года Наполеон начал свой поход, Лагарпу самому пришлось участвовать в спасении российских дипломатических бумаг (иначе бы они попали в руки французской полиции). Сотрудники российского посольства сперва перевезли бумаги в дом американского посла – того самого Дж. Барлоу, который помог Лагарпу организовать переписку Александра I с Джефферсоном. Но посол должен был отправиться в военную ставку Наполеона в Польшу, где вскоре скоропостижно скончался. Тогда именно Лагарп договорился с генеральным консулом США и своим добрым знакомым П. Уорденом о тайном перемещении архива в особняк последнего. Характерно, что Уорден сам пришел к Лагарпу посоветоваться об этом, воспринимая швейцарца как ближайшего представителя российского императора в данной ситуации. Все прошло удачно и не возбудило подозрений, а в 1814 году Уорден вручил эти бумаги новому российскому посольству[352].

«Спасти Швейцарию!»

С началом Отечественной войны 1812 года переписка Александра I и Лагарпа полностью прекратилась. Можно, однако, не сомневаться, что царский наставник следил за ходом войны с величайшим вниманием, а победу русского оружия, одержанную при поддержке «народной силы», оценил в письме к сестре Александра, великой княгине Марии Павловне в начале 1813 года как «величайший пример, какой только в анналах истории сыскать можно» и радовался, что «воззвала наконец Россия к этой нравственной мощи»[353].

С мая до середины сентября 1813 года Лагарп находился в Швейцарии, откуда надеялся при первой же возможности выехать навстречу Александру I. Через посредничество Марии Павловны Лагарп переслал ему две записки, но так и не получил ответа. В летние месяцы 1813 года было объявлено перемирие в военной кампании, и Александр I, возглавивший Заграничный поход русской армии, находился в Богемии, где также происходили дипломатические переговоры. Возможно, прибытие туда Лагарпа казалось ему неудобным – император мог опасаться того, что в условиях, когда еще существовала неопределенность относительно продолжения коалиционной войны, появление в его штабе швейцарца, который долго жил в Париже и которого столь многие в окружении Александра обвиняли в давних связях с Наполеоном, могло привести к непредсказуемым дипломатическим последствиям[354].

Осенью 1813 года Лагарп вынужденно вернулся в Париж, чтобы улаживать домашние дела (он постоянно хлопотал о продаже имения, которая бы освободила его, наконец, от привязки к французской столице). Тем временем, после решающей победы союзников в Битве народов под Лейпцигом (16–19 октября 1813 года), их армии приблизились к Рейну. Главная квартира Александра I в течение месяца размещалась во Франкфурте-на-Майне. В эти недели решался вопрос, где и когда союзники могли бы перейти в наступление на территорию Франции; меж тем всего в нескольких днях пути выше по Рейну лежали земли Швейцарии.

Пока еще не затронутая боевыми действиями, Швейцария однако была связана с Францией союзными обязательствами, а потому ее участие в войне с коалицией выглядело весьма вероятным, тем более что через швейцарскую территорию было удобно наступать в обход французских крепостей на Рейне. Дальнейшая же судьба Швейцарии в случае ее вступления в войну была бы совершенно не ясна – ее мог ждать раздел или даже полная потеря независимости.

Здесь-то и оказалось, что Лагарп не зря столько усилий положил, чтобы заинтересовать Александра I швейцарскими делами. Российский император подготовил целую дипломатическую операцию, в качестве своего инструмента избрав человека, в преданности и способностях которого он уже убедился и еще получит возможность убедиться впоследствии – графа Иоанна Каподистрию, греческого патриота, горячего республиканца и врага Наполеона, в 1802–1807 годах служившего Республике семи соединенных (Иоанических) островов, которая поддерживалась русской администрацией, но потом была передана под контроль Французской империи по Тильзитскому миру[355].

Во Франкфурте-на-Майне Александр I 6 ноября 1813 года вызвал к себе Каподистрию и сказал: «Вы любите республики, я также их люблю. Теперь надобно спасти одну республику, которую поработил французский деспотизм… Речь идет о Швейцарии». Далее император объяснил графу главную цель: добиться сохранения нейтралитета Швейцарии, то есть не допустить, чтобы она вступила в войну на стороне Наполеона (как этого предписывал Посреднический акт), «объяснить швейцарским начальствам о настоящих пользах их отечества и привести их мало помалу к тому, чтобы они действовали заодно с нами». Миссия Каподистрии получала не только дипломатический, но и разведывательный характер, поскольку, по словам Александра, «мы не знаем, что происходит теперь в Швейцарии, каков личный состав федерального ее управления, где оно находится». С этим было связано предписание Каподистрии отправиться туда «как обычный путешественник», инкогнито, правда в сопровождении «товарища» – посылаемого с аналогичными целями австрийцами дипломата барона Людвига фон Лебцельтерна[356].

Обоим дипломатам повезло: как раз 15 ноября в Цюрихе (то есть в сравнительной близости от Рейна и штабов союзных армий, что обеспечивало быстрое почтовое сообщение) начал заседания чрезвычайный сейм Конфедерации, и именно туда и прибыли Каподистрия с Лебцельтерном. Им удалось наладить доверительные переговоры с депутатами, разрабатывая с ними соглашение о нейтралитете Швейцарии, но с учетом возможности сквозного прохода союзных войск через ее территорию (впрочем, последний вопрос мог быть отозван в случае гарантий Наполеона в том, что касалось неучастия Швейцарии в войне).

Но все изменила инициированная австрийцами декларация от 20 декабря. В ней говорилось, что союзники не потерпят, «чтобы Швейцария оставалась под иностранным влиянием», и при выходе к швейцарским границам их армии должны «найти там друзей»[357]. В роли последних выступили бернские патриции, стремившиеся восстановить прежнюю олигархическую республику, к чему их подталкивал австрийский эмиссар в Берне граф Людвиг Зенффт фон Пильзах. Уже 21 декабря австрийские корпуса через Базель выступили дальше на Берн, который был ими «освобожден» 23 декабря и тут же призвал кантоны Во и Ааргау вернуться в состав его владений. 27 декабря австрийцы заняли Лозанну, а 30 декабря – Женеву, где также была восстановлена старая республика.

Александр I узнал о этих событиях задним числом (целую неделю он отсутствовал в Главной квартире, навещая родственников своей жены в Карлсруэ) и был крайне возмущен. «Это один из самых неприятных дней моей жизни», – поделился император своими чувствами с адъютантом Александром Ивановичем Михайловским-Данилевским[358]. В конце декабря во Фрейбурге-в-Брейсгау, обсуждая с вернувшимся в Главную квартиру Каподистрией дальнейшие шаги, Александр I произнес ключевую фразу: «Я принял решение вмешаться для того, чтобы восстановить в Швейцарии порядок» (подразумевалось, нарушенный Австрией в пользу реставрации «Старого режима», жертвуя правами и мнениями «большинства швейцарского населения»). Своим основным принципом Александр I объявил следующий: «Я хочу, чтобы благополучие Швейцарии проистекало из благополучия всех сословий и всех кантонов этой страны. Я не приемлю никакого старого положения, противоречащего этим принципам и взглядам»[359].

Но в то же время еще инструкция, данная в ноябре Каподистрии, содержала требование отмены Посреднического акта, хотя только этот документ и давал конституционные гарантии прав швейцарского населения и самого существования новых кантонов! Относительно Посреднического акта Александр I высказался так: тот был «настоящим благодеянием, если бы источник этого дела был более чистый, если бы власть, из которой оно проистекало, могла внушать кому-то доверие»[360]. Получалось, что непримиримая вражда к автору документа, Наполеону, неизбежно влекла слом всей установленной им системы, противореча, по признанию самого же Александра, интересам «большинства швейцарцев». Слабым утешением являлась выраженная тогда в дипломатических документах надежда на примирение разных партий и возникновение «общего интереса и гражданского духа» в «избавленной от французского ига Швейцарии» – это пожелание явно не сбывалось там из-за острого внутреннего конфликта между сторонниками и противниками «Старого режима».

Именно в эти последние дни 1813 года к Александру I прибыл посланец с весточкой от старого учителя. Это был Анри Моно, являвшийся в тот момент главой правительства кантона Во и горячо отстаивавший интересы своей родины, которой грозило возвращение под власть Берна. Еще 14 декабря водуазское правительство получило по собственным каналам сведения о намерениях австрийцев вернуть в Швейцарии «Старый режим» и оказать полную поддержку Берну в его претензиях на восстановление прежних границ. Среди оглашавшихся тогда на заседании правительства мнений, что делать для сохранения независимости кантона Во, все громче раздавались голоса в пользу того, чтобы обратиться к Александру I и послать для этого лично самого Моно (ранее ту же идею в письмах к Моно высказывал и Лагарп, не решавшийся пока покинуть Париж). Наконец, посреди заседания произошло «театральное явление» – Моно принесли пакет, в котором оказалось письмо великой княгини Марии Павловны к своей бывшей воспитательнице, уроженке кантона Во, Ж. Юк-Мазеле. В нем великая княгиня сообщала о разговоре с царем, где тот твердо высказался против навязывания Швейцарии старых порядков и за сохранение за всеми кантонами их независимости. Это произвело решительную перемену в настроениях членов правительства, а Моно собрался немедленно выехать к российскому императору «не столько с просьбой, сколько с изъявлениями благодарности»[361].

Лагарп из Парижа смог переправить для Моно «верительную грамоту» – записку к Александру I, в которой призывал того отнестись к водуазскому политику и его словам с полным доверием, так словно «это я сам» (7 декабря 1813 года). Действительно, Моно ждал теплый прием. Александр I не стал скрывать перед ним своего возмущения действиями союзников-австрийцев заодно с бернскими «интриганами», а также желания «не мешкая исправить последствия» совершенного зла. К ним относились претензии Берна не только на кантон Во, но и на другое свое бывшее владение, Ааргау, о чем Александр I впервые узнал от Моно[362]. Через последнего Александр I передал свое новое письмо Лагарпу (от 22 декабря 1813 / 3 января 1814 года), которое можно трактовать как своего рода «отчет» российского императора перед учителем о защите швейцарских интересов. Главное, в чем он уверял Лагарпа: «Не позволят Берну покушаться на существование кантонов Во и Ааргау и жизнь их затруднять. Будет созван Сейм, и только он конституционным порядком определит, какие изменения надобно внести в Посреднический акт. Кантоны получат право улучшать внутреннее свое устройство, однако не за счет других кантонов. Союзные державы во внутренние дела Швейцарии мешаться не будут и ограничатся только советами, направленными на воспрепятствование всякому разладу и столкновениям. Вот правила незыблемые, на коих основываться будет наш образ действий»[363].

Вечером 7 января 1814 года Александр I впервые вступил на швейцарскую землю, приехав на коляске в Шаффхаузен, где императора уже ждала великая княгиня Екатерина Павловна. На другой день они вместе осмотрели город, сопровождаемые сотнями жителей и перезвоном колоколов, и посетили главную природную достопримечательность этих мест – Рейнский водопад. Прогулка близ него так вдохновила Александра I, что тот сделал заказ Академии художеств на написание большого полотна, изображавшего его с сестрой на фоне водопада. На следующий день, гуляя вдоль Рейна, император Александр был приглашен на завтрак в избу швейцарского крестьянина (что было потом изображено на отдельной гравюре).

Спустя неделю, 14 января, в Базеле Александр I вновь выказал свое глубокое участие в судьбе Швейцарии, принимая делегацию Федерального сейма. Царь очаровал депутатов своей «доброжелательностью» к их стране. Обращаясь к ним, Александр I сказал: «С самого моего детства я был привязан к Швейцарии. <…> Хотя Россия так далека от Вас, что я не имею интересов, связанных с соседством с Вашей страной, я глубоко заинтересован в сохранении Вашей чести и репутации, потому что привязан к Вам своими чувствами. Я был воспитан швейцарцем, воспитателями моих братьев и сестер были швейцарцы и швейцарки, и именно отсюда проистекает моя привязанность к Вашему славному народу». Царь счел необходимым извиниться перед депутатами за проход австрийских войск, который «решен был в его отсутствие» и стал «ошибкой, обязанной нескольким швейцарским интриганам». Он также призвал сейм выполнить скорейшую конституционную реформу, которая «сделает Ваше правительство более сильным», и найти средства «для прекращения беспорядков, что у Вас происходят, и с тем, чтобы вследствие продолжения такого положения не потеряли бы Вы доброго имени, которое по справедливости имеет Ваш славный народ». Депутаты пообещали передать слова царя «всей Швейцарии», и действительно обнародовали их на ближайшем заседании сейма[364].

Лагарпу, конечно, приятно было видеть столь пылкую вовлеченность Александра I в судьбу его родины. Это был достойный итог их общения на протяжении последних десяти лет. Для каждого из них, и учителя, и ученика, эти годы прошли под знаком противостояния Наполеону. Лагарпу пришлось нелегко: в 1804–1805 годах он временно покинул Францию, боясь ареста и обыска, и хотя потом смог вернуться к размеренной жизни в своем имении, но на него обрушилось еще более тяжелое испытание – длительное молчание Александра, невозможность с ним объясниться по поводу той политики, которую Лагарп остро критиковал, что было чревато их полным разрывом. Но, к счастью, это непонимание было преодолено, а сам Александр I, пройдя через тяжелейшие военные невзгоды и поражения, предстал, наконец, перед Европой ее освободителем, в чем Лагарп усматривал, конечно же, и собственную заслугу.

Глава 7

Воссоединение и прощание с Александром I

(1814–1815)

В тот момент, когда Лагарп получил новое письмо Александра I (от 3 января 1814 года), русские войска уже вступили на территорию Франции. С каждым днем их продвижения к Парижу ученик оказывался все ближе к учителю; их новая встреча представлялась неминуемой.

Но Лагарп не собирался пассивно ее ждать. Он решил отправиться навстречу своему царственному другу, в штаб русской армии. Французские власти на удивление легко выдали швейцарцу выездные паспорта – очевидно, Наполеон в кризисной ситуации хватался за любую соломинку и мог думать (как и десятилетием раньше), что пребывание Лагарпа подле Александра поможет достижению компромисса между Россией и Францией. Но и настроение, и цели царского наставника были совершенно иными.

Торжество учителя

Лагарп выехал из Парижа 19 января, а через несколько дней прибыл на австрийские аванпосты близ Дижона, откуда его проводили в штаб-квартиру в Лангр. 25 января об этом узнал Александр I, откликнувшийся запиской: «Не нахожу слов, чтобы изъяснить, какое счастье испытываю при мысли, что скоро обнять Вас смогу и высказать на словах благодарность за все, чем Вам обязан; во все тягостные минуты поддерживала меня и мужество мое укрепляла мысль, что не должен я оказаться недостойным Ваших попечений». В тот день вечером у императора было слишком много военных докладов, поэтому Александр назначал встречу на следующее утро: «Тогда будем иметь три-четыре часа свободных, чтобы говорить спокойно»[365].

В 7 часов утра 26 января, после двенадцатилетней разлуки, Александр I вновь обнял своего учителя, для которого это свидание стало большим потрясением: «Мне выпало вчера невыразимое удовольствие вновь увидеть императора Александра, который оказал мне такой прием, что и невозможно описать. Мне пришлось собрать все силы, чтобы не лишиться чувств», – рассказывал Лагарп в письме к Моно[366]. Затем швейцарца разместили в Главной квартире русских войск вместе с имперским бароном Генрихом Фридрихом фом унд цум Штейном – знаменитым реформатором Пруссии, главой ее правительства в 1807–1808 годах, отменившим там крепостное право, но вынужденным уйти в отставку под давлением Наполеона и с 1812 года ставшим советником Александра I. В 1813 году Штейн руководил переустройством освобожденных союзниками немецких земель. Место рядом со Штейном подчеркивало высокий политический статус Лагарпа в русском лагере.

Многие здесь захотели познакомиться с человеком, который «советовал государю уничтожить в России рабство», и среди них был молодой сотрудник Штейна, будущий декабрист Николай Иванович Тургенев. 24-летнему юноше однажды удалось оказать Лагарпу услугу: швейцарец поздно прибыл к месту очередной ночевки и не мог найти свободной комнаты в доме, отведенном Штейну, и тогда Тургенев уступил ему свою кровать. Этот эпизод положил начало их дружбе, продолжившейся затем в Париже и Вене: Лагарп дал Тургеневу прочесть «то самое письмо» Александра 1797 года о свободе и конституции для России, которое поразило юношу («Тут душа Александра показывается в истинном своем величии и благородстве. Дай Бог, чтобы желания его исполнились», – записал он в дневнике). Тургенев много слушал рассказы швейцарца о событиях Гельветической революции, отмечая тогда у 60-летнего Лагарпа какой-то «юношеский задор», особенно к нему привлекавший[367].

Естественно, что швейцарские дела играли важную роль и в разговорах императора с Лагарпом, пока тот оставался при его штабе. В это самое время в Цюрихе Каподистрия прикладывал усилия, чтобы конфликты, вызванные притязаниями олигархических кантонов на возвращение «Старого режима», не переросли в междоусобную войну[368]. Образовались два противостоявших лагеря, один из которых во главе с Берном выступал за полную реставрацию «Конфедерации 13 кантонов» (включая возвращение аристократических привилегий для городской олигархии и неполноправного статуса для жителей бывших «подчиненных территорий») и собрал собственный сейм в Люцерне. Ряд кантонов, как старых, так и новых, объявили о мобилизации.

В этой ситуации союзникам необходимо было четко показать, что восстановление «старой Конфедерации» невозможно, а существование новых кантонов и равные права всех граждан Швейцарии незыблемы. Присутствие Лагарпа подле царя помогло Александру I укрепить выбранную им линию (впрочем, Лагарп, как всегда, хотел большего и указывал царю на необходимость создания в Швейцарии сильного центрального правительства, «как в американских Соединенных штатах»). В свою очередь Александр выказывал тому полное доверие в швейцарских делах – все депеши Каподистрии из Цюриха, в том числе секретные, пересылались царем Лагарпу[369].

Важная победа была достигнута, когда в начале марта 1814 года на конгрессе в Шомоне, где решался вопрос о продолжении войны с Наполеоном, по инициативе Александра I союзные державы признали существование всех 19 швейцарских кантонов, зафиксированных Посредническим актом 1803 года. И тотчас же после этого, 6 марта граф Каподистрия был официально назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром при сейме Конфедерации. Тем самым были установлены российско-швейцарские дипломатические отношения. Уже в таком качестве Каподистрия, постоянно сверяя свои действия с Александром I, содействовал разработке в нескольких кантонах новых конституций, гарантировавших права граждан, а также восстановлению единого сейма (открывшегося 6 апреля), к которому присоединились, наконец, и делегаты «старых кантонов», прекратив внутреннее противостояние в стране.

Вместе со штаб-квартирой союзников 9 апреля 1814 года Лагарп прибыл в Париж, через неделю с лишним после торжественного въезда туда Александра I. Швейцарец с удивлением обнаружил, что город, который он покинул всего полтора месяца назад, претерпел радикальную метаморфозу, превратившись в «столицу Европы». Об этом писал А. Моно, несомненно поддавшийся очарованию российского императора, с которым связывались тогда надежды всех либералов: «У каждого Государя там был свой дворец, двор и гвардия, но Александр стал царем над всем этим собранием царей, у него была там главная роль и никогда еще ни один властитель не играл ее лучше, чем он в эту эпоху. Он отомстил за пожар Москвы тем, что оставил нетронутыми парижские монументы, даже те, что могли его обидеть. <…> Он принес Франции свободу в обмен на разрушение и войну, которую она принесла России. Поэтому все взгляды обращались к нему, он был кумиром народа, который охотно ему простил то, что он его завоевал»[370].

В первые же дни во французской столице Александр I не позабыл и о супруге Лагарпа, которая изнывала в неизвестности, не имея новостей от мужа. Император направил к ней вестового, а спустя некоторое время навестил ее лично на парижской квартире четы Лагарпов. Свой визит он начал с галантной шутки, напомнившей о частых посещениях Александром квартиры учителя во время пребывания того в Петербурге в 1801–1802 годах. «Вы очень переменились», – заявил царь госпоже Лагарп, и в ответ на ее недоумение продолжил: «Бывало, вы сидели подле воспитанника вашего супруга и дружески с ним разговаривали, а теперь стоите перед ним. Надеюсь, наши прежние отношения не изменились»[371].

Визит царя к жене Лагарпа не остался не замеченным в обществе, о нем даже сообщили газеты Парижа и Лозанны. Впрочем, нет ничего удивительного в том, что пресса интересовалась Лагарпом, так как царь при каждой возможности выражал комплименты в адрес своего бывшего наставника (и даже называл его «мой второй отец»!), что, конечно, хотя и приносило тому заслуженное удовлетворение, но не переставало смущать швейцарца.

На второй день после приезда Лагарпа в Париж, 10 апреля, когда здесь с особой торжественностью отмечалось светлое Христово воскресенье, Александр I подписал рескрипт о награждении Лагарпа орденом Святого апостола Андрея Первозванного – высшей наградой Российской империи[372]. После церковной службы на огромной площади Согласия, которая совершалась в присутствии многих тысяч человек из всех союзных армий и знаменовала благодарность Богу за наступивший мир, Лагарпа призвали в кабинет царя. Обсудив с ним несколько вопросов, Александр изысканными словами выразил надежду, что поскольку швейцарец сейчас не связан больше государственной службой со своей родиной, он может публично принять знак той признательности, какую Александр к нему питает, и царь дарует ему награду, от которой тот не откажется. Лагарп все же согласился не без сопротивления, сказав, что не хочет вследствие этого высокого отличия становиться «мишенью для зависти», «большим вельможей» и более, чем когда-либо (как объяснял он потом Моно), хотел бы продолжить жить как жил – простым человеком[373].

Одному из русских друзей Лагарп позже писал: «Император для меня гораздо больше сделал, чем был должен. Не только не принес он мне счастья званиями и наградами, коими меня отличил[374] и в коих нимало я не нуждался для того, чтобы его любить и ему полезным быть, но, напротив, сделал меня мишенью для завистников, которые удобных случаев никогда не упускают»[375]. Новость о награждении Лагарпа, действительно, живо обсуждалась в Париже и за его пределами: достаточно сказать, что даже отрекшийся от власти Наполеон решил затронуть эту тему в своем последнем разговоре с представителем союзников, перед тем как отправиться из дворца Фонтенбло на остров Эльбу.

Очевидная всем близость Лагарпа к царю сделала из того ключевую персону, через которую люди пытались получить доступ к Александру I. Это быстро поняли и представители местных либеральных кругов, толпившиеся в приемных в надежде, что царь захочет их выслушать, и даже сама мадам де Сталь, которая столь нелицеприятно высказывалась о вкладе Лагарпа в швейцарскую революцию (имея в виду его вину за вовлечение французских войск), – даже она обратилась к Лагарпу. Бенжамен Констан рассыпался в похвалах в адрес того, кто имел столь сильное влияние на царя. «Именно вас, мсье, – писал он Лагарпу в апреле 1814 года, – мир благодарит за воспитание Его, ваше имя произносят с признательностью каждый раз, когда Его имя упоминают с восхищением, именно вы стоите благородным посредником между Ним и общественным благом, которое без этого могло бы подвергнуться опасности». Благодаря посредничеству Лагарпа, Констан получил возможность проговорить с Александром I почти 5 часов и в самых возвышенных словах выразил затем свое «преклонение» перед «либеральным самодержцем»[376].

Лагарп помог организовать встречу Александра I и со своим давним другом, жившим в окрестностях Парижа, 68-летним Т. Костюшко, который оставался верен мечте о восстановлении независимой Польши и теперь надеялся, что Александр I сможет ее реализовать. Такие идеи вполне совпадали в тот момент с намерениями самого царя провозгласить Царство Польское под своим скипетром. 5 мая в царской карете, в сопровождении флигель-адъютантов, Костюшко привезли ко входу в приемную Александра I, где уже находился Лагарп: «Когда сей генерал из кабинета императора вышел, бросился он в мои объятия со слезами, так сильно его обращение императорское потрясло. Мне поручено было передать ему приглашение приехать в Польшу; но он его отклонил, боясь, что присутствие его не сможет успокоить чересчур пылкие умы, мечтающие о возвращении Польше совершенной независимости и прежней территории»[377].

Помимо политиков, Лагарпа обступали со всех сторон педагоги (такие как Фелисите де Жанлис), разного рода писатели и писательницы, желая передать свои произведения и мысли Александру I. При этом император получил возможность убедиться, как неутомимая, быстрая и точная деятельность Лагарпа по разбору и принятию различных обращений на Высочайшее имя в высшей степени соответствовала культивируемому среди парижской публики образу Александра I как Государя столь же либерального, сколь и доступного. Как объяснял Лагарп своему другу Паулю Устери: «Императора Александра засыпали просьбами всякого рода, а поскольку не было у него здесь министров, кроме канцелярии иностранных дел и военной канцелярии, было бы ему физически невозможно все эти документы просмотреть. Он попросил меня прийти на помощь его чиновникам, и я не мог отказаться»[378].

Честь быть своего рода неформальным секретарем Александра I в Париже, с полномочиями рекомендовать или нет тому определенных персон, «апостилировать» просьбы с проектом ответа на каждую – все это имело и обратную сторону, а именно огромную занятость. И она лишь увеличилась с еще одной ролью, которую Лагарп на себя принял: стать в Париже гидом для двух младших братьев царя, великих князей Николая и Михаила Павловичей. «Господин Лагарп принесет им большую пользу своими знакомствами со всеми достойными образованными людьми», – писал Александр I матери, императрице Марии Федоровне из Парижа 3/15 апреля. За время пребывания в Париже великие князья Николай и Михаил Павловичи посетили многие военные и учебные заведения, в том числе Политехническую школу, Дом инвалидов и др.[379]

Таким образом, день Лагарпа в Париже начинался с того, что он два часа проводил в канцелярии графа Карла Васильевича Нессельроде, где с помощью секретарей разбирал бумаги и выслушивал просителей (при этом получая от них зачастую вместо благодарности лишь упреки в излишней строгости[380]). Затем он ехал или к царю, или к его младшим братьям, которых возил по городу, показывая достопримечательности. Частенько он обедал и ужинал с ними или с императором, но даже если он оказывался в часы обеда дома, то за его столом, кроме супруги, часто присутствовали русские, которых он принимал как гостей. Одним словом, для себя самого у него не было ни одной свободной минуты: по словам швейцарца, за несколько недель ему пришлось разобрать более 8 тысяч записок и прошений и выслушать 3 тысячи посетителей. «Если так будет продолжаться дальше, – признавался он в письме к Устери в мае 1814 года, – то я не выдержу».

Поглощенный своей работой для Александра I, Лагарп, как ни странно, очень мало времени мог уделить собственно швейцарским делам, в решении которых он надеялся на заступничество царя. Многие швейцарцы адресовали Лагарпу просьбы, но, кажется, не отдавали себе отчета, насколько Лагарп в Париже не имел времени даже для чтения и сам нуждался в поддержке и помощи. Но ведь так можно было совсем упустить защиту новых кантонов от посягательств старых! Даже Анри Моно считал впоследствии, что, имея такое количество утомительной канцелярской работы, Лагарп «отчасти потерял из виду интересы родины, что стало для нас большим несчастьем»[381].

Не кажется ли верным утверждение, что Нессельроде и другие члены свиты императора, ревниво смотревшие на то либеральное влияние, которое Лагарп оказывал на царя и которое вовсе не соответствовало их собственным взглядам, нашли самый верный способ нейтрализовать его, загрузив работой выше головы? Именно это предположил живший в Париже близкий друг царского наставника и бывший министр Гельветической республики Ф.А. Штапфер: согласно нему, когда Лагарп отвернулся от важных дел, погрузившись в разбор мелочных прошений к царю, «у Нессельроде и проч. освободились руки»[382].

И тем не менее пребывание Лагарпа и Александра I в Париже несомненно представляло собой кульминационный пункт в их отношениях. В общем-то, Лагарп был не единственным из бывших деятелей Гельветической республики, удалившихся от дел (как Штапфер, Устери и др.), которые теперь, в критический момент возвращались в большую политику. Но его привилегированное положение по отношению к российскому императору, пользовавшемуся тогда огромной популярностью и авторитетом, резко выделяло Лагарпа среди остальных. К тому же бывший царский наставник имел огромное счастье находить в победителе Наполеона полную общность взглядов. Он не мог нахвалиться своим друзьям, каким «образцовым учеником» предстал перед ним в Париже Александр I. «Он ведет себя таким образом, с которым ничто не может сравниться: никогда еще триумф не был столь заслуженным, столь справедливым и столь прекрасным»; более того, сама лесть, которую постоянно расточают вокруг «идола французов», не может его соблазнить[383].

Со своей же стороны, Александр (по тонкому замечанию Анри Моно) «привязался к Лагарпу тем больше, что, сохранив к нему живую признательность за прошлое, он нашел у него теперь сходные со своими чувства по отношению к Бонапарту, сходную любовь к Франции, познаниями о которой Лагарп охотно делился, сходный энтузиазм в желании общего блага и даровании свободы как средства защитить это благо»[384]. Адъютант императора А.И. Михайловский-Данилевский особо обращал внимание на то, насколько неформальным, далеким от всякого этикета и близким по духу было общение Александра I с Лагарпом в Париже. «Они часто обедают двое вместе, и тут уже никого более не бывает. Несколько раз, когда его приглашали к столу, Государь меня посылал к нему поутру сказать, что Его Величество желает непременно, чтобы он был в сапогах. Это ничтожное обстоятельство доказывает, что они обращаются совершенно по-дружески»[385].

Апогеем такой личной близости царя и его наставника стал импровизированный визит Александра I в имение Плесси-Пике, куда император 13 мая захватил всех своих братьев (то есть не только младших, но и Константина Павловича, давнего и непослушного ученика Лагарпа, питавшего к нему тем не менее самые теплые чувства). «Вчера был день, о котором я и не мог мечтать. Александр и три его брата сидели у меня в Плесси-Пике за столом, в семейном кругу, и я имел неизъяснимое счастье привести Александра в мой кабинет, сесть напротив него, когда он сидел на моем стуле – том самом, за которым я написал ему столько пламенных писем, изливая в них мою душу. Дорогой друг, это был сон!» – восклицал Лагарп[386].

Однако идиллия в отношениях Лагарпа и Александра прервалась с отъездом царя из Парижа в начале июня 1814 года. Александр I должен был отбыть в Англию, и Лагарп даже передал ему «рекомендательное письмо» к лорду Томасу Эрскину (с которым прежде вел долгие разговоры о личности царя), чем Александр не преминул воспользоваться. Но царь не предупредил Лагарпа о своем отъезде заранее (возможно, причиной этого являлись щекотливые отношения Александра I с новым королем Франции Людовиком XVIII, от которого царь ждал подписания конституционной Хартии, но не хотел, чтобы это выглядело как его давление, а потому поспешил покинуть Париж). Вследствие этого прощание ученика и учителя 1 июня оказалось внезапным, а ведь между ними еще оставалось много недосказанных тем, в том числе касающихся судьбы Швейцарии.

Месяц спустя Лагарпу удалось «перехватить» Александра, направлявшегося на Венский конгресс, во дворце Брухзаль на территории Бадена. Швейцарец провел там подле царя несколько дней во второй декаде июля 1814 года. Александр I поделился с ним впечатлениями от Англии, поразившей его своим процветающим состоянием, а также от визита в Голландию, где императору очень понравилась разумная организация управления и мудрое поведение суверенного князя объединенных Нидерландов Виллема ван Оранье-Нассау, за сына которого в 1816 году выйдет замуж младшая сестра Александра I, великая княжна Анна Павловна. Впрочем, этот брак тогда еще не был решен, и формальным поводом приезда Лагарпа в Брухзаль явилось как раз поручение предложить российскому императору другой брачный проект, инициированный французским двором – связать семейными узами Анну Павловну и племянника Людовика XVIII, Шарля Фердинанда д’Артуа герцога Беррийского, с целью укрепить российско-французские отношения.

Надо заметить, что Брухзальский дворец в те дни представлял собой средоточие разного рода идей, проектов и переговоров вокруг Александра I, которому спешили выказать свое рвение различные политические деятели Европы. Лагарп особенно выделялся на этом фоне. Фрейлина императрицы Елизаветы Алексеевны Роксана Скарлатовна Стурдза вспоминала потом: «Между царедворцами, дипломатами, князьями и любопытствующими лицами, теснившимися в залах Брухзальского замка, я заметила Лагарпа. Он наслаждался славою Александра как плодом трудов своих. Мещанская простота в обращении не соответствовала его Андреевской ленте. Чистотою своих побуждений он обезоруживал ненависть и зависть, и самые сильные против него предубеждения незаметно пропадали в беседе с ним»[387].

Конечно, пестрая толпа, постоянно окружавшая российского императора в Брухзале, не способствовала здесь его доверительным разговорам с Лагарпом, но тем не менее внешняя гармония между учителем и учеником еще сохранялась некоторое время. Однако очень скоро ей предстояло пережить серьезные испытания на приближающемся Венском конгрессе.

Венский конгресс и Швейцарский вопрос

Если во время совместного пребывания Александра I и Лагарпа в Париже швейцарские дела в их общении временно отошли на второй план, то сразу же после отъезда императора Лагарп вспомнил о них. С июня 1814 года начался новый этап его переписки с Александром по Швейцарскому вопросу. Царский наставник выказывал неудовольствие ходом подготовки нового федеративного договора, утверждал ошибочность немедленной отмены Посреднического акта (который лучше было бы сохранить и менять постепенно), возмущался нежеланию союзников публично осудить реставрацию в Берне и ограничить его амбиции, подчеркивал слабость швейцарского сейма, отражавшего, по его мнению, не интересы народа, а позицию аристократии, и предлагал собрать новый «подлинно народный» сейм. Среди важных вопросов, представленных Лагарпом Александру, была идея соединения территории Женевы с остальной Швейцарией, что облегчило бы ее вступление в Конфедерацию (к чему тогда уже склонилась сама Женевская республика); также он поддержал мысль включить в члены Конфедерации граничившее с ней владение прусского дома Нёвшатель (в качестве княжества-кантона). Видя затяжку в решении всех этих проблем, передаваемых на усмотрение Венского конгресса, Лагарп негодовал, не ожидая от конгресса ничего хорошего, поскольку на нем будет довлеть позиция Австрии, противоположная той линии, которую он отстаивал.

Проект пакта Конфедерации 22 кантонов[388] после нескольких попыток был одобрен сеймом в окончательном виде 9 сентября 1814 года. Главным его недостатком в сравнении с Посредническим актом было отсутствие единых конституционных гарантий прав населения. Таковые гарантии целиком передавались на усмотрение кантонов, в устройстве которых не наблюдалось никакого единообразия – от реставрации «аристократических режимов» в Берне, Фрибуре, Золотурне, Люцерне до вполне демократически по меркам того времени устроенных республик с цензовым народным представительством в Женеве, Тессине, Ааргау и Во, а также множество промежуточных форм, где выборное представительство сопрягалось с антидемократическими элементами (например, в Санкт-Галлене). При этом сохранялась чрезвычайная слабость центральных органов власти[389]. «Федеративный договор есть произведение позорное, заключающее в себе все предпосылки для гражданской войны», – так категорически оценил его Лагарп, но нельзя не признать его правоты в ближайшей исторической перспективе, ибо нерешенные в пакте противоречия политической системы Швейцарии действительно заложили причины будущих революционных событий 1830-го и 1847–1848 годов.

Между тем Александр I летом 1814 года уже не так живо реагировал на предлагаемые своим наставником меры, что вызывало все возрастающую в письмах резкость тона последнего. Здесь Лагарп допустил серьезную ошибку – в мае, в письме к своему знакомому из противоположного лагеря, бернскому дипломату Б.Л. фон Муральту, он слишком открыто подчеркнул личную близость к императору и свое определяющее влияние на решение Швейцарского вопроса. «Случаю угодно было сделать так, что одного швейцарца почтил доверием Государь, которому уготовано, судя по всему, оказать огромное влияние на судьбы Швейцарии. <…> По воле еще одного случая оказалось, что эти двое только того желают, к чему каждый добрый швейцарец должен стремиться всем сердцем. Казалось бы, люди благомыслящие должны столь редкостным стечением обстоятельств воспользоваться»[390]. В конце июля подлинник этого письма, в котором Лагарп дальше говорил, что никогда не согласится на удовлетворение требований бернских патрициев, был передан бернцами королю Пруссии Фридриху Вильгельму III, а тот, по-видимому, показал его российскому императору. Александр I же никогда в своей жизни не прощал близким ему людям того, что называлось «злоупотреблением доверия» – впрочем, только ли это письмо повлияло на его отношение, сказать трудно.

Так или иначе, но позиции Лагарпа в Швейцарском вопросе перед Венским конгрессом значительно ослабли. Он был настроен на победу одной из партий (напоминая Александру, что тот сам желал «даровать Швейцарии благополучие, проистекающее из устройства либерального»), император же теперь искал компромисса. Царь был вынужден сопрягать в этом вопросе свои либеральные устремления с принципами «реальной политики» и баланса сил в Европе, а последние диктовали ровно противоположное тому, к чему стремился Лагарп.

С одной стороны, уже накануне Венского конгресса обозначилась его «реставрационная» направленность, то есть восстановление (не только во Франции, но и везде, где только возможно) тех режимов, которые существовали до начала экспансии Французской революции. С этих позиций восстановление «Старого режима» в Швейцарии больше вписывалось в общую тенденцию и одобрялось союзниками – в первую очередь Австрией и Англией, – чем сохранение политических прав, «завоеванных революцией», на чем настаивал Лагарп. С другой стороны, географическое положение Швейцарии, стратегическую важность которого в полной мере осознавал и использовал Наполеон, сохраняло свое значение и сейчас: страна являлась буфером между Францией и Австрией с ее восстановленными владениями в Италии (Ломбардия). Исходя из этого неудивительно, что Австрия прилагала столько усилий, чтобы закрепить свое влияние на Берн – центральный и самый сильный кантон, через который глава австрийской дипломатии князь Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних хотел бы контролировать всю Швейцарию. Но тогда, чтобы уравновесить эти планы, Александру I было выгодно поддерживать независимость и самостоятельность новых кантонов Во и Ааргау – не только из «личных симпатий» к ним, но и из принципа баланса сил в центре Европы[391].

Альтернативы в Швейцарском вопросе для России перед Венским конгрессом четко изложил Каподистрия в докладе императору от 11 августа 1814 года. Он видел два пути. Один, называемый им «окольным и трудным», в точности повторял позицию Лагарпа: прямым вмешательством лишить «патрициат Бернского кантона присвоенного им права представлять страну и управлять ею». Это автоматически устранит претензии Берна к новым кантонам, но явно вызовет противодействие других держав. России придется действовать в изоляции, возможно, здраво оценивал Каподистрия, с помощью военной силы. Другой путь оценивался им как «простой и легкий», который поддержат все союзники, – вести торг с Берном за возмещение утраченных им территорий, взамен требуя некоторых внутренних реформ[392].

Александр I, конечно же, выбрал последнее. Искусная дипломатия Каподистрии как нельзя лучше подходила для поиска компромисса, и именно ему император поручил участвовать в деятельности специального Комитета по швейцарским делам, созданного на конгрессе. Впрочем, иногда позиция Каподистрии даже слишком склонялась в пользу Берна – граф объяснял это желанием поставить в центре «нейтральной Швейцарии» один кантон, который обладал бы достаточной силой, чтобы охранять ее нейтралитет от посягательств. Не менее распространенными (не только у Каподистрии, но и у союзников) были те соображения, что «умиротворение» внутренних швейцарских конфликтов необходимо начинать с уступок Берну, в противном случае он всегда останется в центре недовольства и будет привлекать на свою сторону другие малые кантоны. Тем не менее Александр I, не желавший идти на чрезмерные уступки, выговаривал Каподистрии: «Вы сделались бернцем в полном смысле этого слова», напоминая, что «к новым кантонам не должно прикасаться», и предлагая другие формы возмещения – за счет финансов или «земель, находящихся в распоряжении союзников»[393].

Лагарп же, который прибыл в Вену в сентябре 1814 года, чтобы защищать интересы новых кантонов, категорически выступал против любых уступок Берну. Это вызывало открытую неприязнь к Лагарпу других дипломатов (например, Талейрана). При этом к прямому участию в обсуждении Швейцарского вопроса на конгрессе Лагарпа так и не допустили: его миссия была лишь вспомогательной, тогда как всей полнотой полномочий выступать от имени Швейцарии были наделены депутаты Федерального сейма. Не столь надежными, как хотелось бы, в Вене оказались и его личные связи с царем. Лагарп жаловался потом, что жил далеко и не имел прямого доступа к императорскому дворцу, где поселился Александр I, а потому опасался, что его послания к царю могут перехватить прежде, чем те попадут к нему в руки. Часто Лагарп лишь случайно узнавал об обсуждении проектов важных документов, а то и вовсе оставался об этом в неведении и вообще «не всегда осведомлен был о ходе событий, хотя порой большую в том имел нужду»[394].

Первый доклад Комитета по швейцарским делам был подготовлен 16 января 1815 года и вызвал ожесточенные возражения Лагарпа из-за отсутствия требований к «аристократическим кантонам» провести политические реформы, расширявшие допуск граждан в представительные органы, а также из-за непомерного финансового бремени, возложенного на новые кантоны, которых обязали уплатить старым компенсацию за утрату теми своих бывших феодальных прав (речь шла о так называемом «налоге с продажи»). Точную сумму этой компенсации должен был определить Федеральный сейм путем арбитража, однако Берн уже выставил к кантону Во свой собственный счет за утраченное имущество в размере свыше 40 млн (!) швейцарских франков[395].

В итоге совместными усилиями Лагарпа, заручившегося поддержкой Каподистрии, и некоторых других дипломатов доклад удалось вернуть на повторное обсуждение. 30 января по этому поводу высказался и Александр I, взявший на вооружение некоторые из тезисов Лагарпа, но в компромиссном варианте. Царь, прежде всего, потребовал, чтобы была признана территориальная целостность и незыблемость всех существующих 19 швейцарских кантонов. Тем самым посягательства Берна на территории Во и Ааргау однозначно отвергались. Вместо этого Берн получал территориальные приращения за счет региона Юры (бывшего епископства Базельского, до 1814 года входившего в состав Французской империи). Размер финансовых выплат новых кантонов за «налог с продажи» по мнению российского императора должен быть ограничен 500 тысячами швейцарских франков (в итоге именно эту сумму без всякого арбитража и должны были выплатить новые кантоны, причем 300 тысяч из нее составляла плата кантона Во Берну – ее размер даже после всех компромиссов представлялся водуазцам чрезмерным). Кроме того, Александр I также твердо высказался в пользу участия в бернском представительстве определенной доли сельского населения (и если пока не для всей территории Берна, то хотя бы для присоединяемых земель епископства Базельского)[396].

Окончательное решение Венского конгресса по Швейцарскому вопросу, принятое 20 марта 1815 года, было ускорено известием о возвращении Наполеона, которому нельзя было дать повод вновь воспользоваться Швейцарией в своих интересах. Поэтому в акте конгресса важнейшим пунктом было утверждение «вечного нейтралитета» Швейцарии. Однако вводился в действие он своеобразно: 20 мая Федеральный сейм присоединился к этому акту Венского конгресса, одновременно признав свои обязательства перед союзниками «о сотрудничестве во время нынешней войны и в деле поддержания общей европейской системы», то есть фактически объявив войну Франции и разрешив проход войск союзников (речь, прежде всего, шла об австрийцах) через территорию Швейцарии. В одной из депеш Каподистрия приводил мнение Александра I по этому поводу: «Швейцарская нация пользуется преимуществами новой европейской системы, следовательно, не может устраниться от состояния войны, навязанной вообще всем народам, дорожащим своей независимостью и честью»[397]. Лагарп был категорически не согласен с такой позицией, пытался воздействовать на царя с целью удержать Швейцарию вне конфликта – но тщетно.

В конце пребывания на Венском конгрессе, в марте–апреле 1815 года Лагарп составил для Александра I серию «Размышлений об управлении государством» – записок, в которых подробно рассматривал различные стороны управления Российской империей, давая советы по их развитию и продолжению реформ. Это было его политическое завещание, далеко не первое: скорее это можно назвать своего рода традицией при расставании швейцарца со своим царственным учеником (так было и при его отъезде из Петербурга в 1802 году, и затем несколько раз в продолжении их переписки).

Однако Лагарп, конечно же, не предполагал, что эти тексты действительно станут для него последней возможностью развернуто высказаться по волнующим его проблемам российской политики, причем высказаться так, чтобы Александр I его услышал. В последующем император и его учитель все дальше расходились друг от друга, связь между ними ослабевала, понимания становилось все меньше.

Месяцы испытаний

В 1815 году перелом наступил не только в отношениях Александра I и Лагарпа, но в истории Европы в целом. Завершился Венский конгресс, который поставил и, насколько это только было возможно, постарался решить задачу по обеспечению стабильности в Европе на максимально длительный срок. Но эта стабильность тут же была поколеблена возвращением в марте–июне Наполеона.

Случившийся, прежде всего, благодаря лояльности к нему армии и всеобщей поддержке народа повторный приход Наполеона к власти в Париже на знаменитые «Сто дней» стоит рассматривать не столько как эпилог эпохи Наполеоновских войн, сколько как пролог нового исторического периода, когда революции с участием и армии, и широких народных масс будут регулярно сотрясать европейские страны (возобновляясь и в 1820-е, и в 1830-е, и в 1840-е годы). Причиной же этих революций послужит недовольство той самой «охранительной» Венской системой. Иными словами, стремление политиков в Вене «стабилизировать Европу» и «обуздать» народные массы словно по закону противодействия привело к активизации либеральных сил, стремящихся к переменам. Но и силы реакции также пришли в движение. Они отстаивали собственное видение «реставрации государственного порядка» в Европе с отсылками к «Старому режиму». Таким образом, противостояние между Реставрацией и Революцией (а на место последней точнее будет поставить широкое либеральное движение с набором конституционных требований) стало ключом ко всем дальнейшим европейским событиям.

И Александр I, и Лагарп реагировали на это противостояние, но совершенно по-разному. Лагарп активно участвовал в выстраивании либеральной политики в Швейцарии (в особенности в своем кантоне Во), Александр же предложил систему Священного союза в общемировом масштабе. Политические противоречия между Лагарпом и Александром I выявились сразу, уже в вопросе об отношении к вернувшемуся к власти Наполеону. Российский император был настроен на бескомпромиссную борьбу с тем, кого он называл восставшим «гением зла», тогда как швейцарец призывал не забывать при этом о «правах народов». Лагарп подробно доказывал, что к ним принадлежит и право французов признать своим правителем Наполеона вместо лишенного всякой народной поддержки Людовика XVIII. И если война, которую вели союзники в 1814 году, была войной против Наполеона, но за французский народ, права которого тот узурпировал, то теперь, когда вся Франция добровольно и единодушно приняла Наполеона как своего конституционного главу (а Лагарп всячески подчеркивал преимущества новой французской конституции – Дополнительного акта Наполеона от 22 апреля 1815 года – в сравнении с прежними), союзникам придется вести войну с французским народом. А такая война не может быть легкой и потребует серьезных жертв, которых можно было бы избежать, если согласиться, что французы вправе самостоятельно решать свою политическую судьбу[398].

То, что Лагарп пытался изменить мнение Александра I о предстоящей войне, настаивая, что та ни в коей мере не в интересах России, и даже смог заронить в нем сомнения, не укрылось от взглядов людей, близких к императору. Так, фрейлина Р.С. Стурдза писала: «С необычайной быстротой, одним появлением своим Наполеон уничтожил владычество Бурбонов, и в этом слишком ясно выразилось настроение Франции. До сих пор Государь сомневался в таком обороте народного мнения французского; теперь оно обнаружилось непререкаемо. Государь тщательно и ото всех скрывал жестокую внутреннюю борьбу, в нем происходившую. По внушению либералов Лагарп поспешил воспользоваться влиянием, которое он всегда имел над совестью своего воспитанника. Он ему представил, что тот не вправе насиловать народ, заставляя его отказаться от Государя, который ему по душе, и подчиниться такому, который сделался ему чужд или даже ненавистен, и что такое неправое дело не будет иметь успеха. Александр поколебался, но не убедился»[399].

Однако за общим вопросом о новой войне шел следом и частный – в нее должна была, согласно данным 20 мая 1815 года обязательствам, вступить Швейцария. Лагарп резко возражал против присоединения Швейцарии к блоку стран, воюющих с Францией. Он боялся не только нового прохода через Швейцарию австрийских войск и повторения событий декабря 1813 года, но и развязывания в этих условиях гражданской войны между кантонами (в чьих отношениях и после Венского конгресса оставались противоречия). Несмотря на то, что Лагарп, покинув Вену, прибыл в Цюрих всего на день позже, когда конвенция 20 мая уже была одобрена, он немедленно развернул там агитацию против участия Швейцарии в активных боевых действиях, убеждая, «что не хочет никто, чтобы компрометировала она себя в глазах французского правительства, которое обещало в швейцарцах видеть народ дружественный, а всякой наступательной мерой воспользовалось бы для возбуждения беспорядков и переноса театра военных действий в Швейцарию». Надо сказать, что такое поведение Лагарпа очень не понравилось посланникам союзных держав при сейме, которые увидели в этом едва ли не пособничество Бонапарту.

И даже сам Александр I счел необходимым лично выразить свое несогласие с учителем, отвечая на его письма своим от 29 мая / 10 июня 1815 года из Гейдельберга. Он здесь же приложил меморию, составленную по его просьбе Каподистрией, которая отвечала на все упреки Лагарпа, относившиеся и к прошлым решениям, принятым на Венском конгрессе, и к новым, связанным с текущей войной. Каподистрия последовательно отстаивал систему мер, принятых по отношению к Швейцарии на конгрессе (и по сути, компромиссных между интересами старых и новых кантонов). В конце следовал однозначный вывод – соблюдение этих мер, включая и гарантии дальнейшего нейтралитета Швейцарии, возможно только в случае победы над Наполеоном[400].

Получив из рук императора это послание, Лагарп счел за лучшее умолкнуть на какое-то время (в его переписке с Александром I наступил перерыв на целых три месяца, до сентября 1815 года). Впрочем, эти месяцы, проведенные Лагарпом в Швейцарии, лишь добавили ему беспокойства.

Царский наставник давно уже мечтал продать Плесси-Пике и вернуться жить на родину. И если он сначала направился в Цюрих, а не в родной кантон Во, то, возможно, это было вызвано желанием подождать, пока улягутся страсти, возбужденные его дипломатической ролью на Венском конгрессе, а общественное мнение немного позабудет о нем. Надеясь на отдых физический и нравственный, Лагарп выбрал место на берегу Цюрихского озера, в деревушке Майлен (до того напрасно проискав спокойное жилье поближе к Цюриху).

Но проявленная им и здесь политическая активность была встречена с большими опасениями. Спустя всего месяц префект соседней общины Кюснахт нанес Лагарпу официальный визит, сообщив, что цюрихское правительство имеет подозрения на его счет, боясь, что он принимает слишком много гостей и ведет политическую агитацию, слишком заразительную в тот момент, когда «умы и так возбуждены»[401]. Лагарп почувствовал себя оскорбленным – он гордо отверг все обвинения, заявив, что принимает у себя не кого иного, как членов Федерального сейма и кантонального правительства, а будучи швейцарцем, полагает, что может жить в любом месте страны как захочет; для отказа же ему в гостеприимстве нужны законные причины. Тем не менее он немедленно покинул кантон Цюрих, переехав в Аарау, где оставался до середины августа, после чего направился в кантон Во.

Поскольку в эти недели он не писал Александру I, то о подробностях его скитаний мы узнаем из писем к великой княгине Екатерине Павловне, которой Лагарп описывает этот инцидент следующими словами: «Я уехал в деревню на цветущих берегах прекрасного Цюрихского озера, чтобы оттуда прогуливаться по горам; но главари семейств или цехов ремесленных, которые правят Цюрихом, лишили меня этого убежища; испугались они, как бы тот, кто защитил сельское население на Конгрессе, не выслушал бы жалобы селян их кантона»[402]. Но помимо названной здесь причины удаления Лагарпа из Цюриха была и другая. Речь идет об открыто высказываемых в адрес Лагарпа подозрениях, что тот приехал в Швейцарию специально, чтобы воздействовать на местное общественное мнение в интересах Наполеона. Первые такие упреки, как упоминалось, раздались из-за его «контрагитации» против конвенции от 20 мая 1815 года, но потом они значительно усугубились в ходе так называемого «дела Женгене».

Пьер-Луи Женгене, ученый-эрудит, член Французского института, еще в начале мая 1815 года, то есть раньше самого Лагарпа, приехал в Цюрих, сопровождая туда Доротею Лагарп, вместе с которой они, в частности, по пути посетили воспитательное учреждение Фелленберга в Гофвиле. В Цюрихе Женгене передал Лагарпу записку о французских делах, предназначенную для Александра I, где призывал того к умеренности в отношениях с вернувшимся Наполеоном и к уважению прав французской нации, законно принявшей своего нового вождя[403]. Пожилой ученый неосторожно сохранил у себя черновик этой записки вместе с еще несколькими документами Венского конгресса, текстами которых с ним поделился Лагарп. Со всеми этими бумагами Женгене был арестован бернской полицией на обратном пути во Францию, на границе, во время проверки паспортов. В глазах бернских властей миссия Женгене имела чуть ли не разведывательный характер. Женгене вспоминал, как его допрашивал один из лидеров бернской администрации со словами: «Провожать госпожу де Лагарп, посещать образовательные учреждения – это все очень хорошо, но признайтесь, что путешествие Ваше имело еще и другие мотивы, и Вам была поручена миссия политическая»[404]. Свой вклад в «разоблачение» Женгене внес и секретарь российской миссии в Берне Павел Александрович Крюденер, отнесшийся с большим подозрением к любым французским контактам Лагарпа.

Те воспоминания, которые сам Женгене оставил об этом деле, заставляют сомневаться, что он или Лагарп планировали какую-либо реальную деятельность в пользу Наполеона. Правда, Женгене признавал, что перед отъездом из Парижа его вызвал к себе Жозеф Фуше (возвращенный Наполеоном на пост министра полиции во французском правительстве), который пожелал воспользоваться этим контактом и узнать, не окажет ли Лагарп помощь в том, чтобы, сохраняя достоинство обеих сторон, избежать новой «ужасной войны». Но Лагарп заявил Женгене, что уже слишком поздно – последнему, вообще, с трудом удалось добиться от него разговора о тяжелой ситуации во Франции, поскольку царский наставник был «целиком полон Веной» (то есть принятыми там решениями по Швейцарии) до такой степени, что с ним невозможно было обсуждать что-либо еще[405]. Тем не менее он согласился переслать меморию Женгене в руки Александра I, не видя в том ничего предосудительного (ибо ее содержание не слишком выходило за границы того, о чем сам Лагарп писал своему ученику с апреля 1815 года).

В итоге, благодаря вмешательству члена правительства Нёвшателя, престарелый Женгене (который всего лишь через год скончался) был освобожден из-под стражи и смог вернуться в Париж и даже председательствовать на ближайшем заседании Французского института. Что же касается Лагарпа, то в период разбирательства данного дела тот ощутил существенную поддержку со стороны водуазской политической элиты, и это определило, наконец, его решение вернуться в родной кантон. Встреченный в Лозанне с большой теплотой, он теперь намеревался остаться там жить навсегда. «Наша политическая организация, мне кажется, действительно приобрела ту степень твердости и постоянства, которую я ожидал, – писал Лагарп Устери. – Даже те, кто ею недовольны, спешат признать, что работать против нее бесполезно»[406].

В то время как Лагарп уклонялся от политических неприятностей и вновь обретал родину, Александр I переживал испытания совсем иного рода. Еще с Отечественной войны 1812 года в российском императоре крепло религиозное чувство, но особенно богатую пищу ему дали последние события – неожиданное возвращение «гения зла», а затем столь же внезапное и скорое его сокрушение (в битве при Ватерлоо, 18 июня 1815 года, исход которой, катастрофический для Наполеона, был – говоря словами Лагарпа – «в ту пору совсем невероятен»).

В июне 1815 года Александр I жил в Гейдельберге, куда переехала штаб-квартира союзников. 10 июля он вернулся в повторно занятый союзниками Париж, где оставался до конца сентября. Все эти недели с ним рядом находилась баронесса Варвара Юлия фон Крюденер, взявшая на себя задачу руководить духовной жизнью императора, вести его к «просветлению». Основываясь на цитатах из Священного Писания, прилагаемых к современным событиям, она внушала Александру комплекс милленаристских идей – учение о «новом христианстве» последних времен, которое царь должен нести миру, будучи одним из «избранных», тех, кто призван заключить с Богом «новый христианский союз (завет)»[407]. Сокрушив видимую, материальную силу Наполеона, Александр I хотел, чтобы союзники заявили о «духовной» победе, дарованной им Богом, и именно это духовное торжество – сильнее любых дипломатических договоренностей – и должно было стать основой нового миропорядка, гарантией поддержания устойчивого мира в Европе. Об этом Александр I говорил летом 1815 года в Париже (согласно источнику, близкому к баронессе Крюденер): «Я хочу посредством публичного акта воздать приношение Богу Отцу, Сыну и Святому Духу, которое я обязан Ему принести за Его защиту, и пригласить народы склониться в послушании Евангелию…»[408]

Эту цель и преследовало подписание монархами России, Пруссии и Австрии Акта о Священном союзе, инициатором чего целиком и полностью выступил Александр I. В основе союза лежала религиозная идея «христианского братства» – главного залога для мира и спокойствия в Европе. Ее народы, находящиеся под управлением своих монархов «как отцов семейств», призывались к объединению в единый «народ христианский», коего «Самодержец не иной подлинно есть, как Тот, Кому собственно принадлежит держава, поелику в Нём едином обретаются сокровища любви, ведения и премудрости бесконечные, то есть Бог, наш Божественный Спаситель Иисус Христос, Глагол Всевышнего, Слово жизни»[409].

Александр I собственной рукой писал черновые варианты этого Акта. Царь заручился его одобрением у баронессы Крюденер и редактировал текст вместе с мистически настроенным чиновником ведомства иностранных дел Александром Скарлатовичем Стурдзой, который вскоре станет известным религиозным публицистом и философским интерпретатором принципов Священного союза[410].

Бросается в глаза – люди, приближенные Александром I к себе в эти летние месяцы и почти ежедневно с ним общавшиеся (Стурдза, Крюденер), были чрезвычайно далеки по своим взглядам от светского политического либерализма, проповедником которого в своих письмах постоянно служил Лагарп. Конечно, это еще не означало полного отказа Александра I от либеральных идей, некоторые из которых (об отмене крепостного права и конституционной реформе) продолжали вынашиваться им и разрабатывались в ряде проектов второй половины 1810-х годов. Но, по сути, царь уже в середине 1815 года перестал искать взаимопонимания со своим бывшим наставником. Мнение Лагарпа, по-видимому, больше не могло повлиять на Александра.

Характерно, что Лагарп далеко не сразу это понял. А даже поняв, по истечении многих лет он все равно приписывал заключение Священного союза проискам «пруссаков, австрийцев и англичан», преследовавших собственные интересы и «умалявших» славу Александра как освободителя Европы. Швейцарец так и не узнал, что основателем всего этого проекта был сам Александр I. И даже символично, что они навсегда расстались друг с другом именно в день подписания Акта Священного союза.

Последняя встреча

В начале осени дела позвали Лагарпа в Париж. Как бы ни хотелось ему подольше остаться на родине, но швейцарец отсутствовал в своем французском имении уже почти год! Чтобы окончательно обустроиться в кантоне Во, ему сперва нужно было договориться о продаже усадьбы в Плесси-Пике, а для этого – на месте оценить масштаб ущерба, нанесенного там последней войной, когда бои проходили в непосредственной близости от Парижа, причем прусские солдаты (в отличие от русской армии в 1814 году) вовсе не щадили интересы местного мирного населения. Плесси-Пике оказалось прямо на театре сражений между французскими и прусскими войсками в первых числах июля 1815 года. Упорное сопротивление французов, сумевших задержать и даже местами отбросить назад пруссаков, привело к тому, что те занялись грабежом окрестных деревень, желая устроить там «маленькую Москву».

Поэтому 20 сентября 1815 года Лагарп вместе с женой покинул Лозанну и уже через четыре дня был в Париже. Еще одной причиной, заставившей его поспешить с отъездом, было желание застать во французской столице Александра I. Так и случилось: царь выехал из Парижа 28 сентября, но до этого Лагарп успел два раза подряд с ним отобедать наедине. Последний раз они виделись 26 сентября (о чем достаточно ясно свидетельствует письмо, написаное Лагарпом 27 сентября – как это не раз бывало, по горячим следам разговоров, сразу после расставания с царем, прежде чем тот покинет Париж). И 26 же сентября в Париже три монарха скрепили своими подписями Акт Священного союза.

Конечно, Александр I не обязан был посвящать Лагарпа в содержание Акта, который, строго говоря, был личным делом трех подписавших его монархов. Не стал царь и скрывать от учителя сам факт его подписания, но сформулировал это в виде весьма общего и туманного намека о том, что «приняли монархи меры, которые на долгое время мир обеспечат, и он тем воспользуется, чтобы старые злоупотребления искоренить и новые потрясения предотвратить»[411]. Тем не менее отсутствие в последних разговорах Александра I и Лагарпа темы Священного союза (притом что, по мнению швейцарца, они обсуждали «вопросы самые важные и самые деликатные») весьма показательно. Это означает: император был уверен, что учитель не поддержит его замысла, и даже не пытался найти у него понимания. Между двумя общавшимися наедине людьми, которых объединяли более 30 лет близости, взаимного уважения и дружбы, на самом деле уже существовала невидимая стена. Лагарп этого не почувствовал – ему еще казалось, что он видит перед собой прежнего «идеального самодержца»; Александр же решил не вступать в сложные дискуссии со своим бывшим наставником (что, впрочем, всегда отличало их отношения).

В частности император упомянул, всячески смягчая этот факт, что получал донесения относительно действий Лагарпа в Швейцарии, предпринятых якобы «в пользу Наполеона». В ответ Лагарп повторил свои прежние аргументы против войны 1815 года: «Почитал я вторжение во Францию попранием всех прав нации и не мог решиться в нем участвовать, поэтому даже от присутствия в армии союзников отказался. По возвращении моем в Париж император меня в том упрекнул дружески, но признал в конце концов справедливость моих резонов»[412] (на деле же Александр не стал с ним спорить в тех обстоятельствах, когда эта война уже ушла в прошлое, и согласился, как кажется, просто чтобы сделать приятное учителю).

А вот еще более характерный пример. Лагарп надеялся, что царь сможет повлиять на то, чтобы на противников Бурбонов и, вообще, на население Франции, поддержавшее Наполеона, не обрушились репресии. В своем письме Устери, написанном по горячим следами встречи, Лагарп всячески подчеркивал великодушие Александра: «Я имел счастье нанести визит императору, который меня ждал уже несколько недель. Мы обедали вдвоем, так же как и на следующий день, что дало нам возможность обсудить многие интересные сюжеты. Его поведение в это критическое время было, как всегда, великодушным, и можно почти надеяться, что здешние власти вынесут больше уроков из его речей, чем год назад. Дисциплина русских войск была образцовой, а их руки не запятнаны тем возмутительным насилием, которое совершается над побежденным и обезоруженным народом, чье отчаяние еще может иметь ужасные последствия, если прорвется наружу. А господа австрийцы, англичане и пруссаки делают все, чтобы добиться этого результата»[413]. Александр I тогда успокоил учителя, заверив его, что во Франции во всем будут строго придерживаться положений конституционной Хартии, а в Палате депутатов решения будет принимать «большинство умеренное и разумное». Но действительность оказалась ровно противоположной: французский парламент в 1815–1816 годах, получивший название Бесподобной палаты, был составлен почти на 90 процентов из жаждущих мести ультрароялистов, и они развернули в стране Белый террор, жертвами которого стали сотни людей[414].

Что же касается России, то царь – искренне или нет? – повторил швейцарцу несколько раз, что по-прежнему уверен «в справедливости правил и доктрин», которым от него научился «и в которых благодаря собственным размышлениям еще более утвердился», и что продолжит «реформаторские труды свои и займется в первую очередь народным просвещением, законодательством и судопроизводством, а равно и устройством внутреннего управления империей». «Говорил он тоном торжественным и трогательным, зная, что я ко всему этому живейший питаю интерес», – вспоминал Лагарп. Не удержался царь и от горькой ремарки о том, что «если бы он не ошибался так часто в тех, кого облекал своим доверием, то его проекты реформ давно были бы уже воплощены в жизнь»[415].

Таким образом, в последних личных разговорах между Александром I и Лагарпом их расхождения как бы остались за скобками. Об этом прежде всего постарался Александр, который искал видимого дружеского утешения после тяжелых потрясений последних месяцев. Развивая эту внешнюю гармонию, Лагарп со своей стороны предложил царю навестить Швейцарию. Собственно, еще в начале сентября 1815 года распространились слухи, что российский император, покинув Париж, предпримет путешествие и заедет в Италию. Это позволило Лагарпу тогда вновь взяться за перо (чтобы возобновить прерванную переписку): он посоветовал царю проехать через Швейцарию, уверяя, что это вызовет не более одного лишнего дня в пути.

К подробному обсуждению путешествия Лагарп вернулся в Париже при личной встрече с царем. Составленный им для Александра I маршрут по Швейцарии сохранился у адъютанта императора А.И. Михайловского-Данилевского. Конечной целью теперь уже была Германия (Александр пообещал навестить в Берлине короля Пруссии). Лагарп предлагал императору ехать из Дижона в Женеву, оттуда в Лозанну, столицу кантона Во, затем через Пайерн в Берн и Тун, «чтобы взглянуть на ледяные горы так называемого Оберланда», а оттуда в Гофвиль (где располагалось знаменитое образовательное учреждение Фелленберга – объект обязательного «паломничества»), далее через Аарау (столицу еще одного кантона, «обязанного Государю своим политическим существованием») и Цюрих в Констанц.

Это был классический маршрут путешествия по Швейцарии, охватывавший главные ее достопримечательности и природные красоты, которые Лагарп перечислял в том же описании. По замечанию Михайловского-Данилевского, в этой поездке Александр I, «не имея политической цели», смог бы «насладиться некоторым рассеянием после забот, коими он долгое время, особенно в Париже, столь много был обременен»[416]. Частный характер поездки утверждала и выбранная царем малая свита: кроме слуг и лейб-медика, его сопровождали лишь флигель-адъютант А.И. Михайловский-Данилевский и начальник штаба князь Петр Михайлович Волконский.

Но в реальности Александр I проехал совсем небольшую часть того пути, что предлагал Лагарп. Из Дижона он сразу направился в приграничный с Францией Базель, затем, лишь несколько углубившись в швейцарскую территорию, посетил Цюрих, после чего повернул на север, к Боденскому озеру, за которым уже лежали немецкие земли, проведя таким образом в Швейцарии всего четыре дня, с 8 по 11 октября 1815 года (да и то последний день был переездом из германского Констанца в германский же Линдау вдоль швейцарского берега озера). Михайловский-Данилевский объяснял это желанием сократить путь из-за спешки: царь пообещал Фридриху Вильгельму III прибыть в его столицу ровно в назначенный заранее день. Однако в этом объяснении можно усомниться, ведь в дальнейшей дороге на Берлин Александр I не слишком спешил – так, он остановился на несколько дней в Богемии в имении Ворлик князя Карла Филиппа цу Шварценберга[417].

Обращает на себя внимание, что, радикально сократив маршрут, император уклонился от посещения не только Берна (вокруг которого в 1814–1815 годах было столько политических переживаний), но и новых кантонов, Ааргау и Во, народ которых благословлял Александра как «защитника своей свободы». Тысячи жителей были готовы здесь, оставив даже сбор урожая на виноградниках, приветствовать российского императора (а в их толпе мечтал очутиться Лагарп!), и, лишь получив неожиданное известие о его приезде в Базель, все разошлись по домам «в большой печали».

Лагарп позже (4 ноября 1815 года) прислал Александру подробное описание праздника, который подготовили к прибытию царя в Лозанну. В самом живописном местечке над городом, откуда взором можно было целиком окинуть Женевское озеро, почетного гостя поджидали девушки с корзинами фруктов и цветов, в соседнем лесу играли музыканты, на озере были готовы украшенные флагами шлюпки для возможной прогулки императора, весь берег к вечеру осветился бы огнями. «Никакой роскоши, это нам не пристало; но повсюду искреннее выражение сердечной признательности». К торжеству готовились и на уровне правительства кантона, для которого оно имело столь важное значение[418]. Нежелание Александра участвовать в таком празднике (а одновременно с этим отказ увидеть лучшие картины альпийской природы, наконец, посетить родину своего учителя) – не означало ли, что создатель Священного союза уже по-другому смотрел на свою роль «защитника свободы» Швейцарии?

Правда, и Базель встретил Александра I торжественным стечением народа и зажег иллюминированную надпись, прославлявшую того, кто «первым мужественно вступил в борьбу за Европу». В Цюрихе городской магистрат в полном составе представился императору и дал в его честь бал. Дорогой от Базеля до Цюриха Александр «много шел пешком, любовался богатством земли и неоднократно заходил в крестьянские дома»[419]. С одной из возвышенностей открылась панорама сверкающей вдалеке снежной цепи вершин Оберланда – это был единственный раз, когда Александр мог видеть швейцарские Альпы. Покидая Цюрих, ему показали недавно разбитый за городскими стенами парк с памятником Соломону Гесснеру, выдающемуся уроженцу города, с идиллиями которого Александр был знаком с юности благодаря Лагарпу. Можно сказать, что тем самым круг отношений царя с Швейцарией замкнулся, возвратившись к тому, с чего все началось, только теперь у Александра не осталось больше ни прежней близости с учителем, ни веры в принципы «альпийской свободы». Спутники обратили внимание, что, выехав из Швейцарии (и не рассчитывая больше сюда вернуться), Александр был «очень невесел» – бранил слуг, отчитал по пустому князя П.М. Волконского, не спал до глубокой ночи. Он покинул еще один лелеемый с детства «идеал», встреча с которым так и не принесла ему душевного спокойствия.

Подведем важные итоги. Победа над Наполеоном не только дала учителю и ученику возможность новой встречи. Их пребывание бок о бок в Париже стало кульминацией в истории их отношений и, быть может, наивысшей точкой во всей жизни Лагарпа (по его собственному ощущению). Швейцарцу тогда казалось, что все вынашиваемые им на протяжении многих лет надежды, всё, ради чего он некогда воспитывал царственного ученика, наконец, исполнилось: «Имел я счастье видеть, как Александр I в 1814 году плодами победы распоряжается с беспримерным великодушием, как вместо того чтобы мстить французам, наделяет их представительной монархией, как без гордыни наслаждается своей славой, выказывает себя другом просвещения и либерализма и привлекает к себе восхищенные взоры людей, обитающих во всех концах земли. Все это я видел; тогда-то и следовало мне умереть»[420].

Торжество Лагарпа было тем более полным, что именно его ученик тогда же взял на себя решающую роль в государственной реорганизации Швейцарии с целью не допустить там реставрации «Старого режима». Однако вопрос этот оказался более сложным, а его решение потребовало больше компромиссов и уступок, нежели изначально готов был принять Лагарп. Уже в ходе Венского конгресса его политическая позиция не нашла полной поддержки у Александра, но окончательно их расхождение стало явным при обсуждении возможного участия Швейцарии в новой войне против Наполеона в мае–июне 1815 года. В дальнейшем в этой войне Александр I обрел свой «священный долг» – сражаться против «гения зла», тогда как Лагарп видел в том же самом подавление французской нации и ее конституционных прав.

Таким образом, спустя всего год после полного триумфа Лагарпа его отношения с учеником дали трещину. Сама текущая политическая жизнь разводила их в разные стороны. Александр I постепенно отходил от последовательных либеральных взглядов в европейской политике, которых придерживался Лагарп, а за этим маячил призрак Священного союза – идейной и политической конструкции, замысел которой царь не счел возможным обсудить со своим наставником, поскольку уже не рассчитывал на его понимание.

Последний раз в жизни они простились в конце сентября 1815 года, в совершенно иной политической обстановке, нежели та, в какой они воссоединились в январе 1814-го. Затем царь уклонился от возможной встречи с Лагарпом на его родине. Идейная пропасть между ними все время углублялась, хотя Лагарп и продолжал еще в течение 7 лет неустанно посылать Александру новые письма, в которых рассказывалось о победах и поражениях либеральных идей в Европе, но никакого политического отклика со стороны царя больше не было. В какой-то момент Лагарп и сам это понял: он не просто переживет и будет оплакивать своего ученика в 1825 году, ему выпало несчастье потерять его еще при жизни.

Глава 8

Лозаннский старец

(1816–1838)

В конце 1815 и начале 1816 года Лагарпу совсем не весело жилось во французской столице. Он увидел Париж заметно переменившимся: давала о себе знать тяжелая экономическая ситуация после оккупации Франции союзниками, к чему добавлялись предстоящие выплаты значительных контрибуций.

Впрочем, и здесь Лагарп нашел занятие в соответствии со своими склонностями: он присоединился к только что созданному Обществу в поддержку начального образования, в котором произнес 27 декабря 1815 года речь[421]. Эти проблемы действительно его занимали: Лагарп внимательно следил за ланкастерскими школами в Париже, думая о возможности пригласить их устроителей в Россию. Здесь же он повстречал Николая Ивановича Кривцова – русского офицера, лишившегося ноги в сражении под Кульмом, который слушал в Париже публичные лекции ученых и тоже интересовался новыми педагогическими опытами. Лагарп не только помог Кривцову удовлетворить свой интерес, но и несколько раз писал об этом Александру I, а затем переправил императору записку Кривцова на эти темы, надеясь таким образом способствовать распространению ланкастерских школ в России (письма от 4 ноября 1815 года, 25 марта и 30 апреля 1816 года).

Возвращение в Лозанну

Имение Лагарпа в Плесси-Пике сильно пострадало от нагрянувших пруссаков (как, впрочем, и многие дома в окрестностях Парижа в 1815 году), и особенно в их последний визит: в начале октября на постой туда определили 65 солдат и от 30 до 45 лошадей. В течение трех недель они жили и кормились за счет Лагарпа, бесцеремонно обращаясь с убранством «сельского парадиза», некогда столь любовно обустроенного здесь швейцарцем и его супругой. Лагарп пробовал искать защиты у военного коменданта Парижа, потом обратился в российское посольство – но все тщетно. Помочь ему вызвался А.И. Чернышев (как раз в октябре приехавший в Париж после очередной военной миссии), которому удалось добыть у прусского генерала охранную грамоту для Лагарпа, однако поздно: говоря словами последнего, «убыток был уж нанесен». Жить в оскверненном «парадизе» Лагарп больше не желал и не мог, хотя сбыть его с рук в таких условиях удалось не без труда. Сделка состоялась в начале ноября 1815 года, имение Плесси-Пике было продано за полцены, но Лагарп писал, что «должен радоваться и этой сумме» (4 ноября 1815 года).

Эти события сказались и на здоровье Лагарпа. Когда пруссаки еще стояли на постое в Плесси-Пике, швейцарец решил уберечь от них свою библиотеку: вызвал столяров и самолично руководил ее упаковкой в ящики. Укладывая книги, он упал с самого верха стремянки на пол, навзничь, и удивительно, что «ничего не сломал и не вывихнул». Но следствиями падения стали серьезные боли в спине и обострение ревматизма – все это задержало переезд Лагарпа из Франции в Швейцарию.

Кроме того, значительное время заняли поиски подходящего дома в Лозанне. Лишь в мае 1816 года Лагарп покинул, наконец, Париж, пережив там разгул Белого террора, торжество «системы доносов, увольнений и проскрипций», которая, несмотря на всеобщий страх, порождала народное недовольство до такой степени, что «если бы в это время пленник острова Святой Елены явился бы внезапно в одном из кварталов парижских, нет никакого сомнения, что был бы он встречен с восторгом» (2 августа 1816 года). Лагарп сожалел о том, что оставлял в Париже друзей и «множество людей весьма почтенных во власти жесточайших тревог», понимал, что на родине его встретит совершенно иной «горизонт событий» и «узость взглядов», свойственная обитателям малых стран, но тем не менее принял решение проститься с Францией – хотя и собирался бывать время от времени там, «где смотрят на вещи более широко» (2 ноября 1817 года).

Символом нового этапа в жизни Лагарпа стало его официальное награждение в кантоне Во. 15 декабря 1815 года Большой совет вместе с кантональным правительством издал декрет в честь земляка, «чтобы отметить тем самым свою признательность за его услуги для кантона Во», и постановил вручить тому благодарственный адрес и подарки – золотой ларец и табакерку, украшенную бриллиантами. Лагарп получил их в мае 1816 года, сразу по приезде в Лозанну.

Там Лагарп сперва временно снял имение Борегар в предместье Кур (что простиралось между городскими стенами Лозанны и озерной гаванью Уши). Вокруг стояли загородные дома богатых горожан, их цены были слишком высоки для покупки постоянного жилья, которое искал Лагарп. Наконец, в октябре 1817 года, он смог приобрести в собственность дом с садом в другом предместье – Мартерей, располагавшимся ровно напротив холма, где высился собор и бывший замок Лозаннского епископа.

Год 1817-й для Лагарпа был богат на странствия: в августе он совершил трехнедельное путешествие через Альпы (частично на транспорте, частично пешком) в Милан и по достопримечательностям Северной Италии: Борромейским островам на Лаго-Маджоре и берегам озера Комо. В декабре он снова оказался в Париже, где собирал последние вещи для переезда. Окончательно Лагарп обосновался в Лозанне в марте 1818 года и прожил здесь уже до самого конца жизни, ровно 20 лет.

Центром нового жилища стал рабочий кабинет, любовно обустроенный Лагарпом. Сохранилось как его подробное описание, так и графическое изображение (на котором основано предисловие к книге)[422]. В кабинете хозяин хранил множество редкостей, например, портрет Екатерины II с прикрепленной внизу запиской: «Передан в 1788 году от Ее Императорского Величества через великого князя Александра для его наставника Лагарпа». Стул и стол, за которым работал Лагарп, были перенесены из Плесси-Пике и должны были напоминать о визите туда царя – к столу была прикреплена медная табличка: «Александр I, император России, писал за этим столом в Плесси-Пике в 1814 году».

Сравнивая свою прежнюю парижскую жизнь с новой, лозаннской, Лагарп писал одному из друзей в апреле 1818 года: «Был я там всего лишь безвестным гражданином, но гражданин этот имел счастье быть любимым и уважаемым в кружке людей в высшей степени почтенных: здесь же сей гражданин слишком известен, слишком много повлиял на нынешнее положение дел, чтобы в безвестности пребывать; сколько бы ни затворялся он в собственном кабинете, сколько бы ни возделывал землю в собственном саду, мнения его и речи всегда больше значить будут, чем бы ему хотелось»[423].

Действительно, в Лозанне Лагарп вернулся к политической и общественной деятельности. Важным этапом в его жизни стало участие в Большом совете кантона Во, куда он вошел с 1817 года (по приглашению Моно), а также филантропическая активность в различных организациях: «Обществе полезных дел», «Литературном кружке», «Швейцарском обществе естествоиспытателей», «Швейцарском историческом обществе» и т. д. – пожалуй, не было новой ученой ассоциации, в которую он бы не вступил, зачастую в качестве члена-основателя. Лагарп продолжал заниматься и вопросами образования. Он внес вклад в развитие Лозаннской академии, а также в распространение новых способов преподавания в начальной школе (по все тому же методу Белла-Ланкастера, которым интересовался в Париже и который считал самым передовым). Именно Лагарп составил в помощь водуазским школьникам прототип учебника по истории, в форме диалогов дававший представление о героических вехах существования Конфедерации в 1291–1513 годах[424].

Соглашаясь с избранием в законодательный орган кантона, Лагарп был уверен, что большинство в 2/3 голосов, которым там обладали депутаты от сельских общин, станет залогом успешной работы собрания, и что уже давно назрели реформы, которые необходимо привести в действие. Он вспоминал впоследствии: «Пять окружных собраний, из которых три сельских, призвали меня в 1817 году заседать в Большой совет, и полагал я, что должно принять сие избрание в надежде голосом моим помогать исправлению признанных тогда изъянов нашей недавней организации и укреплять нашу молодую республику, принимая установления, защищающие свободу от произвола. Либеральные принципы, высоко почитаемые в ту эпоху, не позволяли мне сомневаться в успехе. Все усилия мои направлены были в ту сторону»[425]. Однако Лагарп вскоре разочаровался в этом парламентском большинстве, которое стал иронически оценивать как «крестьянократию». Мало склонный к проведению реформ вообще, Большой совет в особенности скупился на расходы по народному образованию, чего Лагарп не мог ему простить. «Сельская аристократия еще больше, чем любая другая, чурается общественного блага, она знает лишь собственное», – писал бывший царский наставник своему другу Устери[426].

Государство для Лагарпа не было просто «институционализированным сообществом людей», которое позволяет им жить вместе, вести хозяйство, управляться с виноградниками, пастбищами и т. д.; оно должно покоиться на базовых неотчуждаемых ценностях: свободе, «общественном духе» и представительной демократии. В соответствии с этими взглядами Лагарп на несколько лет становится главой либеральной фракции Большого совета кантона Во и вплоть до конца 1820-х годов без устали отстаивает там свободу печати, введение суда присяжных, открытость парламентских заседаний, повышение жалованья школьных учителей и т. д.[427]

Но не только швейцарская политика занимала Лагарпа в эти годы. Ничуть не меньше его интересовали и европейские дела, и, конечно, с неслабеющим вниманием следил он за Александром I. Поток его писем к российскому императору в 1816–1820 годах не иссякал, некоторые их них были столь велики, что являлись трактатами, которые рассматривали разнообразные актуальные вопросы политической жизни (касаясь, преимущественно, Франции, но также Англии, германских и итальянских государств, Испании и Латинской Америки). Лагарп по-прежнему хотел сохранять сопричастность к делам и занятиям своего бывшего ученика. Неоднократно выражал швейцарец надежду на то, что Александр I, наконец, начнет широкомасштабные реформы в тех государственных сферах России (народное образование, законодательство), где они так назрели и где обсуждались еще с начала XIX века.

Со временем в лозаннском кабинете Лагарпа появляются новые «памятники» тем из поступков Александра I, в которых провозглашались и реализовывались «либеральные принципы». То были, прежде всего, созыв парламента (сейма) в Царстве Польском в 1818 году и отмена крепостного права в Остзейских губерниях, состоявшаяся с 1816 по 1819 год. Отрывки из речи Александра I в Варшаве по случаю открытия Сейма и из его обращения к лифляндским депутатам (которые поднесли царю новое «Положение» о местных крестьянах, превращавшее их из крепостных в лично свободных арендаторов земли) были оформлены в виде памятных надписей и помещены по обе стороны бюста Александра I так, что Лагарп, пишущий свои письма к царю, постоянно устремлял на них взгляд.

В 1818–1819 годах Александр I, действительно, всерьез занимался подготовкой крестьянской реформы и введения конституционного устройства не только в отношении окраин своей империи, но для собственно русских земель. По поручению императора в 1818 году два ключевых государственных сановника (граф А.А. Аракчеев и граф Д.А. Гурьев) подготовили проекты отмены крепостного права в России. Сведения о грядущих переменах в жизни крестьян и помещиков широко обсуждались тогда в русском обществе. Не меньший резонанс вызвала и Варшавская речь от 15/27 марта 1818 года, в которой Александр I впервые открыто объявлял о своем желании даровать России конституцию (которое, как известно, он многократно высказывал своему окружению, в том числе и Лагарпу, начиная со второй половины 1790-х годов). Через некоторое время после произнесения речи подготовка такой конституции началась в Варшаве, в канцелярии «императорского комиссара» Н.Н. Новосильцева; к октябрю 1819 года ее основное содержание было готово и одобрено Александром I[428].

Для Лагарпа очень важны были публичные свидетельства верности Александра I либеральному курсу. Они стали огромным утешением после длительного уныния, в которое швейцарца повергало общее реакционное направление политики в Европе, и особенно во Франции после Реставрации (о чем Лагарп не уставал сообщать царю, справедливо усматривая здесь вину не только французских ультрароялистов, но и союзных держав, попустительствующих такому курсу). Поэтому, прочитав Варшавскую речь императора, Лагарп поспешил написать ему короткую записку, где говорил, что провозглашенные «великие истины» произведут свое благотворное действие не только в Европе, но и в Новом свете, и что «обещания, данные Александром I, сделались залогами, данными всему роду человеческому» (22 мая 1818 года). В следующем письме от 1 августа он, не обинуясь, писал царю о том, что, даровав России конституцию, Александр исполнит свое «призвание» (правда, тут же подробно был описан весь огромный объем необходимой для этого подготовительной работы). В отношениях учителя и ученика вновь, казалось бы, наступало потепление.

Однако тем не менее существовала политическая сфера, которая явно разделяла Лагарпа и Александра I. Речь идет о деятельности последнего в рамках Священного союза. Акт о его создании, кулуарно подписанный монархами в качестве их персональной «декларации», был вскоре к удивлению дипломатических кругов торжественно опубликован в России вместе с манифестом Александра I от 25 декабря 1815 года (то есть к празднику Рождества Христова), который надлежало зачитать народу во всех храмах. Вскоре появился он и в европейских газетах. Высокий тон документа совершенно не соответствовал внешнеполитической практике того времени, а его эпитеты, отсылавшие к Священному Писанию и христианской нравственности в делах государственных и международных, наполнили недоумением не только Лагарпа, но и многих деятелей той эпохи. Более всего Лагарпа, видимо, возмутило, что судьбы народов в этом документе целиком и полностью передавались в руки их монархов, которые сравнивались с «отцами больших семейств», распоряжающимися своими подданными как детьми. «Название Священного союза народам спокойствия не внушает и в рассуждении их заветнейших интересов ничего определенного не сообщает», – писал позднее швейцарец (28 августа 1820 года).

Подобно многим европейским политикам, Лагарп увидел в провозглашении союза «филантропические намерения» Александра I, которые однако могли «навести на толкования весьма тревожные», причем вредят эти толкования прежде всего авторитету самого российского императора. Неоднократно Лагарпом в письмах высказывалась мысль, что политика Священного союза вдохновляется вовсе не Александром I (тут он ошибался), а кабинетами австрийским, прусским и даже английским – хотя Англия и не присоединилась к союзу! Но в чем Лагарп оказался прав, так это в том, что, создавая систему коллективной безопасности в Европе, основанную на евангельских принципах, Александр I принимал и принцип коллективной ответственности за все, что происходит в Европе, при этом его собственная роль как главы державы, внесшей решающий вклад в победу над Наполеоном, неизбежно умалялась.

С одной стороны, по мнению Лагарпа, «не успели объявить о создании Священного союза», как европейские правительства поспешили приписать «могущественному влиянию» России «все меры, вызывавшие сомнения или жалобы». С другой стороны, сам Александр I не свободен теперь в своих внешнеполитических решениях, поскольку должен сообразовываться с коллективными декларациями конгрессов Священного союза (а иначе попадет под упреки об «опасности преимущественного влияния России»). Лагарп с горечью замечал: «Если желает кто утратить главенствующее влияние, на которое имеет он все права, должен покориться ревнивым замечаниям конгресса, на котором завистники и трусы всегда стакнутся без труда и начнут козни плести» (25 июля 1817 года).

Именно поэтому Лагарп отказался от поездки в Аахен, где на первый конгресс, проводимый под эгидой Священного союза, осенью 1818 года собралась вся мировая политическая элита во главе с монархами. Характерно, что для некоторых политиков отсутствие Лагарпа в Аахене стало неприятным сюрпризом, поскольку они рассчитывали на его поддержку. Так, Бернардино Ривадавия, полномочный представитель Объединенных провинций Южной Америки (а с 1826 года – первый президент Аргентины), с которым Лагарп познакомился в Париже зимой 1817/18 года, хотел через царского наставника передать Александру I официальные акты бывших испанских колоний, провозгласивших независимость и теперь добивавшихся ее признания и защиты от возможного нападения со стороны Испании. В результате эти документы, привезенные в Аахен, но так и не переданные там российскому императору, должны были добираться до него окольным путем через Швейцарию. В канун конгресса к Лагарпу впервые написал и граф Эммануэль де Лас Каз, камергер Наполеона, сопровождавший того на остров Св. Елены, откуда был выслан обратно в Европу. Он пытался привлечь внимание союзных монархов, чтобы добиться смягчения условий содержания их пленника. Через посредничество Лагарпа Лас Каз надеялся лично обратиться в Аахене к Александру I и напомнить о «прежней дружбе» российского императора с тем, кого сейчас Лас Каз называл больным страдальцем[429].

Между тем Лагарп категорически не одобрял созыв Аахенского конгресса и не ждал от него ничего хорошего. Ему хватило опыта участия в Венском конгрессе чтобы понять, насколько дипломатический мир враждебен принципам, которые неизменно исповедовал бывший царский наставник. Поэтому даже естественное желание вновь повидаться с Александром не смогло перевесить отвращение Лагарпа к тому, что в его глазах являлось средоточием реакции против прав народов – и с ней, увы, теперь был связан и его ученик. Перечисляя принятые за последние три года правительствами реакционные меры во Франции, Испании, Савойе-Пьемонте, германских княжествах, стремление жестоко подавить движение за независимость в Южной Америке и др., Лагарп недоумевал, обращаясь к Александру I: «Убежденный, что правила Ваши прежними остались, и зная Ваш здравый рассудок, не умею я, признаюсь Вам с обыкновенной своей прямотой, объяснить противоречие между последними событиями и Вашими видами филантропическими и либеральными» (23 января 1818 года).

И надо сказать, что в отношении названных стран Лагарп с чуткостью хорошего измерительного прибора фиксировал события и настроения, предвещавшие будущие революционные потрясения. Часто швейцарец уподоблял себя Кассандре, предсказаниям которой никто не верит. При этом основной урок, который он хотел донести в конце 1810-х годов до Александра I, состоял в том, что революции готовят не неведомые «враги порядка» (бонапартисты, карбонарии и др.), а в куда большей мере – сами монархи. Восстановленные союзниками на тронах, они, как прежде, пренебрегают интересами своих народов и тем самым подготавливают взрыв их негодования. «Да, мы рабы, но мы объяты гневом», – эти стихи итальянского поэта о настроениях народных масс, недовольных последствиями европейской Реставрации, Лагарп цитировал еще в 1817 году в своем очередном завещании для Александра I (то есть письме, которое царь должен был получить после его смерти). Увы, но предсказания Лагарпа в этом отношении исполнились даже слишком скоро.

Путешествие с великим князем Михаилом Павловичем

Посреди новых забот по обустройству на родине и тревог о судьбах России и Европы Лагарпа ожидало неожиданное, но лестное приглашение. Весной 1818 года через графа М.И. Ламздорфа (свояка Лагарпа) императрица Мария Федоровна передала швейцарцу предложение, согласованное с Александром I, – сопровождать ее младшего сына, великого князя Михаила Павловича, в образовательном путешествии по Италии. Двадцатилетний Михаил не имел целью стать в этой поездке «ни знатоком древностей, ни археологом», но, вдохновленный чувством прекрасного и величием художественных памятников, памятью о великих людях и великих свершениях, смог бы лучше подготовиться к исполнению своих будущих государственных обязанностей[430].

Решение отправиться на несколько месяцев в такую поездку далось швейцарцу нелегко. Лагарпу уже исполнилось 64 года, к тому же его связывали те новые занятия, которые он возложил на себя в Лозанне, и нежелание надолго расставаться с женой. «Действуй я по собственной охоте, – писал Лагарп Устери, – остался бы здесь, чтобы продолжить труды, кои теперь вынужден прервать, а между тем окончить их я тем больше обязан, что в шестьдесят пять лет время нельзя растрачивать. Но судьба захотела по-иному, и я не смог отказать в этом последнем свидетельстве признательности тем, кто меня о том попросили. Впрочем, юноша весьма интересен»[431].

Во имя этой «признательности» к Императорской фамилии Лагарп вновь (как и 36 лет назад!) согласился принять на себя роль ментора в путешествии по Италии и… ждал этого почти восемь месяцев. В августе 1818 года Мария Федоровна написала ему, что прибытие Михаила состоится не ранее середины октября, но этот срок прошел, а даже месяц спустя у Лагарпа не было никаких новостей. И вот, наконец, императрица дала ему знать, что ее сын направляется в Лозанну. 13 декабря Лагарп встретил его на границе кантонов Во и Фрибур, после чего повез на ужин, который водузское правительство устроило в его честь, а затем к себе домой, где великий князь Михаил Павлович остановился на ночь[432].

Прибытие в Лозанну младшего брата российского императора стало тем большей радостью для Лагарпа, что он привез швейцарцу новое письмо Александра I, написанное после двух с половиной лет молчания (23 ноября / 5 декабря 1818 года). Оно же, увы, оказалось и последним в их переписке.

Послание Александра не было ответом на какое-то конкретное из многочисленных писем Лагарпа. Император сразу признавался, что просто пользуется поводом и что не мог «позволить Михаилу уехать, не послав несколько строк» своему «любезному и почтенному другу». Дальше текст, написанный рукой Александра, прежде всего поражает своей теплотой и эмоциональностью по отношению к наставнику (отчасти напоминая интонации самых первых его писем к Лагарпу): «Стоит ли говорить о чувствах неистребимых, меня с Вами связывающих. Знаете Вы их уже давно, и ни искренность, ни сила их ослабеть не могут. Но должен я Вам сказать спасибо за все то интересное и зачастую столь драгоценное для меня, что в письмах Ваших содержится. Верьте, что одобрение почтенного моего наставника для меня бесценно, что память о нем со мною пребывает ежечасно и что очень часто я мысленно с ним беседую и угадать стараюсь советы, какие мог бы он мне дать».

Но вряд ли (памятуя об уже четко обозначившихся политических расхождениях Лагарпа и Александра I) последнюю фразу стоит воспринимать буквально: скорее всего, здесь имеют место устойчивые обороты, возникающие в сознании российского императора при мыслях об учителе, на что указывает и другая фраза, которую Александр повторял на протяжении уже четверти века и вновь повторяет в данном письме – о том, что обязан швейцарцу «почти всеми понятиями и познаниями своими».

Существенным же представляется иное предложение: то, в котором Александр пытается выразить религиозные начала своей политики и свидетельствует, «воздавая дань истине», что принимает важные решения, руководствуясь «той поддержкой, какую находим мы всегда, если просим о ней с безоговорочной верой в ее силу».

Подобные мистические настроения владели царем уже с 1815 года – тем не менее Лагарп напрямую услышал от него об этом только сейчас. В позднейшем примечании швейцарец не без укора пишет: «Тогда впервые Его Императорское Величество заговорил со мной о чувствах религиозных, которые враги его славы столькими способами исказить сумели». Совершенно очевидно, насколько эти чувства были чужды старому швейцарскому рационалисту, часто высмеивавшему в своих письмах религиозные предрассудки и осуждавшему их влияние на судьбы народов. Так что едва ли Александр I здесь рассчитывал найти понимание у своего учителя. Лагарп верно отмечает: «Слишком хорошо знал он и мой образ мысли, и мой характер, чтобы надеяться меня в свою веру обратить». Скорее всего, этой фразой (по сути, главной в письме!) император фиксирует всю глубину их расхождений, а общий тон письма, благородный и эмоционально возвышенный, лишь призван смягчить этот горький для обоих факт.

Но вернемся к предстоявшему Лагарпу путешествию по «классической земле», которое заняло шесть месяцев и закончилось в мае 1819 года. Великого князя Михаила Павловича сопровождал не только Лагарп, но и два генерала (Александр Павлович Алединский и Иван Федорович Паскевич), выполнявшие функции гувернеров (помимо них в свиту великого князя входили лекарь П.С. Михайловский и небольшой штат прислуги: два камердинера, придворный камер-лакей, два лакея, кучер, два фельдъегеря и придворный ездовой)[433]. Императрица Мария Федоровна вместе с Александром I начертали первоначальный маршрут поездки, детали же ее предстояло определить Лагарпу. В ней были предусмотрены как краткие знакомства с городами, проездом, так и долгие остановки в ключевых центрах (Флоренция, Рим, Неаполь).

Четырнадцатого декабря великий князь Михаил Павлович переехал из Лозанны в Женеву, где на следующий день в его честь кантональные власти устроили бал, а 16 декабря покинул Швейцарию и отправился в Турин, куда попал через перевал Мон-Сенис, проехав насквозь территорию Савойи (через Экс, Шамбери, Сен-Жан-де-Морьен и Сузу)[434]. Из Турина путь путешественников лежал в Геную (по дороге через Монферрат), Милан (через Нови, Тортону, Вогеру и Павию) и Флоренцию (через Лоди, Пьяченцу, Парму, Реджио, Модену и Болонью). Оттуда были предусмотрены экскурсии в Пизу, Лукку и Ливорно, затем путешественники переезжали в Рим (через Ареццо, Перуджу, берега Тразименского озера, Фолиньо и Сполето) и, наконец, в Неаполь, откуда обратный путь опять вел их в Рим, а затем в Венецию.

Естественно, брат российского императора не мог избежать посещения дворов итальянских монархов (на этом пути их насчитывалось целых восемь!), но старый республиканец настоял, чтобы великий князь везде останавливался бы в гостиницах или в домах соотечественников – например, в Риме путешественники жили в доме русского посланника Андрея Яковлевича Италинского, – а не селился бы во дворцах, подвергая себя стеснительному официальному этикету. Такой режим позволял наибольшее время отводить экскурсиям и осмотру достопримечательностей. Отличалась только первая большая остановка в Турине, где путешественникам был оказан роскошный прием в королевском дворце, что значительно стесняло великого князя и препятствовало его свободному знакомству с городом (свое неудовольствие этим Лагарп в мягкой форме высказал в письмах к Александру I и Марии Федоровне).

В лице швейцарца юный Михаил обрел живую энциклопедию. Позднее друг Лагарпа Даниэль-Александр Шаванн так оценил познавательный характер этой поездки: «Исторические памятники, литературные воспоминания, произведения искусства, античная, средневековая и современная Италия – все это было показано великому князю не только с эрудицией умелого чичероне, но и со всем авторитетом умудренного опытом человека, который пользуется впечатлением от стольких чудес, чтобы проникнуть к сердцу и извлечь из свидетельств великих перемен, по обломкам которых они ступают, уроки, наиболее соответствующие высокому общественному положению его ученика»[435].

Действительно, Лагарп по своей давней педагогической привычке старался на наглядных примерах преподносить уроки истории как примеры нравственности и достоинства народов, внимая «великим воспоминаниям и урокам, как древним, так и современным». Например, укрепления и роскошные монументы Генуэзской республики должны были указать на «национальный дух», который воодушевлял ее граждан, поскольку «наиболее замечательные произведения, которыми гордится Генуя, обязаны своим появлением не сокровищам государственной казны этого небольшого старинного города, но почти королевской щедрости отдельных его почтенных граждан». «Эти размышления, – сообщал Лагарп Марии Федоровне, – которые я представлял при случае великому князю, не были потеряны, его добрый рассудок по справедливости их оценил» (27 декабря 1818 года).

В Риме швейцарец повел Михаила Павловича в собор Св. Петра и музеи Ватикана, где хранится «самое прекрасное из того, что есть на земле». На римской земле они часто обращались мыслью к Александру I. Так, перед колонной Марка Аврелия и перед его конной статуей на Капитолийском холме Лагарп вновь и вновь вспоминал тот завет, который столько раз повторял своему царственному ученику: лишь создание долговечных учреждений обеспечивает процветание народа (17 февраля 1819 года). В Неаполе внимание путешественников привлекла великолепная коллекция античных бронзовых скульптур, а также лежавшие неподалеку, у подножия Везувия, развалины Помпей. На острове Капри, на вилле Тиберия они осмотрели «прекраснейшую в мире из мозаик», которая напомнила им некоторые флорентийские образцы. Но это место возбуждало не только чувство прекрасного – Лагарп вновь не упустил возможности поговорить со своим спутником об истории: «Прогуливаясь по этому полу, я вспомнил, как Тиберий и Сеян совещались на этом же самом месте, рассуждая о способах отнять у граждан питательную почву их стремлений к свободе».

В Сан-Марино, замечательно расположенном на горной вершине, откуда открывался вид от Анконских гор и Аппенин до хребтов Далмации, Лагарп не смог отказать себе в удовольствии обсудить с одним из местных чиновников то предложение, которое этому карликовому государству некогда сделал Наполеон. Восхитившись, как и многие, его красотами, французский исполин сказал, что готов отрезать от соседней Романьи немалый кусок, чтобы дать для Сан-Марино выход к морю. Но предложение было отклонено, опираясь на незыблемые доводы: десять веков маленькая республика славилась своей скромностью, поэтому и теперь не желала отступать от принятой системы. Правда, если Наполеон действительно хочет ей блага, она просит его лишь приказать своим таможенникам прекратить свои обычные притеснения.

Этот урок политической добродетели для великого князя Лагарп продолжил в Венеции, непосредственно перед Дворцом дожей, где красота архитектуры являла живой контраст с политическими нравами государства, вынужденного сложить свою независимость к ногам Бонапарта. И хотя памятники политической славы Венеции сохранились в целости, но ни один представитель тогдашнего правящего слоя не оказался их достойным. «Объяснение этого нашел я в апартаментах Совета десяти и государственной инквизиции, на потайных лестницах, коими водили узников (“либералов”), на “Мосту вздохов”, в так называемых “поцци” – глухих тюремных карцерах на уровне моря, в палате, где узников бесшумно душили, в отвесном ходе, коим в канал выбрасывали тела жертв. Все это показал я моему юному спутнику, чтобы объяснить, что нации гибнут тогда, когда их правители уничтожают в зародыше общественный дух»[436].

К словам Лагарпа можно добавить и другие свидетельства того, что Михаил Павлович действительно с большим удовольствием и пользой совершал это путешествие и вынес из него много достойных уроков. Мария Федоровна в ответных письмах Лагарпу не раз отмечала энтузиазм сына под впечатлением от увиденных им памятников искусства и истории: например, собора Св. Петра в Риме или ансамблей Флоренции – оттуда Михаил писал матери, делясь размышлениями по поводу поразившего его скромного могильного камня, под которым упокоился Козимо Медичи, основатель династии («Он вполне разумно счел, – передавала Лагарпу Мария Федоровна, – что такая скромность присуща истинному величию»). Юный великий князь часто сообщал матери об устройстве больниц и богаделен, которые привлекали его внимание. Среди природных красот Италии особенно очаровали Михаила Павловича холмы Тиволи и Неаполитанский залив, став воплощением «земного рая», а вид Помпей в особенности подействовал на воображение, «перенеся его на много веков назад»[437].

Но самым сильным впечатлением здесь для великого князя, как и для его наставника, стало восхождение на Везувий, состоявшееся 20 марта 1819 года. Вулкан находился тогда в активном состоянии (очередное из его слабых, некатастрофических извержений, происходивших регулярно на рубеже XVIII–XIX веков, началось в декабре 1818 года), и потоки лавы перестали течь с вершины всего за пару недель до приезда наших путешественников, открыв возможность совершить подъем к кратеру. Проводников и снаряжение они наняли в селении Резина у подножия Везувия (именно на этом месте когда-то располагался античный Геркуланум, погребенный под слоем вулканического шлака). Оттуда путники поднялись к подножию конуса вулкана, а затем начали медленное продвижение вверх по сыпучему грунту, настолько подвижному, что иногда увязали в нем по колено. Тех, кто не имел навыков подъема в горах (в том числе Михаила Павловича), проводники вели на особых страховочных кожаных ремнях, надетых им на плечи; Лагарп же, по-видимому, обходился без этих приспособлений (он потом с улыбкой вспоминал эту картину в письме к великому князю Михаилу Павловичу от 15 декабря 1826 года)[438].

Они пересекали впадины, устланные гладким черным вулканическим песком, вышли к месту, где совсем недавно текла лава, а из трещин обильно сочился пар, ощущали почти нестерпимый жар вулкана, попадали в облака удушающего дыма, которые ветер приносил сверху, но, наконец, невредимыми достигли границы большого кратера. Путешественники были вознаграждены там за все трудности роскошной панорамой Неаполитанского залива вплоть до островов Капри, Искья и Прочида, и долго наблюдали «заход солнца, какой можно видеть только в Италии и какой никого не оставляет хладнокровным». Одновременно всего в двухстах шагах от них малый кратер, находившийся в глубине большого, с ужасающим шумом выбрасывал камни (Лагарп насчитал семь извержений с интервалами 8–10 минут). Трудно было оторваться от этого зрелища, и, хотя проводники уверяли, что оно не представляет никакой опасности, камни долетали почти до них, а когда путники, наконец, начали спускаться (к большому огорчению Михаила Павловича), раздалась оглушительная канонада и град раскаленных камней обрушился ровно на то место, где только что располагалась вся группа[439].

Любопытно, что столь яркое приключение, чьим инициатором, очевидно, являлся сам Лагарп (поскольку ни в каких предварительных дорожных планах оно не значилось), затем ни разу не было упомянуто им ни в письмах к Марии Федоровне, ни к Александру I; да и сам Михаил Павлович (судя по сохранившимся ответным письмам Марии Федоровны Лагарпу) хранил молчание об этом походе. Значит ли это, что свое участие в таком рискованном предприятии они решили держать в секрете от императорской семьи? Как бы то ни было, оно еще больше сплотило швейцарца и великого князя, способствуя дальнейшему успеху всего путешествия.

Пребывание в Неаполе имело и другой результат – бывший министр внутренних дел короля Иоахима Мюрата, граф Джузеппе Дзурло, подарил Лагарпу большую этрусскую вазу, которую швейцарец счел нужным переправить Александру I для его эрмитажной коллекции. В ответ он попросил императора передать в дар водуазским музеям собрание российских минералов и карт, что было тем исполнено с избыточной щедростью (письма от 3 апреля и 25 августа 1819 года, 22 марта и 3 сентября 1820 года). Эти подарки царя фактически заложили основу кантонального естественно-исторического музея в Лозанне[440].

Итак, ментор достиг своей цели: итальянский тур стал для юного брата Александра I и ярким впечатлением, и живой пищей для ума, постигающего «великие уроки истории». Лагарп со своей стороны был доволен воспитанником, тем, как развилось его чувство прекрасного, а еще более – чувство здравого суждения и размышления, о чем швейцарец как педагог прежде всего и заботился. По итогам путешествия Лагарп адресовал Александру I детальные рекомендации по дальнейшему развитию характера и способностей Михаила Павловича, основанные на наблюдениях за ним (8 мая 1819 года). Помимо этого и сам Михаил получил от швейцарца подробнейшую инструкцию. Лагарп поступил здесь точно так же, как он сделал, расставаясь с Александром в 1795 году – записал наставления о том, как великому князю следует распряжаться своим временем, чтобы употреблять его с наибольшей пользой, и всячески подчеркивал, что именно знания будут служить в его жизни главным средством приобрести уважение окружающих (а для этого Лагарп рекомендовал ему для чтения значительный список книг, от античных авторов до современных политэкономов, историков и философов – теоретиков естественного права)[441].

Однако помимо чисто познавательного и воспитательного значения, путешествие великого князя Михаила Павловича по Италии в конце 1818 – первой половине 1819 года имело еще одно, на первый взгляд неочевидное, измерение – политическое. Нельзя забывать, что это была эпоха Рисорджименто, то есть развития национального движения в поддержку либеральных конституционных реформ против угнетателей «народа Италии», в роли которых в первую очередь выступали короли Сардинии и Неаполя (стремившиеся после возвращения на трон восстановить в своих государствах «Старый порядок»), а также австрийцы, присоединившие к своей империи значительную часть Северной Италии. Значительную роль в этом движении играли тайные общества (знаменитые карбонарии), но ему сочувствовали также и некоторые высокопоставленные лица итальянских государств. Подъем этого движения после 1815 года отражал неудовлетворение широких общественных кругов Италии результатами Венского конгресса, что в ближайшем будущем вылилось в революционные события 1820–1821 годов в Сардинии-Пьемонте и Неаполе.

В этой ситуации политического напряжения в Италии взоры многих ее деятелей обращались в сторону России в надежде, что влияние последней станет здесь естественным противовесом реакционной политике Австрии. И Россия, казалось, оправдывала эти надежды. Статс-секретарь граф И.А. Каподистрия уделял большое внимание итальянским делам. При его поддержке посты русских посланников в ключевых политических центрах Италии, Турине и Риме, занимали князь Петр Борисович Козловский и уже упоминавшийся А.Я. Италинский, известные своими либеральными взглядами. И это оказалось особенно важным после Варшавской речи Александра I, которая получила широкий резонанс, а Козловский и Италинский (судя по тайным дипломатическим донесениям других держав) в разговорах с итальянскими либералами всячески восхваляли «свободомыслие царя, давшего бедной Польше конституцию»[442].

На этом фоне во второй половине 1818 года стали распространяться слухи о том, что после Аахенского конгресса Италию посетит сам Александр I. И хотя в результате туда отправился лишь брат российского императора, Венский двор счел нужным одновременно организовать в качестве «противовеса» поездку в Италию австрийского императора Франца I в сопровождении князя К. фон Меттерниха. Таким образом обе поездки становились своего рода конкурирующими демонстрациями влияния двух держав, России и Австрии, на Италию.

При этом характерно, что и князь Козловский, и Италинский были хорошими знакомыми Лагарпа (последний вообще принял его вместе с великим князем Михаилом у себя дома в Риме). Кроме них наши путешественники встречали на своем пути большое количество русских, в которых иностранные дипломаты видели «агентов влияния», посланных Каподистрией. Здесь же весной 1819 года находился и сам статс-секретарь, который взял отпуск «для поправки здоровья» (правда, о встречах с ним в Италии Лагарп не упоминает). Действительно ли, как предполагал Австрийский двор, эти русские «агенты» были связаны с карбонариями? И, соответственно, общение этих людей с Лагарпом и его высокородным спутником не создавало ли «опасную связь», по которой карбонарии получали доступ к персоне российского императора? По крайней мере, так это могло восприниматься. Например, услуги в связи с отправкой в Россию вышеупомянутой этрусской вазы Лагарпу и великому князю Михаилу оказывал русский консул граф Георгий Дмитриевич Мочениго, а он, согласно австрийским донесениям, «заигрывал с тайными обществами в Неаполе», причем, вероятно, согласно инструкциям от Каподистрии.

Наконец, и сам Лагарп был достаточно активным и известным спутником брата российского императора, чтобы усилить политические трактовки этой поездки. У Лагарпа существовали давние приятельские контакты с представителями итальянской политической элиты (например, упомянутым выше графом Дзурло). Швейцарец мог возобновить их и во время своего недавнего визита в Северную Италию в августе 1817 года. И, конечно, царский наставник во время поездки с Михаилом Павловичем не мог отказать себе в возможности вести либеральную пропаганду и освещать с этой точки зрения взгляды и намерения Александра I. Вот что тогда сообщала супруга графа К.В. Нессельроде в письме к мужу: «Ты должен знать, что во время своего путешествия по Италии Лагарп вел себя, по обыкновению, как смутьян, и проповедовал в провинциях, подвластных Австрии, независимость; он даже назвал (а скорее осквернил) покровителем этой независимости императора»[443].

Пик неявного противостояния Лагарпа с Австрийским двором, несомненно, наступил в конце марта – начале апреля 1819 года в Риме, где после возвращения из Неаполя швейцарец находился одновременно с императором Францем I и Меттернихом. Именно там им всем стало известно, что студент Йенского университета Карл Занд убил немецкого писателя и публициста Августа фон Коцебу, в котором видели одного из идеологов Священного союза. Лагарп мог тогда наблюдать «европейскую реакцию» в действии: Меттерних немедленно решил воспользоваться этим событием для масштабных репрессий против общественного движения, обвиняя его в подготовке революции, и эти планы обсуждались в римских салонах на глазах Лагарпа.

Меттерних же заявлял в политических кругах, что у него имеются неопровержимые доказательства связи между Лагарпом и тайными итальянскими обществами, и что во время путешествия по Италии с великим князем Михаилом Лагарп навещал карбонариев и даже председательствовал на их собрании в Болонье. О желании австрийского министра жаловаться Александру I на поведение Лагарпа в Италии сообщала в упомянутом письме и графиня Нессельроде. В пользу того, что такой донос действительно имел место, свидетельствует и сам царский наставник: «Уже в 1819 году, по возвращении из Италии, узнал я из весьма надежных источников, что обвиняют меня в сношениях с карбонариями, чьи собрания я якобы во время путешествия посещал, и проч. Обвинение столь нелепое, что не стал я на него обращать внимание. Меж тем сегодня есть у меня основания полагать, что было оно не только выдвинуто, но и принято на веру»[444].

В лозаннском архиве Лагарпа сохранилась записка одного из его друзей от 9 августа 1821 года с добытыми тем сведениями из секретной дипломатической переписки. В ней говорилось об общем предубеждении Австрии относительно того, что «Италия кишит русскими агентами», которое лишь усилилось в 1819 году вследствие путешествия великого князя Михаила Павловича и дошло до такой степени, что император Франц в собственноручном письме предупредил Александра I о недопустимой деятельности его посланников. Среди обвинений упоминался Лагарп, который якобы «председательствовал на собраниях карбонариев в Болонье и в Риме», одев при этом на голову красный колпак. Австрийский император требовал официально наказать Лагарпа (впрочем, основной мишенью его обвинений все же служил граф Каподистрия и проводимая тем политика)[445].

На обороте данной записки с секретными сведениями Лагарп написал: «Я эти ухищрения и клеветы презрел». Но в каком виде эта история действительно была воспринята Александром I и как повлияла на их дальнейшие отношения? Вопрос остается открытым. Можно лишь констатировать, что обмен письмами и подарками в 1818–1819 годах был последним (и лишь видимым) свидетельством близости отношений учителя и его бывшего ученика, за которым наступило их окончательное охлаждение. Впрочем, тогда этому способствовало целое множество причин.

Последние письма к Александру

Сообщая о выполненной воспитательной миссии в письме к другу, Лагарп не скрывал своего удовлетворения и радости: «Наконец, я снова вернусь в мой маленький садик, вполне довольный, что не придется мне больше изображать из себя большого синьора, а все чувства мои и привязанности целиком отдавать буду в кругу семьи тем, которых я люблю»[446].

Однако, вернувшись на родину, Лагарп вовсе не отказался от общественной деятельности – даже напротив, был весьма активен. До 1828 года он продолжал заседать в Большом совете кантона Во, где часто критиковал власти, подробно разбирал представленные законы, противостоял реакционерам[447]. Под псевдонимом Пертинакс он опубликовал многочисленные статьи об образовании, избирательной и судебной системе (в последней выступая за введение суда присяжных).

Деятельность Лагарпа в родном кантоне, в кругу политиков-либералов, отличалась последовательностью и стабильностью. В то же самое время в окружающем мире уже вскоре после возвращения швейцарца из Италии завертелся круговорот событий, бурных и тревожных, которые в целом вели Европу в направлении, обратном либеральному, все больше противопоставляя политические позиции Лагарпа тем, которые занимал Александр I. Германский сейм 20 сентября 1819 года одобрил так называемые Карлсбадские постановления, которые открыли эпоху подавления общественного движения в Германии, учредив даже Центральную следственную комиссию в Майнце (по выражению Лагарпа, «новую инквизицию») для борьбы с любыми проявлениями «опасного инакомыслия». 1 января следующего года вспыхнул военный мятеж на юге Испании, участники которого потребовали возврата страны к конституционному режиму, существовавшему в 1812–1814 годах. 13 февраля в Париже был заколот герцог Беррийский, племянник французского короля Людовика XVIII, с которым единственным связывались надежды Бурбонов на продолжение династии. Последнее событие стало поводом для новой волны реакции во Франции, вплоть до принятия чрезвычайных полицейских мер и ограничений конституционных свобод; «умеренное» крыло французских политиков значительно ослабло, и в итоге к власти вновь пришли ультрароялисты. 7 марта испанский король Фердинанд VII под давлением революционного движения восстановил действие Конституции 1812 года, одновременно сообщив по дипломатическим каналам монархам Европы, что считает себя пленником революционеров. Такой оборот событий значительно повлиял на соседние страны, где развернулись аналогичные движения за конституцию, поддержанные военными: 1 июля началась революция в Неаполе, 24 августа – в Португалии. 20 октября открылся конгресс монархов Священного союза в Троппау, главным вопросом обсуждения на котором являлась коллективная борьба с революциями. Заседания продлились до Нового года, а затем были перенесены в Лайбах. Уже там монархи узнали о начале революции в Пьемонте (10 марта 1821 года) и греческого восстания в Дунайских провинциях и на Пелопонессе (март–апрель 1821 года), что еще более обострило повестку дня. К концу конгресса также пришли известия о подавлении австрийскими войсками революций в Неаполе и Пьемонте.

Все эти потрясения находили немедленный отклик в письмах Лагарпа к Александру I (а также в остававшихся у Лагарпа копиях писем, куда он вносил примечания по ходу развития событий). Швейцарцу было больно видеть своего ученика у кормила политической реакции. Еще задолго до созыва нового европейского конгресса монархов Лагарп начал уговаривать Александра не ездить туда, повторяя и тогда, и потом одну и ту же мысль: «Александру I нечего делать в обществе подобных правителей. Правила их и речи не подобают тому, чье имя от запада до востока все люди благомыслящие почитают» (24 февраля 1820 года). Но здесь он глубоко ошибался. Участие в конгрессе имело для Александра I принципиальное значение, потому что царь рассматривал себя в качестве главного организатора общей борьбы, в которой именно монархи должны противостоять революционному хаосу. В этом Александр даже видел свою особую, освященную Богом миссию. Он готов был открыто выражать эти убеждения в письмах – разумеется, не к Лагарпу, а к совсем другим лицам, занявшим в это время место его доверенных корреспондентов. Так, Александр I писал из Лайбаха 10/22 марта 1821 года министру духовных дел и народного просвещения князю Александру Николаевичу Голицыну: «Речь не идет, как прежде, о заключении обыкновенных договоров, для которых, конечно, хватило бы и посланников. В данную минуту речь идет о борьбе против царства Сатаны; и никаких посланников здесь не достаточно: лишь те, кого Господь поставил во главе Наций, могут, следуя Его благой воле, выстоять в этой борьбе и не склонить голову перед сатанинской властью, непрерывно умножающейся и все больше открывающей свое истинное лицо»[448].

Лагарпа революционные события также коснулись лично, но совсем в другом аспекте. Его племянница едва спаслась во время резни в Кадисе 10 марта 1820 года, которую реакционеры, негодовавшие по поводу восстановления конституции, устроили там (как считалось, с согласия короля). Чтобы встретить ее, в августе того же года швейцарец предпринял путешествие на юг Франции и там вблизи мог наблюдать отголоски революции. Лагарп был лично знаком с ее деятелями, например с видным испанским либералом Хосе Мария Кейпо де Льяно графом Торено, а в доме Лагарпа в Париже некоторое время проживал граф Санторре ди Сантароза, государственный деятель Пьемонта и один из вождей революции 1821 года[449] (впрочем, эти связи, если становились известными в России, лишь подогревали звучавшие в окружении царя обвинения в «карбонарстве» Лагарпа).

Именно как неравнодушный человек, лично переживающий за происходящее, пытался Лагарп объяснить Александру I смысл Испанской революции. По его мнению, к ней привели действия короля Фердинанда VII, в поддержку которого во время Наполеоновских войн выступила вся нация, но который, вернувшись на трон в 1814 году, не только пренебрег «заветными чаяниями» испанцев, но, по сути, вел «разрушительную» политику, сравнимую для страны с «бедствием». «Не могла Испания ожидать спасения ни от правительства своего, ни от мер законных и конституционных, ибо это правительство их принимать отказывалось (это, увы, часто случается), а следственно, не оставалось ей, к несчастью, другого выхода, кроме как дать волю отчаянию; ибо доктрина, утверждающая, будто нации должны мучения сносить терпеливо, столь же ложна, сколь и опасна». В такой ситуации мятеж военный стал меньшим злом, нежели «бунт народный», рассуждал Лагарп (3 сентября 1820 года).

Мнение Лагарпа оказывалось здесь полностью противоположным тому, которое официально выразила российская дипломатия от имени Александра I. В нотах от 19 апреля / 1 мая 1820 года российский император высказывал сожаление по поводу беспорядков, выражал свою поддержку королю Испании, выступая за укрепление его власти «в обоих полушариях», а также заявлял, что «установления, возникшие в результате бунта, приводят к хаосу». Если же этот «хаос» в Испании будет углубляться, то Александр I ясно указывал на обязательства Священного союза, которые призывают европейские державы к вмешательству с целью наведения «порядка»[450].

Лагарпа поразило использование созданной Александром I доктрины Священного союза для обоснования права великих держав по своему усмотрению вмешиваться в суверенные дела любой другой страны. Швейцарец больше не оправдывал Священный союз «филантропическими намерениями» российского императора. Этот союз превращается для Лагарпа в средоточие зла (ровно в той же мере, в какой противники Священного союза олицетворяли мировое зло в глазах Александра I). Бывший царский наставник писал в одном из своих примечаний к письмам о «влиятельных членах Священного союза», которые «бросили вызов законам божеским и человеческим», поклялись истребить всех защитников свободы и ради этого предпочитают «во имя Господа Европу разорять». И хотя он по-прежнему надеется, что Александра I вовлекли в это его враги, желающие «навредить его славе», он не может отделить российского императора от принятых пагубных решений: «Принципы, изложенные в манифесте Лайбахского конгресса и направленные против неаполитанцев, представили Александра I врагом народной свободы, защитником доктрин средневековых. Священный союз явился во всей своей ужасающей наготе»[451].

Несомненно, что, описывая последствия решений Священного союза, Лагарп думал и о своей родине. Швейцария, а в особенности кантон Во (которым управляли политики, пришедшие к власти еще в эпоху Посреднического акта) в эти годы служили объектом особого внимания со стороны великих держав, подозревавших их в поддержке «революционной деятельности»[452]. На конгрессе в Вероне державы потребовали от швейцарцев принять меры по ограничению свободы прессы и приему политических беженцев. Все это вызвало колоссальное возмущение у Лагарпа.

Углублявшаяся пропасть между учеником и его бывшим учителем сказывалась и на характере писем последнего. Уже публикация резолюций конгресса в Троппау, где впервые провозглашалась возможность Священного союза вмешаться во внутренние дела Неаполитанского королевства, затруднило Лагарпу новое обращение к российскому императору. О чем еще он мог теперь написать Александру? В 1821 году он ограничился двумя краткими письмами. Решения Лайбахского конгресса всерьез породили у швейцарца сомнения, стоит ли продолжать переписку. В одном из примечаний, датированном маем 1821 года, Лагарп с горечью констатировал: «Мое дело теперь кончено. Исполнял я его мужественно до самого конца. Нечего мне больше сказать самодержцу Всероссийскому; отныне мы на разных языках говорим и исповедуем разные правила; как нам друг друга понять?»[453]

В апреле 1822 года несчастье, постигшее его семью (разорение родственников жены Лагарпа, которое оставляло ту без всяких собственных источников дохода), заставило царского наставника обратиться к бывшему ученику с просьбой об улучшении финансовых условий выплаты его пенсии. Александр I не дал ему ответа (правда, уже после его смерти Лагарп узнал, что тот исполнил его просьбу[454]).

В конце 1822 года в свете решений Веронского конгресса Лагарп решил, наконец, совсем прекратить писать своему ученику. Правда, в ноябре 1824 года появился чисто формальный повод, позволявший возобновить переписку: Лагарп как кавалер высшего российского ордена Св. Андрея Первозванного должен был автоматически получить также и знаки других орденов – Св. Александра Невского и Св. Анны, которые ему теперь прислали из России (с десятилетним опозданием!) через посланника барона П.А. Крюденера. Свои колебания Лагарп доверил дневнику, характерно озаглавленному «Размышления мартерейского отшельника о прошлом и настоящем». Он начал его вести именно с этого момента и притом, кажется, впервые в жизни, ведь раньше роль дневника, где давались бы непосредственные оценки текущих политических событий, по сути, играли его письма к Александру I.

В первой же записи дневника, занесенной туда сразу после получения орденских знаков от Крюденера, Лагарп высказывал сомнения о том, стоит ли ему вновь писать царю: «Должен ли я ему докучать по столь ничтожному поводу, когда есть у меня основания полагать, что он мне более не доверяет, что принципы его переменились и дружеские чувства ко мне в сердце его угасли?» И все-таки после двухлетнего перерыва швейцарец решился отправить царю еще одно письмо, чтобы «воспользоваться случаем и сделать последнюю попытку к сердцу его воззвать»[455]. Ответа не последовало (и нет даже уверенности, что это письмо дошло до Александра I при его жизни).

В дальнейшем на страницах дневника имя российского императора возникает не раз, показывая, что, несмотря на явно испытываемое разочарование, Лагарп не переставал волноваться за его судьбу. Так, например, он цитирует по газетам одну из последних речей Александра I, произнесенную в Варшаве 1/13 июня 1825 года по случаю закрытия 3-го польского Сейма, где в очередной раз прозвучала тема возможных реформ и улучшений во внутренней жизни империи – но Лагарп, хотя и приветствует это, уже значительно сомневается в исполнимости его слов, не видя вокруг Александра подходящих людей, которые могли бы воплотить реформы в жизнь.

А 23 декабря 1825 года в Лозанну пришла внезапная весть о кончине царя. Три дня Лагарп собирался с духом, а затем занес в дневник запись, призванную стать итоговой в его отношениях с Александром I, в нескольких фразах обобщая все оценки правления царя, рассыпанные по десяткам его писем и позднейшим примечаниям к ним. Обращает на себя внимание, что Лагарп здесь сознательно постарался дистанцироваться от своего ученика, хотя мог бы попробовать в некотором роде подвести итог и их личным взаимоотношениям, своему собственному влиянию на Александра. Но этими размышлениями Лагарп займется позже, продолжая комментировать их переписку вплоть до самого конца своих дней.

В заботах о будущем

Потрясение, которое испытал Лагарп, узнав о смерти Александра I, было очень велико. Письма соболезнования, которые он вскоре рассылает всем членам Императорской фамилии, не служили утешением – они лишь передавали глубокую скорбь, которую швейцарец испытывал как потому, что потерял столь дорогого ему человека, так и потому, что смерть Александра положила конец даже самым призрачным надеждам последних лет, что тот все же исполнит свое призвание и проведет реформы на благо народа. Лагарп писал об этом своему другу, секретарю правительства кантона Тессин д’Альберти: «Смерть Александра принесла мне самую глубокую печаль, какую я когда-либо испытывал. Могила, куда он ушел, поглотила и все мои надежды и иллюзии прошедших тридцати пяти лет. Эту пустоту невозможно восполнить. Все эти тридцать пять лет я не мог отделить свою личность от этого человека – редчайшего из смертных, которому, как я полагал, до́лжно было стать реформатором империи, какого она ждала в течение веков». Привыкший к постоянному внутреннему диалогу с царем, Лагарп не терял веры в него, несмотря на все их расхождения, и даже в последние годы (уверял он Ф.А. Штапфера) если бы они с царем увиделись, то сразу бы пришли к согласию[456].

Теперь этому диалогу настал конец, и оставалось только утешаться ответными письмами из России. Первым откликнулся великий князь Константин Павлович, который с большим тактом и сочувствием напомнил об их общем с Александром детстве, когда высшим знаком их удовлетворения являлись слова: «Господин Лагарп доволен». Император Николай I также нашел время ответить Лагарпу (прямо в период похоронных церемоний в Петербурге в марте 1826 года), написав ему: «На Ваших глазах, Вашими попечениями развились первые ростки тех благородных качеств, кои соделали императора Александра славой России и заставили все человечество его утрату оплакивать. <…> Узы этого общего горя, нас связующие, пребудут для меня вечно святы»[457].

О том, что эти письма с сочувствием и признательностью в адрес Лагарпа находили живой отклик в его сердце, свидетельствуют такие строки из его письма к Штапферу от 18 апреля 1826 года: «Я получил от матери, вдовы и брата моего друга трогательные письма, предназначенные меня утешить и укрепить. Ни минуты я не сомневаюсь в искренности этих двух братьев, которые оспаривали друг у друга право на большее великодушие, какого не знала еще история. То, что мне написал тот из них, кто отрекся, полностью совпадает с тем, что я думал. У него благородный характер, который часто упрекали в излишней живости, и честная душа. Относительно же того, кто заступил на его место, у меня самые хорошие ожидания – но какой жестокий жребий ждет его! И какая трудная работа!»

Всем своим многочисленным друзьям Лагарп рисовал в письмах схожую картину личности и царствования Александра I. В его изображении это был монарх с либеральными принципами, но страдавший от своего окружения, в особенности от собственных министров (за исключением Каподистрии), а также от держав-союзников, ревниво воспринявших его возвышение в 1814 году, которые заставили его потерять из виду главные собственные интересы (проведение коренных реформ в России) и вовлекли в конфликты, чуждые его «миротворческому духу», а затем в «крестовый поход» против революций, ложные цели чего он не смог распознать. Но за этими ошибками нельзя забывать и о замечательных начинаниях Александра I: он не только значительно улучшил народное образование и систему управления в своем государстве, он также «разорвал цепи рабства в Эстляндии, Лифляндии и Курляндии, показав русскому дворянству, что ему нужно было бы сделать, но что оно пока отвергает. Он предоставил третьему сословию права покупать земли. Он основал школы, лицеи, университеты. Он даровал Польше представительную конституцию, объявив 27 марта 1818 года о намерении распространить подобное благодеяние на всю Россию»[458].

Конечно, последние годы царствования Александра I являли собой некоторую противоположность этим принципам, но «все заставляет меня верить, что это не продлилось бы долго», – заверял Лагарп д’Альберти (та самая речь Александра перед Варшавским сеймом в 1825 году, которую при жизни царя швейцарец воспринял с сомнением, теперь его в этом убеждает). Лагарпу кажется, что еще прошло слишком мало времени, чтобы потомство могло вынести окончательное суждение об Александре: «Не все фрагменты еще перед глазами».

Именно поэтому Лагарп с таким рвением приступает к подготовке издания своей корреспонденции с царем. Он очень надеется, что она внесет важный вклад, а быть может, и полностью изменит взгляд на Александра I со стороны будущих поколений, должна будет сохранить для них память о том лучшем Александре, с мыслями о котором постоянно жил его учитель.

«Среди его писем, находящихся у меня, есть достойные быть отлитыми в золоте, и я полагаю, что даже те письма, которые я ему адресовал, послужат для его высокой оценки, потому что человек, к которому отшельник, подобный мне, может обращаться с теми выражениями и тем языком, что было принято между нами, принадлежит, конечно, к самому первому разряду людей в своем роде, разряду, куда немногие попадают. Я уже занят и продолжаю заниматься этими бумагами, которые – я верю – появятся на свет тогда, когда сердце мое перестанет биться»[459].

Правда, на момент получения вестей о кончине Александра I в руках Лагарпа еще не было полного набора текстов: ведь подлинники его собственных писем находились в Петербурге, а многие копии оказались уничтоженными в те годы, когда швейцарец опасался полицейских преследований. Но помощь в восстановлении всего корпуса переписки неожиданно пришла из России. В июне 1826 года Николай I, разбирая бумаги покойного брата, обнаружил там оригиналы писем Лагарпа и сообщил через князя А.Н. Голицына, что намерен вернуть их автору. К маю 1827 года пересылку документов в Лозанну удалось осуществить по надежным дипломатическим каналам. Тем самым в 1827 году вся переписка с обеих сторон оказалась в доме Лагарпа в Лозанне. Благодаря этому он восстановил утраченные им ранее копии писем и смог продолжить работу по упорядочению и каталогизации корреспонденции одновременно с ее новым комментированием. Работа шла медленно: Лагарп сообщал, что ему мешала болезнь, но он не решался довериться переписчикам и надежно укрывал письма от посторонних глаз, «ибо в наши времена слишком велик интерес ко всему, что касается особ прославленных»[460].

Первые итоги своей работы Лагарп смог предъявить заинтересованному читателю осенью 1829 года в Бад-Эмсе, куда швейцарец прибыл для лечения. Этим читателем был великий князь Константин Павлович, не встречавшийся со своим наставником со времен победы над Наполеоном. Лагарп передал Константину копии всех писем его покойного брата, хранящихся в Лозанне, с добавлением «нескольких примечаний для их лучшего понимания», а позже прислал и дополнительные материалы (среди которых были его письма к Павлу I и к графу Н.И. Салтыкову). Константин был в восторге от этих бумаг и хотел получить еще: «Не удивитесь Вы, если скажу, что прочел их с живейшим интересом, со вниманием неослабным, Вы этого должны были ожидать»[461].

К концу 1831 года была готова посылка и для Николая I. Лагарп возвращал обратно в Петербург подлинники своих писем к Александру I, заполнив в них несколько лакун собственноручными комментированными копиями. Вместе с ними Лагарп решился передать российскому императору и подлинник «того самого письма» Александра от 27 сентября / 8 октября 1797 года, написав, что оно «кажется настолько важным, что подобает ему находиться только в руках Вашего Императорского Величества». Ясно, однако, что Николаю I совсем не по нраву пришлись выраженные его братом либеральные взгляды, и это решило судьбу письма: император его уничтожил[462] (не потрудившись, впрочем, сделать то же самое в отношении его копий). Николаю I был выслан и еще один подлинник, написанный рукой Александра I, – письмо последнего к Наполеону Бонапарту, первому консулу Французской республики, от 7/19 мая 1802 года, врученное Лагарпу перед его отъездом из Петербурга, но так и не переданное адресату.

Вся коллекция (два подлинника рукой Александра I, оригиналы писем к нему Лагарпа, а также копии вместе с пояснениями к ним и указателем) 6/18 декабря 1831 года была отправлена из Лозанны в Петербург. Поступая так, Лагарп лелеял надежду не только на то, что его переписка с царем надежно сохранится в императорских архивах, но и что в России «смогут однажды любознательные читатели с нею ознакомиться и убедиться, что мог самодержец иметь искреннего и преданного друга в лице республиканца, верного принципам истинной свободы»[463]. Но новый российский император рассудил иначе. 29 февраля 1832 года Николай I ответным письмом подтвердил получение посылки, поблагодарив отправителя, после чего несколько сотен листов переписки и приложений к ней были запечатаны им в большой пакет с надписью: «Хранить не распечатывая без особого собственноручного Высочайшего повеления».

После отсылки коллекции в Петербург Лагарп продолжал обработку корреспонденции, в очередной раз копируя ее и добавляя свои комментарии. К концу 1832 года он, по-видимому, закончил комментировать значительную часть своих писем к Александру, сочтя их готовыми к публикации (31 декабря 1832 года было датировано цитированное в предисловии нашей книги обращение Лагарпа «К читателю»). Но работа не прекращалась и дальше. Например, 31 января 1835 года Лагарп писал Штапферу: «Сегодня у меня много дел по подготовке частей моей корреспонденции с известной персоной и ее дополнения объяснительными примечаниями»[464]. Датировка иных комментариев доходит до 1837 года (и в них упоминаются уже события царствования Николая I, например реформа государственных крестьян под руководством начальника V Отделения С.Е.И.В. Канцелярии Павла Дмитриевича Киселева).

Последним плодом этой работы стало продолжение «Мемуаров» Лагарпа (их первая часть была написана в 1804 году), к чему он обратился, по-видимому, в 1837 году, а последний лист успел датировать мартом 1838 года, за считаные дни до смерти. Новые тетради воспоминаний, повествующие о событиях 1801–1803 годов, по сути, служили обобщением ранее написанных комментариев к письмам, выстраивали их в связную линию и включали в себя тексты самих писем к Александру I.

Впрочем, даже эта огромная работа не поглощала швейцарца целиком, оставляя время и для других занятий. Лагарп не терял энергии и жажды знаний вплоть до самого преклонного возраста. Так, на седьмом десятке он принялся за изучение испанского и португальского языков[465]. С 1824 года он активно сотрудничал с либеральной газетой Le Nouvelliste vaudois («Водуазский хроникер»), которую издавал лозаннский профессор Шарль Моннар – его последний ученик и друг, ставший потом душеприказчиком Лагарпа. Уйдя с официальных постов после 1828 года, Лагарп и в 75 лет продолжал оставаться одним из политических лидеров своей родины во время событий 1830 года (в швейцарской истории открывающих период «Регенерации»), которые привели к либеральному пересмотру конституции кантона Во.

Неутомимой оставалась деятельность Лагарпа как естествоиспытателя. В течение ряда лет он являлся хранителем коллекций Лозаннского кантонального музея, в основании которого принял самое деятельное участие. В частности, Лагарп передал в дар кантону собранный им гербарий местных и экзотических растений и 18,5 тысяч томов своей библиотеки. До последних месяцев жизни своими руками возделывал он прекрасный сад у собственного дома.

В этом доме Лагарп продолжал принимать замечательных гостей. Так, 29 ноября 1822 года он дал торжественный обед в честь приезда в Швейцарию графа Иоанна Каподистрии, который оставил государственные посты в Российской империи и поселился на несколько лет в Женеве, сделавшей его своим гражданином в знак признания заслуг перед новыми швейцарскими кантонами, оказанных на Венском конгрессе. И здесь же 31 октября 1827 года Лагарп навсегда расстался с Каподистрией, провожая его в Грецию, к месту исполнения возложенной на него должности президента республики. Лагарпа тогда душили слезы, по его словам, Каподистрия «на пять лет по меньшей мере постарел» и был полон дурных предчувствий, сказав: «Вы видите в моем лице жертву самоотвержения»[466]. Спустя четыре года Каподистрия будет убит в Греции своими политическими противниками.

Дом Лагарпа в Лозанне, безусловно, притягивал русских путешественников. Дважды здесь побывал Василий Андреевич Жуковский, а всего с Лагарпом они встречались четыре раза во время лечебного пребывания поэта на берегу Женевского озера с осени 1832 до весны 1833 года. Во время их первого знакомства 13–14 ноября Лагарп сам выехал навстречу Жуковскому в местечко Верне близ Монтрё, где тот недавно обосновался, и они потом вместе отправились в Лозанну, где Жуковский гостил у Лагарпа два дня. Следующей весной Жуковский сам нанес визит в Лозанну в день, когда Лагарпу исполнилось 79 лет.

Их объединяла очевидная параллель: если Лагарп был учителем Александра I, то и Жуковский к этому моменту не только уже несколько лет как служил наставником великого князя Александра Николаевича (будущего императора Александра II), но и глубоко размышлял о способах его «нравственного образования», которое считал «главным делом своей жизни». Эта параллель, несомненно, способствовала сближению Жуковского и Лагарпа, давала общие темы для разговора, среди которых, наряду с обсуждением текущей политики, главное место занимала Россия и личности ее правителей во всем многообразии и сложности характеров. Лагарп охотно показывал Жуковскому письма юного Александра I, выражающие его либеральные взгляды и стремление ограничить деспотизм, но интересно, что, по словам Жуковского, даже в своенравном и тираническом характере императора Павла I Лагарп находил благородство, достойное доброй памяти. Специально для гостя, который воспитывал будущего императора, Лагарп прочитал свой проект системы народного просвещения в России. Замечательна общая характеристика Лагарпа, которую Жуковский дает в дневнике: тот «свеж и жив; дитя сердцем и по сию пору живет в мире воспоминаний лучшего»[467].

Помимо Жуковского, у Лагарпа в Лозанне в конце 1820-х и начале 1830-х годов побывали русские писатели, дипломаты, общественные деятели – Дмитрий Свербеев, Александр Тургенев (близкий друг Жуковского) и его брат, осужденный по делу декабристов, Николай Тургенев.

Лагарп скончался 30 марта 1838 года в своем доме от воспаления легких, а 1 апреля был похоронен на кладбище Ла Сала (Sallaz) на окраине Лозанны. Сейчас его могила – одна из немногих, которая сохраняется и поддерживается в хорошем состоянии на этом маленьком и давно закрытом кладбище, лежащем на краю оврага, высоко над городом.

* * *

Имя Фредерика-Сезара Лагарпа, конечно же, не забыто в Швейцарии. В Лозанне ниже железнодорожного вокзала к озеру спускается авеню Лагарп (пересекая как раз то предместье Кур, где царский наставник впервые поселился сразу после возвращения на родину в 1816 году). В честь Лагарпа проводятся конференции, его образ представлен на музейных и библиотечных выставках. Но в то же время, как уже говорилось в предисловии, обсуждение роли Лагарпа в истории Швейцарии до сих пор влечет за собой накопившийся за полтора века в трудах историков багаж из упреков в авторитаризме и предательстве национальных интересов, что делает его фигуру «неудобной» для изучения с точки зрения современных государственных устоев страны. В швейцарской историографии до сих пор нет полной научной биографии Лагарпа. Что же касается России, то книга, которую держит в руках читатель – первая за 150 лет после небольшой по объему (но ценной по содержанию) работы профессора М.И. Сухомлинова.

Между тем долгим молчанием оказалась обойдена не только удивительная личность Лагарпа – по-детски открытого, живого, чистого, верного идеям свободы и права, горячо любившего природу, выращивавшего цветы и деревья, жившего «с лопатой в руке» в своем саду и до самой старости совершавшего прогулки по горам. На длительное время оказалась потеряна и глубокая естественная связь между Россией и Швейцарией, которая нужна обеим странам. Ибо, как бы его за это не упрекали, но Лагарп оказал огромные услуги своей родине, земле Во, добившись ее независимости и заложив основы политического процветания. Но не меньше Лагарп сделал и для России – он воспитал ее выдающегося правителя, Александра I, а потом в течение десятилетий не переставал обдумывать и обсуждать с ним меры для страны, которые бы облегчили жизнь ее народа. И Россия навсегда будет ему за это признательна.

А самый лучший из возможных памятников Лагарпу существует у него на родине в Ролле и непосредственно связан с природой. Всего несколько лет спустя после кончины Лагарпа граждане Ролля приняли решение насыпать в небольшой озерной гавани искусственный остров и посвятить его своему замечательному соотечественнику. 26 сентября 1844 года, в присутствии Шарля Моннара и других людей, хорошо знавших царского наставника, на острове Лагарпа был установлен обелиск с высеченными на нем словами от лица императора Александра I: «Je dois tout ce que je suis à un Suisse» (фр. «Всем, чем я являюсь, я обязан швейцарцу»).

Российский император действительно говорил похожие слова и был уверен в их истинности, поскольку зафиксированы они и в его собственных письмах, и самыми разными его собеседниками. Так, почти дословно это высказывание присутствует в письме Александра к своей теще, принцессе Амалии Баденской, в мае 1797 года, где великий князь писал, что «обязан Лагарпу всем, кроме жизни»; согласно мемуарам Чарторыйского сходные слова прозвучали весной 1796 года при их первой встрече, когда Александр сказал, что «именно Лагарпу он был обязан всем тем, что было в нем хорошего, всем, что он знал, и в особенности – теми принципами правды и справедливости, которые он счастлив носить в своем сердце». В январе 1814 года, представляя своего бывшего учителя королю Пруссии, царь произнес: «Всем, чем я являюсь и чего, возможно, стою – я обязан этим именно г-ну Лагарпу», а прусскому министру, барону фом унд цум Штейну тогда же заявил: «Он мой второй отец; если я хоть чем-нибудь являюсь и что-нибудь знаю, то я обязан этим ему». Наконец, А.И. Михайловский-Данилевский, адъютант Александра I в 1814–1820 годах, запомнил следующие слова императора: «Никто более Лагарпа не имел влияния на мой образ мыслей… Не было бы Лагарпа, не было бы и Александра».

Обелиск, который тем самым является сразу памятником и Александру I, и Лагарпу, осмотреть не просто: от берега его отделяет полусотня метров водной глади. Но с 2021 года это сделать легче – раз в год на острове проводится музыкальный, театральный и литературный фестиваль. Его инициаторы, почитая память человека, посвятившего жизнь «защите ценностей свободы», хотят вновь «оживить дух великих революций в культуре»[468]. На остров и соседние берега Ролля в дни фестиваля стекается много зрителей и участников, преимущественно совсем молодых людей.

А это значит, что Фредерик-Сезар Лагарп все еще не состарился…

Основные даты жизни и деятельности Фредерика-Сезара Лагарпа

1754, 6 апреля – рождение в Ролле (земля Во, Бернская республика в составе Швейцарской конфедерации), старший сын капитана Сигизмона де Лагарпа (1723–1796), внук советника Абраама-Фредерика де Лагарпа (1683–1753), сеньора Йенса и Уттена.

Середина 1760-х годов – учеба в коллеже в Ролле, дружба с двоюродным братом Амедеем Лагарпом.

1768–1770 – обучение в филантропической семинарии в замке Гальденштейн.

1771 – учеба в Женевской академии.

1772, начало – возвращение в Ролль, знакомство с Ж.-М.-Л. Фавром.

середина – поступление на юридический факультет Тюбингенского университета, начало дружбы с Ж.Ф. Рибопьером и А. Моно.

1774 – получение в Тюбингене ученой степени доктора права, начало юридической службы в Ролле.

1778 – открытие адвокатской практики в Лозанне, избрание в Совет двухсот.

1779 – начало ведения дел в Апелляционной палате по франкоязычным землям в Берне.

1780, 4 июня – избрание в члены Литературного общества в Лозанне.

1782, февраль – отъезд из Лозанны в Италию вместе с Я.Д. и В.С. Ланскими.

25 февраля / 8 марта – императрица Екатерина II в письме к барону Ф.М. Гримму приглашает Лагарпа привезти Ланских в Россию, где ему обеспечат «существование достойное».

14 марта – 17 апреля – пребывание в Риме.

конец апреля–июль – путешествие по южной Италии, на острова Сицилия и Мальта.

август–октябрь – остановка в Генуе из-за болезни Я.Д. Ланского.

декабрь – пребывание в Венеции и Вене.

1783, 23 февраля / 6 марта – прибытие в Петербург, где Лагарп поселился дома у Рибопьера.

18/29 марта – приглашение от А.Д. Ланского на службу в «образовательном заведении» для внуков Екатерины II.

11/22 июля – первая выплата годового жалованья на русской службе.

1783/84, зима – официальное зачисление кавалером при великом князе Александре Павловиче с чином премьер-майора. Первое знакомство с шестилетним Александром.

1784, 13/24 марта – Екатерина II издает «Наставление» о воспитании ее внуков.

10/21 июня – записка Лагарпа на имя Н.И. Салтыкова с педагогической программой для образования великого князя Александра. Резолюция Екатерины II, назначающая Лагарпа учителем ее внуков.

25 июня / 6 июля – смерть А.Д. Ланского.

лето – начало регулярных занятий Лагарпа с Александром и Константином.

1786, 22 сентября / 3 октября – награждение орденом Св. Владимира 4-й степени.

1788, 14/25 июля – производство в чин подполковника.

1789 – приглашение через посредство Лагарпа швейцарских гувернанток из земли Во для воспитания великих княжон Елены и Марии Павловны.

28 мая – отрывки из заметок Лагарпа по истории для занятий с великими князьями зачитываются на заседании Гельветического общества.

14 июля – начало революции во Франции.

26 августа – принятие французским Учредительным собранием «Декларации прав человека и гражданина».

1790, февраль – начало публицистической деятельности Лагарпа по выпуску статей и брошюр, призывающих к политическим реформам земли Во.

11 июня – установление бернскими властями тайного надзора за перепиской Лагарпа с родными и друзьями в Швейцарии.

1791 – преподавание Лагарпом для великих князей курсов философии и права на материале Французской революции.

15 июля – банкеты в городах земли Во в поддержку Французской революции, за которыми последовали репрессии бернских властей.

16 октября – обращение из Берна к представителям императорского дома с требованием наказать Лагарпа.

15/26 ноября – объяснение Лагарпа с Екатериной II с обещанием более не вмешиваться в швейцарскую политику из Петербурга.

16/27 ноября – женитьба Лагарпа на Доротее Катарине Бётлингк, дочери петербургского купца.

1793, май–июнь – придворные интриги с целью добиться отставки Лагарпа.

30 июня / 11 июля – двухчасовой благоприятный разговор Лагарпа с Екатериной II о его делах и о европейской политике.

28 сентября / 9 октября – свадьба великого князя Александра Павловича. Награждение Лагарпа и назначение ему пенсии за обучение Александра.

19/30 октября – тяжелый разговор, в котором Екатерина II делилась с Лагарпом мыслями о подготовке Александра к скорому принятию трона, минуя отца, а Лагарп пытался избежать участия в этой миссии.

1794 – продолжение занятий с Константином, возобновление занятий с Александром вместе с его супругой.

20 ноября / 1 декабря – граф Н.И. Салтыков передает Лагарпу решение Екатерины II о его увольнении.

1795, 31 января / 11 февраля – производство в чин полковника, назначение второй пенсии за обучение Константина.

23 апреля – приобретение через посредничество А. Моно имения Жанто во владениях Женевской республики.

27 апреля / 8 мая – искреннее объяснение Лагарпа и великого князя Павла Петровича во время бала в Гатчине, «история с перчатками».

9/20 мая – отъезд из Петербурга, первое прощание с Александром.

3 августа – начало жизни в Жанто, обустройство сельского быта.

1796, 8 мая – гибель в бою генерала Амедея Лагарпа.

17 мая – первые письма Лагарпа относительно возвращения имений Йенса и Уттена наследникам его кузена.

10 июня – письмо генерала Н. Бонапарта к Лагарпу с поддержкой его требований.

26 октября – приезд в Париж.

8 ноября – публикация полемического сочинения «Замечания относительно проскрипции дивизионного генерала Амедея Лагарпа господами бернскими патрициями в 1791 году».

6/17 ноября – кончина Екатерины II, восшествие на престол Павла I.

30 ноября – публикация Лагарпом первой части трактата «Опыт о конституции земли Во».

1797, 25 апреля – приобретение из национальных имуществ Франции земель аббатства Сент-Андре-де-Фонтене возле Кана, департамент Кальвадос (вскоре аннулированное, что вовлекло Лагарпа в длительный судебный процесс).

24 июня – публикация второй части трактата «Опыт о конституции земли Во».

15 августа – продажа Жанто.

11 сентября – «записка из Пасси», отправленная Лагарпом члену французской Директории Ф.-А. Мерлену, где впервые четко формулируется мысль об обретении землей Во независимости от Берна.

27 сентября / 8 октября – письмо Александра Лагарпу о намерениях произвести в России «наилучшую из революций», провозгласить конституцию и передать правление парламенту.

конец октября – начало декабря – многочисленные «антибернские» статьи Лагарпа в парижских газетах.

13–24 ноября – проезд генерала Н. Бонапарта через Швейцарию.

8 декабря – первая личная встреча Лагарпа с Бонапартом в Париже.

9 декабря – петиция к Директории, подписанная Лагарпом и группой швейцарцев в Париже, с требованием обеспечить соблюдение прав франкоязычных территорий внутри швейцарских кантонов.

28 декабря – декларация Директории о принятии Францией на себя гарантий соблюдения прав и собственности населения Во и Фрибура.

1798, 15 января – издание в Париже составленных Лагарпом и Пердонне «Инструкций к ассамблее представителей Леманской республики».

23 января – революционная прокламация Лагарпа к жителям земли Во с призывом немедленно провозгласить независимость.

24 января – провозглашение Леманской республики в Лозанне. Начало Гельветической революции.

25 января, вечер – инцидент со стрельбой по делегации французской армии на границе земли Во.

28 января – вступление французской армии на территорию Во.

4 марта – Временная ассамблея земли Во объявила Лагарпа своим представителем при французской Директории.

5 марта – битвы при Граухольце и Нойенегге между французами и бернскими войсками. Вступление французской армии в Берн.

16–19 марта – прокламации генерала Г. Брюна о разделении Швейцарии на три государства, отмененные благодаря Лагарпу.

30 марта – присуждение Лагарпу на последнем заседании Временной ассамблеи земли Во золотой медали «от признательного водуазского народа».

12 апреля – провозглашение в Аарау «единой и неделимой» Гельветической республики.

18 апреля – выборы в первый состав гельветической Директории.

16 июня – «переворот» в составе гельветической Директории, произведенный французским комиссаром Ж.-Ж. Рапина.

29 июня – избрание Лагарпа и Петера Окса в состав Директории.

26 июля – прибытие в Аарау.

19 августа – подписание договора с Францией об оборонительном и наступательном союзе.

7–9 сентября – «дни террора в Унтервальдене».

4 октября – переезд Директории в Люцерн. Разработка и проведение реформ в Гельветической республике.

13 декабря – принятие по инициативе Лагарпа закона о созыве гельветической армии.

1799, март – начало боевых действий французской армии, размещенной в Швейцарии, против австрийцев.

2–5 июня – первая битва при Цюрихе, поражение французов. Оккупация северо-восточной Швейцарии австрийскими и русскими войсками.

2 июня – переезд Директории в Берн.

25 июня – устранение Лагарпом П. Окса из Директории, провозглашение «чрезвычайных мер для защиты Отечества».

16 июля – обращение Лагарпа с письмом к Павлу I, чтобы выразить упреки из-за вторжения русской армии в Швейцарию.

6 сентября – приобретение во Франции по поручению Лагарпа имения Плесси-Пике под Парижем.

21 сентября – 8 октября – швейцарский поход армии А.В. Суворова с участием великого князя Константина Павловича.

25–26 сентября – вторая битва под Цюрихом, поражение корпуса А.М. Римского-Корсакова.

26 сентября / 7 октября и 15/26 октября – указы Павла I о лишении Лагарпа ордена Св. Владимира и пенсии.

11 октября – постановление Директории, продиктованное Лагарпом, о запрете швейцарским городам выплачивать контрибуцию французам.

9 ноября – приход к власти во Франции Н. Бонапарта, установление режима консульства.

9 декабря – неудачная попытка Лагарпа инициировать роспуск парламента и призвать помощь Франции для борьбы с «внутренними врагами» республики.

1800, 7 января – государственный переворот, завершившийся роспуском гельветической Директории и устранением Лагарпа от власти.

15 января – переезд Лагарпа в Лозанну.

апрель–май – публичная полемика Лагарпа с новыми властями Гельветической республики.

20 июня – обнаружение «письма Муссона» со свидетельствами заговора против республики, попытка Лагарпа разоблачить заговор.

2 июля – арест Лагарпа в Лозанне с целью доставить на допрос в Берн.

2 июля, вечер – бегство Лагарпа из-под стражи в Пайерне.

3 июля – поход пешком через Юрские горы к границе с Францией.

3 июля, вечер – переход французской границы с фальшивым паспортом.

9 июля – свидание во дворце Мальмезон под Парижем с Наполеоном Бонапартом. Получение от него разрешения на проживание во Франции, не вмешиваясь в швейцарские дела.

август – прибытие и обустройство в Плесси-Пике.

1801, 12/24 марта – восшествие на престол Александра I.

9/21 мая – в ответе на поздравительные письма Лагарпа Александр I приглашает его в Россию.

июнь – подготовка Лагарпа к отъезду, разговор с министром полиции Ж. Фуше, из которого следует, что Наполеон лично заинтересован в возможностях Лагарпа укрепить союз России и Франции.

7/19 августа – прибытие в Петербург.

16/28 октября – большая записка Лагарпа к Александру I с программой государственных реформ для России.

15/27 декабря – проект организации департамента народного просвещения.

17/29 декабря – письмо Александра I к Наполеону по Швейцарскому вопросу, подготовленное Лагарпом.

1802, 8/20 марта – решение Лагарпа в письме Александру I о том, что он должен покинуть Россию, где неприязнь к иностранцу мешает царю в проведении реформ.

26 апреля / 8 мая и 29 апреля / 11 мая – совещания членов Негласного комитета с Лагарпом по вопросу об устройстве министерств.

7/19 мая — личное письмо Александра I к Наполеону о взаимной дружбе, которое должен был вручить Лагарп.

8/20 мая – отъезд из Петербурга, второе прощание с Александром.

6 июля – возвращение в Плесси-Пике.

2 августа – объявление Наполеона пожизненным консулом, отказ Лагарпа передать письмо Александра I.

10 декабря – открытие в Париже гельветической Консульты, собрания представителей всех кантонов для принятия новой Конституции при посредничестве Наполеона. Лагарп отклоняет предложение в ней участвовать.

1803, февраль – знакомство с Т. Костюшко.

19 февраля – Посреднический акт Наполеона для Швейцарской конфедерации 19 кантонов. Отказ Лагарпа от сотрудничества с новым режимом.

7/19 июля – письмо Александра I к Лагарпу, в котором царь именует Наполеона «знаменитейшим из тиранов».

середина июля – август – пребывание на родине, в Ролле и Лозанне. Возвращение Лагарпу бумаг, захваченных при аресте.

30 августа — составление первого «посмертного письма» к Александру I.

декабрь – отправка Лагарпом в США через Дж. Барлоу известия о том, что Александр I хотел бы сблизиться с президентом Т. Джефферсоном, благодаря чему устанавливается их личная переписка.

1804, 21 марта – расстрел герцога Энгиенского.

5 мая – завершение первого варианта мемуаров Лагарпа.

18 мая – провозглашение Наполеона императором французов.

начало июня – отъезд Лагарпа из Парижа в Дрезден из опасения преследований со стороны французской полиции.

июль–сентябрь – обширные «антинаполеоновские» письма Лагарпа к Александру I из Саксонии с предупреждениями о готовящейся войне.

октябрь – временное обустройство в Ролле, в доме матери, а позже в Лозанне.

1805 – издание в Лозанне брошюры о майоре Давеле.

конец мая – возвращение из Лозанны в Плесси-Пике.

октябрь – начало боевых действий Александра I против Наполеона в составе Третьей коалиции.

2 декабря — поражение русской и австрийской армий при Аустерлице в присутствии Александра I.

8 декабря – письмо Лагарпа к Александру I с предложением немедленно приехать.

1806, 10 июля – проект Лагарпа навсегда покинуть Францию, перевезти семью в Швейцарию и отправиться к царю в Россию. Молчание Александра I.

середина июля — обсуждение с русским дипломатом П.Я. Убри условий возможного мира между Россией и Францией.

октябрь – Лагарп стал свидетелем отказа Костюшко сотрудничать с Наполеоном во время кампании в Польше.

1807, 7 июля – Тильзитский мир между Россией и Францией.

30 августа – короткий визит Лагарпа на родину, новое письмо к Александру I после годового перерыва.

29 декабря – объявление Лагарпа о разрыве с Александром I после его долгого молчания.

1808, 16/28 января – ответ Александра I с извинениями, возобновление переписки.

1811, 14 апреля – получение благодаря прибытию в Париж полковника А.И. Чернышева нового письма от Александра I. Начало активного составления писем к царю, посвященных будущей войне с Наполеоном.

1812, 12/24 июня – вторжение армии Наполеона в Россию.

1813, начало – участие Лагарпа в сохранении бумаг российского посольства в Париже.

май–сентябрь – пребывание в Швейцарии, затем возвращение в Париж.

16–19 октября – победа союзников над Наполеоном в битве под Лейпцигом.

6 ноября – Александр I отправляет Каподистрию с дипломатической миссией в Швейцарию.

21–30 декабря – проход австрийских войск через Швейцарию, восстановление там «дореволюционных» режимов.

27 декабря – прибытие к Александру I во Фрейбург-в-Брейсгау А. Моно (в качестве главы правительства кантона Во) с письмом от Лагарпа.

1814, 3 января (22 декабря 1813) – письмо Александра I к Лагарпу об урегулировании швейцарских дел.

7–16 января – пребывание Александра I на земле Швейцарии, в Шаффхаузене и Базеле.

19 января – отъезд Лагарпа из Парижа.

26 января – долгожданная встреча с Александром в Лангре, пребывание на главной квартире русских войск.

19/31 марта – торжественное вступление Александра I в Париж.

9 апреля – прибытие Лагарпа в Париж.

29 марта / 10 апреля – награждение Лагарпа орденом Св. апостола Андрея Первозванного, производство в чин действительного тайного советника.

апрель–май – Лагарп исполняет в Париже обязанности секретаря по принятию прошений на имя Александра I. Постоянное общение с царем.

5 мая – встреча Лагарпа с Т. Костюшко в приемной Александра I.

13 мая – визит Александра I вместе со всеми его братьями в Плесси-Пике.

1 июня – прощание с Александром I, покидающим Париж.

10–15 июля – пребывание подле Александра I во дворце Брухзаль (Баден).

9 сентября – федеративный договор для Швейцарской конфедерации 22 кантонов.

середина сентября – прибытие в Вену к началу работы конгресса.

1815, 16 января – первый вариант доклада Комитета по швейцарским делам на Венском конгрессе.

1 марта – высадка Наполеона на побережье Франции. Подготовка союзников к новой войне.

20 марта – возвращение Наполеона к власти в Париже. Итоговое решение конгресса по швейцарскому вопросу.

20 мая – принятие швейцарским Федеральным сеймом в Цюрихе конвенции с фактическим объявлением войны Франции.

21 мая – прибытие Лагарпа в Цюрих для антивоенной агитации.

июнь – обустройство в деревне Майлен на берегу Цюрихского озера.

29 мая / 10 июня – письмо Александра I Лагарпу с утверждением необходимости бороться с «гением зла».

конец июня – начало июля – боевые действия прусских войск в окрестностях Парижа, в том числе вблизи Плесси-Пике.

1 июля — визит к Лагарпу цюрихского префекта с требованием прекратить политическую активность.

июль–август – переезд в Аарау, затем в Лозанну. Дело Женгене.

25–26 сентября – последние личные встречи в Париже Лагарпа и Александра I.

14/26 сентября – подписание по инициативе Александра I тремя монархами Акта Священного союза.

8–11 октября – проезд Александра I по северу Швейцарии, отказ от визита в Лозанну.

октябрь – постой прусских солдат в Плесси-Пике, окончательное решение Лагарпа о продаже имения.

15 декабря – декрет Большого совета кантона Во в честь Лагарпа с официальным выражением признательности за его услуги государству.

1816, май – отъезд в Лозанну, аренда имения Борегар в предместье Кур.

1817 – избрание в Большой совет кантона Во.

август – путешествие через перевал Сен-Бернар в Милан и по северной Италии.

21 октября – покупка дома в лозаннском предместье Мартерей.

6 декабря – возвращение в Париж для окончательных сборов на родину.

1818, середина марта – переезд в собственный дом в Лозанне.

15/27 марта – Варшавская речь Александра I перед польским Сеймом, в которой царь публично выразил намерение даровать России конституцию.

23 ноября / 5 декабря – последнее письмо Александра I к Лагарпу.

13 декабря – прибытие в Лозанну великого князя Михаила Павловича. Начало совместного путешествия в Италию (с главными остановками во Флоренции, Риме и Неаполе).

1819, 20 марта – восхождение Лагарпа и Михаила Павловича на Везувий.

23 марта – отправка из Неаполя этрусской вазы в подарок Александру I.

6 мая – расставание с Михаилом Павловичем в Триесте.

29 июня / 11 июля – посылка из Петербурга в Лозанну коллекции карт Российской империи в качестве ответного дара от Александра I.

1820, 22 марта – получение от Александра I коллекции минералов, вошедшей в состав кантонального музея в Лозанне.

июль–август – путешествие на юг Франции, чтобы встретить племянницу, пострадавшую от испанских контрреволюционеров.

1821, май – окончание Лайбахского конгресса. Признание Лагарпа, что отныне с Александром I они говорят «на разных языках».

1824, 9 ноября – последнее письмо Лагарпа Александру I.

1825, 19 ноября / 1 декабря – смерть Александра I.

23 декабря – известие о кончине ученика доходит до Лагарпа.

1827, 22 мая – получение Лагарпом оригиналов всех его писем к Александру I из Петербурга. Начало систематической работы по подготовке переписки к печати.

31 октября – проводы в Лозанне графа И. Каподистрии, направляющегося в Грецию.

1828 – окончание депутатской деятельности в Большом совете кантона Во.

1829, 17 сентября – последняя встреча с великим князем Константином Павловичем в Бад Эмсе.

1830, 26 мая – принятие новой либеральной редакции Конституции кантона Во, в разработке которой принимал участие Лагарп.

1831, 18 декабря – отсылка к Николаю I полного корпуса переписки Лагарпа и Александра I (оригиналов и копий) для хранения в России.

1832, 29 февраля – Николай I получает всю переписку и запечатывает ее для секретного хранения.

13 ноября – знакомство с В.А. Жуковским, воспитателем будущего Александра II.

31 декабря – составление Лагарпом обращения «К читателю» для публикации своей переписки с Александром I.

1833, 6 апреля – визит Жуковского в дом Лагарпа с поздравлениями по случаю дня рождения.

1837 – возобновление работы над мемуарами.

1838, 30 марта – Лагарп скончался в Лозанне.

Библиография

Альбина Л.Л. Личная библиотека Фредерика Сезара де Лагарпа // Книга в России: Век Просвещения. Тезисы докладов 4-й Всесоюзной научной конференции (Ленинград, 11–13 дек. 1990 г.). Л., 1990. С. 123–125.

Андреев А.Ю. Ф.-С. Лагарп и разработка реформы народного просвещения в России // Российская история. 2010. №6. С. 40–47.

Андреев А.Ю. Прощальный урок. Фредерик Сезар Лагарп и его завещание // Родина. 2011. № 7. С. 49–52.

Андреев А.Ю. Император и его учитель: личные и политические аспекты взаимоотношений Александра I и Ф.-С. Лагарпа // Филаретовский альманах. Вып.8. М., 2012. С. 76–97.

Андреев А.Ю. Воспитание великих князей Александра и Константина Павловичей глазами Ф.-С. Лагарпа // Филаретовский альманах. Вып. 9. М., 2013. С. 90–122.

Андреев А.Ю. «Записки» Ф.-С. Лагарпа как источник по истории России конца XVIII – начала XIX в. // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2013. Вып. 4(53). C. 7–22.

Андреев А.Ю. Александр I и Швейцария // Родина. 2014. №1. С. 35–40.

Андреев А.Ю. Переписка Александра I с Ф.-С. Лагарпом: история бытования // Отечественные архивы. 2014. № 2. С. 21–30.

Андреев А.Ю. Александр I глазами современников (два документа из архива Ф.-С. Лагарпа) // Филаретовский альманах. Вып.11. М., 2015. С. 67–79.

Андреев А.Ю. Формирование воспитательной концепции Ф.-С. Лагарпа: европейские идеалы и русская практика // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2016. Вып. 4(71). С. 58–73.

Андреев А.Ю. Отчет Ф.-С. Лагарпа о воспитании великих князей Александра и Константина Павловичей за 1791 г. // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2017. Вып. 4(77). С. 141–152.

Андреев А.Ю. Образовательное путешествие великого князя Михаила Павловича по Италии (1818–1819): организация, идеи, контекст // Клио. 2017. № 10. С. 27–39.

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Фредерик-Сезар Лагарп: Письма. Документы (перевод с фр. В.А. Мильчиной). Том 1 (1782–1802). М., 2014; Том 2 (1802–1815). М., 2017; Том 3 (1815–1832). М., 2017.

[Бартенев П.И.] Ф.Ц. Лагарп в России (из его Записок) // Русский архив. 1866. Вып. 1. Стлб. 75–94.

Берти Дж. Россия и итальянские государства в период Рисорджименто. М., 1959.

Гецелевич Л. (ред.) Россия–Швейцария. 1813–1955. Документы и материалы. М., 1995.

Глинский Б.Б. Республиканец при русском дворе // Исторический вестник. 1888. Т. 34. № 10. С. 54–96.

Далин В.М. Александр I, Лагарп и французская революция // Французский ежегодник 1984. М., 1986. С. 139–151.

Дуров Н.П. Записки Лагарпа о воспитании великих князей Александра и Константина Павловичей // Русская старина. 1870. Т. 1. С. 152–205; Т. 2. С. 161–174, 253–266.

Карапетянц И.В., Мёвли О. (ред.) Роль кантона Во и его представителей в истории и культуре России. М., 2012.

Королев С.В. Сочинения по истории античности в библиотеке Фредерика-Сезара де Лагарпа // История: мир прошлого в современном освещении (под ред. А.Ю. Дворниченко). СПб., 2008. С. 531–544.

Люти М.И., Медер Э., Тарханова Е. (ред.) Швейцарцы в Петербурге. СПб., 2002.

Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I. Опыт исторического исследования. Т. 1–2. СПб., 1912.

Михайловский-Данилевский А.И. Мемуары. 1814–1815. СПб., 2001.

Петров И.А. Очерки истории Швейцарии. Екатеринбург, 2006.

Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796) // Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 23. СПб., 1878.

Рей М.-П. Фридрих Цезарь Лагарп, воспитатель будущего императора Александра I // Французский ежегодник 2011. Франкоязычные гувернеры в Европе XVII–XIX вв.. М., 2011. С. 233–244.

Рыженков М.Р. Ф.С. Лагарп – воспитатель будущего российского императора Александра I: по документам РГАДА // Вестник архивиста. 2009. № 4. С. 172–184.

Сафонов М.М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1988.

Смекалина В.В. Русские путешественники в Швейцарии во второй половине XVIII – первой половине XIX в. М., 2015.

Строев А.Ф. «Выбор гувернера»: Фридрих Цезарь Лагарп, Фридрих Мельхиор Гримм и Карл Фридрих Тиманн // Французский ежегодник 2011. Франкоязычные гувернеры в Европе XVII–XIX вв. М., 2011. С. 218–232.

Сухомлинов М.И. Фридрих-Цезарь Лагарп, воспитатель императора Александра I. СПб., 1871.

Тозато-Риго Д. «Пользуются репутацией людей порядочных и серьезных». Швейцарские гувернеры и гувернантки в России (1750–1850) // Родина. 2014. № 1. С. 30–34.

Тургенев Н.И. Россия и русские. М., 2001.

Уваров А.С. Бумаги Лагарпа, хранящиеся в публичной библиотеке в Лозанне // Русский архив. 1869. Кн.1. Ст. 75–81.

Чарторижский А. Мемуары. М., 1998.

Шильдер Н.К. Император Александр I: его жизнь и царствование. Т.1–4. СПб., 1897–1898.

Alexandre de Russie jugé par son précepteur. Extrait de la correspondance de La Harpe à d’Alberti // Revue historique vaudoise. 1911. Vol. 19. P. 27–31.

Andreev A. Deux escapades du tsar Alexandre Ier en Suisse (1814–1815) // Bulletin de l’association culturelle pour voyage en Suisse. №18. Lausanne, 2015. P. 17–22.

Andreev A., Tosato-Rigo D. Un précepteur éclairé à l’épreuve: Frédéric-César de La Harpe à la Cour impériale de Russie (1783–1795) // Slověne. International Journal of Slavic Studies. Vol. 6. No.2 (2017). P. 365–384.

Arlettaz G. Libéralisme et societé dans le canton de Vaud. 1814–1845. Lausanne, 1980.

Bader P.-L. Un Vaudois à la cour de Catherine II: François de Ribaupierre (Ivan Stepanovitch), 1754–1790. Lausanne; Genève, 1932.

Bastide Ph., Kastl E. Correspondance de Frédéric-César de La Harpe sous la République helvétique. T. IV. Genève, 2004.

Biaudet J.Ch., Jequier M.-C. Mémoires du Landamman Monod pour servir à l’histoire de la Suisse en 1815. Berne, 1975.

Biaudet J.Ch., Jequier M.-C. Correspondance de Frédéric-César de La Harpe sous la République helvétique. T. I–II. Neuchâtel, 1982–1985.

Biaudet J.Ch., Nicod F. Correspondance de F.-C. de La Harpe et Alexandre Ier, suivie de la correspondance de F.-C. de La Harpe avec les membres de la famille impériale de la Russie. T. I–III. Neuchâtel, 1978–1980.

Boehtlingk A. Der Waadländer Friedrich Caesar Laharpe, der Erzieher und Berater Alexanders I. von Russland, des Siegers über Napoleon I., und Anbahner der modernen Schweiz. Vol. 1–2. Bern; Leipzig, 1925.

Chalmel L. Réseaux philanthropinistes et pédagogie au 18e siècle. Berne, 2004.

Chavannes D.-A. Frédéric-César de La Harpe. Notice nécrologique lue à la Société des Sciences naturelles le 2 mai 1838. Lausanne, 1838.

[Chavannes D.-A.] La cabinet d’étude de Mr. de La Harpe // Journal de la Société vaudoise d’utilité publique. T.24. Lausanne, 1838. P. 111–123.

Chuard E. Frédéric-César de La Harpe et la Société vaudoise de sciences naturelles // Bulletin de la Société vaudoise des sciences naturelles. Vol. 60 (1938). № 246.

Flouck F. et al. De l’Ours à la Cocarde. Régime bernois et révolution en pays de Vaud (1536–1798). Lausanne, 1998.

Forel O. Frédéric-César Laharpe, 1754–1838, précepteur du tsar Alexandre Ier, antagoniste de Napoléon, libérateur du Pays de Vaud, bâtisseur de la Suisse actuelle. Neuchâtel, 1969.

Gaullieur E.-H. Les études de Frédéric-César Laharpe et ses débuts au barreau // Étrennes nationales, faisant suite au Conservateur Suisse, ou Mélanges Helvétique d’histoire, de biographie et de bibliographie. Lausanne, 1845. P. 1–92.

Hentschel U. Mythos Schweiz: zum deutschen literarischen Philhelvetismus zwischen 1700 und 1850. Tübingen, 2002.

Im Hof U. Mythos Schweiz. Zürich, 1991.

Jequier M.-C. Correspondance de Frédéric-César de La Harpe sous la République helvétique. T. III. Genève, 1998.

Jequier M.-C. Frédéric-César de La Harpe: une vie au service de la liberté // Revue historique vaudoise. 1999. Vol. 107. P. 5–27.

Kreis G. (Hrsg.) Geschichte der Schweiz. Basel, 2014.

Lemaître H. Frédéric-César de La Harpe au Plessis-Piquet. Le Puy, 1932.

Lovis B. Alexandre Ier et les Vaudois: un rendez-vous manqué // Bulletin de l’association culturelle pour voyage en Suisse. №18. Lausanne, 2015. P. 23–28.

Luginbühl R. Aus Philipp Albert Stapfers Briefwechsel. Vol. 2. Basel, 1891.

Masson Ch.F.Ph. Mémoires secrets sur la Russie pendant la règne de Catherine II et de Paul Ier. Paris, 1863.

Mathieu J. Geschichte der Alpen. 1500–1900. Umwelt, Entwicklung, Gesellschaft. Wien/Köln/Weimar, 1998.

Mathieu J., Boscani-Leoni S. (Hrsg.) Die Alpen! Les Alpes! Zur europäischen Wahrnehmungsgeschichte seit der Renaissance. Bern, 2005.

Méautis A. Les idées politiques de Frédéric-César de La Harpe: le projet de requête qu’il destinait à LL.EE de Berne en 1790 // Revue suisse d’histoire. 1968. P. 246–278.

Meuwly O. (dir.) Frédéric-César de La Harpe. 1754–1838. Lausanne, 2011.

Meuwly O. (dir.) Le congrès de Vienne et le canton de Vaud. 1813–1815. Lausanne, 2017.

Meuwly O., Auberson D. (dir.) Deux siècles de présence russe en pays de Vaud. Genève, 2012.

Mogeon L. L’influence de Laharpe sur Alexandre. Avec des témoignages de souverains et écrivains russes // Revue historique vaudoise. 1938. Vol. 46. P. 129–145.

Monnard Ch. Notice biographique sur le général F.-C. de La Harpe, précepteur de l’empereur de Russie Alexandre Ier, Directeur de la République helvétique, citoyen suisse du Canton de Vaud.. Lausanne, 1838.

Rohr A. Ph.A. Stapfer, Minister der Helvetischen Republik und Gesandter der Schweiz in Paris. 1798–1803. Baden, 2005.

Schläppi D. (Hrsg.) Umbruch und Beständigkeit. Kontinuitäten in der helvetischen Revolution von 1798. Basel, 2009.

[Schneider L.] Le gouverneur d’un prince. Frédéric-César de La Harpe et Alexandre Ier de Russie. D’après les manuscrits inédits de F.-C. de Laharpe et les sources russes les plus récentes. Lausanne; Paris; Fribourg-en-Brisgau, 1902.

Secretan E. Le général Amédée de La Harpe: esquisse biographique. Lausanne; Paris, 1898.

Secretan R. La Mission d’Henri Monod auprès du tsar Alexandre Ier en décembre 1813 // Revue d’histoire suisse. 1949. T. 29, fasc.2. P. 195–226.

Strickler J. Actensammlung aus der Zeit der Helvetischen Republik (1798–1803). Bd. 1–7. Bern, 1886–1899.

Tosato-Rigo D., Fleury A. (éd.) Suisse—Russie. Contacts et ruptures. Schweiz – Russland. Aufbau und Krisen der Beziehungen. 1813–1955. Documents tirés des Archives du Ministère des affaires étrangères de Russie et des Archives fédérales suisses. Berne/Stuttgart/Vienne, 1994.

Tosato-Rigo D., Moret-Petrini S. L’appel de l’Est. Précepteurs et gouvernantes suisses à la Cour de Russie (1760–1820). Lausanne, 2017.

Vochtchinskaïa N., Rjéoutski V. La Harpe, éducateur des princes // Quant le français gouvernait la Russie. L’éducation de la noblesse russe: 1750–1880. Paris, 2016. P. 201–229.

Vogel J. (éd.) Mémoires de Frédéric-César Laharpe, concernant sa conduite comme Directeur de la République Helvétique, adressés par lui-même à Zschokke. Paris/Genève, 1864.

Würgler A. (Hrsg.) Grenzen des Zumutbaren. Erfahrungen mit der französischen Okkupation und der Helvetischen Republik (1798–1803). Basel, 2011.

Примечания

1

В книге события на территории Российской империи датированы по юлианскому календарю, в других европейских странах – по григорианскому. При необходимости указывается двойная дата: юлианский / григорианский календарь. Разница между календарями в XVIII веке составляла 11 дней, в XIX веке – 12 дней.

2

В кабинете Лагарпа в Лозанне хранились копии всех его писем, собственноручно Лагарпом переписанные и снабженные объяснительными комментариями.

3

В 1969 году еще один дальний родственник Лагарпа, Оскар Форель выпустил переложение труда Бётлингка на французский язык, где отрывки из писем Лагарпа, опубликованные там по-немецки, были переведены обратно на французский язык (понятно, что такая процедура могла исказить текст до неузнаваемости).

4

По итогам конференции в 2011 году был издан целый том научных статей, освещавших различные стороны изучения наследия Лагарпа и его эпохи.

5

О возникновении и развитии «швейцарского мифа» в литературе и культуре в целом см.: Im Hof U. Mythos Schweiz. Zürich, 1991; Hentschel U. Mythos Schweiz: zum deutschen literarischen Philhelvetismus zwischen 1700 und 1850. Tübingen, 2002.

6

Историки до сих пор спорят, где именно Западные Альпы пересек Ганнибал со своими 37 слонами, и как им вообще это удалось – но ясно, что было это нелегко.

7

Ааре и Рона вытекают из соседних ледников по разные стороны хребта: исток реки Ааре находится примерно в 3 км к западу от истока Роны (от которого в свою очередь в 3 км на юго-восток начинается Ройс). Однако дальше Ааре в своем общем течении к северу, в сторону Рейна, много раз причудливо изменяет направление, а ее бассейн охватывает Бернское высокогорье (Оберланд) и значительную часть так называемого «швейцарского плато».

8

Латинское обозначение этих мест – Vallis Poenina, «Пенинская долина» – превратилось позже в название швейцарского кантона Вале.

9

Гай Юлий Цезарь. Записки о галльской войне. Кн. I: 7.

10

Rageth J. Räter // Historisches Lexikon der Schweiz (HLS). Version vom 12.01.2012. Online: https://hls-dhs-dss.ch/de/articles/008019/2012-01-12/

11

См.: Van Berchem D. Le martyre de la légion thébaine: Essai sur la formation d’une légende. Bâle, 1956.

12

Наряду с монастырем Св. Романа, основанным около 450 года в Юрских горах, аббатство Св. Маврикия относится к первым монастырям на нынешней территории Швейцарии. Оно быстро приобрело известность и привлекло потоки паломников во многом еще и потому, что среди его реликвий до X века находилось принадлежавшее Св. Маврикию Святое Копье («Копье Судьбы»), которое позже вошло в состав атрибутов власти императоров Священной Римской империи.

13

Национальное блюдо из обжаренного в масле тертого картофеля с приправами – «рёшти» – стало одним из символов немецкоязычной Швейцарии.

14

Gallus und seine Zeit. Leben, Wirken, Nachleben (hrsg. von P. Erhart et al.). St. Gallen, 2015.

15

Известное с VIII века в источниках латинское название этой территории Pagus Valdensis и немецкое Waldgau (от аламаннского Wald, лес) с течением времени превратилось во французское наименование Vaud (Во).

16

Его традиционное название – Чёртов мост (нем. Teufelsbrücke) – указывает скорее не на оригинальную народную легенду о его постройке, а на распространенное в Европе наименование определенного типа высокого однопролетного арочного моста, изобретенного еще римлянами, который, судя по хрупкому внешнему виду, не должен был бы держаться без вмешательства потусторонних сил.

17

Kreis Н. Die Walser. Ein Stück Besiedlungsgeschichte der Zentralalpen. Bern, 1966.

18

Они стали это делать гораздо позднее: с конца XIX века и до сих пор Швейцария лидирует по протяженности транзитных транспортных тоннелей, некоторые их грандиозные проекты прокладываются до сих пор. При этом многие тысячи тонн вынутой горной породы служат дешевым строительным материалом для зданий и дорог. Можно также вспомнить и многокилометровые штольни, продолженные внутри альпийских гор для нужд швейцарской армии.

19

По берегам озера располагались четыре «лесных земли» (нем. Waldstätten): помимо «первоначальных кантонов» Швейцарии это еще были и владения города Люцерн. Отсюда возникло современное название «Озеро четырех лесных земель» – Фирвальдштетское (нем. Vierwaldstätter See), а прежде оно называлось Люцернским.

20

«Союзная грамота» (нем. Bundesbrief) 1291 года приобрела огромное значение для национального швейцарского мифа – такое, что в 1936 году она была помещена в архив в Швице (Bundesbriefarchiv), который специально был построен для хранения этого единственного документа.

21

О том, насколько в Швейцарии тесно связаны природа, миф и литература, свидетельствует такой факт: на огромном камне, находящемся в озере в нескольких метрах от отвесной береговой скалы, который упоминается в Белой книге Зарнена как указатель, помогавший лодкам достичь луга Рютли, в 1859 году была выбита надпись от лица первоначальных кантонов в честь Ф. Шиллера как «певца Телля».

22

Geschichte der Schweiz (hrsg. von G. Kreis). Basel, 2014. S. 114.

23

Петров И.А. Очерки истории Швейцарии. Екатеринбург, 2006. С. 63.

24

Sablonier R. Gründungszeit ohne Eidgenossen. Politik und Gesellschaft in der Innerschweiz um 1300. Baden, 2008. S. 116.

25

Петров И.А. Очерки истории Швейцарии… С. 87–89; Bergier J.-Fr. Guillaume Tell. Paris, 1988.

26

Петров И.А. Очерки истории Швейцарии… С. 83.

27

Marchal G.P. Schweizer Gebrauchsgeschichte. Geschichtsbilder, Mythenbildung und nationale Identität. Basel, 2006. S. 307–348.

28

Demokratie im frühneuzeitlichen Graubünden. Gesellschaftsordnung und politische Sprache in einem alpinen Staatswesen, 1470–1620 (hrsg. von R.C. Head.). Zürich, 2001.

29

Schnyder C. Reformation und Demokratie im Wallis (1524–1613). Mainz, 2002.

30

Geschichte der Schweiz… S. 172–175.

31

Baud Ph. Nicolas de Flue (1417–1487): Un silence qui fonde la Suisse. Paris, 1993.

32

Geschichte der Schweiz… S. 206–207, 307.

33

Binz L. Brève histoire de Genève. Genève, 2000. P. 26–27.

34

Bönnig H. «Arme Teufel an Klippen und Felsen» oder «Felsenburg der Freiheit»? Der deutsche Blick an die Schweiz und die Alpen im 18. und frühen 19. Jahrhundert // Die Alpen! Les Alpes! Zur europäischen Wahrnehmungsgeschichte seit der Renaissance (hrsg. von J. Mathieu et S. Boscani-Leoni). Bern, 2005. S. 183.

35

В вышедшем в конце XVI века естественнонаучном труде швейцарского врача и энциклопедиста из Цюриха, Конрада Гесснера, посвященном классификации змей, большой раздел был посвящен различным видам драконов, существование которых тем самым наука раннего Нового времени считала само собой разумеющимся.

36

Классик швейцарской литературы XX века, Фридрих Дюрренматт в 1951 году написал роман «Подозрение», по форме являющийся детективным триллером, посвященным выявлению нацистского врача-убийцы. Но в ключевом рассказе о личности преступника именно иррациональный ужас, живущий в Альпах, показан едва ли не первопричиной, порождающей главное зло.

37

Mathieu J. Geschichte der Alpen. 1500–1900. Umwelt, Entwicklung, Gesellschaft. Wien/Köln/Weimar, 1998.

38

Bourdon É. Le voyage et la découverte des Alpes. Histoire de la construction d’un savoir (1492–1713). Paris, 2011.

39

Так, Шойхцер специально остановился на опровержении средневековой легенды о том, что в озере у вершины горы Пилат (близ Люцерна) лежит тело Понтия Пилата и любой, кто потревожит покой его духа, вызовет страшную бурю. О влиятельности легенды говорит тот факт, что еще в XVI веке местные католические власти строго-настрого запрещали восхождение на эту гору.

40

Wissenschaft – Berge – Ideologien: Johann Jakob Scheuchzer (1672–1733) und die frühneuzeitliche Naturforschung (hrsg. von S. Boscani-Leoni). Basel, 2009.

41

Смекалина В.В. Швейцарский поэт и ученый Альбрехт фон Галлер // Новая и новейшая история. 2013. № 6. С. 184–188.

42

За неимением стихотворного перевода здесь дано дословное прозаическое изложение стихов Галлера. Поэма «Альпы», к сожалению, до сих пор не издана полностью на русском языке: в 1877 году Ф.Б. Миллер опубликовал весьма точный и поэтически верный перевод – но лишь девяти строф, посвященных крестьянскому году; также еще в 1792 году в «Письмах русского путешественника» Н.М. Карамзин в прозе переложил две строфы Галлера, рассказывающие о пастушьей любви и свадьбе.

43

Такой подход был развит потом в десятках литературных произведений: стоит вспомнить хотя бы «Волшебную гору» Томаса Манна (1924), действие которой также происходит в Альпах.

44

Bönnig H. Op.cit. S. 180.

45

Im Hof U. Die Entstehung einer politischen Offentlichkeit in der Schweiz. Frauenfeld, 1983.

46

Zimbühl H. J. « Der Berge wachsend Eis…» Die Entdeckung der Alpen und ihrer Gletscher durch Albrecht von Haller und Caspar Wolf // Mitteilungen der Naturforschenden Gesellschaft in Bern. Bd. 66 (2009). S. 105–132.

47

Смекалина В.В. Русские путешественники в Швейцарии во второй половине XVIII – первой половине XIX в. М., 2015. С. 184–187.

48

Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 222.

49

Гёте И.В. Собрание сочинений. Т. 6. М., 1978. С. 106.

50

Тозато-Риго Д. «Пользуются репутацией людей порядочных и серьезных». Швейцарские гувернеры и гувернантки в России (1750–1850) // Родина. 2014. № 1. С. 30–34.

51

Швейцарцы в Петербурге (под ред. М.И. Люти, Э. Медер, Е. Тархановой). СПб., 2002.

52

Мументалер Р. Швейцарские ученые в Санкт-Петербургской академии наук. XVIII век. СПб., 2009. С. 12–16.

53

Goehrke C. Die Auswanderung aus der Schweiz nach Russland und die Russlandschweizer: eine vergleichende Forschungsbilanz // Schweizerische Zeitschrift für Geschichte. Bd.48 (1998). Heft 3. S. 297–308.

54

Коллмер П. История швейцарской эмиграции в Россию: состояние вопроса и перспективы исследований // Судьбы швейцарских колоний в Северном Причерноморье и в Крыму (под ред. Е. Симонато и И. Ивановой). СПб., 2019. С. 14.

55

Les archives de la famille de La Harpe // Revue historique vaudoise. 1928. Vol. 36. P. 411.

56

La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 2. Эта часть мемуаров, составленная в 1804 г., была опубликована в кн: Mémoires de Frédéric-César Laharpe, concernant sa conduite comme Directeur de la République Helvétique, adressés par lui-même à Zschokke (ed. J. Vogel). Paris/Genève, 1864. Здесь и далее «Мемуары» цитируются по полной (вместе с черновой правкой) рукописи, над которой Лагарп работал до конца жизни. Она хранится в главном архивном комплексе бумаг Ф.-С. Лагарпа (Bibliothèque cantonale et universitaire de Lausanne, далее сокращенно BCU Lausanne: Fonds La Harpe (IS 1918). Ba 1—Ba 11) и опубликована онлайн в рамках проекта Lumières.Lausanne (Université de Lausanne): http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1084/, версия от 04.05.2017.

57

На него могла повлиять в это время довольно широкая известность во Франции писателя и члена Французской академии, друга Вольтера, Жана-Франсуа де Лагарпа (1739–1803), потомка той же швейцарской фамилии, который выбрал для себя ее написание в полной форме.

58

Абраам-Фредерик де Лагарп (1683–1753), сеньор Уттена, кастелян замка Мон, а потом замка в Ролле. Лагарп неоднократно в своих записках вспоминал, как «прах его провожали до места последнего упокоения все жители Ролля, желавшие отдать сию последнюю дань мужу, ими почитаемому».

59

Chuard C. Davel: héros vaudois. Lausanne, 2022.

60

В 2023 году в кантоне Во широко отмечалось 300-летие подвига майора Давеля, проводились не только научные мероприятия или выставки, но и спектакли для народа на открытом воздухе.

61

La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 3.

62

Цит. по: Chalmel L. Réseaux philanthropinistes et pédagogie au 18e siècle. Berne, 2004. P. 116.

63

О Женевской академии в XVIII веке см.: Marcacci M. (éd.). Histoire de l’université de Genève (1559–1986). Genève, 1987.

64

Cottret M., Cottret B. Jean-Jacques Rousseau en son temps. Paris, 2005. P. 351–366.

65

La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 6.

66

Письма Лагарпа к Фавру хранятся в BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 20; здесь цитируются по их публикации: Les études de Frédéric-César Laharpe et ses débuts au barreau // Étrennes nationales, faisant suite au Conservateur Suisse, ou Mélanges Helvétique d’histoire, de biographie et de bibliographie (par E.-H. Gaullieur). Lausanne, 1845. P. 7–8, 31, 34, 36.

67

Они породнились, когда сын Моно женился в 1806 году на Елене Бётлингк, младшей сестре жены Лагарпа. Благодаря этой родственной связи семья Моно унаследовала в середине XIX века весь личный архив Лагарпа.

68

La lettre de Gibbon sur le gouvernement de Berne // Miscellanea Gibboniana (éd. L. Junod et al.). Lausanne, 1952. P. 109–141.

69

Цит. по: Сухомлинов М.И. Фридрих-Цезарь Лагарп, воспитатель императора Александра I // Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. СПб., 1889. Т. 2. С. 53–56.

70

Les études de Frédéric-César Laharpe et ses débuts au barreau… P. 57.

71

Там же. P. 50–51.

72

Там же. P. 73, 76, 79, 81.

73

La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 7.

74

Письмо Полье к Лагарпу от 5 декабря 1782 г. – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. J 185.

75

См.: Bader P.-L. Un Vaudois à la cour de Catherine II: François de Ribaupierre (Ivan Stepanovitch), 1754–1790. Lausanne/Genève, 1932.

76

Строев А.Ф. «Выбор гувернера»: Фридрих Цезарь Лагарп, Фридрих Мельхиор Гримм и Карл Фридрих Тиманн // Французский ежегодник 2011. Франкоязычные гувернеры в Европе XVII–XIX вв. (под ред. А.В. Чудинова и В.С. Ржеуцкого). М., 2011. С. 222.

77

Екатерина II к барону Гримму, 2/13 июня 1782 г. // Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 23. СПб., 1878. С. 238.

78

Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 23. С. 229, 232.

79

См. составленный Лагарпом путевой дневник, «Itinéraire jusqu’à Rome», который хранится в BCU Lausanne. Manuscrits. A 913/ 12a.

80

Он находился на окраине тогдашнего Рима и назывался Campo Vaccino (итал. «коровье поле»), потому что на нем и впрямь паслись коровы, как то показывают картины живописцев XVIII века.

81

La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 3.

82

Детальные описания странствий и впечатлений Лагарпа содержатся в его письмах к А. Моно за 1782 г.: BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 33/ 80 et al.

83

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Фредерик-Сезар Лагарп: Письма. Документы (перевод с фр. В.А. Мильчиной). Т. 1. М.: 2014. С. 169–171.

84

Письма Лагарпа из Вены к Полье от 11 января и к Моно от 12 января 1783 г. опубликованы онлайн в рамках проекта Lumières.Lausanne: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/630/ и http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/382/

85

Письмо Лагарпа к Полье из Санкт-Петербурга от 12 марта (н. ст.) 1783 г.: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/621/

86

Письмо Лагарпа к Полье от 18 марта (н. ст.) 1783 г.: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/623/

87

BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 42.1.

88

Это был уроженец земли Во Даниэль Луи Фроссар де Сожи, секретарь графа А.Р. Воронцова и князя А.А. Безбородко, в 1789 году женившийся на сестре Ж.Ф. де Рибопьера.

89

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 172–175.

90

Письма Лагарпа к Полье от 29 марта и 7 мая (н. ст.) 1783 г.: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/625/ и http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/624/

91

Екатерина II к Н.И. Салтыкову, 1 апреля 1783 г. // Русский архив. 1864. Вып. 9. С. 942.

92

Шильдер Н.К. Император Александр I: его жизнь и царствование. СПб., 1897. Т. 1. С. 226.

93

Чарторижский А. Мемуары. М., 1998. С. 88–89.

94

Masson Ch.F.Ph. Mémoires secrets sur la Russie pendant la règne de Catherine II et de Paul Ier. Paris, 1863. P. 215.

95

Именно такой титул неизменно использовал Лагарп в своих письменных обращениях к Салтыкову.

96

Письма Екатерины II к Н.И. Салтыкову от 22 апреля и 4 сентября 1783 г. // Русский архив. 1864. Вып. 9. С. 944–945.

97

«Bien logé, nouri, chauffé, éclairé, voituré, servi, blanchi etc.», то есть снабженный хорошим жильем, питанием, отоплением и освещением, а также экипажем, лакеем и прачкой – так в сооветствии с полученными обещаниями представлял свою жизнь в Петербурге Лагарп в письме к Полье от 5 августа 1783 года.

98

Письмо Лагарпа к Полье от 26 января / 6 февраля 1784 г.: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/627/

99

Письмо Фавра к Лагарпу от 3 января 1783 г. – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. J 72.

100

Альбина Л.Л. Личная библиотека Фредерика Сезара де Лагарпа // Книга в России: Век Просвещения. Тез. докл. 4-й Всесоюзн. научн. конф. (Ленинград, 11–13 дек. 1990 г.). Л., 1990. С. 123–125.

101

Письмо Лагарпа к Фавру от 9/20 января 1784 г. – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 20.

102

Письмо Лагарпа к Полье от 2/13 июня 1783 г.: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/628/

103

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 173.

104

Нарисованные Лагарпом картинки сохранились и находятся сейчас в Эрмитажном собрании отдела рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге (№ 574-12).

105

Подлинник «Наставления» см.: РГАДА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 115; его полная публикация (вместе с рескриптом Салтыкову) – Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 27. СПб., 1880. С. 301–330.

106

Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 23. С. 296. См. также распределение воспитателей, в котором Лагарп отнесен к кавалерам при великом князе Александре Павловиче: РГАДА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 116. Л. 1.

107

Так назывался в Испании юный дворянин, прикрепленный в качестве компаньона к королевским детям; во Франции с конца XVII века менин – официальное звание, которым награждались шесть дворян, составлявших свиту дофина.

108

Записка Лагарпа от 10 июня 1784 г. полностью опубликована (на фр. яз.) в кн.: Сухомлинов М.И. Фридрих-Цезарь Лагарп, воспитатель императора Александра I… С. 143–164.

109

BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 42.1.

110

Многие отчеты Лагарпа о воспитании Александра и Константина сохранились как в подлинниках, так и в копиях. Коллективом ученых под руководством профессора Лозаннского университета Д. Тозато-Риго и автора данной книги подготовлено к печати полное издание всех этих отчетов на языке оригинала (т. е. на французском) по материалам, хранящимся в BCU Lausanne, ГА РФ, РГАДА и ГМЗ «Павловск».

111

Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 23. С. 320, 432, 497–498.

112

Шильдер Н.К. Император Александр I… Т. 1. С. 5–11.

113

Письмо Лагарпа к Фавру от 8 августа 1785 г., Царское Село // Revue historique vaudoise. 1896. Vol. 4. P. 306.

114

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 114.

115

Такие случаи повторялись часто, о чем свидетельствуют и сохранившиеся записки Константина к Салтыкову, например, такая (1792 год, орфография подлинника): «Ваше сиятельство! Прошу вас мне позволить итить учится к гаспадину Лагарпу, вчерась он меня выгнал и не хочет принимать сегодни. Я вас прошу зделайте мне ето одолжение, потому когда я теперь не стану учиться то век мне ничего не знать».

116

Там же. С. 181, 189, 276.

117

Там же. С. 368, 258, 539; ср.: Masson Ch.F.Ph. Op. cit. P. 216.

118

Историки часто ошибались на этот счет – между тем сам Лагарп не раз подчеркивал, что на деле никакого нового контракта с ним заключено не было, и вся перемена его положения основывалась лишь на резолюции Екатерины II, что Лагарп «способен преподавать более, чем один только французский язык».

119

Екатерина II к Н.И. Салтыкову, 5 января 1787 г. // Русский архив. 1864. Вып. 9. С. 948.

120

Всего Лагарп составил несколько подробных «меморий» на имя Салтыкова, подводящих итоги длительным отрезкам преподавания обоим великим князьям: осенью 1784 года, 10 июля 1785 года, 9 сентября 1786 года, 31 марта 1789 года, 28 декабря 1790 года и 22 декабря 1791 года (а также специальную записку от 16 сентября 1789 года, посвященную одному лишь великому князю Константину).

121

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 272.

122

BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 42.2.

123

Письмо Лагарпа к Фавру от 8 августа 1785 г… P. 305.

124

Дуров Н.П. Записки Лагарпа о воспитании великих князей Александра и Константина Павловичей // Русская старина. 1870. Т. 1. С. 155–156.

125

С 1792 года великие князья продолжили учить математику под руководством Ш. Массона, а еще с 1789 года академик Л.Ю. Крафт преподавал им начала физики.

126

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 178–179.

127

Русская старина. 1870. Т. 1. С. 163, 165–166.

128

См.: Braggermann A., Dekker R. Child of the Enlightenment: revolutionary Europe reflected by a boyhood diary. Leiden, 2009.

129

Vochtchinskaïa N., Rjéoutski V. Le «Journal d’occupation» et les «Archives de la honte» du grand-duc Alexandre Pavlovitch // Quant le français gouvernait la Russie. L’éducation de la noblesse russe: 1750–1880. Paris, 2016. P. 225–229. См. также: Богданович М.И. Учебные тетради великого князя Александра Павловича // Сборник Императорского русского исторического общества. СПб., 1867. Т. 1. С. 382–383.

130

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 119.

131

Дневные записки А.Я. Протасова о воспитании великого князя Александра Павловича // Древняя и новая Россия. 1880. Т. 17. № 8. С. 761–766.

132

Головина В.Н. Мемуары // Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. М., 2000. С. 74.

133

Чарторижский А. Мемуары. С. 87.

134

Шильдер Н.К. Император Александр I… Т. 1. С. 14, 27.

135

Письмо Лагарпа к Фавру от 8 августа 1785 г… P. 305.

136

Михайловский-Данилевский А.И. Мемуары. 1814–1815. СПб., 2001. С. 155.

137

Из сохранившихся материалов Лагарпа по курсу римской истории – BCU Lausanne. Manuscrits, pièces isolés. A 913/ 2.

138

Записка Лагарпа от 10 июня 1784 г… С. 158.

139

Разговор о Сулле – BCU Lausanne. Manuscrits, pièces isolés. A 913/ 1.

140

Черновые учебные заметки Лагарпа «о правах человечества» (Essai sur les droités de l’humanité, 1789 г.) – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. Db 3.

141

Записка Лагарпа от 10 июня 1784 г… С. 156–157.

142

BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 42.2.

143

11 томов учебных материалов великих князей Александра и Константина, в основном состоящих из выписок по истории, после смерти Лагарпа по его завещанию были подарены Лозаннской библиотеке.

144

Уваров А.С. Бумаги Лагарпа, хранящиеся в публичной библиотеке в Лозанне // Русский архив. 1869. Кн.1. С. 76–77.

145

BCU Lausanne. Manuscrits, pièces isolés. A 913/ 2.

146

Рей М.-П. Фридрих Цезарь Лагарп, воспитатель будущего императора Александра I // Французский ежегодник 2011. С. 237.

147

Дневные записки А.Я. Протасова… С. 764.

148

Андреев А.Ю. Отчет Ф.-С. Лагарпа о воспитании великих князей Александра и Константина Павловичей за 1791 г. // Вестник ПСТГУ. Серия II. 2017. Вып. 4(77). С. 149.

149

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 243–244. Ср.: La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 10, 15.

150

Чарторижский А. Мемуары. С. 74.

151

BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 42.1.

152

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 176.

153

Письмо Лагарпа к Моно от 7 мая 1783 г. – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 33.

154

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 269.

155

Там же. С. 211.

156

Письмо Лагарпа к Моно от 22 апреля 1785 г. – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 33.

157

Письмо Лагарпа к Фавру от 8 августа 1785 г… P. 307–308.

158

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 180.

159

7-й класс Табели о рангах; полковником (6-й класс) Лагарп стал только при выходе в отставку.

160

Там же. С. 190–210.

161

Письмо Лагарпа к Моно от 18 января 1793 г.: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1119/

162

Действительно, в бумагах Лагарпа сохранилось прошение об отставке, датированное 26 июля 1789 года.

163

La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 8.

164

Письмо Лагарпа к Моно от 10 августа 1785 г. – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 33.

165

Monnard Ch. Notice biographique sur le général F.-C. de La Harpe. Lausanne, 1838. P. 95; см. также письмо Лагарпа к Моно от 31 мая / 10 июня 1786 г. – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 33.

166

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 218. Это же подтверждают и дорожные письма за 1787 г. Екатерины II к Н.И. Салтыкову (Русский архив. 1864. Вып. 9. С. 952, 958).

167

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 198, 251; ср. письмо Лагарпа к Моно от 26 ноября 1790 г.: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1113/

168

Тозато-Риго Д. «Пользуются репутацией людей порядочных и серьезных»… С. 32–34.

169

BCU Lausanne. Fonds La Harpe. Db 3.

170

Строев А.Ф. «Выбор гувернера»… С. 232.

171

В Петербурге обосновались принц Шарль Анри де Нассау-Зинген, бывший французский посланник в Константинополе граф Огюст де Шуазёль-Гуфье, посланник бурбонских принцев в эмиграции граф Валентин Ладислас д’Эстергази, а в 1793 году приехал и один из самих принцев, граф Шарль д’Артуа (будущий король Карл X). Все они, по словам Лагарпа, стремились активно влиять на Екатерину II и великого князя Павла Петровича с целью «ожесточить» их, настроить против того, что происходило в революционной Франции, а «всякого человека здравомыслящего, об их безумных доктринах отзывавшегося, как они того заслуживают, выставляли врагом».

172

Под именем «декана Бриделя» он в начале XIX века опубликовал народные песни на наречии «патуа», которые вся франкоязычная Швейцария будет распевать вплоть до наших дней.

173

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 215–216.

174

Tappy D. Les Etats de Vaud: de l’assemblée savoyarde au mythe révolutionnaire // La Maison de Savoie en Pays de Vaud (sous la direction de A. Paravicini-Bagliani et J.-F. Poudret). Lausanne, 1989. P. 245–296.

175

Maillefer P. Le Pays de Vaud de 1789 à 1791. Contribution à l’histoire de la révolution helvétique. Lausanne, 1892. P. 33.

176

Полный список этих газетных публикаций см.: Correspondance de Frédéric-César de La Harpe sous la République helvétique (publiée par J.Ch. Biaudet et M.-C. Jequier). Neuchâtel, 1982. T. I. P. 487–488.

177

La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 11.

178

Полный текст см.: Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 183–188; о его истории: Méautis A. Les idées politiques de Frédéric-César de La Harpe: le projet de requête qu’il destinait à LL.EE de Berne en 1790 // Revue suisse d’histoire. 1968. P. 246–278.

179

См.: La Suisse et la Révolution française. Image, caricatures, pamphlets. Lausanne, 1989; De l’Ours à la Cocarde. Régime bernois et révolution en pays de Vaud (1536–1798). Lausanne, 1998.

180

К Фридриху Евгению Вюртембергскому с такой просьбой обратился 16 октября 1791 года представитель бернской администрации Альбрехт фон Мюлинен, который вел расследование «банкетного дела».

181

La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 12–13.

182

Masson Ch.F.Ph. Op. cit. P. 214–215.

183

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 214–243.

184

ГА РФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 226. Л. 206.

185

La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 14.

186

Архив князя Воронцова. М., 1876. Т. 8. С. 75; Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 230, 244.

187

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 255; ср. письмо Лагарпа к Моно от 4 августа 1793 г.: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1120/

188

Шильдер Н.К. Император Александр I… Т. 1. С. 104, 233.

189

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 243.

190

Там же. С. 124, 262–264.

191

Там же. С. 256.

192

Там же. С. 257, 268.

193

Там же. С. 163–166.

194

Лагарп неоднократно рассказывал о встрече с Павлом в различных своих записках, но самым удивительным из сохранившихся свидетельств являются сами эти перчатки – они были в 1867 году отправлены из собрания Лагарпа в Россию в едином комплексе с письмами членов царствующего дома и находятся сейчас в Российском государственном архиве древних актов.

195

La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 18.

196

Письмо Лагарпа к Моно от 31 января 1794 г.: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1122/

197

Письмо Лагарпа к Моно от 19 августа 1793 г.: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1121/

198

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 297, 457.

199

Там же. С. 300.

200

Biaudet J.Ch., Jequier M.-C. Introduction // Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. Т. I. P. 9.

201

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 299–300.

202

Там же. С. 287, 290–291.

203

Secretan E. Le général Amédée de La Harpe: esquisse biographique. Lausanne/Paris, 1898.

204

Высший исполнительный орган Французской республики в соответствии с Конституцией III года (22 августа 1795 года) состоял из пяти членов, выбираемых из числа депутатов обеих палат Законодательного собрания и министров. Директория была упразднена вследствие переворота 18 брюмера (9 ноября 1799 года), произведенного Наполеоном, который установил во Франции режим консульства, а затем – империи.

205

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. I. P. 42–43.

206

Там же. P. 507–508.

207

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 346–353.

208

Только 23 ноября 1797 года – всего за два месяца до начала революции в Швейцарии! – Директория на основании рапорта министра Делакруа получила французскому послу начать переговоры с Берном о возвращении вдове и детям Амедея Лагарпа имений, которыми тот владел.

209

Israel J. The Dutch Republic. Its Rise, Greatness, and Fall (1477–1806). Oxford, 1995. P. 1086.

210

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 358, 459.

211

Biaudet J.Ch., Jequier M.-C. Introduction… P. 13–14.

212

Czouz-Tornare A.-J. Frédéric-César et Amédée de La Harpe (1754–1796) ou de l’utilité pour se faire connaître d’avoir un cousin, martyr et général mort au combat // Frédéric-César de La Harpe. 1754–1838 (sous la dir. d’O. Meuwly). Lausanne, 2011. P. 213–231.

213

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. Т. I. P. 168–175.

214

См.: Tosato-Rigo D. Frédéric-César de La Harpe entre réformes et révolution // Frédéric-César de La Harpe. 1754–1838 (sous la dir. d’O. Meuwly). Lausanne, 2011. P. 147–160.

215

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 590.

216

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. Т. I. P. 227.

217

Müller K. Die Geschichte der Zensur im alten Bern. Bern, 1904. P. 195.

218

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique (publiée par Ph. Bastide et E. Kastl). T. IV. Genève, 2004. P. 206.

219

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 335–339.

220

Andrey G. L’image de Frédéric-César de La Harpe dans l’historiographie national Suisse (1838–2010) // Frédéric-César de La Harpe. 1754–1838 (sous la dir. d’O. Meuwly). Lausanne, 2011. P. 261–284.

221

Tosato-Rigo D. La continuité par la révolution? L’exemple du canton du Léman // Umbruch und Beständigkeit. Kontinuitäten in der helvetischen Revolution von 1798 (hrsg. von D. Schläppi). Basel, 2009. P. 25–47.

222

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 591.

223

«Национальный Конвент заявляет от имени французской нации, что она окажет братскую помощь всем народам, которые захотят вернуть свою свободу».

224

См.: Vovelle М. Les Républiques-soeurs sous le regard de la Grande Nation, 1795–1803: de l’Italie aux portes de l’Empire ottoman, l’impact du modèle républicain français. Paris, 2000.

225

Guyot R. Le Directoire et la Paix de l’Europe (1795–1799). Paris, 1911. P. 641.

226

Позднейшая запись Лагарпа на полях книги мадам де Сталь «Considérations sur les principaux événements de la Révolution française» (1818), ныне хранящейся в BCU Lausanne (шифр E 727, t. II, p. 197).

227

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. Т. I. P. 292.

228

Там же. P. 344.

229

Jequier M.-C. Frédéric-César de La Harpe: une vie au service de la liberté // Revue historique vaudoise. 1999. Vol. 107. P. 12.

230

Леман – название Женевского озера, которое универсально использовалось и используется сейчас во французском языке всюду, кроме самого Женевского кантона.

231

Braun-Bucher В. ‘Un abîme s’ouvre devant nous…’ Les baillis bernois à l’heure de la révolution // De l’Ours à la Cocarde… P. 409–416.

232

Tosato-Rigo D. La présence militaire française dans une province «libérée»: discours, pratiques, mémoire // Grenzen des Zumutbaren. Erfahrungen mit der französischen Okkupation und der Helvetischen Republik (1798–1803) (hrsg. von A.Würgler). Basel, 2011. P. 83–104.

233

Geschichte der Schweiz… S. 354.

234

von Steiger K. Schultheiss Niklaus Friedrich von Steiger. Bern, 1976.

235

Feller R. Geschichte Berns. Bd. IV. Der Untergang des alten Bern: 1789–1798. Bern, 1960. S. 702–704.

236

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique (publiée par J.Ch. Biaudet et M.-C. Jequier). T. II. Neuchâtel, 1985. P. 184, 295, 495.

237

Петров И.А. Очерки истории Швейцарии… С. 231–232.

238

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. II. P. 102–103; ср.: Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 593.

239

Ее границы несколько отличались как от прежних границ Конфедерации и ее союзных земель, так и от современных швейцарских: Граубюнден был туда включен только в апреле 1799 года; к Франции отошли на северо-западе бывшие владения епископа Базельского, а на юго-западе – Женева, княжество же Нёвшатель сохранило государственный суверенитет под скипетром короля Пруссии.

240

Strickler J. Actensammlung aus der Zeit der Helvetischen Republik (1798–1803). Bd. 1. Bern, 1886. S. 567.

241

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. II. P. 395, 402, 456.

242

Игра слов во французском языке: Rapinat и rapine – грабеж.

243

Там же. P. 479.

244

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique (publiée par M.-C. Jequier). T. III. Genève, 1998. P. 46.

245

Петров И.А. Очерки истории Швейцарии… С. 258.

246

Им обычно был молодой дубок, украшенный в цвета революции – один из главных символов наступления новой эпохи в Европе, распространявшийся по Франции с 1790 года в память об «обретении свободы».

247

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 609–610.

248

Там же. С. 577.

249

Петров И.А. Очерки истории Швейцарии… С. 251–252.

250

Rohr A. Ph.A. Stapfer, Minister der Helvetischen Republik und Gesandter der Schweiz in Paris. 1798–1803. Baden, 2005.

251

Stapfer Ph.A. Instructions pour les conseils d’éducation nouvellement institués, données par le ministre des arts et des sceinces en janvier 1799. Lausanne, 1799.

252

La Harpe F.-C. Mémoires. Troisième période, 1798–1800 (Cahier С). P. 58–59: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1086/, версия от 04.05.2017.

253

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 576.

254

Trochser I. Schweizerische Reaktionen auf die Korsakovische Besatzungstruppen des Jahres 1799 // Bild und Begegnung. Kulturelle Wechselseitigkeit zwischen Schweiz und Osteuropa im Wandel der Zeit (hrsg. von P. Brang, C. Goerke et al.). Basel/Frankfurt am Main, 1996. S. 73–96.

255

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 604–605.

256

Strickler J. Actensammlung aus der Zeit der Helvetischen Republik (1798–1803). Bd. IV. Bern, 1892. S.863–866; Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. III. P. 406–407.

257

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 582.

258

La Harpe F.-C. Mémoires. Troisième période, 1798–1800 (Cahier С). P. 70.

259

Диктатор в Древнем Риме облекался всей полнотой государственной власти в случае крайней опасности (внутренней или внешней угрозы) для республики; он назначался консулами по решению Сената на срок до 6 месяцев.

260

Bastide-Kastl E. La notion de dictature chez La Harpe sous la République helvétique // Frédéric-César de La Harpe: 1754–1838 (sous la dir. d’O. Meuwly). Lausanne, 2011. P. 161–175; ср. Mémoires. P. 54.

261

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 362.

262

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. IV. P. 337.

263

Указы Павла I о лишении Лагарпа ордена Св. Владимира и пенсии датированы 26 сентября и 15 октября 1799 г. соответственно: Шильдер Н.К. Император Александр I… Т. 1. С. 207; ср.: Сухомлинов М.И. Фридрих-Цезарь Лагарп, воспитатель императора Александра I… С. 102–103.

264

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 367.

265

Там же. С. 583.

266

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. III. P. 479.

267

Rial S. Les relations de La Harpe avec la contre-révolution suisse: une rencontre secrète en 1799 // Frédéric-César de La Harpe: 1754–1838 (sous la dir. d’O. Meuwly). Lausanne, 2011. P. 232–241.

268

В 1764–1791 годах личный секретарь польского короля Станислава-Августа Понятовского, дипломат. В феврале 1798 года председатель Временной ассамблеи земли Во, в апреле того же года был избран в первый состав гельветической Директории и, по словам Лагарпа, «всем заправлял»: «душу его снедало желание править единолично». Увидев в Лагарпе сильного соперника, Глер весной 1799 года временно уступил и удалился в отпуск в свое имение, затем был отправлен посланником в Париж, где и находился в момент переворота.

269

Strickler J. Actensammlung aus der Zeit der Helvetischen Republik (1798–1803). Bd. V. Bern, 1895. S. 319–325.

270

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. III. P. 520.

271

Туда вошли П.-М. Глер, возвращенный из Парижа, два его сторонника из членов Директории – И.Р. Дольдер и Ф.-П. Савари, министр финансов Г.К. Финслер, а также трое городских советников из Берна, Люцерна и Санкт-Галлена.

272

Strickler J. Actensammlung aus der Zeit der Helvetischen Republik… Bd. V. S. 519–525, 533.

273

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 368–370.

274

Staehelin A. Die Helvetik // Handbuch der Schweizer Geschichte. Zürich, 1977. S. 810.

275

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. IV. P. 103–104.

276

Префектом кантона Леман был старинный друг и кузен Лагарпа Анри Полье, но он получил свою должность благодаря Глеру и в этой истории во всем беспрекословно исполнял приказания Исполнительной комиссии.

277

Gazette de Lausanne (24 августа 1931 г.) ссылается на сохранившиеся материалы расследования побега. Ср.: Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. IV. P. 161.

278

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 384; ср. Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. IV. P. 165.

279

Этот паспорт сохранился: Archives cantonales vaudoises. Fonds Richard de La Harpe. Carton X, С 16.

280

La Harpe F.-C. Mémoires. Quatrième période, 1800–1801 (Cahier D). P. 110–111: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1087/, версия от 05.05.2017.

281

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 387, 613.

282

Там же. С. 378, 380–386.

283

Там же. С. 388–389.

284

Архив князя Воронцова. М., 1880. Т. 14. С. 155.

285

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 419.

286

Там же. С. 553.

287

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. IV. P. 248–249.

288

Эйдельман Н.Я. Грань веков. СПб., 1992. С. 279.

289

La Harpe F.-C. Mémoires. Suite de la cinquième période, 1801–1802 (Cahier G) – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. Ba 7. P. 92.

290

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 415–416.

291

La Harpe F.-C. Mémoires. Quatrième période, 1800–1801 (Cahier D). P. 114–115.

292

La Harpe F.-C. Mémoires. Cinquième période, 1801 (Cahier E). P. 50: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1092/, версия от 05.03.2019.

293

Correspondance de F.-C. de La Harpe sous la République helvétique. T. IV. P. 236.

294

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 419.

295

Там же. С. 635–636.

296

Там же. С. 402–403.

297

La Harpe F.-C. Mémoires. Suite de la cinquième période, 1801–1802 (Cahier F) – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. Ba 6. P. 52.

298

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 722.

299

Чарторижский А. Мемуары. С. 189.

300

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 433.

301

La Harpe F.-C. Mémoires. Suite de la cinquième période, 1801–1802 (Cahier J). P. 181: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1124/, версия от 30.01.2024.

302

Lemaître H. Frédéric-César de La Harpe au Plessis-Piquet. Le Puy, 1932. P.3–12.

303

La Harpe F.-C. Mémoires. Sixième période, 1802–1803 (Cahier L). P. 3–4: http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1127/, версия от 01.07.2019.

304

Historische Denkwürdigkeiten der Schweizerischen Staatsumwälzung, gesammelt und hrsg. von H. Zschokke. Bd.3. Winterthur, 1805. S.74–131.

305

Correspondance de F.-C. de la Harpe sous la République helvétique. T. IV. P. 173, 190.

306

Luginbühl R. Aus Philipp Albert Stapfers Briefwechsel. Basel, 1891. Vol. 2. S. 235.

307

Там же. S. 192.

308

Chuard E. Frédéric-César de La Harpe et la Société vaudoise de sciences naturelles // Bulletin de la Société vaudoise des sciences naturelles. Vol. 60 (1938). № 246.

309

Мироненко С.В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989. С. 73.

310

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Фредерик-Сезар Лагарп: Письма. Документы (перевод с фр. В.А. Мильчиной). Т. 2. М.: 2017. С. 81.

311

Там же. С. 98.

312

Из бумаг графа С.П. Румянцева. Записка, поданная государю, о вольных земледельцах // Русский архив. 1869. №11. С. 1955.

313

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 195–196.

314

Сафонов М.М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1988. С. 230–232.

315

Материалы для жизнеописания графа Н.П. Панина. СПб., 1892. Т. 6. С. 163.

316

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 749–750.

317

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 89.

318

Там же. С. 72.

319

Мемуары и переписка князя А. Чарторыйского с императором Александром I. М., 1912. Т. 2. С.172.

320

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 139.

321

Искюль С.Н. Внешняя политика России и германские государства (1801–1812). М., 2007. С. 62–63.

322

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 165.

323

La Harpe F.-C. Mémoires. Sixième période, 1802–1803 (Cahier L). P. 36.

324

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 124.

325

Письмо первого консула Н. Бонапарта к министру иностранных дел Ш. Талейрану, сентябрь 1802 г., цит. по: Monnier V. Les travaux préparatoires de la Consulta et l’Acte fédéral de 1803 // Bonaparte, la Suisse et l’Europe: Actes du Colloque européen d’histoire constitutionnelle pour le bicentenaire de l’Acte de médiation (1803-2003). Bruxelles, 2003. P. 64.

326

BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 53.1.

327

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 182–183, 192.

328

Там же. С. 115.

329

В этой и последующих главах ссылки на переписку Александра I и Ф.-С. Лагарпа даются указанием даты письма в основном тексте.

330

Разговор о Тиберии в курсе Лагарпа по римской истории для великого князя Александра Павловича – BCU Lausanne. Manuscrits, pièces isolés. A 913/ 1.

331

Внешняя политика России XIX и начала XX века (далее – ВПР). Сер. 1. Т. 2. М., 1961. С. 7–8.

332

Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 77. СПб., 1891. С. 553.

333

Тарле Е.В. Наполеон. М., 1991. С. 130–133.

334

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 285.

335

Histoire du Major Davel, proscrit en 1723 par l’ancien gouvernement de Berne, écrite en 1725 par un contemporain de ce martyr de la liberté vaudoise, seconde édition accompagnée de notes. Lausanne, 1805.

336

Подробности о его миссии и инструкциях, данных ему Александром I, см.: Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 82. СПб., 1892. С. 57–63.

337

Речь шла о присоединении к территории Франции Лигурийской республики вокруг Генуи и о ликвидации республики в Лукке, которая становилась княжеством во главе с сестрой Наполеона, Элизой Бонапарт.

338

ВПР. Сер. 1. Т. 2. С. 687.

339

Тарле Е.В. Указ. соч. С. 143.

340

Письмо П.Я. Убри в российское Министерство иностранных дел от 29 июня /11 июля 1806 г. с докладом о встрече с Лагарпом см.: Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 82. С. 429.

341

Троицкий Н.А. Александр и Наполеон. М., 1994. С. 112–113.

342

Falkenstein K. Thaddäus Kosciuszko, nach seinem öffentlichen und häuslichen Leben geschildert. Leipzig, 1834. S. 203; Storozynski A. The Peasant Prince: Taddeus Kosciuszko and the Age of Revolution. New York, 2009. P. 258–259.

343

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Фредерик-Сезар Лагарп: Письма. Документы (перевод с фр. В.А. Мильчиной). Т. 3. М.: 2017. С. 479.

344

Storozynski A. The Peasant Prince… P. 262.

345

Сироткин В.Г. Дуэль двух дипломатий. Россия и Франция в 1801–1812 гг. М., 1966. С. 78–80.

346

Тем самым можно оценить, что царь дал ответ на письмо Лагарпа от 29 декабря 1807 года в рекордно короткий срок – возможно, сразу же в день получения им этого письма.

347

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 550.

348

Сироткин В.Г. Указ.соч. С.105.

349

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 580.

350

Подвысоцкий А. Граф Михаил Огинский и его отношения к императору Александру Павловичу // Русский архив. 1874. Кн. 1. С. 643–646.

351

Документы о миссии Чернышева в Париже опубликованы, см.: Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 121. СПб., 1906. С. 115–210.

352

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 146.

353

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 690.

354

Об этих обвинениях, в частности, свидетельствует письмо С.Р. Воронцова от 5 февраля 1814 г., см.: Архив князя Воронцова. Т. 17. М., 1880. С. 330.

355

Арш Г.Л. Иоанн Каподистрия в России (1809–1822). СПб., 2003.

356

Записка графа Иоанна Каподистриа о его служебной деятельности // Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 3. СПб., 1868. С.  177–182; Ср.: ВПР. Сер. 1. Т. 7. М., 1970. С. 438–439.

357

ВПР. Сер. 1. Т. 7. С. 514.

358

Шильдер Н.К. Император Александр I: его жизнь и царствование. Т. 3. СПб., 1898. С. 180.

359

Россия–Швейцария. 1813–1955. Документы и материалы. М., 1995. С. 12–13.

360

Записка графа Иоанна Каподистриа… С. 180.

361

Mémoires du Landamman Monod pour servir à l’histoire de la Suisse en 1815 (publiés par J.Ch. Biaudet, avec la collaboration de M.-C. Jequier). Berne, 1975. P. 50.

362

Secretan R. La Mission d’Henri Monod auprès du tsar Alexandre Ier en décembre 1813 // Revue d’histoire suisse. 1949. T. 29, fasc.2. P. 195–226.

363

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 578.

364

Из протокола заседания Федерального сейма от 19 января 1814 г. // Россия–Швейцария… С. 14–15.

365

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 580–581.

366

Письмо Лагарпа к Моно от 27 января 1814 г., Лангр – BCU Lausanne. Fonds Monod. Km 123.

367

Тургенев Н.И. Россия и русские. М., 2001. С. 488–490, 715.

368

Рогинский В.В. Восстановление независимости и нейтралитета Швейцарии в 1813–1815 гг. и Россия // Россия и Швейцария: развитие научных и культурных связей. М., 1995. С. 28–29.

369

Депеши Каподистрии из Цюриха см.: ВПР. Т. 7. №№ 205, 208, 209, 244, 251, 259, 268.

370

Mémoires du Landamman Monod. P. 246.

371

Эту шутку записал А.И. Михайловский-Данилевский (Шильдер Н.К. Император Александр I… Т. 3. С. 224); ее же перепечатали газеты того времени, см.: Gazette de Lausanne, 26 апреля 1814 г.

372

Оригинал этого рескрипта Александра I на имя Лагарпа от 29 марта / 10 апреля 1814 г. находится в ACV, Fonds P La Harpe. Текст рескрипта цит. в кн.: Шильдер Н.К. Император Александр I… Т. 3. С. 223.

373

Письмо Лагарпа к Моно от 14 мая 1814 г., Париж – BCU Lausanne. Fonds Monod. Km 123.

374

Кавалеры ордена Св. Андрея Первозванного по статуту должны были иметь чин не ниже генеральского. Поэтому рескрипт Александра I также еще и произвел Лагарпа в действительные тайные советники (2-й класс по Табели о рангах) – минуя сразу четыре ступени (ибо прежде тот считался полковником, то есть имел 6-й класс), что для русской службы являлось удивительным исключением. Новый чин Лагарпа соответствовал полному генералу в армии, поэтому, хотя он ни разу не участвовал ни в одном бою, с 1814 года царский наставник именовался официально «генерал Лагарп».

375

Письмо Лагарпа к А.Я. Дашкову от 18/30 апреля 1816 г., цит. по: Шильдер Н.К. Император Александр I… Т. 3. С. 389.

376

Письмо Б. Констана к Ф.-С. Лагарпу, 21 апреля 1814 г. – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. J 50.

377

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 278.

378

Письмо Лагарпа к Устери от 18 мая 1814 г. – Zentralbibliothek Zürich, MCS V 490.

379

Шильдер Н.К. Император Николай I: его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 1. С. 42–44.

380

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 695; ср.: письмо Лагарпа к Моно от 14 мая 1814 г. – BCU Lausanne, Fonds Monod, Km 123.

381

Mémoires du Landamman Monod. P. 250.

382

Письмо Штапфера к Ренггеру от 16 июня 1814 г.: Leben und Briefwechsel von A. Rengger, Minister des Innern der Helvetischen Republik (hrsg. von F. Wydler). Zurich, 1847. T. 2. P. 167.

383

Письмо Лагарпа к Моно от 16 апреля 1814 г. – BCU Lausanne, Fonds Monod, Km 123.

384

Monod H. Un mot sur l’empereur Alexandre // Mémoires du Landamman Monod. P. 528.

385

Михайловский-Данилевский А.И. Мемуары… С. 154.

386

Письмо Лагарпа к Моно от 14 мая 1814 г. – BCU Lausanne. Fonds Monod. Km 123.

387

Из записок графини Эдлинг // Русский архив. 1887. № 3. С. 299.

388

К 19 кантонам, перечисленным в Посредническом акте 1803 года, добавились Вале (с 1802 года независимая республика, в 1810–1813 годах поглощенная наполеоновской Францией), а также Нёвшатель и Женева.

389

Петров И.А. Очерки истории Швейцарии… С. 309–323.

390

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 705.

391

Martin W. La Suisse et l’Europe 1813–1814. Lausanne, 1931. P. 208.

392

ВПР. Сер. 1. Т. 8. М., 1972. С. 85–87.

393

Записка графа Иоанна Каподистриа… С.191–192.

394

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 635.

395

Klüber J. L. Acten des Wiener Congresses in den Jahren 1814 und 1815. Erlangen, 1817. T. 5. P. 269–303.

396

Об этом требовании Александра I см. в депеше Каподистрии от 11 июня 1815 г.: Россия–Швейцария… С. 26.

397

Россия–Швейцария… С. 25–26.

398

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 750–764; Т. 3. С. 54–55, 60–62.

399

Из записок графини Эдлинг // Русский архив. 1887. № 4. С. 427.

400

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 352–356.

401

Письмо Лагарпа к Устери от 2 июля 1815 г., Майлен – Zentralbibliothek Zürich, MSC V 490.

402

Письмо Лагарпа к великой княгине Екатерине Павловне от 14 июля 1815 г., Аарау – BCU Lausanne, Fonds La Harpe, G.Ak 1.

403

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 345–352.

404

Une mission en Suisse pendant les Cent-Jours, papiers inédits, par Ginguéné // Revue des Deux Mondes. T. 29 (1860). P. 518.

405

Там же. P. 497–498.

406

Письмо Лагарпа к Устери от 7 сентября 1815 г., Лозанна – Zentralbibliothek Zürich, MSC V 490.

407

Зорин А.Л. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001. С.306–311.

408

Empaytaz H.L. Notice sur Alexandre, empereur de Russie. 2-me edition. Genève/Paris, 1840. P. 40–41.

409

Трактат братского христианского союза. 14/26 сентября 1815 г. // ПСЗ-I. Т. XXXIII. № 25943.

410

Ghervas S. Réinventer la tradition. Alexandre Stourdza et l’Europe de la Sainte-Alliance. Paris, 2008. P. 179–231.

411

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 65–66, 75.

412

Там же. С. 57–58.

413

Письмо Лагарпа к Устери от 4 октября 1815 г., Париж – Zentralbibliothek Zürich, MSC V 490.

414

Martin J.-C. Dictionnaire de la Contre-Révolution. Paris, 2011. P. 492.

415

Письмо Лагарпа к Штапферу от 18 апреля 1816 г. – Lugin-bühl R. Aus Philipp Albert Stapfers Briefwechsel. Basel, 1891. Vol. 2. S. 342.

416

Михайловский-Данилевский А.И. Мемуары… С. 309.

417

Шильдер Н.К. Император Александр I… Т. 3. С. 349.

418

Lovis B. Alexandre Ier et les Vaudois: un rendez-vous manqué // Bulletin de l’association culturelle pour voyage en Suisse. № 18. Lausanne, 2015. P.23–28.

419

Михайловский-Данилевский А.И. Мемуары… С. 304–307.

420

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 2. С. 574.

421

BCU Lausanne. Fonds La Harpe. Db 8.

422

[Chavannes D.-A.] La cabinet d’étude de Mr. de La Harpe // Journal de la Société vaudoise d’utilité publique. T.24. Lausanne, 1838. P. 111–123.

423

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 405.

424

Souvenirs de l’histoire de la Suisse, présentés sous la forme de dialogues, Lausanne, 1823 (сперва вышел в свет анонимно, но позже был переиздан Лагарпом под собственным именем с новым предисловием).

425

Le Nouvelliste vaudois, 14 мая 1829 г.

426

Письмо Лагарпа к Устери от 31 марта 1824 г. – Zentralbibliothek Zürich, MSC V 490.

427

Arlettaz G. Libéralisme et societé dans le canton de Vaud. 1814–1845. Lausanne, 1980. P. 134–135.

428

Мироненко С.В. Самодержавие и реформы… С.99–113, 173.

429

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 418–423.

430

Там же. С. 218–219, 248–249, 404–405.

431

Письмо Лагарпа к Устери от 23 сентября 1818 г. – Zentralbibliothek Zürich, MSC V 490.

432

Gazette de Lausanne, 15 декабря 1818 г.

433

Полный список свиты сохранился, см. РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. Д. 250. Л. 88.

434

Gazette de Lausanne, 22 декабря 1818 г. О его пребывании во владениях Сардинского короля с 19 по 24 декабря см. Le Moniteur universel, 30 декабря 1818 г. (№ 363). P. 1509.

435

Chavannes D.-A. Frédéric-César de La Harpe. Notice nécrologique lue à la Société des Sciences naturelles le 2 mai 1838. Lausanne, 1838. P. 8–9.

436

Письмо Лагарпа к Устери, 2 июля 1819 г. – Zentralbibliothek Zürich, MSC V 490.

437

Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 5. СПб., 1870. С. 105–112.

438

Correspondance de F.-C. de La Harpe et Alexandre Ier, suivie de la correspondance de F.-C. de La Harpe avec les membres de la famille impériale de la Russie (publiée par J.Ch.Biaudet et F.Nicod). Neuchâtel, 1980. Vol. 3. P. 723–724.

439

Relation d’une ascension du Vésuve, communiquée à la Société des Sciences Naturelles du Canton de Vaud par M. le général de La Harpe // Feuilles d’agriculture et d’économie générale. T. 6. Lausanne, 1819. P. 249–259.

440

Meisser N., Meisser-Isenring P. Frédéric-César de La Harpe, le naturaliste à l’origine des collections de l’Etat de Vaud // Frédéric-César de La Harpe, 1754–1838 (sous la direction d’O. Meuwly). Lausanne, 2011. P. 97–98.

441

Correspondance de F.-C. de La Harpe et Alexandre Ier, suivie de la correspondance de F.-C. de La Harpe avec les membres de la famille impériale de la Russie. Vol. 3. P. 703–715.

442

Берти Дж. Россия и итальянские государства в период Рисорджименто. М., 1959. С.330–332.

443

Письмо М.Д. Нессельроде к К.В. Нессельроде от 3 мая 1819 г.; цит. по: Берти Дж. Указ. соч. С. 333.

444

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 336.

445

BCU Lausanne. Fonds La Harpe. G.Aa 121.

446

Письмо Лагарпа к Устери, 2 июля 1819 г. – Zentralbibliothek Zürich, MSC V 490.

447

Arlettaz G. Op. cit. P. 134–135.

448

Николай Михайлович, великий князь, Император Александр I. Опыт исторического исследования. СПб., 1912. Т.1. С. 557–558.

449

Берти Дж. Указ. соч. С. 338.

450

ВПР. Сер. 2. Т. 3(11). М., 1979. С. 357.

451

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 183, 194.

452

См. рапорты дипломатов, опубликованные в кн.: Arlettaz G. Op. cit. P. 124–125.

453

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 329.

454

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 1. С. 528.

455

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 445.

456

Письмо Лагарпа к Альберти от 15 апреля 1826 г.: Revue historique vaudoise. 1911. Vol.19. P. 28; письмо Лагарпа к Штапферу от 18 апреля 1826 г.: Luginbühl R. Aus Philipp Albert Stapfers Briefwechsel. Vol. 2. S. 343.

457

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 458–459.

458

Luginbühl R. Aus Philipp Albert Stapfers Briefwechsel. Vol. 2. S. 342.

459

Там же. S. 343.

460

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 507.

461

Там же. С. 494.

462

См. собственноручную запись Николая I об этом на сохранившемся конверте, в котором было прислано письмо: ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. № 700.

463

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 344.

464

Luginbühl R. Aus Philipp Albert Stapfers Briefwechsel. Vol. 2. S. 422.

465

Там же. S. 316.

466

Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Ф.-С. Лагарп… Т. 3. С. 472–473.

467

Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем (гл. ред. А.С. Янушкевич). Т. 13: Дневники. Письма-дневники. Записные книжки 1804–1833. М., 2004. С. 354.

468

http://festivaldelaharpe.com, дата обращения 16.03.2024.

Content

Андрей Андреев
Лагарп. Швейцарец, воспитавший царя

Предисловие

Глава 1 Страна альпийской свободы

Швейцария и ее миф

Горы и Просвещение

Швейцарцы за пределами родины

Глава 2 Адвокат с берегов Женевского озера (1754–1782)

Молодые годы Лагарпа: семья, образование, карьера

Деликатное поручение из России

Колебания и решение

Глава 3 Царский наставник (1783–1795)

Сделаться педагогом

Обучение Александра и Константина

Неблагодарное ремесло

Под именем якобинца

Глава 4 От изгнанника до главы государства (1795–1800)

Садовник или беспокойный политик?

Гельветическая революция

Лагарп во власти

Государственный переворот и бегство

Глава 5 Учитель и царственный ученик (1801–1803)

Новая поездка в Петербург

Советник царя

Взгляд из деревни

Наблюдая за Наполеоном

Глава 6 Разделенные войной (1804–1813)

Накануне столкновения

От Аустерлица до вторжения Наполеона в Россию

«Спасти Швейцарию!»

Глава 7 Воссоединение и прощание с Александром I (1814–1815)

Торжество учителя

Венский конгресс и Швейцарский вопрос

Месяцы испытаний

Последняя встреча

Глава 8 Лозаннский старец (1816–1838)

Возвращение в Лозанну

Путешествие с великим князем Михаилом Павловичем

Последние письма к Александру

В заботах о будущем

Основные даты жизни и деятельности Фредерика-Сезара Лагарпа

Библиография

Примечания