Максим Гуреев

Святые Русской Фиваиды

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Гуреев М. А., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Пролог

Русская Атлантида

В один из летних дней 1854 года весьма представительный господин пятидесяти с лишним лет прибыл в село Кубенское, располагавшееся на восточной оконечности Кубенского же озера, которое было хорошо известно во всей Белозерской округе не только своей преизрядной протяженностью, более пятидесяти верст, но и весьма крутым нравом. Под воздействием штормового ветра и подводных течений оно могло воздвигнуть волны столь немыслимой величины, что ни один опытный пловец не отважился бы выйти здесь на открытую воду под парусом или на веслах даже по самой острой необходимости. А если и находились безумцы, решившиеся на подобный опрометчивый поступок, то они, как правило, становились добычей яростной стихии.

Однако следует заметить, что сколь внезапно на Кубенском озере могли приключаться такие кромешные ураганы, столь же внезапно они имели обыкновение затихать и являть взору изумленного странника картину совершенно благостную.

Наш путешественник – назовем его Андреем Николаевичем Муравьевым – следующим образом описал увиденное в своей путевой тетради: «Вечер был самый благотворный: ни одной тучки на небе, ни одной волны на озере, которое расстелилось синим зеркалом на необозримую даль, и только легкие паруса рыбарей на нем белели».

Само село Кубенское, куда прибыл Андрей Николаевич, немногим отличалось от нрава водоема, на берегу которого оно располагалось. Именовалось оно не иначе как «разбойничьим вертепом», а поговорки «пронеси, Господи, Кубенское» или «на Кубенском не обедай» многое говорили о нравах местного населения, почитавшего себя за держателей «ключей» от озера, куда со всей Белозерской округи съезжались рыболовы, охотники и богомольцы.

К числу последних можно было отнести и господина Муравьева, действительного статского советника и дипломата, поэта и православного публициста, который интересовался духовной историей Кубенской местности. За ней-то (сиречь духовной историей) он и приехал сюда из Москвы.

– А это на Порозовицу ехать надо, к Антонию на пристань, – разводили руками местные мужики, лукаво посмеивались и, стоя на берегу озера, указывали куда-то в северо-западном направлении, – там все у нас начиналось.

– Так выходит, что проехал я эту пристань, не зная о ее существовании? Ехал-то как раз оттуда, через Сямский монастырь, который посетил с благоговением, дабы поклониться явленной тут чудотворной иконе Рождества Пресвятой Богородицы.

– Выходит, барин, что проехали, – говорили мужики, осеняли себя крестным знамением, и один из них, вида степенного и обстоятельного, продолжал свою повесть. – Хотя и немудрено было: она ведь, пристань эта, на удалении от тракта находится, там еще Антониево-Введенский храм есть весьма примечательный.

– Чем же он, братец, так примечателен?

– Да тем, что, когда у Антония благовестят, то у самого Устья-Кубенского слышно, а там верст сорок будет, если не поболее…

И вот теперь, слушая этот воображаемый разговор, который происходил почти 170 лет назад, желание продолжить его и поведать московскому путешественнику (читателю в том числе) историю того места, куда он не попал в поисках духовных древностей Белозерской земли, возникает само собой, естественно и неподдельно.

Итак, на северо-западную оконечность Кубенского озера, а точнее к месту впадения в него реки Порозовицы, первые иноки-отшельники пришли из Новгорода еще в XIII веке. Тут ими была возведена деревянная церковь во имя святого Антония Великого, а также устроено монашеское особножительное поселение – идиоритм, имевшее распространение в Древней Церкви, то есть во времена того же Антония Великого (251–356), основоположника христианского монашества и, в частности, отшельничества как крайней формы иноческого служения.

По мысли подвижника, вместе монахи-отшельники могли собираться только на службу в храм, все же остальное время они должны были проводить в полном уединении – в отличие от общежительных монастырей, где и молитва, и труды, и трапеза совершаются вместе.

Читаем в «Уставе отшельнической жизни» преподобного Антония: «Находясь в келии своей, старайся исполнять следующие три обязанности: трудиться руками своими, читать псалмы и молиться… Представляй себе и говори: ныне я провожу последний день в мире сем. После сего ты не будешь грешить пред Богом… Не будь невоздержен в пище, чтобы не возобновились в тебе прежние грехи твои… Никогда не ослабевай в трудах своих, и Бог скоро даст тебе отдохновение… Как развалины дома, находящегося вне города, служат местом для всякой нечистоты, так и душа монаха, не пекущегося о своем спасении, есть вместилище страстей и нечистоты… Старайся, чтобы молитвы твои всегда орошаемы были слезами: Бог помилует тебя и освободит тебя от твоего внешнего человека… Как рыбы, оставшись долго на суше, умирают, так и монахи, находясь долго вне кельи или пребывая с мирскими людьми, теряют любовь к безмолвию. Посему как рыба рвётся в море, так и мы должны спешить в келью, дабы, оставаясь вне оной, не забыть о внутреннем бдении».

Пустынная местность на берегу Кубенского озера как нельзя лучше подходила для аскетического делания, безмолвия и «внутреннего бдения». Следовательно, посвящение обители святому Антонию было неслучайным, тем более в Новгороде Великом, на реке Волхов на тот момент уже существовал Антониев монастырь, что говорило об особом почитании новгородцами этого святого.

Сейчас об особенностях русского средневекового богомыслия мы можем только гадать, потому как, по словам протоиерея Георгия Васильевича Флоровского (1893–1979), религиозного мыслителя и историка, много в нем (богомыслии) «загадочного и непонятного». «Что означает, – пишет отче Георгий, – это вековое слишком долгое и затяжное русское молчание? Как объяснить это позднее и запоздалое пробуждение русской мысли? С изумлением переходит историк из возбужденной и часто многоглаголивой Византии на Русь, тихую и молчаливую. И недоумевает, что это. Молчит ли она и безмолвствует в некоем раздумьи, в потаенном богомыслии, или в косности и лени духовной, в мечтаниях и полусне?»

В этих словах Флоровского очень точно переданы атмосфера и интонация времени, о котором мы говорим, повествуя о первом, по сути, на Русском Севере идиоритме, положившем начало многим ныне хорошо известным монастырям – от Кирилло-Белозерского и Спасо-Прилуцкого до Динисиева-Глушицкого и Соловецкого на Дышащем (Белом) море.

Все движения и перемещения (мысли в том числе) здесь всегда были (и остаются по сей день) спонтанными и непредсказуемыми. Так, например, совершая в 1260 году хождение от Белоозера к Великому Устюгу и выйдя по реке Порозовице в Кубенское озеро, князь Глеб Василькович Белозерский (1237–1278) попал в великий шторм, который длился десять дней. Спасение князь нашел у Святого Антония. Можно предположить, что это высокое посещение неведомой доселе пу´стыни стало причиной ее возвышения и обустройства. Впоследствии Антониев-Введенский монастырь получил вотчины в Сямской волости, по юго-восточному побережью Кубенского озера, где в 1524 году был основан Сямский Богородице-Рождественский монастырь, который в 1854 году, как мы помним, посетил наш путешественник – Андрей Николаевич Муравьев.

В 1764 году древний монастырь у Антония на пристани, увы, разделил судьбу многих русских провинциальных обителей – сообразно «Манифесту о секуляризации монастырских земель», принятому императрицей Екатериной II, он был упразднен, а старцев обители переселили на Сяму. Только в 1846 году на северо-западной оконечности Кубенского озера началось возрождение почти угасшей здесь духовной жизни. На месте обветшавших построек пустыни возвели трехпрестольную Антониевскую церковь с Введенским и Спасским приделами и теплой трапезной, а также возвели колокольню, на которую водрузили колокол весом 155 пудов.

Примечательно, что на противоположном берегу озера, в селе Чирково, расположенном близ Устья Кубенского, в 1861 году был воздвигнут, а в 1863 году освящен огромный, с гигантской трехъярусной колокольней храм во имя Афанасия Великого. И вновь место его расположения оказалось неслучайным. Начиная с XV века тут находился Лысогорский Богородице-Рождественский женский монастырь, основанный вдовой князя Димитрия Васильевича Заозерского благоверной княгиней Марией. К сожалению, никакой подробной информацией об этой древней обители на Кубенском озере мы не располагаем. Короткое упоминание о монастыре сохранилось лишь в «Дозорной книге монастырских вотчин» от 1615–1619 годов. Скорее всего, во второй половине XVIII века эта женская обитель, как и Антониев-Введенский монастырь, была упразднена, а ее постройки до нашего времени, увы, не сохранились.

Продолжая размышлять о смысле посвящения кубеноозерских храмов именно Святым Отцам Древней Церкви, неизбежно приходишь к весьма интересному выводу. По крайней мере, именно к нему нас подвигает упомянутый протоиерей Георгий Флоровский в своих классических «Путях русского богословия»: «Русский дух не сказался в словесном и мысленном творчестве… Эта невысказанность и недосказанность часто кажется болезненной… Сейчас уже не нужно доказывать, что в истории древнерусской культуры и письменности есть “хронология”. Сейчас перед внимательным историком настолько открывается все многообразие явлений и взаимная несоизмеримость отдельных исторических моментов и формаций, что уже не приходится искать единой общей “формулы” или обозначения для всей “Древней России”, точно действительно она была на одно лицо – от Владимира Святого до Тишайшего Царя. В действительности это не один, но много миров. И кроме того, никак нельзя строить и толковать русскую историю как некий обособленный и замкнутый исторический процесс. Русская история вовсе не так уж изолирована и разобщена с “великими семействами рода человеческого”».

В данном случае мы можем говорить о запредельном мире северного отшельничества, основанием которого стало не словесное (эпистолярное) богословие, но мистическое богомыслие (мудрование), не имеющее глубокой теоретической базы, однако исполненное глубокого и пронзительного сердечного горения, когда под словом «пустыня» понималось не столько бескрайнее и безлюдное пространство лесов, рек и озер, сколько совершенное внутреннее молчание – безграничное и вневременное, исихия (др. – гр. ἡσυχία), в которой сосредоточены спокойствие, тишина и уединение.

Итак, с одной стороны Кубенского озера благовестит Святой Антоний – началоположник христианского отшельничества, с другой – Святой Афанасий, архиепископ Александрийский, богослов и непреклонный борец с арианской ересью. Можно утверждать, что осмысление трудов этих двух великих старцев в белозерской местности носило, скорее, прикровенный характер. Опыт аскетов Древней Церкви, спасавшихся в пустынях Египта и Сирии, Палестины и Каппадокии, носившийся в воздухе, перенимался новгородскими отшельниками, уходившими в дебри Белозерского севера и здесь воплощавшими свое видение противостояния началозлобному демону.

«Человек согрешил и пал, а с падением его все пришло в смятение», – читаем у Афанасия Великого. Вот уж воистину великое смятение не только человеческое, но и природное простерлось над Кубенским озером, когда на его берег вышел князь Глеб Василькович! И именно в эту юдоль страстей, на это поле «невидимой брани», по словам афонского монаха Никодима Святогорца (1749–1809), вступают люди с разной степенью готовности к этим непростым и порой трагическим испытаниям. Кто-то из них обретет здесь святость, а кто-то навсегда сгинет в болотах Белозерья, в топях Шексны, в водах Кубенского озера, погибнет от рук лихих людей и зубов диких зверей в непроходимых Комельских и Глушицких чащах.

Аскетический опыт Древней Церкви попал на Русском Севере во многом на благодатную почву, потому как склонность к молчанию и уединению являлась (и является) ментальной чертой северян, когда сосредоточение, внешне строгое и даже суровое, таит внутри себя готовность к мистическому смятению, слезам умиления, обнаруживает натуру трепетную и сомневающуюся. Это состояние промыслительно точно было описано святым Афанасием Великим в одном из его посланий: «Когда я намеревался писать и принуждал себя помышлять о Божестве Слова, всякий раз далеко отступало от меня ведение, и я сознавал, что в такой мере остаюсь позади, в какой думал постигнуть. Ибо не мог написать того, что явно представлял умом, я что писал, то делалось слабее даже и той малой тени истины, какая был у меня в мысли».

Недостоинство и дерзновение, бесшабашная удаль и робость – все это, стоя на берегу Кубенского озера, испытывал князь Белозерский, находил в себе многие мятежные помыслы и сомнениям, конечно, предавался им, не ведая, что его ждет впереди, но все-таки отправлялся в плавание…

* * *

Однако вернемся к нашему путешественнику – Андрею Николаевичу Муравьеву.

Маршрут его, как следует из сделанных им записей, пролегал к островному Спасо-Каменному монастырю, расположенному на Кубенском озере. Читаем в его книге: «Еще нечто белое виднелось вдали, посреди озера, и это уже было не рыбацкое ветрило, но пятиглавый собор Спасо-Каменной обители, цель моего странствия. Я должен был воспользоваться тишиною вечернею вод, чтобы ее достигнуть, потому что с рассветом обыкновенно подымаются непогоды на беспокойном озере; меня заблаговременно ожидала большая лодка из села Кубенского, на ближайшем расстоянии от монастыря; но сколько не спешил я приехать к условленному сроку, ночь застигла на дороге, и, только после полуночи, мог я пуститься по озеру; уже сильно оно волновалось, так что нельзя было поставить паруса, от частых порывов ветра, и веслами рассекали волны, косвенно направляясь к острову… Заря вечерняя еще не совсем угасла, а уже восток багровел ожиданием утренней зари; молодой месяц прорезывался рогами из-за туч, которые висели над пучиной: какая разница с вечернею незыблемою тишиною! – это как бы сон младенца, который разыгрался в жизни бурными страстями юноши. Однако, хотя и с трудом, достигли мы благополучно желанной цели».

Трудно прервать цитирование столь живописного и чувственного свидетельства, оставленного Муравьевым о том опасном и в то же время ободряющем плавании по Кубенскому озеру.

Человек, поэтически одаренный, чье творчество ценили В. А. Жуковский и В. Ф. Одоевский, Ф. И. Тютчев и митрополит Филарет (Дроздов), друживший с А. С. Пушкиным, П. А. Вяземским и Е. А. Баратынским (последний, впрочем, отмечал, что Муравьеву «недостает обдуманности и слога»), относился к своему путешествию не столько как к протокольной поездке столичного ревизора по отдаленным губерниям, сколько как к романтическому странствию по неведомой и загадочной русской Атлантиде, что вовсе не ушла под воду, но существует, являясь полусном-полуявью, как у Байрона: «Я видел сон, который вовсе не был сном».

Еще задолго до своего путешествия на Русский Север Андрей Николаевич написал стихотворение «Стихии», читая которое сейчас, мы можем увидеть и оценить особую склонность нашего путешественника и сочинителя именно к мистическому ви́дению, к передаче эмоциональных состояний романтика как личности страдающей, таинственной, мучимой многими противоречиями, уповающей на чудо и, разумеется, вверяющей себя фатуму (вспомним «Фаталиста» М. Ю. Лермонтова), который у Муравьева со временем трансформируется в Божественное Провидение:

Я с духом беседовал диких пустынь, —

Пред юношей с мрачного трона

Клубящимся вихрем восстал исполин,

Земли расступилося лоно!

Он эхом раздался, он ветром завыл, —

И юношу тучею праха покрыл.

Я с духом беседовал бурных валов, —

Завыли широкие волны,

Он с пиршества шел поглощенных судов,

Утопших отчаяньем полный!

И много о тайнах бездонных ревел,

И юноша пеной его поседел!

Я с духом беседовал горних зыбей,

С лазурным владыкой эфира, —

И он, улыбаясь, во звуке речей

Открыл мне все прелести мира,

Меня облаками, смеясь, одевал,

И юноша свежесть эфира вдыхал!

Опыт собеседования с духом стихий со временем пригодится паломнику Муравьеву, когда он, преодолев бурное Кубенское озеро, пристанет к Камень-острову, тому самому, на котором в 1260 году нашел спасение от шторма князь Глеб Василькович, отплывший от пристани Антония и вновь застигнутый непогодой (сказался суровый нрав озера). Другое дело, что теперь, в отличие от романтического героя, Андрей Николаевич неустанно повторяет молитву Иисусову, уповая едино на помощь Спасителя и Его святых.

Читаем у Муравьева: «Хотя и с трудом, достигли мы благополучно желанной цели. Предваренный настоятель ожидал нас на берегу; но мы не могли причалить к настоящей пристани, от сильного прибоя волн, и должны были объехать кругом островка, чтобы выйти на берег с противоположной стороны. Несколько сажень составляют всю каменную площадку сего острова, ровно столько, чтобы можно было на нем поместить церковь и келлии; волны били в основание настоятельского дома, и сильно завывал ветер в окна».

Речь идет об одном из древнейших монастырей Русского Севера, дошедших до наших дней, – островной Спасо-Каменной обители. Самым удивительным образом этот монастырь, предположительно основанный в XIII веке, окажется впоследствии связан с Троицкой обителью преподобного Сергия (об этом будет рассказано позже), что позволяет нам говорить о неслучайности духовных путей в русской средневековой истории, о провиденциальности и закономерности событий, о знаковом характере личностей, чья связь носит не только объективный, но и метафизический характер.

Вернувшись из той своей поездки, Андрей Николаевич напишет: «Предпринимаю описание родной нашей Фиваиды, которую только что посетил в пределах Вологодских и Белозерских. Едва ли кому она известна из людей светских, а многие однако же слышали о Фиваиде Египетской и читали в патериках Греческих о подвигах великих Отцев, просиявших в суровых пустынях… Но кто знает наш чудный мир иноческий, нимало не уступающий Восточному, который внезапно у нас самих развился в исходе XIV столетия и в продолжение двух последующих веков одушевил непроходимые дебри и лесистые болота родного Севера? На пространстве более 500 верст, от Лавры до Белоозера и далее, это была как бы одна сплошная область иноческая, усеянная скитами и пустынями отшельников, где уже мирские люди как бы вынуждены были, вслед за ними, селиться и составлять свои обитательные грады там, где прежде особились лишь одни келлии. Преподобный Сергий стоит во главе всех, на южном крае сей чудной области и посылает внутрь ее своих учеников и собеседников».

Вышедшая в 1855 году в Петербурге книга Муравьева «Русская Фиваида на Севере» стала событием примечательным. По сути, впервые представитель столичной элиты не просто совершил поездку по собственному Отечеству, припав не к европейским, как это было принято, но к российским древностям, а написал об этом книгу, произведшую на соотечественников сильнейшее впечатление.

Вопрос автора: «Кто знает наш чудный мир иноческий?» – прозвучал риторически. Выяснилось, что почти никто! И это притом что современник Андрея Николаевича известный славянофил и литератор Степан Петрович Шевырев уже посвятил своему путешествию на Север воспоминания «Места благословенные. Вакационные дни 1847 года». Может быть, причиной невнимания к «Местам благословенным» стало весьма неоднозначное отношение к самому автору со стороны столичных интеллектуалов, видевших в Шевыреве фигуру одиозную, реакционную, консервативную, чьи верноподданические реляции вызывали у столичных либералов недоумение, а порой и отвращение. Может быть и так, но это ни в коей мере не отменяло литературного дарования Степана Петровича, его проникновенного слова и любви к описываемому предмету.

Прочтем несколько выдержек из его воспоминаний: «Красота человека, даже и та, которая дается ему от природы, зависит от его образования, обычаев, воспитания, предрассудков – и потому так изменчива. Но красота мира Божия зато неизменна никогда. С Белозерского вала я любовался дивным захождением солнца, которое в полном блеске, по безоблачному небу, скатывалось в волны Болоозера…

В лодке отправились мы к монастырю. Он стоит среди волн и утвержден на сваях, как маленькая Венеция. Кельи примыкают к воде – и волна доплескивает в окна, из которых можно удить рыбу. Петр Великий посещал этот монастырь и любил его: ему, конечно, нравилась смелая мысль утвердить стены его над водами озера, которое довольно глубоко и изобильно рыбою. От монастыря идет к другому острову мост длиною с полверсты, утвержденный на сваях. Ворота монастыря стоят в воде. Вы въезжаете через них в маленькую пристань, где выходите на ступени внутренней монастырской ограды (речь идет о Воскресенском Кирилло-Новоезерском монастыре близ Белозерска – М. Г.)…

На возвратном пути в Кириллов мы вышли из тарантаса у подошвы горы Мауры, на которую надобно же непременно взойти, чтобы здесь помянуть преподобного Кирилла… Здесь открылось мне одно из тех великолепных зрелищ природы, которые хотя видишь раз, но они врезываются неизгладимыми чертами в воображение. Италия и Швейцария, Апеннины и Альпы много угощали меня своими видами; но признаюсь, есть мгновения природы в нашем разнообразном Отечестве, которые не уступят в красоте апеннинским и альпийским, хотя имеют совершенно другой характер. Кругозор обнимал бесконечное пространство во все стороны, на несколько десятков верст… Часть неба с правой стороны была одета тучей, в ней гудел отдаленный гром, и она скрывала сие огромное пространство…

Не хотелось оторваться от этого зрелища. Но колокол монастырский накануне воскресного дня призывал ко всенощной. Мы поспешно поехали в обратный путь. Миновавшая туча и заходящее солнце образовали чудную двойную радугу, которая ярко озарила все небо перед нами и сияла над монастырем, как небесные ворота…

Места прекрасные, благословенные! На всяком шагу природа дарит вам здесь свои возвышенные впечатления, освященные памятью мужей, угодивших Богу и засеявших всю эту землю семенами духовного просвещения».

Таким образом, к середине XIX века выяснилось, что русское средневековье – не просто набор мертвых фактов и имен из учебника по истории, но совершенно живое, актуальное бытование, исполненное красоты и особого мироощущения, и термин Русская Фиваида (или Северная Фиваида) как нельзя лучше отражает это.

Примечательно, что в начале ХХ века посыл Степана Петровича и Андрея Николаевича получил свое развитие. Интерес к древностям Русского Севера стал, говоря современным языком, трендом. В 1902 году граф Павел Сергеевич Шереметев, историк, художник, общественный деятель выпустил книгу «Зимняя поездка в Белозерский край», в которой тема Русской Фиваиды получила свое продолжение. Можно утверждать, что жанр путевых заметок как нельзя лучше подошел для описания загадочной местности, о которой столичный вельможа до того момента не имел ни малейшего представления. Так, перед взором странника проходят удивительные картины – заснеженное Кубенское озеро и островной Спасо-Каменный монастырь, Ферапонтово и озеро Бородавское, величественный, не уступающий по своим размерам Троице-Сергиевой лавре Кирилло-Белозерский монастырь, и нарядная Вологда.

Вполне возможно, что интерес к северной теме Павлу Сергеевичу передался от его отца Сергея Дмитриевича Шереметева – историка, коллекционера, действительного тайного советника, который в 1889 году опубликовал «Путешествие по Северу России в 1791 году» Петра Ивановича Челищева – еще одно имя, которое нельзя не упомянуть, говоря о первооткрывателях Северной Фиваиды. Питомец Пажеского корпуса, однокашник Александра Николаевича Радищева по Лейпцигскому университету, член масонской ложи «Муз» Челищев отличался нравом строгим и известной резкостью в суждениях. Его северные заметки разительно отличаются от записок С. П. Шевырева и А. Н. Муравьева.

Вот как Челищев описывает посещение Кирилло-Белозерского монастыря: «Лишь только отворили мне Предтеченскую церковь, то в оной возле дверей показался сумет снега, против царских дверей на дьяконском месте куча галочьего помета в толщину пальца в два; по среди церкви нашли мертвую галку, ибо по неимению во оной церкви в верхних окнах стекол, все кормящиеся в монастыре галки от холодной и ненастной погоды имеют убежище в сей церкви. Когда же стали служить молебен, то они, как бы помогая нам петь, приударили на своих голосах внутри ж церкви столь громко, что наших и не было слышно… В церкви же равноапостольного князя Владимира, что при Успенском соборе, по неимению ж в ней в окнах стекол, весь пол и князей Воротынских гробницы замело снегом, и вырытые из земли при копании фундамента человеческие кости в ней стоят прямо на носилках не опрятанными по христианскому обряду опять в землю. За таковое в церквях нерадение некоторые трудники ропщат на архимандрита за то, что он в починку церквей ежегодно из казны получает триста рублей, кроме подаяний от доброхотных людей; к тому же, из штатных служителей имеючи своих мастеров, не может починить уже стекол, а не только что другое или новое сделать. Архимандричьи и все монашеские кельи в великом беспорядке и нечистоте. При архимандричьих кельях садик из нескольких больших кедровых деревьев, на коих по малому числу бывает шишек».

И это тоже Русская Фиваида на Севере…

Картина неприглядная, что и говорить, но узнаваемая. Особенно если сравнить ее с тем, что еще совсем недавно мы могли повсеместно видеть после почти 80-летней эпохи гонений на Церковь в России. Стало быть, периоды расцвета и упадка духовной жизни были всегда, сменяли друг друга, потому как сказано у Екклесиаста «что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и не ничего нового под солнцем» (Еккл. 1:9).

О времени, к которому относятся воспоминания П. И. Челищева, очень точно в своей монографии «Стяжание Духа Святаго в путях Древней Руси» сказал церковный историк и публицист Иван Михайлович Концевич (1893–1965 гг.): «В начале XVIII столетия наступает для монашества вековой период гонений. Закончилась эпоха Московской Руси, прошедшая под знаком симфонии, сотрудничества Церкви и государства. Теперь же под влиянием гуманизма появляются новые идеи “естественного права”. Целью государства является теперь достижение здесь на земле “всеобщего блага”. Осуществлению этого блага должна подчиниться и Церковь, как и все государство. Власть светская становится самодовлеющей, все исключающей… Для поверхностного взгляда могло показаться, что монашество уже окончательно погибло. На самом же деле из векового периода гонений иночество вышло очищенное и обновленное в прежней своей духовной красоте».

Начиная на этих страницах рассказ о Русской Фиваиде на Севере и ее святых подвижниках, было бы недопустимым заблуждением отворачиваться от подобных горьких, а порой и драматических фактов из жизни северных аскетов, причем в разные эпохи – от новгородской колонизации до первых посланцев святого преподобного Сергия Радонежского, от петровских реформ до наших дней.

Временная протяженность, постижимая только проживанием, коррелирует здесь с очевидной и вневременной бескрайностью, где человек почти неразличим и является лишь малой частью общего Божественного замысла. В любом случае, по мысли иеромонаха Иоанна Кологривова (1890–1955 гг.), «русский человек мучается огромностью и безбрежностью своей земли». Но именно в этом мучении, в этом внутреннем переживании безвременья и безграничности интуитивно вызревает его склонность к мистическому видению собственной греховности и несовершенства, к безраздельному упованию на волю Божию, причем порой в самой радикальной форме.

Иоанн Кологривов в своих «Очерках по истории Русской Святости» замечает, что «черты духовного радикализма у русского народа» во многом выражаются в «большой доле безразличия к миру и к его благам… В стране неограниченных далей и безмерных протяжений с суровым климатом, почти без всяких внутренних рубежей и без определённых географических границ, широко открытой для всевозможных нашествий, человек легко приобретает сознание своей физической слабости и бренности своих дел. Зачем, – думает он, – накапливать и дорожить тем, что обречено на гибель? К чему подчиняться юридическим нормам, которые сегодня имеют силу, а завтра потеряют всякое значение? Человек инстинктивно сосредотачивает привязанность на том, чего никто не может у него отнять». То есть на вере, которая оказывается выше изначальной метафизической обреченности (эсхатологического мировидения в целом) и непосредственной (антропологической) предрасположенности к аскезе.

Казалось бы, все просто – Северная Фиваида сама воспитала отшельников и анахоретов, сделав невыносимость жизни в этих северных краях желанной для них. Но по мысли Владимира Николаевича Лосского (1903–1958), выдающегося православного богослова, историка Церкви и философа, русский мистицизм имеет под собой куда более глубокие корни, нежели объективные географические и климатические причины.

С одной стороны, Лосский рассматривает религиозную мистику как область, не доступную пониманию, как неизреченную тайну, сокровенную глубину, нечто такое, «что может быть скорее пережито, чем познано, то, что скорее поддается особому опыту, превосходящему наши способности суждения, чем какому-либо восприятию наших чувств или нашего разума». С другой же стороны, он настаивает на том, что богооткровенная истина должна переживаться нами «в таком процессе, в котором вместо того, чтобы приспосабливать его к своему модусу восприятия… мы, наоборот, должны понуждать себя к глубокому изменению своего ума, к внутреннему его преобразованию, и таким образом становиться способными обрести мистический опыт. Вне истины, хранимой всей Церковью, личный опыт был бы лишен всякой достоверности, всякой объективности; это было бы смесью истинного и ложного, реального и иллюзорного, это был бы “мистицизм” в дурном смысле этого слова».

Следовательно, речь идет о значительном внутреннем усилии над собой, о повседневном духовном делании, на которое, что понятно, способны немногие, но без которого невозможно постижение пусть и бытового, частного богомыслия, как, впрочем, и того пространства, куда уходят отшельники, для совершения своих аскетических подвигов, то есть подвизаться.

Начало этому исходу, этому освоению Русской Фиваиды было положено в XIV веке преподобным Сергием Радонежским, чьими трудами, а также трудами его учеников и собеседников, по словам А. Н. Муравьева, были «одушевлены непроходимые дебри и лесистые болота родного Севера».

Что значит «одушевлены»?

Значит – наполнены смыслом повседневного и ежечасного богопознания.

Глава первая

Собеседники и ученики преподобного Сергия

Отрок Варфоломей – Троицкая церковь на Маковце – Богословие и мистика – Начало Троице-Сергиева монастыря – Собеседники и ученики – Северные пустынножители – Ареал Русской Фиваиды – Добровольное обожение – Таинственные предзнаменования Сергия – О самоумалении – Список подвижников Русской (Северной) Фиваиды – Духовное странничество – А. Н. Муравьев – Спас-Камень в 1990 году – Устье Кубенское

Эпизод с отроком Варфоломеем, описанный Епифанием Премудрым в «Житии преподобного Сергия», является, пожалуй, одним из самых загадочных в русской агиографии рубежа XIV–XV веков.

Напомним его: некий отрок по имени Варфоломей семи лет от роду отправлен своим отцом Кириллом, боярином из окружения ростовского князя, пасти лошадей. Мальчик выполняет эту повинность с тяжелым сердцем, ведь все его думы о том, что старший брат Стефан и младший Петр весьма преуспевают в обучении грамоте, а он никак не может овладеть навыками чтения, чем крайне печалит родителей и вызывает гнев учителя. Мальчик очень переживает, поскольку изо всех сил старается постичь грамоту, но наука не дается ему. С этими грустными мыслями отрок Варфоломей оказывается на опушке леса, где видит стоящего под деревом неизвестного старца в облачении схимника, которого раньше никогда не встречал в этих краях. Старец совершает молитву, и мальчик как зачарованный следит за ним, не в силах оторвать от него взгляд.

Закончив молитвенное правило, схимник замечает Варфоломея, благословляет его и спрашивает, что ему нужно. Отрок, совсем по-детски, со слезами на глазах рассказывает таинственному незнакомцу о своей неспособности обучиться грамоте и просит схимника помолится за него Богу, потому что его молитва слишком слаба.

Дальнейшие события, описанные Епифанием Премудрым, иеромонах Иоанн (Кологривов) перелагает следующим образом: «Тогда незнакомец поднял руки и стал горячо молится. (Это, кстати, доказывает, что во времена Епифания на Руси молились еще, воздев руки.) Кончив молитву, старец вынул из кармана сосуд, взял из него нечто, по виду похожее на кусочек просфоры, и, дав Варфоломею, велел ему съесть, а при этом обещал, что теперь Бог ему даст разум для учения. После этого старец хотел-было идти своей дорогой. Но Варфоломей стал его умолять пойти вместе к его родителям. Когда они вдвоем вошли в дом, незнакомец, прежде чем прикоснуться к угощению, предложенному родителями мальчика, увел его в домовую часовню читать положенные на этот день Часы. Дав ему книгу, он велел ему читать псалом, а когда мальчик ответил, что не умеет, таинственный старец сказал: “Отныне Господь дает тебе знание”. Варфоломей немедленно начал читать без запинки и с этого мгновения стал проявлять большие способности к учению. Поев за семейным столом, старец попрощался с родителями своего маленького друга и заверил их в том, что на этом ребенке – особое благословение Божие, так, что он будет велик перед Богом и перед людьми. Мария (мать Варфоломея. – М. Г.) и Кирилл вышли с гостем, немного его проводить, но внезапно он стал им невидим. Они заключили, что это был ангел Божий».

Важно понимать, что приведенный выше эпизод из жития – не столько описание чудесного научения неразумного отрока святым схимником (точнее, ангелом Господним) грамоте, сколько духовное переосмысление слов из «Книги пророка Иеремии», входящей в состав Ветхого Завета: «И простер Господь руку Свою, и коснулся уст моих, и сказал мне Господь: вот, Я вложил слова Мои в уста твои» (Иер. 1:9).

В 1856 году святой праведный Иоанн Кронштадтский так прокомментировал это откровение пророка: «Прикосновение руки Господней к устам Иеремии было видимым знаком сообщения Иеремии дара слова и прорицания. Один не сильный в обществе человек поставляется Господом над народами и царствами, чтобы расточить и разрушить их, и опять создать и насадить! Такова честь пророку Божию и такова сила Божия!»

Великие и парадоксальные слова, которые мы обнаруживаем в этом комментарии – «один не сильный в обществе человек поставляется Господом над народами и царствами» – во многом раскрывают тайну отрока Варфоломея, который, достигнув 20-летнего возраста, постригся в монашество с именем Сергий. Показательно, что эти слова принадлежат пастырю, который в годы юности тоже не был силен в постижении наук и вызывал насмешки сверстников.

Воистину «от юности моея мнози борют мя страсти. Но Сам мя заступи и спаси, Спасе мой», как поется в первом антифоне четвертого гласа. То есть мистическое дарование даруется свыше, и только Божественный избранник принимает решение следовать этому «поставлению», по словам Иоанна Кронштадтского, или идти другим, «пространным» путем.

Варфоломей, а впоследствии инок Сергий, как мы знаем, выбрал путь, который святой Евангелист Матфей называет «узким» – «потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Матф. 7:14). Подвижник не только начинает читать богослужебные книги, но и, преумножая дар, поданный ему таинственным старцем-схимником, идет дальше – пытается штудировать святоотеческую литературу, «сочинения Василия Великого, творения блаженного Диадоха, Исаака Сирина… Максима Исповедника… перевод Ареопагитик, сделанный иноком Исайей на Афоне в 1371 году» (Г. В. Флоровский).

Навык Сергия мы еще не можем назвать навыком богословствования, но это, без всякого сомнения, навык богомыслия практикующего литургиста и мистика-аскета. Подтверждением этих слов является тот факт, что, удалившись вместе с братом Стефаном после смерти родителей в удаленную лесную пустынь (урочище Маковец), Сергий возводит здесь деревянную церковь и посвящает ее Святой Троице. Факт примечательный и совершенно уникальный для русского средневековья первой трети XIV века, говорящий, бесспорно, об особом даре новоначального инока. Читаем у отца Иоанна Кологривова: «Иначе как объяснить необычайность этого факта, что деревенский юноша, мало образованный несмотря на свое боярское происхождение… так малоискушенный в богословских тонкостях, избрал для руководства своею религиозною жизнью самый высокий, самый таинственный и самый трудный догмат христианской веры? Церковь, посвященная Святой Живоначальной Троице – такого еще никогда не было на Руси. Таковую впервые воздвиг Сергий, и, хотя история его жизни доказывает его природный ум, один из самых замечательных, когда-либо бывших на Русской земле, – нет все же никаких оснований приписывать ему богословскую изощренность и отвлеченность мышления».

Эмоциональная включенность Сергия в осмысление Божьего Слова, постоянная внутренняя сосредоточенность на молитве, без которой преподобный не начинает ни одно дело, совершенно преображают его, совсем еще молодого монаха, наполняя жизненной опытностью и многими знаниями, без которых жизнь в лесной пустыни была бы невыносима – как, например, она стала невыносима для его старшего брата Стефана.

В середине XIX века митрополит Московский Филарет (Дроздов) (1783–1867) следующим образом прокомментировал особенности мистического тайноведения, на которое способен всякий христианин, но не всякий может различить и развить в себе этот богоданный дар: «Необходимо, чтобы никакую, даже в тайне сокровенную премудрость (мы) не почитали для нас чуждою и до нас не принадлежащею, но со смирением устроили ум к божественному созерцанию и сердце к небесным ощущениям». То есть речь идет о смиренном принятии новых ощущений, понять умом которые невозможно, ибо постигаются они лишь сердцем.

Вопрос о том, противостоят ли в таком случае мыслительное богословие и мистический интуитивизм, возникает сам собой. Владимир Николаевич Лосский отвечает на него так: «Богословие и мистика отнюдь не противополагаются; напротив, они поддерживают и дополняют друг друга. Первое невозможно без второй: если мистический опыт есть личностное проявление общей веры, то богословие есть общее выражение того, что может быть опытно познано каждым… Учение Церкви не имело бы никакого воздействия на душу человека, если бы оно как-то не выражало внутреннего опыта истины, данного в различной “мере” каждому верующему. Итак, нет христианской мистики без богословия и, что существеннее, нет богословия без мистики. Не случайно предание Восточной Церкви сохранило наименование “богослов” только за тремя духовными писателями: первый из них – святой Иоанн Богослов, наиболее “мистичный” из четырех евангелистов, второй – святой Григорий Богослов, автор созерцательных поэм, и третий – святой Симеон, называемый “Новым Богословом”, воспевший соединение с Богом. Таким образом мистика рассматривается в данном случае как совершенство, как вершина всякого богословия, как богословие “преимущественное”».

«Преимущество» преподобного Сергия заключается именно в его отрицании своего преимущества, как бы парадоксально это ни звучало. Он наравне с пришедшими в его пустынь трудниками и монахами принимает участие в хозяйственных и земляных работах, заготовке дров, корчевании леса, строительстве. Вместе со всеми он стоит на молитве, читает во время трапезы выдержки из житий святых угодников Божиих, вместе со всеми преодолевает трудности жизни в лесной глуши.

Религиозный мыслитель и историк Георгий Петрович Федотов (1886–1951) пишет: «Маковецкая пустынь уже не пригородный монастырь. Жизнь в ней уже северная Фиваида, среди зверей и бесовских страхований, среди природы, суровой к человеку, требующей от него труда в поте лица. В последнем уже дано различие северной трудовой Фиваиды от южной, созерцательной, – Египта. Пустынножитель, помимо своей воли, превращается в игумена монастыря. Не без сожаления встречает он первых своих учеников, которых не смогли отпугнуть труды сурового жития».

О чем сожалеет Сергий? О том, что его первоначальный замысел – уйти в полный затвор, повторив подвиг отшельников Древней Церкви, увы, не осуществился. Однако это не становится поводом для уныния и сомнений в правильности выбранного пути. Он «со смирением устраивает ум к божественному созерцанию», по словам владыки Филарета (Дроздова), абсолютно не почитая «сокровенную премудрость» для себя чуждой. Его недоумение и сожаление сродни искушению, но Слово, вложенное в уста юного Варфоломея таинственным схимником, дает ему силы перенести и победить его.

Подобный поворот событий (рост насельников монастыря) не застает Сергия врасплох. По мере расширения и умножения братии он начинает понимать, что все это происходит во исполнение слов святого Апостола и Евангелиста Матфея – «Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20, 16). Речь, разумеется, идет об избранничестве духовном, когда испытание пустыней проходят лишь те, для кого отречение от мира становится абсолютно добровольным умиранием для искушений, скорбей, душевной смуты и праздномыслия. Читаем у преподобного Исаака Сирина, епископа, аскета, писателя, жившего во второй половине VII века: «Без удаления от мира никто не может приблизиться к Богу. Удалением же называю я не переселение телом, но устранение от мирских дел. Добродетель удаления от мира состоит в том, чтоб не занимать ума своего миром».

Сергий видит свое промыслительное назначение в укреплении пришедших в его обитель как монашествующих, так и мирян. Епифаний Премудрый отмечает: «он (преподобный Сергий – М. Г.) для всех притекающих к нему был как бы источником благопотребным… Многие приходили к нему, не только ближние, но и издалече, из дальних городов и стран, чтобы только взглянуть на него и услышать от него слово, и все получали великую пользу и спасение души от назидательных его дел… Многих он научил своим душеспасительным словом и заставил их обратиться с покаянием к Богу… для грешников – верный поручитель».

Пожалуй, впервые в русской иноческой практике игумен становится наставником и духовником не только для монахов своей обители и окрестных мирян – к нему за советом и словом назидания начинают притекать умудренные подвижники из других монастырей – Сергий Нуромский, Евфимий Суздальский, Стефан Махрищеский, Димитрий Прилуцкий, которых именуют «Сергиевыми собеседниками». Происходит уникальное общение равных по своему иноческому опыту и служению старцев, где слово «старец» является вовсе не возрастной характеристикой, но показателем изрядного богомыслия и выдающейся житейской мудрости. И. М. Концевич замечает в этой связи: «Эти собеседники показывают нам величие того духовного образа, каким Сергий являлся в глазах своих современников, будучи учителем учителей и наставником наставников».

Ученики и собеседники преподобного Сергия, а также ученики учеников и собеседники собеседников святого подвижника представляют собой яркий пример духовной коллаборации внутри абсолютно живого церковного организма, где традиции сохраняются и преумножаются вне зависимости от географии и разницы исторических эпох, потому что у Бога все живы, ведь «Бог не есть Бог мертвых, но живых» (Мф. 22:31–32).

По своей сути святоотеческий посыл радонежского игумена упал на благодатную почву. В своей книге «Святые Древней Руси» Георгий Петрович Федотов пишет: «До одиннадцати учеников преподобного Сергия явились, в большинстве случаев еще при его жизни, основателями монастырей. Все они святые, и все они несут заветы преподобного Сергия в разные концы русской земли. Троицкая лавра в этом первом поколении ее иноков сделалась центром духовного лучеиспускания огромной силы. Правда, уже в следующем поколении богатый, осыпанный милостями московских государей, столь близко связанный с великокняжеской столицей монастырь перестает давать и святых, и новые монашеские колонии. Но многие из основанных им обителей сами делаются центрами лучеиспускания, духовными митрополиями. Через них живая преемственность св. Сергия сохраняется в русской святости по крайней мере до конца XV столетия.

По двум направлениям бежит этот духовный поток из Троицы-Сергия: на юг, в Москву, в ее городские монастыри, и на север, в лесные пустыни по Волге и в Заволжье. Значение этих двух направлений не только географическое: с ними связано, как увидим впоследствии, раздвоение двух основных путей русской духовной жизни…

Назовем северных пустынножителей из числа учеников преподобного Сергия. Св. Мефодий Пешношский основывает свою обитель на западе от Лавры, в Дмитровском уезде; Авраамий Чухломский и Иаков Железноборовский – в области Галича Костромского; Сильвестр и Павел Обнорские спасались на речке Обноре, притоке Костромы, в глуши лесов, покрывающих границы Вологодского и Костромского края. Среди собеседников преподобного Сергия знаменитейшими северными подвижниками явились св. Кирилл и Ферапонт Белозерские, Димитрий Прилуцкий (близ Вологды), Стефан Махрищский (в тридцати верстах от Троицы-Сергия), который был основателем и второго, Авнежского, монастыря в Вологодском уезде. Для большинства монастырей, связанных так или иначе с преподобным Сергием, характерно их посвящение имени Пресвятой Троицы».

Если развивать мысль Георгия Петровича, то можно утверждать, что великая северная пустыня простирается много дальше. Она минует вологодские и архангелогородские земли и доходит до Белого (Дышащего) моря. Так, в ареал Русской Фиваиды следует включить Успенский Александро-Ошевенский и Успенский Кирилло-Челмогорский монастыри в Каргопольской округе, Спасо-Суморин монастырь в Тотьме, Троице-Гледенский монастырь в Великом Устюге, Богоявленский Кожеозерский и Кий-островский монастыри в Онежской округе, Богородицкий Красногорский монастырь на Пинеге, Троицкий Антониево-Сийский и Николо-Корельский монастыри близ Архангельска, Спасо-Преображенская Пертоминская обитель на Онежском полустрове и, наконец, Спасо-Преображенский Соловецкий монастырь на Белом море. Перед нами открывается целая мистическая ойкумена, непостижимая и реальная одновременно.

В своем «Очерке мистического богословия Восточной Церкви» В. Н. Лосский пишет: «Православие отличается большим разнообразием форм своей духовной жизни, из которых наиболее классической остается монашество… Целью (монашества. – М. Г.) может быть одно только соединение с Богом при полном отречении от жизни мира сего… Монах принимает постриг прежде всего для того, чтобы заниматься молитвой, внутренним деланием в монастыре или скиту. Между общежительным монастырем и уединением отшельника, продолжающего традицию отцов-пустынножителей, имеется несколько промежуточных этапов монашеской жизни. Можно было бы вообще сказать, что восточное монашество чисто созерцательного характера, если бы различие между обоими путями – созерцательным и деятельным – имело на Востоке тот же смысл, что и на Западе. В действительности же в Восточной Церкви оба пути друг от друга неотделимы: один путь немыслим без другого, ибо аскетическое совершенствование, школа внутренней молитвы именуется духовным деланием. Если монахи и занимаются иногда физическим трудом, то это главным образом в целях аскетических: сокрушать непослушливость природы и избегать праздности – врага духовной жизни. Чтобы достигнуть соединения с Богом в той мере, в какой оно осуществимо в земной жизни, необходимо постоянное усилие или, точнее, непрестанное бодрствование, дабы целостность внутреннего человека, “единение сердца и ума”, говоря языком православной аскезы, противоборствовало всем козням врага, всем неразумным движениям падшей человеческой природы. Человеческая природа должна изменяться, должна все более и более благодатно преображаться на пути своего освящения, которое есть не только освящение духовное, но и телесное, а потому и космическое. Духовный подвиг живущего вдали от мира киновита (киновия – монашеское общежитие. – М. Г.) или анахорета (отшельника. – М. Г.), даже если он и останется для всех невидимым, имеет значение для всего мира».

Невидимое служение не является выдумкой, чем-то запредельным и непостижимым. Оно ощутимо на уровне совмещения энергий (синергийности) то есть, соработничества Божественной благодати и человеческой воли в деле достижения спасения.

Святой Апостол и Евангелист Иоанн передает нам такие слова Спасителя: «Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего» (Ин.15:5). Следовательно, сам по себе человек не способен исцелить свою природу, изначально оскверненную грехом, обуздать свои «неразумные движения» (В. Н. Лосский), пусть даже если имеет к тому великое стремление. Без «росы Божественной жизни» (св. Макарий Великий) оно (стремление) тщетно и чревато многими искушениями и заблуждениями. «Тогда Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16:24). Речь в данном случае идет об исключительно свободном и осознанном следовании за Христом, о добровольном обожении, ибо, по словам святого Афанасия Великого «Бог вочеловечился, чтобы мы обожилиись». Это и есть совместное богочеловеческое содействие, когда всякий подвизающийся (совершающий подвиг веры. – М. Г.) христианин становится в своем роде небо-земным существом, потому как вслед за апостолом Павлом повторяет: «Я и тружусь, и подвизаюсь силою Бога, действующего во мне могущественно» (Кол. 1:29). Причем не просто бездумно повторяет, но строит свою жизнь по Евангелию, где каждое событие имеет глубокий символический смысл, постижение которого наполняет смыслом повседневность с ее мытарствами, рутиной и соблазнами.

Для русской аскетической традиции Сергий Радонежский становится живым воплощением этой евангельской осмысленности, когда мистические тайны Слова находят свое применение здесь и сейчас, в повседневной жизни, то есть имеют вполне прикладное значение. Именно поэтому за преподобным игуменом идут люди, находя в его опыте и преподанных им уроках ответы на вопросы, которые каждый задавал самому себе.

Василий Осипович Ключевский утверждал, что преподобный пробудил в русском народе доверие к себе, «он открыл им глаза на самих себя, помог им заглянуть в свой собственный внутренний мрак и разглядеть там ещё тлевшие искры того же огня, которым горел озаривший их светоч. Русские люди XIV века признали это действие чудом… потому что его источник – вера».

Чудесным образом Сергий Радонежский стал для русского человека тем самым таинственным старцем, который некогда явился семилетнему отроку Варфоломею. Теперь же сам преподобный явился инокам и мирянам, князьям, крестьянам и городским обывателям.

К сожалению, в своем жизнеописании великого подвижника Епифаний Премудрый не оставил никаких упоминаний о том, каким Сергий был в повседневной жизни, не нарисовал его портрета (впрочем, для житийного канона это было естественно). Следовательно, нам остается лишь дорисовывать в своем воображении этот образ, опираясь на неоспоримые факты его биографии, переосмысливать их применительно как к историческому контексту, так и к жизненным обстоятельствам в целом, которые по своей сути носят вневременной характер.

Мистической составляющей в этом непростом и отчасти самочинном процессе является то важное обстоятельство, что жизнь святого радонежского старца от юности его была исполнена многих чудесных явлений и таинственных предзнаменований. Так, еще находясь в утробе матери, во время литургии ребенок троекратно воскричал – после чтения Евангелия, перед пением «Иже херувимы» и после возгласа «Вонмем, святая святым!» Как мы помним, семилетний отрок Варфоломоей удостоился видения таинственного схимника, подавшего ему знание грамоты. Уже будучи игуменом, Сергий извел из земли источник воды и воскресил умершего мальчика. Также преподобному, когда «появился на небе свет яркий, который всю ночную тьму разогнал», было видение многих прекрасных птиц, летавших над монастырем и его окрестностями, а неведомый голос, сшедший с небес, возвестил: «Как много ты видел птиц этих, так умножится стадо учеников твоих и после тебя не истощится, если они захотят по твоим стопам идти».

Наконец, за семь лет до его кончины, наступившей в 1392 году, преподобному Сергию явилась сама Пресвятая Богородица в сопровождении апостолов Петра и Иоанна. Г. П. Федотов так описал это умопомрачительное событие в своей книге «Святые Древней Руси»: «Пречистая же своими руками коснулась святого, сказав: “Не ужасайся, избранник мой, я пришла посетить тебя. Услышана молитва твоя об учениках, о которых ты молишься, и об обители твоей. Не скорби уже, ибо отныне она всем изобилует, и не только при жизни твоей, но и по отшествии твоем ко Господу неотлучно буду от обители твоей, подавая потребное неоскудно, снабдевая и покрывая ее”. И сказав сие, стала невидима. Святой же, в исступлении ума, одержим был великим страхом и трепетом».

Очень точной кажется последняя фраза в этом описании, которая совершенно неожиданно раскрывает перед нами преподобного как обычного человека, способного на «исступление ума», «великий страх» и трепет, что рождены мистическим ужасом созерцания Божественного сияния, перед которым даже опытный аскет и подвижник оказывается немощен и слаб.

Это и есть самоумаление, при помощи которого, по словам преподобного Феодора Студита (759–826), возможно «легко сокрушить и убить многоголового дракона гордости и самочиния».

Говоря иначе, преподобный Сергий Радонежский, будучи небо-земным существом, обладал гениальным даром снисхождения до слабости и несовершенства, потому как сам, будучи «одним из несильных в обществе» людей, был поставлен Богом на служение многим людям, и потому дарованное ему свыше соработничество с Создателем стало достоянием многих и многих.

Читаем у церковного историка Евгения Евсигнеевича Голубинского (1834–1912): «Своих угодников Бог прославляет свойственною им святою славою, дабы чрез них славилось Его имя, еще во время их земной жизни. Преп. Сергий еще при своей жизни пользовался этою святою славою в такой степени, в какой не пользовался ею никто из наших подвижников ни прежде, ни после, за исключением, может быть, только преп. Феодосия Печерского. Истинное монашество должно быть пустынножитием; но наша Россия вовсе не видала этого истинного монашества. И вот воздвизаемый Богом находится в Московской области юноша, который действительно уходит монашествовать в пустыню, как это делали древние святые отцы: быстро должна была потечи слава об этом воскресителе у нас истинного монашества сначала по Московской области, а потом и по всем пределам страны. Истинное монашество должно быть общинножитием, чего также вовсе не видела тогдашняя Россия; и вот этот юноша, ставший мужем, когда составился около его пустынной келлии монастырь, вводит в монастыре общинножитие: должна были потечи сначала по Московской области, а потом и по всей стране так сказать сугубая волна славы о преп. Сергии. Но этот насадитель в России истинного монашества, этот начальный русский пустынножитель и начальный русский общежитель… был воздвигнут Богом не только для того, чтобы быть вождем полка монашествующих, желающих истинно монашествовать, но и для того, чтобы быть неумолкающим вещателем слова душеспасительного ко всем, кто желал слышать это слово: и Московская область, а за нею население и всей России, видя в нем своего пророка и «яко единаго от (древних) пророк» устремилось к нему толпами и вереницами, чтобы слышать его душеспасительное слово».

Итак, перечислим тех собеседников, сподвижников, современников, духовных наследников, учеников и учеников учеников преподобного Сергия Радонежского, которые, следуя заветам святого игумена, совершили великое отшествие на север, создав тем самым бескрайнюю вселенную, именуемую сегодня Русской Фиваидой.

Преподобные Кирилл, Ферапонт и Мартиниан Белозерские.

Преподобные Павел и Сильвестр Обнорский.

Преподобные Дионисий и Амфилохий Глушицкие.

Преподобные Корнилий, Арсений, Иннокентий и Стефан Комельские.

Преподобный Сергий Нуромский.

Преподобный Иоасаф Каменский.

Преподобный Димитрий Прилуцкий.

Преподобный Александр Куштский.

Преподобный Евфимий Сянжемский.

Преподобный Пахомий Великоозерский.

Преподобный Григорий Пельшемский.

Преподобный Иоанникий Заоникиевский.

Преподобный Кирилл Новоезерский.

Преподобный Иродион Илоизерский.

Преподобный Филипп Ирапский.

Преподобный Филипп Рабангский.

Преподобный Даниил Шужгородский.

Преподобный Игнатий Ломский.

Преподобный Зосима Ворбозомский.

Преподобный Александр Ошевенский.

Преподобный Пахомий Кенский.

Преподобный Лонгин Коряжемский.

Преподобный Симон Сойгинский.

Преподобный Феодосий Тотемский.

Праведный Максим Тотемский.

Преподобный Нил Сорский.

Преподобные Кассиан и Григорий Авнежские.

Преподобный Кирилл Челмогорский.

Преподобный Антоний Сийский.

Преподобные Зосима, Савватий и Герман Соловецкие.

Преподобный Агапит Маркушевский.

Преподобный Галактион Вологодский.

Преподобный Серапион Кожеезерский.

Разумеется, этот список не может считаться исчерпывающим. Имена многих северных аскетов история, увы, не сохранила. Более того, существующие жития принятых к общецерковному прославлению в чине преподобных подвижников, известных нам сейчас, отличает некоторый схематизм, и потому подробности их жизни нам практически неизвестны. Лишь немногие из означенных выше святых удостоились так называемого «пространного жития», позволяющего не только определить время и место подвига отшельника, но и погрузиться в эпоху, рассмотреть индивидуальные черты преподобного, услышать его голос, почувствовать его интонацию, увидеть великую северную пустыню его глазами.

Наиболее правильным и продуктивным при рассказе о святых Русской Фиваиды нам представляется именно жанр путевых заметок (вспомним П. И. Челищева, С. П. Швырева, А. Н. Муравьева и П. С. Шереметева), которые пишутся во время путешествия по Русскому Северу на рубеже XX–XXI веков, когда агиографическая литература во многом воспринимается уже как мифологическая составляющая современного бытования, бесспорно, совершенно иного, но при этом парадоксальным образом хранящего имена давно ушедших людей и черты миновавших эпох.

Речь идет о своего рода духовном странничестве, о вневременном паломничестве на Север (и не только на Север). Иеромонах Иоанн (Кологривов) точно подмечает в этой связи: «Духовное кочевничество – характерная русская черта, неотъемлемо присутствующая в русском идеале, а тип “странника” есть самый выразительный русский тип. Гоголь, Толстой, Достоевский, Константин Леонтьев, Владимир Соловьёв – все были странниками, и по своему духовному складу, и по своей внешней судьбе. Все они – искатели истины. Любовь к странничеству противостоит всему “буржуазному” в моральном значении этого слова».

* * *

А что же наш странник из 1854 года?

Его путь лежит к Успенскому Кириллову Белозерскому монастырю, основанному в 1397 году иноком Кириллом, постриженником Феодора Симоновского, архиепископа Ростовского, племянника преподобного Сергия Радонежского.

«В Духов день, рано после обедни, оставил я опять Вологду, чтобы довершить дальнее свое богомолье в обитель преподобного Кирилла, – вспоминает Андрей Николаевич Муравьев. – И на сей раз изменила мне погода, преследуя меня непрестающим дождем до крайней точки моего странствия, так что я не мог насладиться живописным видом Кубенского озера, ни посетить обители Спасо-Каменной (это произойдет позже. – М. Г.), на утесе посреди его широких вод… Волнообразными холмами подымалась почва земли, иногда каменистая, и с обеих сторон дороги открывались озера, довольно живописные. С одной из сих высот внезапно показалась, еще за десять верст, белокаменная обитель Кириллова, вся обнесенная башнями, как бы некий Кремль, в ярких лучах утреннего солнца, и тотчас же скрылось чудное явление; низменные места заменили опять холмистую природу. Глубокое впечатление произвел на меня этот первый взгляд на летописный Кириллов; он мне напомнил по внешности Лавру Сергиеву, напомнил и Грозного Ивана, с его обличительными посланиями инокам Белозерским, и весь царственный ряд державных богомольцев наших, шествовавших сим путем, начиная от Темного Василия и до Великого Петра, который посетил также сию обитель, тесно связанную с сердцем России, по своим священным воспоминаниям. Многоглаголивое минувшее провещало сердцу, когда сия сокровищница былого мелькнула передо мною, как призрак на небосклоне; – одушевленный давно желанным видением, забыл я усталость трудной дороги и поспешил достигнуть обители, доколе еще не ударил колокол к поздней литургии».

С момента написания этих слов прошло почти 170 лет, но здесь, на пути из Вологды в Кирилло-Белозерский монастырь, мало, что изменилось – те же населенные пункты Кубенское, Новленское, Сяма, Никольский Торжок, та же дорога, что тянется вдоль Кубенского озера, тот же Спасо-Преображенский Каменный островной монастырь на горизонте, вошедший в русскую историю как Спас-Камень. Со временем словосочетание Спас-Камень стало не столько топонимическим термином, сколько метафорой всего северного бытования, своеобразным парафразом знаменитой пословицы: «На Бога надейся, а сам не плошай».

Не оплошать и после неоднократных неудачных попыток добраться до островного монастыря автору этих строк удалось только весной 1990 года. Время электронных навигаторов и сетевой логистики тогда еще не наступило, и потому единственным источником более или менее достоверной информации об удаленных и труднодоступных населенных пунктах были водители междугородных автобусов. О Спас-Камне, разумеется, никто не знал, но выяснилось, что вологодские рыбаки часто ездят в Устье-Кубенское, откуда на моторах выходят в озеро, на котором якобы есть остров. Разумеется, никаких гарантий того, что это именно Спас Каменный, не было, но выбирать не приходилось, и я поехал.

Устье оказалось весьма живописным селом, некогда отстроенным купцами, занимавшимися в этих краях судостроением и гончарным делом, а также торговавшими рыбой, лесом и кружевами (вологодско-кубенскими, надо полагать). На противоположном от села высоком берегу реки Кубены, возвышалась уже упомянутая в прологе этой книги гигантская колокольня Афанасо-Лысогорского погоста села Чирково, та самая, что в годы о́ны переговаривалась с колокольней Антониево-Введенского храма, расположенного на северо-западной оконечности Кубенского озера (пристань Антоний).

Сомнения в том, что Устье – это именно то место, откуда можно добраться до Каменного острова, рассеялись после того, как на доске объявлений, прибитой к наглухо закрытым дверям Вознесенской церкви, давно превращенной в склад, я обнаружил объявление «Вожу на Спас-Камень. Ул. Комсомольская, 4. Сергей».

По указанному адресу располагались лодочный сарай, из-за весеннего половодья наполовину ушедший в воду, баня, более походившая на закопченный блиндаж, да крытый рубероидом навес над верстаком, за которым сидел упомянутый выше Сергей и пил чай, а так как на улице было довольно свежо, то поднимавшийся из алюминиевой кружки пар выглядел весьма живописно.

С мотористом сговорились быстро и протоками вышли в устье Кубены (отсюда и название села), откуда до острова оказалось около двадцати минут. На подходе к острову Сергей заглушил мотор и сел на весла. По абсолютно неподвижной стеклянной глади воды куски льда степенно обтекали корпус лодки, проплывали медленно, как обрывки кучевых облаков, едва слышно ударялись в дюралевые борта, скрежетали, уходили под днище, выныривали, кувыркались, коверкая отражение колокольни, которая словно бы вырастала из обледеневшей груды кирпичей, оставшейся здесь после взрыва Спасо-Преображенского монастырского собора в 1935 году.

Это и был Спас Каменный.

Зрелище немыслимое и фантастическое – чудом сохранившиеся постройки XVI века как бы висели в воздухе, в полной и абсолютной тишине, царившей вокруг…

С той поездки 1990-го года прошло тридцать с лишним лет. За это время здесь многое изменилось. Стараниями Александра Асафова, Александра Плигина, архиепископа Максимилиана (Лазаренко), митрополита Игнатия (Депутатова), игумена Дионисия (Воздвиженского) началось восстановление древней обители. На сегодняшний день полностью восстановлены братский корпус, монастырская гостиница, спасательная станция, Успенская церковь «иже под колоколы», где совершаются службы, ведется разбор руин Спасо-Преображенского собора.

О Спас-Камне заговорили. К нему теперь возят паломников из Москвы и туристов из Вологды, о нем снимают документальные фильмы, его фотографируют, ему посвящают книги. Не оплошали и устьяне – теперь зимой, например, мотористы пересаживаются со своих «Казанок» на снегоходы «Bombardier» и по льду Кубенского озера доставляют всех желающих на остров. А вот раньше зимой туда ходили на санях от села Кубенского, что находилось на Старо-Кирилловской дороге, которая вела из Вологды в Белозерск. Именно в этом селе летом 1854 года и произошел памятный нам разговор весьма представительного господина пятидесяти с лишним лет с местными жителями. Разговор, абсолютно гоголевский по своей сути:

– Выходит, барин, что проехали вы пристань святого Антония, – рассуждали мужики и осеняли себя крестным знамением, а один из них, вида степенного, прибавлял глубокомысленно. – Вам бы надо к Кириллу в монастырь, многим он тут у нас славен.

– Чем же, братец, славен?

– Да так сразу и не расскажешь, – разводил руками степенный и закрывал глаза, словно бы погружаясь в эти свои многочисленные думы об Успенском Кирилло-Белозерском монастыре.

Глава вторая

Кирилл Белозерский

Поездка в Кириллов – Цыпина гора – Гора Маура – Гостиница «Русь» – «Пространное житие» преподобного Кирилла Белозерского – Тимофей Васильевич Вельяминов – Преподобный Стефан Махрищский – Постриг Кирилла в Симоновом монастыре – Невидимая брань – Преподобный Иоанн Лествичник – Собеседование преподобного Сергия с Кириллом – Старо-Симонов скит – Явление Богородицы преподобному Кириллу – Монах Ферапонт – «Положения о монастырях и монашествующих» —1397 год – Камень на горе Мауре – Уход Ферапонта – О бесовских страхованиях – Преподобный Нил Сорский – Преподобные Савватий и Герман Соловецкие – Поездка в Ферапонтово

После Никольского Торжка и поворота на Волокославинское рейсовый автобус Вологда – Кириллов почти опустел. И сразу будто бы наполнился сумерками, какие бывают во время дождевой измороси, которая при движении вперед все более усиливалась, превращалась в ливень, билась в лобовое стекло, борясь с дворниками, выписывала на окнах салона замысловатые траектории, напоминавшие трещины, а еще плевалась в разные стороны.

– В Кириллове сейчас льет, – непонятно кому сказал шофер, сдвинул ветровик в окне водительской двери, закурил и, выпустив в образовавшееся отверстие клокастный дым, сумрачно подытожил, – а на автостанции грязь уже, наверное, по колено…

После моста через Северо-Двинский канал, изъеденный дождевыми зарядами, словно в него откуда-то сверху бросали горсти строительного щебня, шоссе вытянулось как рельс, врезалось в лес и уперлось на горизонте в гору, которую местные называли Цыпиной горой. Отсюда до Кириллова оставалось чуть более десяти километров.

Вообще-то горы в этих равнинных местах издревле считались местами сакральными. Так, например, на заросших непроходимым лесом склонах Цыпины и по сей день можно встретить огромные валуны-капища, якобы имевшие отношение к древним языческим культам. Здесь же, на вершине горы, в 1882 году была возведена каменная часовня в память об убиенном государе императоре Александре II, о которой родившийся здесь писатель, историк и богослов Иван Иванович Бриллиантов (1870–1931) оставил такую заметку: «Невелик и скромен этот памятник, но он виден из далёких окрестностей благодаря горе Цыпине» (в 1920-х годах часовня была снесена).

В 20 километрах на северо-запад от Цыпины, расположена еще одна белозерская вершина, место силы Шекснинской и Кирилловской округи – гора Маура. Именно на Мауру в 1397 году взошел монах Симонова монастыря Кирилл, пришедший сюда из Москвы, и с ее вершины увидел на берегу Сиверского озера место, указанное ему в таинственном видении Богородицей для устроения на нем, по сути, главной обители Русской Фиваиды на Севере – Успенского Белозерского монастыря.

Как ни странно, при въезде в Кириллов дождь перестал, небо развиднелось и при повороте к автостанции взору предстали освещенные клубящимися в обрывках грозовых облаков лучами циклопические сооружения Кирилло-Белозерского монастыря.

Вот и приехали.

Вопреки мрачным предсказаниям водителя автобуса площадка автовокзала оказалась засыпана ровным слоем хорошо утрамбованного песка и после дождя выглядела вполне пристойно.

Вдоль сложенного из красного и белого кирпича кубообразного здания диспетчерской и билетных касс, больше напоминавшего трансформаторную будку, стояли бетонный скамейки, рядом с которыми толпились пассажиры в ожидании рейса на Череповец. Садиться, однако, не решались, то ли потому что следы недавнего ливня еще давали о себе знать, то ли потому, что боялись не успеть первыми забраться в автобус и занять сидячие места. Как это водится в таких случаях, с опаской и недоверием посматривая друг на друга.

До гостиницы «Русь» от автостанции пешком было минут пятнадцать. Но поход, что понятно, затянулся, потому как пройти мимо торговых рядов и Казанской церкви как раз напротив Казанских, соответственно, ворот Кириллова монастыря и не остановиться было невозможно. Дойдя, наконец, до «Руси», которая по своему архитектурному решению напоминала здание автостанции (трансформаторная будка, но куда больших размеров) и вступив в переговоры с администратором, я выяснил, что в городе проходит совещание библиотечных работников Вологодской области и свободных номеров в гостинице нет.

После непродолжительных и, откровенно говоря, не слишком энергичных метаний (Кириллов не располагал к ним категорически) на ночлег удалось устроиться в соседнем с «Русью» по улице Урицкого деревянном доме. Одна половина барака была заколочена, а другая принадлежала пенсионерам тете Нине Масловой и ее мужу Ивану Дмитриевичу, всю жизнь проработавшему в Шекснинском леспромхозе, а также их сыну-инвалиду Сереже Маслову.

Тут все было заведено по-старинному – крытая рубероидом крыша, темные сени, обитая войлоком дверь. Две смежные комнаты здесь разделяла занавеска, притороченная к углу русской печи и фанерной перегородке, оклеенной цветными открытками и репродукциями из журнала «Огонек». Окно одной из комнат перекрывал огромный платяной шкаф с помутневшим от времени зеркалом между створками, отчего помещение более походило на темный закут, в котором постоянно горела лампа-дежурка, прикрученная к облепленной старыми газетами потолочной балке. Отражение в зеркале, впрочем, несколько увеличивало объем этого покойца и даже создавало иллюзию длинного, заставленного коробками и посудой коридора, в конце которого подслеповато мерцал экран телевизора.

У изголовья кровати, втиснутой между перегородкой и шкафом, висела самодельная божница с бумажными образками. На одном из них был изображен невысокий, сутулый старец, завернутый в черную мантию. Его несоразмерно большая круглая голова казалась продолжением его почти детского, спеленутого тела, словно бы выступавшего вперед из золотого фона, на котором было что-то написано.

Я всмотрелся и с трудом разобрал – «св. преп. Кирилл Белозерский».

В соседней комнате по телевизору передавали прогноз погоды на завтра – дожди.

* * *

Единственным источником информации о преподобном Кирилле, началоположнике Белозерского монастыря на Сиверском озере, является «пространное житие», составленное в начале второй половины XV века иеромонахом Пахомием Сербом (Логофетом), известным также как автор житий преподобного Саввы Вишерского, святителей Алексия Московского и Стефана Пермского, а также создатель канонов преподобным Сергию и Никону Радонежским. Полное название жизнеописания Кирилла Белозерского звучит так: «Житие и подвиги преподобного отца нашего игумена Кирилла, поставившего на Белоозере преславный монастырь Пречистой Владычицы нашей Богородицы, славного ее Успения, и в нем общежитие составившего».

Житие преподобного ценно тем, что написано со слов «самовидцев», то есть монахов, лично общавшихся с Кириллом – игумена Кассиана и преподобного Мартиниана Белозерского. Также в корпус текста включена духовная грамота Кирилла, что позволяет читателю почувствовать энергетику и стиль великого старца Северной Фиваиды.

Козьма (мирское имя Кирилла) родился в Москве в 1337 году. О его родителях нам, увы, почти ничего не известно, кроме того, что были они «благородными и благочестивыми», воспитали своего сына «во всяком благоговеиньстве и чистоте», обучили грамоте, а перед своей праведной кончиной (причиной которой, скорее всего, была чума) поручили мальчика «сроднику своему Тимофею именем». Речь идет об известном московском окольничем, боярине Тимофее Васильевиче Вельяминове.

Говоря о юном Козьме, Пахомий Логофет сообщал, что «любоучителен и благоговенн бе отрок зело, того ради вскоре священная письмена извык». После смерти родителей, которая потрясла мальчика, он решил уйти в монастырь, однако у его опекуна, человека деятельного и крутого нравом, были другие виды на сродника. По достижении совершеннолетия Козьма был назначен казначеем богатого имения Тимофея Васильевича, что стало фактом высочайшего доверия Вельяминова своему подопечному.

Не без смятения вступил юноша в должность, в которой оставался более двадцати лет. Выполняя все возложенные на него обязанности, Козьма при этом ни на минуту не расставался со своей мечтой – постричься в монашество и уйти из мира. Возможность предоставилась неожиданно, по словам из Екклесиаста: «И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достаётся успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их» (Еккл 9:11).

В Москву прибыл игумен Троице-Махрищского монастыря Стефан, собеседник и сподвижник преподобного Сергия, продолжатель мистической традиции Радонежского игумена. Со слезами, как отрок Варфоломей к таинственному схимнику, Козьма обратился к Стефану с просьбой постричь его в монашество. Вникнув в ситуацию, преподобный игумен принял неожиданное решение – если обратиться к Вельяминову напрямую с просьбой отпустить подопечного, то избежать отказа и гнева московского окольничего не удастся («не попустит тому быти», пишет Пахомий Логофет), и тогда Стефан, не постригая Козьму, лишь нарекает его Кириллом и с тем идет к Тимофею Васильевичу.

– Богомолец ваш Кирилл благословляет вас, – сообщает Стефан и кланяется вельможе со смирением.

– Кто же такой сей Кирилл? – недоумевает Вельяминов.

– Козьма, бывший слуга ваш, ныне решивший стать иноком, Господу работать, о вас Бога молить, – звучит в ответ.

Разумеется, Тимофей Васильевич не может скрыть своего изумления и досады, даже «некая досадительная изрече Стефану» (сквернословит в адрес игумена), но вскоре остывает, просит прощения у преподобного и отпускает Козьму-Кирилла.

Описанный эпизод с наречением мирянина новым именем без пострижения является в русской церковной истории уникальным. По крайней мере, такой вывод можно сделать, читая «Житие и подвиги преподобного отца нашего игумена Кирилла» Пахомия Логофета, где ни слова не сказано о том, что Стефан постриг Козьму в рясофор – первую степень монашества, когда нарекается новое имя без дачи обетов и благословляется носить рясу и клобук.

Таким образом, Стефан Махрищский подходит к делу творчески, избирая путь «благопотребной мудрости», не подвергает Козьму лишним испытаниям и чрезмерным духовным заботам, к которым тот еще не готов, а заодно оберегает от гнева могущественного родственника.

Дальнейшие события Пахомий Логофет описывает так: «Пошел игумен Стефан в монастырь Успения Пречистой, называемый Симонов, взяв с собой Кирилла, и там передал его в руки архимандрита той обители, Феодора именем, мужа великого в добродетели и разуме (архимандрит Феодор – племянник и воспитанник преподобного Сергия Радонежского, Стефан и Феодор были, безусловно, знакомы. – М. Г.), Феодор сразу же с радостью принял его и постриг его по-настоящему и дал ему то же имя – Кирилл».

Новоначальный инок становится келейником старца Михаила, «ведшего великую о Боге жизнь». Кирилл старается подражать подвижнику во всем, наблюдая «проходящую в длительных молитвах безгневную, исполненную трудами философскую жизнь его». Однако было бы ошибкой думать, что жизнь в монастыре безмятежна и совершенно лишена соблазнов и страхований. Может быть, впервые Кирилл сталкивается с тем, что называется дьявольскими кознями, потому как именно в кельи «невидимая брань» достигает наивысшего своего напряжения, оказывается наиболее суровой, даже свирепой и бескомпромиссной. Пахомий Логофет сообщает: «Случалось старцу Михаилу выйти из кельи, тогда Кирилл видел дьявола, принимавшего разные обличья, чтобы устрашить святого всякими чудовищными и страшными образами».

Единственным оружием в этом сражении оказывается молитва.

Преподобный Иоанн Лествичник, игумен Синайского монастыря, богослов и философ (579–649) научает иноков: «Не пустыня и мрачность места укрепляет бесов против нас, но бесплодие нашей души; иногда же это бывает промыслительно к вразумлению нашему… Кто сделался рабом Господа, тот боится одного своего Владыки; а в ком нет страха Господня, тот часто и тени своей боится… Когда злой дух приступает невидимо, тогда боится тело; а когда приступает Ангел, тогда радуется душа смиренного. Итак, когда мы по этому действию узнаем пришествие Ангела Божия, то скорее восстанем на молитву: ибо добрый хранитель наш пришел помолиться вместе с нами… бей супостатов именем Иисусовым; ибо нет сильнейшего оружия, ни на небе, ни на земле».

Избегая праздномыслия, которое является главной причиной зарождения греховных помыслов и собеседования с демонами, Кирилл специально просит накладывать на него самые суровые иноческие послушания. Как пишет Е. Е. Голубинский, «преп. Кирилл послан был игуменом на новое послушание в поварню. Продолжая с исполнением нового послушания упражнение в прежних подвигах, преп. Кирилл достиг теперь состояния слезной сокрушенности (если можно так выразиться): жарясь огнем поварни, он говорил себе: “терпи, Кирилл, этот огонь, чтобы сим огнем мог избежать тамошнего огня”, – и получил от Бога такое умиление, что не мог вкушать без слез самого хлеба и сказать одного слова. Слава преп. Кирилла, как подвижника, до того наконец возросла, что он решился сокрыть добродетель, которую имел под видом юродства и начал творить “некая, подобна глумлению и смеху”. За это подобное глумлению и смеху игумен начал наказывать его епитимией поста о хлебе и воде, – иногда сорокадневного, иногда более продолжительного. Преп. Кирилл с радостию исполнял возлагавшиеся на него епитимии, так как они составляли то, чего он именно желал, и вел себя так, чтобы получать все более и более продолжительные, дабы об его добровольном посте думали, как о посте невольном; это продолжалось до тех пор, пока игумен не узнал, с какою целью он ищет епитимий».

О подвигах монаха начинают говорить, слава о нем распространяется за стены Симонова монастыря. Более того, довольно часто посещая монастырь своего племянника, симоновского архимандрита Феодора, преподобный Сергий теперь в первую очередь заходит к Кириллу, дабы, по словам Е. Е. Голубинского, «вести с ним продолжительную беседу о пользе душевной».

Можно предположить, что особое внимание радонежского игумена становится для молодого монаха серьезным испытанием его кротости и смиренномудрия. Мысль удалиться из многолюдной московской обители в пустыню все более и более овладевает им. Людская слава и всеобщее почитание не прельщают Кирилла, ибо в этом видит он прямой путь к тщеславию, которое, по словам святителя Василия Великого есть «доказательство неверия и отчуждения от Бога».

Первым этапом на пути этого исхода становится Старо-Симонов Рождества Богородицкий скит, расположенный в версте на север от монастыря на высоком берегу Москва-реки, где Кирилл находит возможность укрыться от многочисленных своих почитателей, пребывать во внутреннем молчании (исихии) и совершать молитвенное правило с особым усердием и «слезной сокрушенностью».

Читаем у Пахомия Логофета: «Был же у святого обычай глубокой ночью после его большого правила и славословий, сразу же следом, перед тем как чуть-чуть вкусить сна, петь Акафист Пречистой. Так он делал всегда. И в одну из ночей, глубокой ночью, когда он молился и по обыкновению пел Акафист Пречистой перед ее образом, случилось, что, дойдя до места в икосе: “Чудесное рождество видя, отстранимся от мира и мысль обратим к небу”, он услышал вдруг голос, говорящий: “Кирилл, уходи отсюда и иди на Белоозеро, ибо я приготовила там тебе место, на котором ты сможешь спастись”. И тогда же, разом с этим голосом, засиял яркий свет. Отворив оконце кельи, Кирилл увидел свет, указывающий на север, в сторону Белоозера. И тем голосом, словно перстом, ему было показано то место, где ныне стоит монастырь. Святой Кирилл исполнился от этого голоса и видения великой радостью. Понял он по этому голосу и видению, что не отвергла Пречистая его прошения, и всю ночь удивлялся случившемуся видению и голосу, и была для него эта ночь не ночь, а словно пресветлый день».

И вновь случай, который мы можем назвать промыслительным, становится поворотным в судьбе преподобного – в Симонов монастырь с Белоозера приходит некий монах по имени Ферапонт. «И стал блаженный Кирилл спрашивать его, есть ли там, на Белоозере, места, где можно было бы иноку безмолвствовать. Ферапонт отвечал: “Конечно, есть; очень много там мест для уединения”. Блаженный же о видении ему не рассказал, но будто так просто спрашивал его. Но затем, через некоторое время, договорившись, они вдвоем ушли из монастыря» (Пахомий Логофет).

Казалось бы, описанный выше эпизод выглядит вполне обыденным и даже проходным для стороннего наблюдателя. Но это не так – дело в том, что уход монаха (или монахов) из монастыря всегда – событие чрезвычайное, экстраординарное. Такой уход или переход в другой монастырь возможен только по благословению настоятеля (игумена, архимандрита), в противном случае это есть своеволие и самочиние, которое ведет к нарушению обетов, данных при постриге. В «Положении о монастырях и монашествующих» говорится: «Канонами возбранен произвольный переход монашествующих из одного монастыря в другой. Такой переход возможен с письменного согласия игуменов обоих монастырей и благословения правящих архиереев епархий, к которым принадлежат монастыри. В исключительных обстоятельствах, ради пользы Церкви, в частности, при открытии новых обителей, епархиальный архиерей может принять решение о переводе монашествующего в другую обитель».

У Пахомия Логофета ничего не сказано о соблюдении установленной процедуры, что, впрочем, и понятно. Известно, что причиной ухода Кирилла в скит во многом стал конфликт с симоновским архимандритом Сергием, который, «видя, что много людей отовсюду приходит к блаженному Кириллу, и считая, что самим им пренебрегают, начал сильно негодовать на блаженного. Исполнилось на нем сказанное премудрым: “Не умеет злоба предпочитать полезное, а зависть не позволяет познать истину”» («Житие и подвиги преподобного отца нашего игумена Кирилла»).

Не желая вступать с архимандритом в препирательства и оправдываться перед ним, Кирилл, по словам Пахомия, «не оскорбился, не сказал ничего вопреки ему, не разгневался», а просто ушел. Сначала в скит, а затем на Север. С одной стороны, он нарушил субординацию и уставное благочестие (как и преподобный Стефан в свое время, аттестовав Козьму монахом, которым он еще не был), но с другой – проявил решительное смиренномудрие, последовав по пути «узкому» на поиски места, указанного ему Самой Богородицей, а следовательно, исключительно по Божьему благословению.

К сожалению, мы не знаем сколько времени заняло путешествие старцев в Белозерские пределы, известно лишь, что оно было длительным во многом и по той причине, что «нигде святой не мог облюбовать себе место для жития: все искал он то, указанное ему, на которое еще в прежней обители был зван Пречистой».

И вот в один из летних дней 1397 года, взойдя на гору, имевшую название Маурова круча, или Маура, Кирилл, оглядевшись по сторонам, увидел, наконец, место из своего ночного видения. Потрясенный этим, он произнес: «Вот покой мой во веки веков. Здесь поселюсь, ибо выбрала это место Пречистая. Благословен Господь Бог отныне и вовеки за то, что услышал мое моление».

Затем он немедленно рассказал Ферапонту о происшедшем с ним в Симоновом монастыре (интересно, что до этого момента свое Богородичное видение Кирилл держал в тайне от друга, видимо, по смирению своему не доверяя до конца собственным ощущениям и воспоминаниям). Произошло это на вершине Мауры у огромного камня-следовика, упоминания о котором сохранились в «Церковных ведомостях» за 1897 год: «Тут… есть гора Маурка, на этой на Маурке часовня, в часовне крест и камень; тут Христос ножку оставил… На вершине горы стоит небольшая деревянная часовня… В полу часовни лежит огромный камень, каких встречаешь много в северной природе; на нём означен след ступни человеческой». Однако согласно местному преданию, каменная ступня принадлежит именно Кириллу Белозерскому, вставшему на древний ледникового происхождения валун и увидевшему с него место, где надлежало устроить монастырь в честь Успения Божией Матери.

Лежит Кириллов камень на горе Мауре и сегодня, являясь уникальным свидетелем появления Кирилла и Ферапонта Белозерских на берегу Сиверского озера, их молитв и собеседований еще до начала строительства сначала «убогой кущи», а затем и монастыря, ставшего впоследствии символом Русской Фиваиды на Севере.

Спустившись с горы на берег Сиверского озера (расстояние чуть более пяти верст), старцы выбрали пологий лесистый холм рядом с местом впадения в озеро реки Свияги (Сияги), и, как пишет Пахомий Логофет, «начали они затем копать в земле келью и первым делом установили навес. И за этим делом некоторое время они провели вместе», обустраивая таким образом «кущу», а иначе говоря, землянку, потому как Кирилл «хотел жить тесно и жестко». Через некоторое время Ферапонт покинул своего спостника и сокелейника и в поисках уединения ушел дальше на Север, где на берегу Бородавского озера основал Рождества Богородицкий Ферапонтов монастырь.

Кирилл остался один. О том, с какими трудностями столкнулся преподобный, мы можем судить по традиционно сдержанным комментариям хронографа: «Место же, где поселился святой Кирилл, находилось в глухом бору, в чаще, и не жил там никто из людей… святой же, как мы прежде сказали, выкопал в земле келью и в ней боролся против козней невидимого врага».

Если бытовые невзгоды жизни в земляной «куще» еще вполне могут быть усвоены современным читателем, то о «кознях невидимого врага» и страхованиях, которым подвергался отшельник, стоит сказать особо. Еще в келии Симонова монастыря в Москве новоначальный инок Кирилл, как мы помним, впервые подвергся нападению началозлобного демона, который именно стоящего на молитве монаха делает основным объектом своих яростных атак.

Евангельская история повторяется из века в век, из рода в род: «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола, и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал. И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами.

Он же сказал ему в ответ: написано: “не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих”.

Потом берет Его диавол в святой город и поставляет Его на крыле храма, и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: “Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею”.

Иисус сказал ему: написано также: “не искушай Господа Бога твоего”.

Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне.

Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана, ибо написано: “Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи”.

Тогда оставляет Его диавол, и се, Ангелы приступили и служили Ему» (Мф. 4:1—11).

Описание поединка между отшельником и дьяволом, принимающим разные обличия, примеривающим на себя разные личины, является неотъемлемой частью структуры жития как литературного жанра. Именно жизнеописания преподобных (монахов, аскетов, отшельников) изобилуют подобными сценами. Достаточно вспомнить жития преп. Антония Великого и преп. Иоанна Лествичника, преподобных Феодосия и Исаакия Печерских, преп. Савватия Соловецкого и преп. Сергия Радонежского. Важно понимать, что речь в данном случае идет не столько о физических страданиях подвижника (хотя о них, разумеется, тоже), сколько о моральных переживаниях, духовных муках, имеющих метафизическое и даже психо-патологическое происхождение.

Преподобный игумен Синайского монастыря Иоанн Лествичник, опытный старец и духовидец, в середине VI века вооружает монашествующих учением «о рассуждении помыслов и страстей, и добродетелей», то есть знанием, позволяющим укрепить себя, не только пребывая в затворе, но и находясь в миру.

На рубеже IX–X веков преподобный Филофей Синаит, писатель и богослов, опираясь на воззрения святого Синайского игумена, идет дальше и выдвигает пять степеней «мысленной брани» – прилог, сочетание, сложение, пленение и страсть, то есть разлагает помысел на составные части, наполняя таким образом глубоким содержанием каждый поступок христианина, заставляя его задуматься над каждым своим умственным движением, над каждым своим шагом.

Наконец, на рубеже XV–XVI веков один из выдающихся подвижников Русской Фиваиды на Севере преподобный Нил Сорский, вдохновленный трудами синайских старцев, пишет «Устав о скитской жизни», по сути, первое русское аскетическое сочинение, в своем роде духовный манифест, в котором анализирует каждую из пяти Филофеевых степеней, являющихся ступенями лестницы – лествицы преподобного Иоанна, автора трактата «Лествица райская, Скрижали духовные».

«”Прилог” есть простая какая-либо мысль, пришедшая человеку на ум, образ какого-либо предмета, нечаянно и независимо от нашей воли являющийся уму и чувствам. Это помысел безгрешный и незаслуживающий ни похвалы, ни осуждения, потому что не от нас зависит.

“Сочетание” есть ответ нашего ума на появление в душе прилога, произвольное удержание его в сознании, собеседование с явившимся помыслом, но без всякой к нему склонности. Это состояние св. отцы почитают уже не всегда безгрешным.

“Сложением” они называют благосклонный от души прием помысла, в нее пришедшего, или предмета, явившегося ей, и затем согласие в уме своем поступить так, как внушает помысел. Вменяемость означенного состояния зависит от степени духовного возраста, в котором находится подвизающийся.

“Пленение” есть такое душевное состояние, когда не один ум, а и сердце против воли устремляется к нашедшему помыслу и через то теряет свое благоговейное настроение.

Наконец “страстию” называют такую склонность, которая, долгое время оставаясь в душе, обращается в привычку. Человек приходит в это состояние по доброй воле. По словам отцов, страсть подлежит муке не за то, что подверглись нападению от неё, но за нераскаянность. Таким образом, наш отечественный психолог XV века, вслед за св. отцами, разлагает акты душевной жизни на самые первичные состояния, которые едва можно уловлять при самом внимательном наблюдении над собою, и показывает, как помысел из безгрешного переходит в действия более и более виновные», – пишет А. М. Правдин в книге «Преподобный Нил Сорский и устав его скитской жизни» (СПб., 1877).

Для преподобного Кирилла Белозерского труд хождения по ступеням этой мистической лествицы усугубляется тяготами пустынного жития. Началозлобный демон пытается пленить подвижника, не только проникая в его помыслы и душевные порывы, но и воздвигая перед ним буквально смертельные препоны. Пахомий Логофет пишет: «Когда святой ходил по лесу… ненавидящий же добро враг, зная, что он будет изгнан оттуда святым, ополчившись на него за это, напустил на него такой сон, что святой от желания спать не мог стоять и захотел ненадолго прилечь… И только он уснул, как вдруг услышал голос, настойчиво говоривший: “Беги, Кирилл!” Проснувшись от необычного голоса, он отпрыгнул с этого места прочь. И тут же вражескими происками большое дерево упало и ударило прямо в то место, где только что лежал святой. Понял тогда святой, что это была дьявольская уловка, и как добросовестный и совершенный подвижник искренне молил потому Господа и Пречистую Его Мать отнять у него сон, что и сбылось, ибо день и ночь стал пребывать он без сна, чтобы бодрствованием смочь окончательно победить противников».

В житии преподобного описаны случаи нападения на «кущу» разбойников, а также попытки некоего Андрея поджечь келью старца, чтобы убить его, но всякий раз Кирилл чудесным образом спасается, выходя победителем из экзитенциального поединка с «ненавидящим добро врагом».

Важно обратить внимание на то, что еще в Симоновом монастыре монах Кирилл был рукоположен во священный сан, то есть, будучи иеромонахом, он мог исповедовать и причащать Святых Таин Христовых во время Божественной Литургии (самого себя в том числе), что впоследствии стало для отшельника надежным оружием в противостоянии дьявольским козням.

Впрочем, в русской аскетической традиции известны случаи, когда отшельники удалялись в пустыню, не приняв таинства священства. Преподобные Савватий и Герман Соловецкие, величайшие подвижники Северной Фиваиды, в их числе. Совершать Богослужение они могли лишь по мирскому или «мирянскому» чину – чтение Евангелия, Часослова, Псалтири, акафистов, каждение, а также принятое в русской традиции (в частности, у старообрядцев) совершение обедницы – подобия литургии (евхаристии), но без освящения даров и причастия. Все это можно было совершать либо в келии, либо в часовне.

Находясь на Соловецком острове в Белом море, ни Савватий, ни Герман не приступали ко Святому Причастию, взяв на себя тем самым сложнейший и притом дерзновеннейший подвиг покаянного и молитвенного ожидания принятия Святых Даров, ожидания, которое продлилось шесть лет (!).

Сейчас, вспоминая отшельническую жизнь и подвиги соловецких старцев, нам трудно представить, сколь тяжело, а порой и просто невыносимо было это ожидание. Однако Евангелист возвещает: «Да будут чресла ваши перепоясаны и светильники горящи; И вы будете подобны людям, ожидающим возвращения господина своего с брака, дабы, когда придет и постучит, тотчас отворить ему. Блаженны рабы те, которых господин, пришед, найдет бодрствующими; истинно говорю вам, он препояшется и посадит их, и подходя станет служить им» (Лк. 12:35–37).

Преподобные Савватий и Герман были полны этим сверхъестественным ожиданием, которое во многом расширяет слова святителя Кирилла Александрийского об «отложении Причастия» в смысле непреложного бодрствования, сердечного предвкушения встречи с Господином и упования на Его защиту.

Вспомним, как восклицал святой Антоний Великий: «Молил я Бога показать мне, какой покров окружает и защищает монаха! И видел я монаха, окруженного огненными лампадами, и множество Ангелов блюли его, как зеницу ока, ограждая мечами своими. Тогда я вздохнул и сказал: вот что дано монаху! И несмотря, однако, на то, диавол одолевает его… И пришел ко мне голос от Милосердного Господа и сказал: “Никого не может низложить диавол; он не имеет более никакой силы после того, как Я, восприняв человеческое естество, сокрушил его власть. Но человек сам от себя падает, когда предается нерадению и поблажает своим похотям и страстям”. Я спросил: “Всякому ли монаху дается такой покров?” И мне было показано множество иноков, огражденных такою защитою».

Иеромонах Кирилл, оставшись в пустыне один, в иконографической традиции вполне мог быть изображен держащим в руках палицу – меч духовный, мистически отсылающий нас к словам Спасителя: «не мир пришел Я принести, но меч» (Лк. 12:51). Возможность совершать Евхаристию в дремучей чаще на берегу Сиверского озера и становится той палицей, тем покровом, который позволяет человеку обожиться, потому что Бог вочеловечился. Именно в этом следует искать объяснение немыслимой, с точки зрения обычного человека, духовной мощи отшельников Северной Фиваиды, в том числе преподобных Кирилла и Ферапонта Белозерских.

* * *

Как и было обещано по телевизору, перед которым хозяева дома на Урицкого в конце концов так и заснули, на следующий день с утра шел дождь – мелкий, обложной, непроглядный, серого цвета. Казалось, что и без того низкое в этих краях небо лежит на земле. Каменная гряда Кириллова монастыря продолжала при этом высится над деревьями, мерцать в водяной пелене, куриться над озером, о существовании которого можно было догадываться лишь по плеску волн, по их клекоту.

Получается, что озеро исчезло в туманном мареве.

Превратилось в равнину.

В Ферапонтове, расположенном в 20 километрах на север от Кириллова, дождя меж тем не было – фронт еще не дошел, видимо. А если не дошел, то может и стороной пройти. Небо тут хмурилось, ворчало, хороводилось тучами, спорило с налетавшими порывами ветра, которые отрывали клокастые куски от облаков, и в образовавшиеся дыры входили световые столбы – то ли солнечные лучи, то ли горнее сияние.

После Успенского Белозерского монастыря, целого средневекового города, Рождества Богородицы Ферапонтова обитель казалась миниатюрной.

Стояла на пригорке скромно, негордо совсем.

С одной стороны – шумная, даже зимой не замерзающая речка Паска, с другой – Бородавское озеро, а чуть на отшибе, у самого подножия Цыпиной горы – Ильинский погост.

Музей фресок Дионисия в Рождественском соборе монастыря оказался закрыт. Я походил по двору бесцельно. Прошелся по аллее огромных, развороченных временем деревьев (приехав через несколько лет, не обнаружил их, спилили), что вела к Мартиниановской церкви.

Деревья шумели тут на ветру, напоминая гомонящих стариков, которые порой могут и падать, но и, лежа на земле беспомощно, продолжают размахивать ветками – то ли негодовать, то ли рукоплескать, непонятно. Скорее всего, их потому и спилили, боясь, что они упадут и порушат исторические постройки.

Порезали на чурбаки, которые выкатили за монастырские ворота.

На дрова еще сгодятся…

Глава третья

Ферапонт Белозерский

Житие преподобного Ферапонта Белозерского – Встреча с Кириллом – Два взгляда на пустынножительство – Ферапонтово место – Начало Рождества Богородицкого монастыря – Андрей Дмитриевич Можайский – Уход в Можайск – Конфликт горнего и дольнего – Просьба Андрея Дмитриевича – Кончина Ферапонта – Секретная экспедиция – Краски Дионисия – Технология стенописи – Ольга Владимировна Лелекова

«Преподобный отец наш Ферапонт родился у благочестивых и благородных родителей-христиан, детей боярских, по фамилии Поскочины, происходящих из города Волоколамска в Московской земле.

Однажды напал на него страх Божий и стал он думать, как бы бежать ему от этого суетного мира и от житейских попечений. Ибо знал блаженный, сколько зол, скорбей и болезней претерпевает человеческая душа, погружаясь в суету этого мира, и какого множества благ лишается, отпадая от своего Создателя…

Утаившись от своих родных, пришел он в дом Пречистой Богородицы в пригороде царствующего города Московской державы, в Симонов монастырь, и стал там умолять архимандрита и братию, чтобы они удостоили его святого иноческого образа. Бог же и Пречистая Богородица не пренебрегли мольбой раба своего, обратили к нему сердце архимандрита, и он был принят архимандритом и братией, и тот повелел постричь его и облечь в иноческую одежду. И нарекли ему имя Ферапонт» – так начинается написанное в середине XVI века «Житие и подвиги преподобного отца нашего Ферапонта, создавшего на Белоозере обитель Пречистой Богородицы, славного Ее Рождества».

Автор этого сочинения неизвестен. Скорее всего, он был иноком Ферапонтова Белозерского монастыря и в своей работе во многом опирался на уже известное нам житие преподобного Кирилла, составленное Пахомием Логофетом (Сербом). Традиционно в жизнеописании подвижника отсутствует информация о его детстве. Известно лишь, что родился он в 1337 году, и в миру его звали Федором. В монашество он постригся предположительно в возрасте сорока лет, однако нам неведомо, чем он занимался до этого.

Жизнь в монастыре новоначального инока описана следующим образом: «Много лет блаженный Ферапонт прослужил отцам… И начали архимандрит и братия посылать его и за пределы монастыря по монастырским делам. И все, что отец ему повелевал, он усердно с прилежанием исполнял. Посылали же его по городам и в дальние земли для покупки потребного монастырю. Послали его однажды и на Белоозеро по необходимым делам… Местность же та была пустынной, и много там было лесов, непроходимых болот, множество вод, озер и рек. И преподобный, чтобы лучше с теми местами познакомиться, обошел ту землю, внимательно ее рассматривая, и очень ее полюбил. Ибо желала эта святая душа и некоторые новые добродетели стяжать, – верх же всех добродетелей есть безмолвие».

По сути, более или менее подробное жизнеописание Ферапонта начинается с его встречи с Кириллом в Старом Симонове, когда старцы задумывают удалиться из Москвы в пустыню. Причиной тому, как мы уже знаем, стало видение преподобного Кирилла. Читаем в житии: «Начал Кирилл выспрашивать его: “Нет ли, возлюбленный, там, на Белоозере, места, где бы можно было иноку безмолвствовать?” Ферапонт отвечал: “Да, очень много там, отец, подходящих для уединения мест”. Блаженный же о своем видении ему еще не рассказал, но как бы просто так расспрашивал его».

Интересно заметить, что подобный сюжет присутствует и в жизнеописаниях преподобных Савватия, Германа и Зосимы Соловецких. Подобным проводником в мир Северной Фиваиды становится именно Герман (этнический карел), который еще до встречи с преподобным Савватием (монахом Кирилло-Белозерского монастыря) уже бывал на Поморском берегу Белого моря и с рыбаками ходил на Соловецкий остров.

Таким образом сотрудничество знания и мистического опыта, навыка и молитвенного усилия позволяет отшельникам, уповая на милость Божию, преодолевать бытовые трудности жизни в пустыне, будь то в дремучем лесу на берегу Сиверского озера или на уединенном острове, затерянном в Белом море.

Далее в Житии сообщается, что «блаженный Ферапонт немного времени пожил с преподобным Кириллом. Божьей волей, направляющей желания на пользу, пришла к нему мысль начать собственное жительство и отойти в предназначенное ему место. Он сказал об этом преподобному Кириллу, потому что у них был обычай советоваться друг с другом в духовных делах… Так всегда совещались они и утверждались в добрых желаниях. Ферапонт сказал: “Ко мне приходит и неотвязно преследует меня (мысль) перейти на другое место, отец, и безмолвствовать отдельно”. Преподобный же Кирилл ему отвечал: “Если будет на то воля Божия, брат, то это может и на деле произойти”. “Есть, отец, местечко неподалеку отсюда, поприщ около пятнадцати или немного больше, где я хотел бы жить, если Господь Бог изволит. И молю честную твою святыню Бога ради не обижаться на меня за это разлучение”».

Последние слова в этой цитате сказаны, думается, не случайно. Пахомий Логофет в своем «Житии и подвигах преподобного отца нашего игумена Кирилла» этот эпизод из жизни белозерских старцев комментирует следующим образом: «Но не согласовались их обычаи: Кирилл хотел жить тесно и жестко, Ферапонт же пространно и гладко, и потому они расстались друг с другом».

Говорить в данном случае следует, разумеется, не о каком-то бытовом конфликте между монахами, но о разном видении ими аскетического пустынножительства. Преподобный Кирилл, прошедший школу Симоновского затвора (в Старом Симонове в том числе), дословно понимает слова Святых Отцов Церкви о монашестве, перефразируя их – «первее в келью иди, она всему научит тебя». Жизнь «тесную и жесткую» он видит буквально – убогая, едва пригодная к нахождению в ней землянка, зимний холод и неустроенность, летний зной и бесприютность. Но именно таков, по мысли отшельника, путь аскета-пустынника, путь, приносящий великие духовные дары.

Преподобный же Ферапонт, проведший большую часть своего иночества в паломничествах и путешествиях по «городам и дальним землям», более склонен к экзистенциальному странствию, которое мы вслед за Пахомием Логофетом можем назвать «пространным», то есть дающим возможность почувствовать истинное одиночество и преисполниться молчанием, ощутив себя песчинкой на фоне Божественного мироздания – бескрайних лесов и полей, гор и ущелий, озер и рек, текущих из ниоткуда в никуда. «Не будь безрассудно молчалив, – наставляет преп. Иоанн Лествичник, – чтобы не причинить другим смущения и огорчения… безмолвие уст благочестивого мужа упраздняет тщеславие». Таков преподобный Ферапонт. Имея, по благословению архимандрита и старцев, общение со многими в миру, он при этом хранит внутреннее безмолвие и немятежность, то есть пребывает в умозрительном затворе даже если и живет среди мирян или занимается хозяйственными нуждами Симонова монастыря, которые, как мы понимаем, едва ли располагали к уединению.

Таким образом, расставание старцев стало закономерным и произошло по обоюдному их согласию, ведь каждый из них был провиденциально свободен в выборе своего служения. «Бог дал свободу человеку, которого создал по образу Своему, чтобы он властвовал над желанием», – читаем у преподобного Ефрема Сирина. Но в то же время «человек имеет такую природу, что и тот, кто во глубине порока и работает греху, может обратиться к добру, а тот, кто связан Духом Святым и упоен небесным, имеет власть обратиться ко злу» (преп. Макарий Египетский).

Именно в этом расподоблении (раздвоении) и кроется христианское понимание свободы безмятежной, когда выбор между добром и злом, смирением и страстью уже есть проявление несвободы, смятения и внутренних терзаний. Отшельники Северной Фаваиды выбирают путь «узкий», немятежный, но не в смысле свободы от искушений и тяжелых трудов, а в смысле неуклонного следования за Спасителем вопреки этим искушениям и тяжелым трудам.

В Житии преподобного Ферапонта сообщается: «Нашел он очень красивое место, более других пригодное для житья, поблизости от Паского озера и другого озера, повыше того, Бородавского, между которыми – полет стрелы или чуть больше. Очень понравилось оно блаженному. Помолившись Богу и Пречистой Богородице, начал он устраивать там жилище. И сначала поставил маленькую келийку. Хотя было там пустынно, и рос лес, но больше, чем всем селениям на земле, радовался Ферапонт душою, благодаря Бога и Пречистую его Мать, что обрел место спокойное. И начал он понемногу очищать его, а затем огородил со всех сторон оградой. Спустя небольшое время пришел он к преподобному Кириллу и рассказал ему, где поселился. Преподобный похвалил его выбор и благословил его безмолвствовать там, потому что и он хорошо знал это место. И тот, получив у преподобного совет и благословение, стал усердно заниматься своим жилищем. Прежде от особых усилий он воздерживался, после же этого святой вырубил лес и расчистил то место, собирая хворост в кучу. Надумал блаженный и некие овощи там посадить, потому что место то было бедным и совершенно пустынным. Тем добывал себе святой требующее для тела пропитание. И в течение многих дней труды к трудам прилагал блаженный, рубя вокруг себя лес и расчищая землю».

Читая этот отрывок, можно предположить, что старцы уже были на этом месте, но Кирилл не признал в нем указанного ему Богородицей, тогда как Ферапонт возлюбил его, сочтя полностью «своим».

В отличие от преподобного Кирилла Ферапонт не был рукоположен в священный сан и, как пишет А. Н. Муравьев, «особенно обрадовался он пришествию одного инока, сана пресвитерского (иеромонаха. – М. Г.), который стал совершать Божественную службу, и Ферапонт почитал его, как родного отца, а сам избегал всякого старейшинства и подвизался день и ночь во всех тяжких работах, не упуская ни церковной службы, ни келейного правила по примеру древних отшельников Египта и Палестины».

Вокруг местного деревянного Рождественского храма, в котором отныне совершается Евхаристия (Божественная Литургия), начинают собираться странствующие монахи, а также паломники, ищущие пострижения. Таким образом складывается братия затерянной в белозерских землях Русской Фиваиды Рождества Богородицкой Ферапонтовой обители.

В житии подвижника мы обнаруживаем еще один любопытный эпизод, свидетельствующий о том, что Ферапонт не был рукоположен: «Пришел к нему однажды некий христианин из ближайшего селения и попросил постричь его, желая с ним жительствовать. Братия уговорила блаженного, и он повелел священнику постричь его и облечь в иноческие одежды. И нарекли ему имя Григорий». О чем это говорит? Скорее всего, о том, что Ферапонт, имея большую душевную склонность к одинокому странствию, не решается стать пастырем, то есть не хочет так или иначе возвыситься над отцами, желает остаться равным среди равных. «Святой всегда выходил из своей кельи, взяв топор и рубаху, и трудился каждый день помногу, а часто и ночи проводил без сна. Видя, как прилежно он трудится, и братия трудилась с ним так же, усердно подвизаясь и день и ночь», – читаем в житии преподобного Ферапонта Белозерского.

«Братия же, видя столь великий пример пред собою, старалась во всем ему (Ферапонту. – М. Г.) подражать, исполняя безропотно устав общежительный… братство его все более умножалось, и бояре приходили к нему просить наставления, наделяя обитель обильными подаяниями… Сходились к нему из дальних монастырей певцы и клирики всякого сана; всех принимал он с любовию, но строго наблюдал, чтобы во всем подражать чину Кирилловой обители; никто не смел держать в келлии особых яств или каких-любо вещей, кроме святых икон и Божественных книг, и орудий рукодельных. Служба церковная совершалась с глубоким благоговением, и строгое безмолвие наблюдалось за трапезою и по келлиям, где братия занималась переписыванием книг, или плетением мрежей (сетей. – М. Г.), судя по силе и расположению каждого, и все в глубоком мире исполняли возложенные на них послушания; мирским же людям не было участия в трудах монастырских» (А. Н. Муравьев «Русская Фиваида на Севере»).

Предположительно изначально насельники Ферапонтова монастыря жили в земляных кельях, как и монахи Кирилловой обители, но по мере роста братии и умножения «обильных подаяний» на берегу Бородавского озера началось сначала деревянное, а затем и каменное строительство.

Около 1406 года о монастыре узнает можайский князь Андрей Дмитриевич, сын Дмитрия Ивановича Донского (в то время Белозерье было его уделом), и просит старца прибыть в Можайск, «побывать у нас Бога ради и благословить нас. Есть у меня к тебе великое духовное дело, о котором скажу наедине».

Интрига, которую вольно или невольно создает Андрей Дмитриевич, становится для Ферапонта известным искушением, сердечным мятежом, смятением, потому что он недоумевает, что стало причиной такого решения князя. Разговаривая с княжеским посланником, старец со смирением и твердостью сообщает: «Мне, господин, уйти отсюда, как мне кажется, невозможно: боюсь Бога и Пречистой Богородицы. Я ведь немощный и грубый чернец, как ты и сам видишь. Да что за дело имеет наш господин, великий князь Андрей Дмитриевич, ко мне, нищему и худому? Должны мы, нищие, о них Бога молить, а не по миру волочиться бесчинно на позор и осуждение мирским людям».

Однако в ответ он слышит следующее: «Мне, отец-господин, никак не велено возвращаться без твоей святыни». Затем посланник падает на землю и начинает умолять Ферапонта не ослушаться Андрея Дмитриевича. Драматизм ситуации усугубляется тем, что братия встает на сторону можайского гостя. «Не подобает тебе, отец, такого господина и уважаемого человека оскорбить, тем более Бога ради зовущего тебя. Мы ведь кроме Бога и на него во всем надеемся, потому что он из числа земных властителей», – настаивают монахи.

Сейчас мы можем только догадываться о глубине потрясения, испытанного старцем, который, покинув преподобного Кирилла, помышлял в пустыне завершить свои земные дни в молитве и посте. Но обстоятельства оказались выше этих благих помыслов.

«Воля Господня и Пречистой Богородицы и ваша любовь да будет со мною грешным», – отвечает Ферапонт братии и уходит из своей обители в Можайск.

Сюда он больше никогда не вернется.

Этот уход, а вернее, насильное перемещение подвижника из пустыни в мир «на позор и осуждение мирским людям» становится драматическим прологом к тому, что Г. П. Федотов в своей книге «Святые Древней Руси» применительно к событиям первой половины XVI века назовет «трагедией древнерусской святости». По сути, Ферапонт приносит себя в жертву созданному им монастырю («нехотя повинуется»), поскольку без «обильных подаяний» Андрея Дмитриевича, на поклон к которому он уходит в Можайск, обитель едва ли сможет существовать в белозерской глуши.

Далее Георгий Петрович пишет: «Начала духовной свободы и мистической жизни противостоят социальной организации и уставному благочестию… На заре своего бытия Древняя Русь предпочла путь святости пути культуры. В последний свой век она горделиво утверждала себя как святую, как единственную христианскую землю. Но живая святость ее покинула». Вывод печальный, но к нему во многом подвигает и описанное выше событие. Пути аскетов Древней Церкви неизбежно пересекаются с социально-политическими вызовами своего времени, это пересечение (а порой и столкновение) к началу XVI века делает предельно острым вопрос огосударствления Церкви в целом и монашеского делания в частности.

Основоположники отдаленных обителей и скитов Северной Фиваиды – преподобные Дионисий Глушицкий и Павел Обнорский, Сергий Нуромский и Корнилий Комельский, Александр Куштский и Нил Сорский (о них еще пойдет речь в этой книге) стоят на позициях, сформулированных Иоанном Златоустом, – «поистине власть священства больше власти царской, и постольку больше, поскольку царю вверены тела, а священнику души», – и Августином Блаженным – «что касается отношений между градом Божиим и градом земным… град земной должен быть подчинен граду Божию». Иначе уход в пустыню и упование лишь на волю Божию становятся бессмысленными перед лицом державных повелений и государевых указов.

Пример с преподобным Ферапотном стал тому ярким подтверждением.

По прибытии в Можайск преподобный был приведен к князю, и между ними произошел следующий разговор:

– Знаешь ли ты, отец, зачем я тебя позвал?

– Один Бог, господин, знает человеческие сердца и помыслы. А кто такой я, худой простейший грешник? Как я могу это знать?

– У меня, честной отец, одно желание, и его поведаю тебе. Умоляю твою святыню дать мне то единственное, что я попрошу у твоей святости.

– Да как же могу я, господин, что-то дать твоему величеству в подарок, худой и грешный чернец, никакого добра не имеющий?

Андрей Дмитриевич просит Ферапонта основать в Можайске монастырь, подобный тому, который старец устроил на Севере.

Преподобный отвечает на эту просьбу следующим образом:

– Прости меня Господа ради. Кто я такой, что ты задумал это обо мне грешном, недостойном не только начать это, но и помыслить об этом? Одного Бога, господин, это дело; выше моих сил это дело. Отпусти меня Господа ради и Пречистой Богородицы в свою отчину на Белоозеро.

– Легче мне, отец, всего лишиться, нежели отпустить от себя твою святыню. Так велико мое желание, ради которого я тебя и позвал. Что же до монастыря Пречистой Богородицы и начатого тобой дела, то знает Бог, что я постараюсь удовлетворить твой монастырь всем необходимым, – и не только я, но и дети мои, насколько будет у нас сил, будем ради Божией милости заботиться о доме Пречистой Богородицы. Ты о том не печалься нисколько, оставь это попечение моей душе. Одного только я у тебя прошу: ради Божией любви останься здесь с нами и возьмись исполнить желание моей души.

По сути, Ферапонт становится заложником княжеской воли. Однако парадокс этой ситуации заключается в том, что настоятельная просьба Андрея Дмитриевича исполнена искреннего, сердечного желания послужить Богу, а авторитет преподобного белозерского подвижника является для него непререкаемым, богоданным – следовательно, без участия старца устроение новой обители будет невозможно, и князь вынужден применить свою власть.

Читаем в «Житии и подвигах преподобного отца нашего Ферапонта»: «Видел святой, что князь непреклонен в своем решении и что невозможно ему ослушаться и оскорбить его, тем более что он умолял его Бога ради. И нехотя повиновался он его воле и сказал: “Воля Господня да будет”. Этими словами он всегда поучался, все возлагая на Бога и на Пречистую Богородицу. Князь же Андрей, услышав эти слова от святого, радости многой исполнился и благодарил Бога и Пречистую Богородицу и преподобного Ферапонта за покорность, что не ослушался мольбы его».

Показательными тут становятся слова «не ослушался мольбы его» – не приказа, не распоряжения, но именно мольбы, потому как, безусловно, князь понимал, что покорность преподобного есть не лукавое притворство загнанного в безвыходное положение «худого и грешного чернеца», но истинное смирение, которое, по словам преподобного Максима Исповедника, «освобождает человека от всякого греха, потому что оно отсекает страсти душевные и телесные».

В 1408 году, через 11 лет после основания Рождества Богородицы Белозерской обители, в Можайске, на берегу Москва-реки преподобным Ферапонтом был основан Рождества Богородицы Лужецкий (расположенный в пойменных лугах) монастырь, в котором в 1426 году он в возрасте 95 лет нашел свое последнее упокоение.

* * *

В тот первый приезд в Ферапонтово с посещением музея фресок Дионисия в Рождественском соборе монастыря, мне не повезло. Из-за сырости – всю последнюю неделю шли дожди – храм оказался закрыт.

Уже на выходе, в Святых вратах, меня задержал смотритель, и чтобы хоть как-то (по-своему разумению) скрасить разочарование редкого в такое ненастье посетителя завел со мной беседу – как водится, долгую и бессмысленную. И вот когда я уже собирался уходить, поблагодарив неожиданного собеседника, он вдруг поведал мне о «секретной экспедиции» (это были его слова), проведенной здесь после войны, которую он запомнил, будучи еще ребенком.

Почему именно эту историю мне тогда пришлось выслушать, сказать теперь уже невозможно.

А история была такова: в 1946 году в Московском Кремле начались ремонт и реставрация Успенского собора, который, как известно, был расписан Дионисием – автором фресок Рождественского собора Ферапонтова Белозерского монастыря. В то время бытовало мнение, что, работая на Севере, Дионисий пользовался натуральными красителями, полученными из местных цветных глин и камней, которыми изобиловали (и по сей день изобилуют) берега Бородавского озера. А посему комендатура Московского Кремля приняла решение организовать экспедицию – секретную, разумеется, – в Ферапонтово для сбора необходимых для реставрации собора природных красящих материалов.

Вот как ту поездку описал один из ее участников, фотограф Государственной центральной художественно-реставрационной мастерской Василий Робинов (его воспоминания я обнаружил много позже нашего разговора с ферапонтовским смотрителем): «При машине два водителя и два вооруженных красноармейца для охраны. Так как в послевоенные годы продукты выдавались по карточкам, то мы сдали свои продовольственные карточки и нам выдали продукты сухим пайком на десять дней… Создалась такая атмосфера, что война продолжается… Города объезжать, в населенных пунктах, в селах, деревнях не останавливаться, с населением не общаться. Полная секретность. Проехали стороной Ярославль, Рыбинск… Дальше наш путь лежал через Пошехонье к Вологде. Вот где мы хватили горя. Оказалось, что проселочная дорога, по которой решил ехать наш руководитель, совсем не приспособлена для езды на автомобиле, да еще на пятитонном, с грузом и девятью пассажирами. Нам все время попадались ручейки, овражки, канавки, через которые можно проехать по небольшим легким мостикам, но которые не были рассчитаны на проезд по ним на автомобиле, к тому же многие из них были полуразрушенными… Получалось так, что не мы ехали на машине, а большую часть пути ехала она на нас…

Утром, по команде, минуя Кириллов, направились по проселочной дороге в Ферапонтово. Дорога была неровная, бугристая, машину трясло, качало, сидеть было невозможно… Большую часть пути ехали лесом. И вдруг слева в прогалине между деревьев – сказочное видение… Невероятной красоты белые стены, башни, храмы, как дорогие жемчужины, рассыпаны на темно-зеленом фоне деревьев и травы с вкраплением золотисто-желтых драгоценных камней – растущих то там, то здесь подсолнухов. И все это отражается в воде озера. Такое можно увидеть только в сказке».

Сбор цветных глин и камней занял несколько дней. Видимо, этих взрослых людей в военной форме на берегах Бородавского озера и мог видеть юный в те годы смотритель Ферапонтова монастыря.

Василий Робинов вспоминал: «Наши нелегкие труды увенчались успехом. Мы собрали камешков и глин общим весом больше тонны. И такое богатство цветов, оттенков, тонов и полутонов!.. Глины соответствовали цветам: охристым, желто-золотистым, желто-коричневым и даже вишневым. А камешки были и коричневые, и серые, и желтые, и темно– и светло-зеленые, и серо-голубые. И еще много разных оттенков, всего в общей палитре не один десяток цветов и оттенков… И все это мы привезли в Москву, и художники-реставраторы их в полной мере использовали в своих работах».

Как водится, эта история со временем обросла многими легендарными и полумифическими подробностями. Особый же поворот она получила после выхода в 1954 году в издательстве «Искусство» монографии художника и искусствоведа Николая Чернышёва «Искусство фрески в Древней Руси: Материалы к изучению древнерусских фресок». Безгранично влюбленный в Русский Север и особенно в Ферапонтово, Николай Михайлович на страницах своей книги впервые предпринял аргументированную попытку доказать, что при росписи Рождественского собора великий Дионисий пользовался именно красками местного происхождения. Красивая теория неожиданно получила много сторонников из числа как искусствоведов, так и художников-реставраторов. При этом удивительным (даже необъяснимым) выглядит то обстоятельство, что «секретная экспедиция» в Ферапонтово 1946 года проводилась без каких-либо предварительных научных изысканий и опиралась исключительно на слухи о натуральных красителях, которые местные художники добывали по берегам Бородавского озера и речки Паски, и которые якобы применялись Дионисием.

Только к началу 80-х годов ХХ века, когда стало ясно, что роспись собора заняла не два года, как считалось раньше, а всего 34 дня (август – начало сентября 1502 года), к теории Чернышева возникло много претензий. Едва ли профессионал Дионисий мог позволить себе тратить время на поиск и изготовление красителей без какой-либо предварительной гарантии того, что это будут именно те цвета, которые ему нужны. Короткое северное лето, частые дожди, сырость, недостаток солнца и сухих дней предельно сжимали производственный процесс. Также следует понимать, что с Дионисием работала целая артель мастеров, его сыновья в том числе, где каждый выполнял только свой узкий круг задач. По сути, это было поточное производство, которое не терпело никаких неожиданностей.

Первыми начинали левкасчики, которые покрывали каменные стены храма грунтом – толстым слоем штукатурки или левкасом. Затем в работу вступал знаменщик (как правило, он возглавлял артель) – при помощи тонкой кисти он наносил на мокрую штукатурку («А как излевкасишь стену, то в тот же момент мастеру и знаменовати») контуры основных композиций, знаменовал их, а также намечал основные цветовые плоскости. За знаменщиком шли мастера, которые графили рисунок, то есть процарапывали его тонкой металлической иглой, чтобы во время работы он не осыпался или не был случайно затерт. И наконец, к созданной графье приступали живописцы. Здесь тоже существовала строгая профессиональная иерархия:

– лицевщики писали лики и обнаженное тело,

– долицевщики – ризы и облачения,

– палатники – архитектуру,

– травщики – пейзажи,

– уставщики выполняли надписи.

Также в артели обязательно были позолотчики и терщики красок.

За работой каждого следил знаменщик (Дионисий в нашем случае), он же поддерживал в артели строгую дисциплину.

Касательно красок, которыми пользовались мастера, очень точно в своей статье «Краски Дионисия: легенда и действительность» сказала художник-реставратор высшей квалификации, искусствовед, главный реставратор фресок Дионисия в соборе Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря Ольга Владимировна Лелекова (1932–2015): «На самом деле мастера либо работали своими купленными заранее красками, за что им особо платил заказчик, либо пользовались красками заказчика, предоставленными художнику по его списку… Любую краску можно было купить не только в крупных городах, но и в Кириллове, и в Белозерске. А в XVII веке за мастерами, которые расписывали Успенский собор в Кирилловом монастыре, посылали специальные подводы, на которых те везли все необходимое для работы – краски, кисти, даже ветошь».

«Многолетнее упорное желание считать росписи Дионисия созданными из местных материалов вполне объяснимо, – читаем у Ольги Владимировны, – Возникающий при этом образ средневекового художника становится созвучен “былинно-песенному” представлению о русском искусстве, где иконопись, а тем более стенная роспись, возводятся в совершенно особый вид искусства, ни на что не похожий. И картина, которая рисует художника Дионисия собирающего камешки для красок на берегу северного озера, становится как бы частью фольклора. Однако образ этот недостоверный, и сожалеть об этом необязательно. Художественный гений Дионисия неоспорим и без поэтических обобщений, в котором не нуждались его современники-европейцы – Леонардо да Винчи, Джакомо Беллини, Гольбейн Старший, Лукас Кранах…»

* * *

До автобуса на Кириллов оставался еще час.

От Святых ворот монастыря я спустился к озеру, по берегам которого и залегали те самые загадочные разноцветные камешки. Попытался представить себе, как все тут выглядело в начале XVI века…

Да так же все и выглядело. Разве что не было рукотворного каменного островка, насыпанного здесь во времена патриарха Никона, который находился в Ферапонтовом монастыре в заточении после лишения сана. К моменту его пребывания в обители фрескам Дионисия было уже более 160 лет, целая вечность по меркам человеческой жизни, а самому монастырю и того более – 260 с лишним лет.

Эпохи сменяли и сменяют друг друга, и здесь, на берегу Бородавского озера, кажется, что времени нет.

Но это не так, оно есть, и оно уходит…

До отправления рейсового автобуса осталось полчаса, и надо было идти на остановку. Пока дошел до трассы Вологда-Медвежьегорск уже почти совсем стемнело, а дождь так и не случился. Обошел все-таки фронт стороной Ферапонтово, помиловал, как и тогда, пять столетий назад, когда выдался сухой август, и роспись по мокрой штукатурке в Рождественском соборе быстро просохла и «схватилась» на века.

Вот и выхватили в темноте остановку фары автобуса. Пришел по расписанию, однако. Сели, поехали, пассажиров было немного об эту пору. До Кириллова было минут двадцать пути.

Глава четвертая

Наследие преподобного Кирилла

Устав преподобного Кирилла – Образ Кирилла Белозерского – Его послания – «Невидимая брань» игумена – Ф. М. Достоевский – Чудеса преподобного – Ю. М. Нагибин – Личины гнева и ярости – Нилова пустынь

Пространное житие преподобного Кирилла Белозерского достаточно подробно описывает жизнь пустынника после ухода на Бородавское озеро его спостника и сокелейника Ферапонта.

Являясь духовным питомцем и собеседником святого Сергия Радонежского, Кирилл переносит заветы великого старца сначала в свою убогую «кущу», а затем и в свой монастырь. Причем следует наставлениям Сергия буквально и бескомпромиссно – как мы помним, требовательность к самому себе «паче инех», граничащая с суровостью, была чертой его характера.

Отец Иоанн Кологривов пишет: «Устав, введенный Кириллом в его монастыре, был киновийским (общежительным. – М. Г.) уставом, таким, каким его желал преп. Сергий, но может быть еще более строгим. Кириллов монастырь должен был стать школой послушания и бедности, самоотречения и братской любви, местом уединения, молчания, молитвы и труда».

Известно, что преподобный никому не отказывал в приеме в свою обитель, но буквально с первых же дней нахождения в монастыре ставил послушника или инока перед фактом строжайшей дисциплины, где все совершалось по уставу, истово и притом в молчании.

«Вот вам устав; хотите во всей точности исполнять его живите у меня, не хотите исполнять его, идите вон», – цитирует преподобного Кирилла Е. Е. Голубинский и далее пишет: «Он ввел в монастыре общежитие нисколько не ослабленное и не облегченное, но строгое и безусловное, так чтобы никто из монахов не имел в келье совершенно ничего своего, со включением и самой воды для питья и за исключением лишь книг для душевного назидания и икон для молитвы. Он ввел в монастыре те отеческие порядки, чтобы монахи, предавшие себя в его руководство, не имели от него – игумена совершенно никаких тайных дел и помыслов, и чтобы он мог надзирать над ними и печься о них так сказать в каждом их шаге и в каждой их мысли (запрещение писать и принимать письмо без ведома его – игумена и запрещение принимать поминки или гостинцы; запрещение хмельного пития). Относительно выхода монахов из монастыря, относительно келейного провождения ими своего времени и относительно внешней чинности их поведения в церкви, в трапезе (строго о ненарушимости поста) и во время общих работ были также введены преп. Кириллом самые строгие правила, взятые из наиболее строгих отеческих уставов».

Так, в храме у каждого было свое место. Богослужение совершалось полным чином, благоговейно и вдумчиво. На службе было недозволительно сидеть или даже прислоняться к стене, и сам Кирилл, которому было уже за 80, всем служил примером в том. Пахомий Логофет сообщает, что на молитве «нози у него яко столпие» были.

Из жития преподобного: «В церкви (на службах) никому ни с кем не разговаривать и никому не исходить из церкви прежде окончания (служб), но всякому пребывать на (церковных) славословиях в своем установленном чине (при отправлении своих, назначенных, обязанностей); также чтобы к Евангелию и святым иконам (для целования) подходили, соблюдая старшинство, дабы не происходило (при сем) беспорядка».

Уставной распорядок царил и в трапезной. Как и в храме, тут у каждого было свое определенное место, никто не смел празднословить, но лишь слушать чтение житий святых, чья память праздновалась в данный день. Еще из жития преподобного: «Вставая от трапезы, отходили в свои кельи, в молчании благодаря Бога и не уклоняясь на какие-нибудь беседы и не заходя по дороге из трапезы в чужие кельи, кроме великой какой-нибудь нужды».

При этом преподобный изрядно помышлял и об «утешении» братии, поддерживал болящих или изнемогших от непосильных трудов. Например, он любил посещать поварню, где, памятуя о своих трудах в поварне Симонова монастыря, наставлял и ободрял поваров, прекрасно зная по собственному опыту, что это было одно из самых тяжелых монастырских послушаний.

Пахомий Логофет пишет: «Что касается до меду или другого (хмельного) пития, от которых пьянство (которые производят опьянение), то отнюдь не повелевал быть в монастыре, и таким образом посредством этого устава блаженный отрезал змиеву главу пьянства и совершенно исторг его корень, и уставил, чтобы не только при его жизни не было в монастыре меду или другого пьянственного пития, но и особенно по его преставлении». Известно, что эта часть Кириллова устава, была позже перенесена и в Соловецкий монастырь.

«О наказаниях, налагаемых игуменом, мы не слышим. По-видимому, духовный авторитет Кирилла был достаточен и непререкаем. Не суровость, но уставность – вот что отличает жизнь в монастыре св. Кирилла», – читаем в «Очерках по истории русской святости» отца Иоанна Кологривова.

Сам внешний вид преподобного старца свидетельствовал о его истинном нестяжательстве и нищелюбии – подобно Сергию, он ходил в «разодранной и многошвенной рясе», безропотно брался за самую тяжелую работу, которой в монастыре в то время было предостаточно, последним входил в трапезную и первым покидал ее.

В Кирилловом монастыре монахам было запрещено ходить к мирянам за милостыней, в кельях им не разрешалось иметь ничего для своего личного пользования. Пахомий Логофет так комментирует эти установления преподобного Кирилла Белозерского: «Когда случались в монастыре какие-нибудь недостатки, а братия просили святого послать к каким-нибудь христолюбцам, чтобы просить у них нужного братиям: то он не допускал этого, говоря: если Бог и Пречистая забудут нас на месте сем, то напрасно мы и живем (потому, очевидно, живем недостойным образом), и таким образом утешал братий и учил их не просить милостыни у мирских».

И далее: «Если кто чувствовал жажду, то шел в трапезу и там с благословением утолял ее; хлеба же или воды, или другого чего такового (ни у кого) в келье ни под каким видом не обреталось, за исключением воды для умывания рук, и если случалось, что кто-нибудь приходил в келью к кому-нибудь из братий, то ничего не видел в кельи кроме икон и книг. Таким образом (братия) свободны были от всего (от всяких забот), имея одно только попечение, чтобы превосходить друг друга любовию и смирением и как можно ранее приходить (в церковь) на пение. Также и на работы монастырские, если какие когда случались, отходили со страхом Божиим и совершали их, работая не как человекам, но как Богу или как бы стоя пред Богом, и не было между ними празднословия или разузнавания и пересказывания мирских вестей, но каждый из них в молчании соблюдал свое любомудрие, а если кто хотел и говорить, то ничего иного, как (что-либо) от Писания на пользу прочим братиям, в особенности не знающим Писания».

Можно предположить, что не все насельники монастыря были способны выдержать такие условия жизни, потому что даже в те времена истовой веры далеко не все были отмечены даром настоящего, ревностного пустынножительства. Многие уходили. Но многие и оставались…

Перечислим наиболее известных постриженников Успенского Кириллова Белозерского монастыря, ставших впоследствии основателями крупнейших и известнейших обителей Русской Фиваиды:

Преподобный Савватий Соловецкий,

Преподобные Иннокентий (Охлябинин) и Корнилий Комельский,

Преподобный Мартиниан Белозерский,

Преподобный Александр Ошевенский,

Преподобный Нил Сорский.

В этом списке также следует назвать таких известных духовных писателей, как Герман Пустынник и игумен Паисий Ярославов (по другой версии, Паисий был пострижен в монашество в Спасо-Каменном монастыре).

С Кирилло-Белозерским монастырем самым тесным образом был связан преподобный Дионисий Глушицкий, постриженник Спасо-Каменной обители на Кубенском озере, иконописец, создатель прижизненного образа Кирилла. Эта икона абсолютно уникальна по той причине, что является единственным русским иконописным образом XV века, имеющим портретное сходство с изображенным святым. На золотом фоне написан невысокий, сутулый старец, завернутый в черную мантию. Его большая, украшенная пышной бородой голова кажется несоразмареным продолжением его почти детского, спеленутого тела. Выразительно нарисовано лицо Кирилла – круглое, простое, совершенно спокойное, его оживляют и придают ему гармоничной энергии лишь глаза – пронзительные и строгие, немного смещенные к оси скул, неотрывно смотрящие на зрителя. Видимо, именно так преподобный Кирилл смотрел на Дионисия, который писал его портрет, на иноков своего монастыря или на вкладчиков и благоустроителей своей обители – взглядом ровным, немигающим, исполненным внутренней силы и достоинства, абсолютного смирения и искренней доброты.

Известно, что в своих настоятельских трудах Кирилл находил время и для литературного творчества – писал послания, духовные грамоты, стихи.

Об этом следует сказать особо.

Пафос учительства и духовного окормления не только своих иноков, но и мужей государевых был свойствен многим подвижникам Русской Церкви. Начало тому было положено преподобным Сергием Радонежским, и Кирилл Белозерский, во всем подражавший своему великому учителю и собеседнику, не стал исключением. Естественно, что стиль его посланий и грамот во многом отражал его натуру – непреклонную и строгую.

Е. Е. Голубинский пишет: «Истинный монах всего менее должен быть человекоугодником и его учительное слово всего менее должно быть гнилым и льстивым. От преп. Кирилла сохранились до настоящего времени три учительные послания к князьям, бывших его почитателями и благодетелями его монастыря, и послания эти доказывают, что он поучал так, как подобает истинному монаху, – с необиновением и дерзновением».

Интересно в этой связи процитировать «Послание Кирилла Чудотворца к князю Андрею Дмитриевичу»: «Ты, господин, следи внимательно, чтобы корчмы в твоей отчине не было, потому что, господин, великая от нее пагуба душам: христиане, господин, пропиваются, и души гибнут… Также, господин, и разбоя и воровства в твоей отчине пусть бы не было. И если не уймутся преступники делать свое злое дело, то ты вели их наказывать своим наказанием, – чего будут достойны. Также, господин, унимай подвластных тебе людей от скверных слов и от ругани, потому что все это прогневляет Бога. И если, господин, не постараешься ты все это исправить, то все это Он тебе взыщет, потому что властителем над своими людьми ты от Бога поставлен… А от упивания вы бы воздерживались, и милостыню по мере силы давали, потому что, господин, поститься вы не можете, а молиться ленитесь: так вместо этого вам милостыня ваш недостаток восполнит… В церкви стоя, разговоров не веди и не говори, господин, никакого праздного слова. И если видишь кого-нибудь из своих вельмож или из простых людей беседующим в церкви, так ты, господин, возбраняй. Потому что, господин, все это прогневляет Бога. И ты, господин князь Андрей, во всем это будь внимателен к себе, потому что ты есть глава и властитель, поставленный от Бога находящимся под тобой христианам».

Нельзя не обратить внимание на достаточно жесткий нравоучительный тон преподобного, разговаривающего с князем строго и откровенно. Кирилл, разумеется, соблюдает правила придворного этикета, но при этом не стесняется в резких выражениях. «Господин, поститься вы не можете, а молиться ленитесь», – это по тем временам звучит как приговор. Едва ли кто-то, кроме преподобного, мог так разговаривать с можайским князем – тем самым, который насильно перевез к себе Ферапонта Белозерского. Авторитет игумена Кирилла был столь высок, а учительское его слово столь непререкаемо, что даже у князей и вельмож не возникало мысли перечить старцу или, не дай Бог, озлобляться на него.

Тон преподобного можно назвать отеческим, «ибо кого любит Господь, того наказывает и благоволит к тому, как отец к сыну своему» (Ефрем Сирин, Притч. 3:12). В его словах нет ни высокомерия, ни надменного дидактизма, ни желания оскорбить, но лишь душевный трепет и печаль за подопечного, подверженного по неведению и слабости своей многим обольщениям началозлобного демона. «Сатана для обольщения нашего преобразуется иногда в Ангела света; причём обещает, что, если, пад, поклонишься ему, то даст тебе такое и такое дарование, или восхитит тебя, как новаго Илию, на небо, на огненной колеснице. И бывало, что принимавшие это с верою уклонялись от истины и впадали в умоповреждение» (преп. Нил Синайский).

Стараясь всячески укрепить себя в первую очередь, преподобный неустанно читает Священное Писание, а также перекладывает некоторые его пассажи и фразы на поэтический лад, переосмысляет их, в своем роде присваивает себе Божественные глаголы, пропуская через сердце, проживая их таким образом.

Приведем примеры некоторых таких переложений.

«И будет одно стадо и один Пастырь», – читаем у Святого Евангелиста Иоанна (Ин. 10:16).

Преподобный Кирилл так понимает эти слова:

Едина вера

И стояние едино,

Едино приношение,

Приносящее Святых Тайн,

Тело и кровь Христову,

Ибо хлеб совершенен

И вино,

И вода.

«Поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые, дорожа временем, потому что дни лукавы», – сказано у Апостола Павла в Послании к ефесянам (Ефес 5:16).

Преподобный Кирилл Белозерский:

Искупи смиренномудрием

И долготерпением

Время гнева

На пользу себе

Время бесчестия пришло.

Беззлобием искупи его.

И всякая кривда,

Если захотим, на пользу нам будет.

А вот пример самостоятельного стихотворного сочинения, которое тоже предположительно написано белозерским старцем:

Здесь страх, здесь скорбь, здесь беда великая:

В распятии Христовом сей круг явлен,

Этим годом он нам явился,

В нем чаем всемирное Твое пришествие.

О, Владыко!

Умножилось беззаконие на земле.

Пощади нас!

О, Владыко!

Исполнь небо и землю славы Твоей,

Пощади нас!

Благословен грядый во имя Господне,

Пощади нас!

Блюдите себя в разуме, ибо известно,

О, братья, кто желает быть в то время:

Избегая убегай невежд и неверия!

Были и при нас Измаилы (неверные. – М. Г)

Здесь и до того момента, и всегда.

При чтении этих строк личность автора предстает перед нами в совершенно неожиданном свете – он философичен и эмоционален до неистовства, за его милостивым и сокрушенным образом (каким его написал Дионисий Глушицкий) скрывается натура мощная, богатырская, прошедшая через многие испытания, искушенная в битве со страстями, но при этом, по словам самого преподобного, грешная и недостойная. В чем заключена ее (натуры) греховность и недостоинство знает только сам преподобный Кирилл. Проведя всю свою жизнь в монастырских стенах, он вслед за Святыми Отцами может повторять абсолютно ответственно:

«Точно два во мне ума: один добрый, он следует всему прекрасному, а другой худший, он следует худому. Один ум идет к свету и готов покоряться Христу; а другой – ум плоти и крови – влечется во мрак и согласен отдаться в плен велиару» (свт. Григорий Богослов).

«У нас брань не с видимыми людьми, от которых, осмотревшись, можно привести себя в безопасность. Воюющие с нами невидимы. Потому и опасность велика нерадивым, а победителям велико воздаяние» (преп. Ефрем Сирин).

Эта метафизическая раздвоенность и есть главная цель «невидимой брани» Кирилла, вступая в которую, он, как и всякий христианин, содействует и соединяется с Богом, потому как без подобного сотрудничества победа над врагом спасения невозможна.

В. Н. Лосский в своем «Очерке мистического богословия Восточной Церкви» таким образом рассуждает на эту тему: «Итак, вся тварь призвана к совершенному соединению с Богом, которое совершается “синергией”, взаимодействием воли тварных существ и идей-волений Божественных. У Дионисия (святой Дионисий Ареопагит, мыслитель, богослов, первый епископ Афин, принявший мученичество около 96 года. – М. Г.) “творение” так сближено с “обожением”, что мы с трудом можем отличить первозданное состояние твари от ее конечной цели – соединения с Богом. Впрочем, если это соединение предполагает, по Дионисию, “взаимодействие” и согласованность воль, а значит – свободу, то первозданное состояние тварного космоса можно воспринимать как неустойчивое совершенство, в котором полнота соединения не была еще достигнута и в котором тварь должна была возрастать в любви, чтобы полностью исполнить Божественное о ней смотрение».

«Неустойчивое совершенство» и «возрастание в любви» – пожалуй, ключевые понятия, определяющие дихотомию личности отшельника, который чем более удаляется от мира, тем ниже спускается по лестнице – лествице преподобного Иоанна Лествичника (см. главу вторую этой книги), – все дальше уходя от страсти к немятежности. Пожалуй, столь многозначный и сложный образ едва ли может быть создан в светской литературе хотя бы по той причине, что многое, если не все в нем абсолютно прикровенно, таинственно, сакрально и не лежит на поверхности, не выпячивается, не может быть предметом всеобщего обозрения.

Конечно, читатель тут может возразить – а как же старец Зосима из «Братьев Карамазовых», нарисованный Ф. М. Достоевским столь проникновенно и чутко (чуткость в данном случае следует понимать, как невротическую чувственность самого автора)?

«Это был невысокий сгорбленный человечек с очень слабыми ногами, всего только шестидесяти пяти лет, но казавшийся от болезни гораздо старше, по крайней мере лет на десять. Всё лицо его, впрочем, очень сухенькое, было усеяно мелкими морщинками, особенно было много их около глаз. Глаза же были небольшие, из светлых, быстрые и блестящие, вроде как бы две блестящие точки. Седенькие волосики сохранились лишь на висках, бородка была крошечная и реденькая, клином, а губы, часто усмехавшиеся, – тоненькие, как две бечевочки. Нос не то чтобы длинный, а востренький, точно у птички», – читаем у Федора Михайловича. Художественные детали чрезвычайно ярки – «очень слабые ноги», «глаза – две блестящие точки», «бородка крошечная», «губы как две бечевочки», «нос точно у птички». Внешняя маска завораживает, бесспорно. Но что таится за ней? Сие есть тайна за семью печатями, о которой писатель, а вслед за ним и читатель может только догадываться, дорисовывать, додумывать, невольно впадая в своего рода эскапизм, в инореальность некоего «былинно-песенного», по словам О. В. Лелековой, монашеского бытования, не имеющего, впрочем, с реальным отшельничеством ничего общего.

Последние дни 90-летнего Кирилла Белозерского в основанном им монастыре были исполнены эпического драматизма, в полной мере вместив в себя и «неустойчивое совершенство» и «возрастание в любви», и мужественную крепость пастыря и «тьму недоумения».

Читаем в «Наставлении преподобного отца нашего Кирилла братии, живущей в обители Пресвятой Богородицы, славного Ее Успения»: «Я, грешный и смиренный игумен Кирилл, вижу, что постигла меня старость. Впал я в частые и различные болезни, которым и ныне подвержен, человеколюбиво Богом наказываемый, как то и ныне вижу, и понимаю, что ничего другого они мне не предвещают, кроме смерти и Страшного Спасова суда в будущем веке. И оттого во мне смутилось сердце мое по причине страшного исхода, и страх смертный напал на меня. Боязнь и трепет перед Страшным судищем пришли ко мне, и покрыла меня тьма недоумения. И что сделать, не знаю. Но возложу, как говорит пророк, печаль свою на Господа: пусть Он сделает со мной, как Он хочет, ибо хочет Он, чтобы все люди спаслись и в разум истинный пришли…»

Далее Кирилл обращается к иеромонаху Иннокентию, которого поставил на игуменство, и всей братии с такими словами: «А кто не захочет по моему убогому образу жизни жить в монастыре том и вздумает что-либо из общежительного чина разорить и игумену не повиноваться, о том я тебя, своего господина и духовного моего сына, благословляю и со слезами молю: да не попустишь ты этому так быть, но ропщущих и раскольников, кто не захочет игумену повиноваться и по моему убогому образу жизни жить, прочь из монастыря изгоняй, чтобы остальная братия страх имела».

Пахомий Логофет (Серб) так комментирует эти слова преподобного: «И когда блаженный Кирилл увидел, что изнемогает от старости, и различные болезни часто на него нападают, ничего иного не предвещая, кроме прихода смерти, решил написать благочестивому князю Андрею Дмитриевичу свое последнее послание ради большего утверждения общего жития. Ибо сильно желал и беспокоился он, чтобы ничего не разорилось в общем житии, – как при его жизни, но так и гораздо больше после его смерти… И никакой печали он не имел, но скорее веселился, надеясь на будущее. Об одном только имел он попечение и молился: да не будет ничто нарушено из правил общежития и да не возникнут среди братии раздоры или свары. О том же заботился он, и будучи здоров… И затем, когда приблизился час отхода его к Господу, все братья приходили к нему и целовали его со слезами, прося последнего благословения. А он, как чадолюбивый отец, всех целовал, ко всем выказывал любовь, всем последнее благословение оставлял и сам у всех прощения просил».

Святой старец скончался в 1427 году и был похоронен к югу от алтаря деревянного еще в ту пору Успенского собора. Впоследствии на этом месте была возведена часовня, и, по словам Пахомия Логофета, многие приходили «к гробу блаженного Кирилла».

Важной частью любого жития угодника Божия является непременное перечисление чудес, которые совершил подвижник при жизни, или которые произошли уже после его праведной кончины. Исключением не стало и «Житие и подвиги преподобного отца нашего игумена Кирилла, поставившего на Белоозере преславный монастырь Пречистой Владычицы нашей Богородицы, славного Ея Успения, и в нем общежитие составившего».

Приведем лишь некоторые рассказы о чудесах, которые произошли на могиле святого.

Так, Пахомий Логофет (Серб) сообщает: «Придя в монастырь, женщина, имевшая слепой глаз, от всех тайком по заутрени пошла в гробницу, где находится гроб святого Кирилла, и начала со слезами молиться. И спустя какое-то время в молитве вдруг слышит будто сильный гром, раздавшийся от гроба блаженного Кирилла, и ей показалось, что он прошел сквозь ее уши и коснулся ее слепого глаза. И она от страха и грома упала на землю, как мертвая, и долго лежала, потрясенная происшедшим. И своей рукой она трогала слепой глаз, и, закрыв рукой здоровый глаз, проверяла, видит ли что-нибудь слепым глазом. И увидев сама, что помиловал ее Бог молитвами святого Кирилла, обрадовалась…

Сын некоего боярина Петра, по имени Василий, оказался во власти беса и потому сошел с ума. И во многих чудовищных и страшных видениях являлись ему бесы и стращали его смертью. Пришел он в монастырь блаженного Кирилла и побыл у гроба святого, а когда настала ночь, пошел и он в трапезную, надеясь там получить некоторое облегчение в страданиях. Но и там тоже много бед претерпел он от бесов: во многих различных страшных видениях они являлись ему. И тяжело от них страдая, погрузился он словно в легкий сон и как живого увидел блаженного Кирилла, пришедшего в светлых ризах. И от одного только вида святого бесы тут же пропали. Василий встал после видения и понял, что он здоров, как будто вовсе не болел, и обрадовался».

На первый взгляд эти эпизоды могут показаться вполне рядовыми, даже проходными, но при более внимательном чтении жития святого приходишь к выводу, что исцеление бесноватых, душевно больных, страдающих корчами и припадками, слепых и немотствующих, как при жизни Кирилла, так и после его смерти было едва ли не основным полем его духовного врачевания.

«Привели к святому одного человека по имени Федор, тяжело страдающего от нечистого беса».

«Некий человек по имени Афанасий был правителем волости, называемой Сяма. И случилось, что этот Афанасий заболел тяжелой болезнью: все члены его расслабились, и он совсем не мог шевельнуться».

«Пришла княгиня Карголомская, слепая, не видевшая долгое время, и попросила святого помолиться о ней».

«Однажды, с наступлением праздника святых Богоявлений, принесли в монастырь некоего одолеваемого болезнью человека».

«И когда больной лежал вне монастыря, из уст его и ноздрей текла кровавая пена… святой помолился о нем, после этого человек выздоровел от своей болезни».

Можно утверждать, что духовные и физические страдания людей преподобный Кирилл пропускал через себя, видя в каждом из недужных пострадавшего вольно или невольно от дьявольских козней и не нашедшего в себе сил справиться с ними. В большинстве случаев речь идет об осмыслении страдальцем своего недуга, об искреннем его раскаянии в нечестивых и неблаговидных делах своих, приведших в результате к болезни. Святой старец в каждом конкретном случае, становясь врачом, проникает в самые недра подсознания своего пациента, молитвой ограждает себя и больного от немыслимых страхований, «многих чудовищных и страшных видений», пережить которые и не сойти с ума от которых можно лишь имея крепкую веру, которая, по мысли преподобного Антония Великого, «возвещается от Бога».

Говоря об этом роде деятельности белозерского игумена, становится понятной (хотя бы отчасти) та сторона жизни монаха Северной Фиваиды, которую еще Отцы Древней Церкви именовали стоянием в вере, когда нет места сомневающемуся и ропщущему, и вовсе не «дикая пустыня», дремучие леса, непроходимые болота и мрачные скалы укрепляют демонов против отшельника и приходящих к нему мирян, но бесплодие и теплохладность души человеческой.

* * *

«Анна думала о монастыре, но почему-то не ждала, что увидит его, да еще так близко. Ей казалось, что монастырь находится в глубине острова, в лесном окружении, а он стоял на самом берегу, на другой от пристани стороне. Его кремль спускался к воде, лижущей подножие крепостной стены, а собор, службы и жилые постройки расположились на взлобке. Анна видела колокольню с темными немыми дырами там, где прежде благовестили колокола, храм с порушенным возглавием, длинное здание под новой железной крышей и живыми окнами, еще какие-то постройки, то ли восстановленные, то ли заново возведенные; потом открылся край двора с развешанным для просушки бельем, почему-то не снятым на ночь, с гаражом и сараями, перевернутой вверх колесами тачкой, ржавым воротом и поверженным опорным столбом», – эти строки из рассказа Ю. М. Нагибина «Терпение», опубликованного в 1987 году, человеку, в середине – конце восьмидесятых путешествующему (тогда слово паломничество еще не было в ходу) по заброшенным монастырям и храмам, говорили о многом. Другое дело, что, может быть, впервые, описывая вымышленный остров Богояр (на самом деле остров Валаам на Ладоге), Юрий Маркович нарисовал и тех, кто населял эти забытые Богом руины – «живые души, заключенные в обрубленные, искалеченные, беспомощные тела… впрочем, как оказалось, не столь уж и беспомощные».

Именно в те годы, когда поездки в белозерские пределы у автора этих строк стали регулярными, тема, затронутая Нагибиным и столь поразившая воображение, получила свое развитие. Ведь прочитать это одно, а увидеть своими глазами – совсем другое!

Революционные события ХХ столетия в России не только перевернули и разрушили многовековой быт Северной Фиваиды, но и во многом сломали сознание северного человека, которое и без того, как мы уже знаем из житий белозерских подвижников, было подвержено многим искушениям и тяготам, а посему требовало постоянного духовного врачевания и поддержки.

Старцы и монахи и были теми духовными целителями. Однако после 1917 года подобная практика духовного врачевания прекратила свое существование, она была попросту запрещена, как проявление «мелкобуржуазного и поповского мракобесия». Волна немыслимых прежде метаморфоз и пертурбаций, граничивших с безумием, накрыла Русскую Фиваиду.

Из переписки братьев Ивана Ивановича и Александра Ивановича Бриллантовых, богословов, историков, белозерских краеведов, обитателей Цыпина, что близ Ферапонтова:

«Неделю тому назад в Зайцеве умер скоропостижно, отхлестав жену вожжами, один коммунист. “Товарищи” из Кириллова устроили ему гражданские похороны с музыкой и атеистическими речами на могиле. Похоронили его у монастыря около сушила, близ дороги. Монастырских заставили в трапезе приготовить мясной обед. В трапезе играла музыка и был митинг, на котором предложили монахиням сделаться коммунистами не по имени только, а и на деле, снять иконы, выбрать новую начальницу из послушниц, ходить на спектакли. Монахини ответили отказом» (29 ноября/12 декабря 1920 г.).

«В Кириллове ограбили все ризницы, сняли оклады и венцы с икон и увезена даже серебряная рака преподобного Кирилла… В Кирилловском соборе дьяк Михаил вдруг вышел из себя, обозвав членов комиссии грабителями, заявив, что расстрела не боится. Недолго спустя его арестовали, увезли в Череповец и, по слухам, присудили к 3 годам принудительных работ» (12/25 июня 1922 г.).

«Епископ Тихон, больной и запуганный до нервных припадков (он сидел в тюрьме в Череповце), предложил духовенству подписать… резолюцию с порицанием патриарха Тихона» (12/25 сентября 1922 г.).

«Архимандрит Анастасий сильно оскандалился. Его заметили вечером с 2 пудовыми мешками на спине, которые он тащил из братских кладовых. Он был арестован и посажен в тюрьму» (4/17 мая 1923 г.).

«Монахам Кириллова монастыря запрещено было ходить с иконой, а недавно и самый монастырь закрыт… и богослужение в нем прекращено» (10/23 октября 1924 г.).

«Нилову пустынь отдали в распоряжение исправдома и населили арестантами. Монахам предоставили полуразрушенный скит» (13/26 апреля 1925 г.).

Воровство и пьянство, рукоприкладство и разврат, смертоубийство и богохульство приключались в этих краях и раньше, но в монастырях и на приходах были духовные врачи, о которых преподобный Иоанн Лествиник писал так: «Духовный врач должен совершенно совлечься и самых страстей, дабы мог он при случае притворно показывать какую-либо из них, и особенно гнев. Если же он совершенно не отринул страсти, то не возможет бесстрастно принимать на себя их личины».

Теперь личины гнева и безразличия, ярости и любострастия, смирения и коварства на себя примеряли рядовые советские граждане. Может быть, по этой причине количество ПНИ (психоневрологических интернатов), расположенных в закрытых и заброшенных монастырях Северной Фиваиды, с конца 1920-х – начала 1930-х годов начинает расти. Перечислим наиболее известные из них (возвращены Церкви совсем недавно): Нило Сорская пустынь в Кирилловском районе, Александров Куштский, Дионисиев Глушицкий, Корнилиев Комельский монастыри в Сокольском районе, Мефодиев Пешношский монастырь в Дмитровском районе, Красногорский Богородицкий на Пинеге монастырь в Архангельской области.

До Нило-Сорской пустыни мне удалось добраться только весной 1990 года. К тому времени уже были прочитаны воспоминания С. П. Шевырева об этой уединенной обители: «Дико, пустынно и мрачно то место, где Нилом был основан скит. Почва ровная, но болотистая, кругом лес, скорее хвойный, чем лиственный… Трудно отыскать место более уединенное, чем эта пустыня».

Поскольку день выдался холодный и дождливый, то воспоминания Степана Петровича 140-летней с лишним давности ожили совершенно. Более того, представилась местность, которую в конце XV века увидел пришедший сюда из Кириллова монастыря преподобный Нил.

Ничего не изменилось – то же низкое небо, то же редколесье, та же речка Сора, те же заболоченные пойменные луга.

И в то же время – все изменилось! – с 1927 по 1930 год в Ниловой пустыни располагалась тюрьма ОГПУ, с 1930 по 1961 год – районный инвалидный дом, а с 1961 года – Вологодское областное социальное учреждение ПНИ закрытого типа.

Бараки, кривые заборы, куча угля у чумазой котельной, залитые черной водой огороды, проржавевшая техника вдоль разбитой кривой дороги, «кладбище дураков» за поселком.

– Откуда название такое?

– Там психов из интерната хоронят, – обстоятельно доложил мальчик лет двенадцати, – без имен, по номерам хоронят.

– Понятно. А внутрь монастыря можно зайти?

– Какого еще монастыря? – недоумевает мой собеседник.

– Вот этого, – указываю на Нилову пустынь.

– Так это интернат.

– Хорошо, внутрь интерната можно зайти?

– Через главный вход нельзя, а у котельной можно, там калитка, – говорит пацан со знанием дела и указывает на привязанную к земле тросами стальную трубу, торчащую в небо. И добавляет с улыбкой: – Вы не бойтесь, они смирные, мы им иногда конфеты носим.

– Я и не боюсь.

– Все боятся, – звучит в ответ.

Квадратный в плане периметр пустыни наглухо запечатан толстыми низкими стенами, перестроенными в больничные корпуса. По углам башенки, обитые почерневшим тесом.

Окна тут слепые – ни просветов тебе, ни прогалин – давят проржавевшим кровельным железом крыши.

Тянется теплотрасса, обернутая стекловатой, и пробирается наружу сквозь пробитую в кирпичной кладке стены дыру. Греет в холодное время года, надо думать.

На врытых в землю скамейках тут сидят люди, кто в ватниках, кто в бушлатах, кто в кирзовых сапогах, кто в резиновых. Болтают ногами, переговариваются вполголоса, но, увидев меня, затихают.

Кланяются настороженно – здороваются, значит.

Кланяюсь в ответ.

Некоторые на скамейках спят, нахлобучив себе на голову воротник или капюшон, сооруженный из мешка.

Посреди двора, рядом с тем, что осталось от собора, давно превращенного в столовую, стоит пустой постамент.

– Ленин!

Оборачиваюсь, рядом со мной стоит молодой лопоухий парень и тянет вперед правую руку в знаменитом жесте вождя, указывая на бывшую надвратную Покровскую церковь – святые ворота пустыни.

– А может, Сталин?

– Нет! – парень выглядит решительным и, не опуская руку, повторяет, – Ленин!

– Ну хорошо, Ленин так Ленин, – отвечаю.

– Упал, – сокрушенно констатирует парень, – и разбился.

– Совсем разбился?

– На кусочки!

– Жалко.

– Еще как жалко, на мелкие кусочки, на малюсенькие разлетелся, вот на такие, – парень, наконец, опускает руку, пытаясь показать величину останков гипсового Ленина, а затем прибавляет едва слышно. – Мы его выбросили вон туда.

– Понятно.

– Он хороший был… дай закурить.

Смена темы разговора выглядит неожиданной и ожидаемой одновременно, ведь посторонний в подобного рода местах всегда выглядит источником благ того мира, который находится за глухой интернатовской стеной.

– Не курю.

Не говоря больше ни слова, парень разворачивается на месте кругом и строевым шагом направляется к беседке, в которой сидят такие же, как он, люди в телогрейках и что-то бурно обсуждают, уже не обращая на меня никакого внимания.

Известно, что в конце XIX века Нило-Сорскую пустынь посетил Илья Федорович Тюменев (1856–1927), писатель, путешественник, художник, который оставил зарисовки обители, а также схематический план пустыни и ее окрестностей – двух, ныне не существующих скитов Успенского и Предтеченского.

По этому-то плану и набрел я на место Успенского скита (там сохранился пруд, по нему и нашел). А на юго-восток в сторону Кирилловской дороги некогда находился скит Предтеченский, где иеросхимонахом Нилом (Прихудайловым), настоятелем Нило-Сорской Сретенской пустыни (1801–1870), была поставлена часовня Голгофа.

Сейчас там ничего нет, только густой лес да местная лесопилка.

Глава пятая

Мартиниан Белозерский

Преподобный Мартиниан Белозерский – Алексий Павлов – Пострижение Михаила Стомонахова во иночество – Жизнь в монастыре – Уход Мартиниана на озеро Воже – Г. П. Гунн – Спасо-Преображенский монастырь на Воже-озере – Странствия преподобного Мартиниана – А. С. Ягодинский – Возвращение Мартиниана в Ферапонтово – А. П. Кадлубовский – Мистики Русской Фиваиды – Василий Темный —1455 год – Блаженный Галактион – Юродство Христа ради – Иоасаф Оболенский – Кончина преподобного Мартиниана

Среди учеников и постриженников преподобного Кирилла Белозерского священноинок (иеромонах) Мартиниан занимает особое место. Именно с его именем и трудами в 1455–1583 годах связан рассвет и возвышение Ферапонтова Рождества Богородицкого Белозерского монастыря, который в годы игуменства в нем преподобного даже стали называть Мартемьяновским.

Мартиниан Белозерский (в миру Михаил Стомонахов) родился около 1400 года в местности «от ближних властей святого, Сяма зовомо». Речь идет о непосредственной близости деревни Сяма (впоследствии тут будет основан Сямский Богородице Рождественский монастырь, который в 1854 году посетил А. Н. Муравьев во время своей поездки на Русский Север) к обители преподобного Кирилла Белозерского. В некоторых источниках местом рождения преподобного Мартиниана называют деревню Березник, что является результатом картографической путаницы. Дело в том, что на современных картах Вологодского района Вологодской области деревни Березник и Сяма составляют единое Новленское сельское поселение, что порой вводит в заблуждение некоторых исследователей жизни Белозерского подвижника.

«Житие и подвиги преподобного отца нашего Мартиниана Белозерского, ученика святого Кирилла чудотворца» было написано во второй половине XVI века, скорее всего, ферапонтовским иноком (имя его нам неизвестно), опиравшимся в своей работе на местные монастырские легенды и предания, воспоминания очевидцев, а также на «Житие преподобного Кирилла Белозерского» Пахомия Логофета (Серба).

О годах юности будущего отшельника мы узнаем, что он «был уже достаточно разумен, чтобы учиться грамоте, но не оказалось человека, который позаботился бы о том, чтобы это устроить… совсем юного (Михаила. – М. Г.) родственники привели и поставили его перед святым (преп. Кириллом. – М. Г.). И пока тот стоял и размышлял над его молодостью, отрок смотрел на него, как на ангела и, не зная, что еще сказать, пав к ногам святого, умиленно говорил одно: “Возьми меня, господин, к себе”. Блаженный же, видя умиление мальчика, смилостивился над ним, сжалился, как добрый отец, и, почувствовав благородство его души, с радостью принял его как врученного ему Богом. А в то время случилось, что поблизости от обители святого жил некий человек по имени Олеш Павлов, монастырский дьяк. Делом его было книги писать и учить учеников искусству грамоты, и он был в этом очень искусен. Призвав его к себе, Кирилл сказал ему: “Друг, сделай Божеское дело: выучи мне этого мальчика, которого ты видишь, грамоте…” И тот, приняв от святого с благословением отрока, начал усердно с ним заниматься. И вскоре Божьей благодатью успешно и достаточно научил он его грамоте, так что все удивлялись скорости его учения: как во сне прошел он этот путь молитвами святого».

Монастырский дьяк Алексий (Олеш) Павлов стал для мальчика в каком-то смысле таинственным схимником, явившимся в годы о́ны отроку Варфоломею и вложившим ему в уста знание грамоты, умение читать, то есть навык постигать Слово, воплощенное в тексте, способность воспринимать Божественную премудрость, которая передается из поколения в поколение в Священном Писании. Таким образом, умение читать божественные тексты, в том числе тексты богослужебные, по словам преподобного Ефрема Сирина, есть не что иное, как умение собеседовать со Святым Духом, «потому что через них глаголет Дух Святый».

Наблюдая за успехами юного чтеца и книжника, преподобный Кирилл благословляет мальчика не только читать и переписывать, но и изучать сочинения Святых Отцов, а потом подолгу беседует с Михаилом о прочитанном и усвоенном. В возрасте пятнадцати лет мальчик был пострижен в монашество с именем Мартиниан.

Читаем в житии: «Просил он святого о том, чтобы тот установил ему пост далее времени трапезы ввиду его молодости. Преподобный же этого ему не позволил, но повелел ему с братией есть хлеб, пусть “не до пресыщения”… В соборе же Мартиниан старался оказываться на службе раньше всех и после всех уходил… А когда начинали одолевать его помыслы или лень, он обо всем этом со страхом говорил своему старцу, и тут же силой Животворящего Креста и молитвами святого все это у него бесследно исчезало. И с таким смирением служил он старцу и келью его сохранял, что и сам тот блаженный Кирилл радовался о нем, благодарил Господа Бога и Пречистую его Богоматерь и говорил братии: “Он, братья, будет искусным иноком”… многие братья, видя его смирение и терпение, получали от этого пользу, подражали его добрым делам и говорили: “Блажен этот брат, что сподобился быть учеником такого подвижника!”».

Однако было бы заблуждением думать, что жизнь в монастыре лишена страстей человеческих, которыми наводнен мир за монастырскими стенами. Сокрушение преподобного Кирилла, называющего себя «грешным, худым черноризцем», вполне может быть объяснено многими человеческими нестроениями, которыми изобилует жизнь в «дикой пустыне». «Воистину монастыри – дома плача: там власяница и пепел, там уединение, там нет ни смеха, ни роя житейских забот, там пост, там возлежание на земле, там все удалено от запаха крови, от шума, смятения и людской суеты», – читаем у святителя Иоанна Златоуста. Но с другой стороны, притязания началозлобного демона, коварно приносящего в обитель и смех, и житейские заботы, и шум, именно здесь становятся наиболее свирепыми и беспощадными.

Безымянный хронист сообщает: «Одни любили его (Мартиниана. – М. Г.) и молили Бога о нем, другие же, подстрекаемые завистью, порицали и осуждали его, ибо часто бывает, что людей смущает эта страсть. А он все это Бога ради терпел, никакого значения этому не придавая, так как был научен святым старцем все Бога ради претерпевать. На одних праведных он смотрел и тем себя воспитывал, считая всех равными, равно всех почитая, со смирением и любовью всем покоряясь, всех слушая, всем низко кланяясь и с любовью всем отвечая».

Может быть, по этой причине после смерти преподобного Кирилла, наступившей в 1427 году, Мартиниан уходит из Успенского Белозерского монастыря. Этот эпизод описан в житии так: «Однажды пришло Мартиниану желание безмолвствовать и начать свое жительство. Помолившись Богу и Пречистой Богородице, побывав у гроба преподобного отца своего Кирилла, благословившись у него, ушел он на другое место, на немалом расстоянии, поприщ около ста, называемое Воже озеро. Есть на нем остров немалый, очень удобный для уединенной жизни или даже чтобы многим удаляться от мирских людей. Там он начал свое пустынное и безмолвное житие».

И по нынешним временам озеро Воже (также имеет название Чарондское по некогда существовавшему на его берегу городу Чаронда), расположенное в ста километрах на север от Кириллова, является местом глухим и труднодоступным. В своей книге «Клейма к иконам северорусских святых» журналист, писатель, краевед, знаток Русского Севера Генрих Павлович Гунн (1930–2006) так описал эту местность, которую посетил в конце 90-х годов ХХ века: «Край дальше начинался скудный, сырой и болотистый, со многими речками и озерами. Дорога, особенно в дождливое лето, оказывалась непроезжей, ею пользовались, обычно, в зимнее время, по санному пути. В летнее время предпочтительнее был водный путь из Белозерского края в Поонежье через озера Воже и Лаче. Озеро Воже или Чарондское, как называли его в старину, лежит в низких болотистых берегах. Лишь в северо-западной его части берег возвышается и здесь стоял древний городок Чаронда. Чаронда упоминается в Книге Большому Чертежу (1627), свой статус города сохраняла до 1766 года, когда окончательно захирела. Но в начале семнадцатого века это был городок на торговом пути, центр Чарондской волости. Против городка на единственном острове среди обширного озера (80 км длины и до 15 ширины) находился малый монастырек – Чарондская Спасская пустынь, основанная преп. Мартинианом, учеником Кирилла Белозерского в XV веке. Пустынь на маленьком островке заставляет вспомнить другой Спасский монастырь на Каменном острове на Кубенском озере. Их название имеет и второй смысл: Спас – спасение для застигнутых бурей на озере. Давно упразднен Чарондский монастырек, забыта всякая память о нем, а имя за островком с одиноко стоящей колокольней сохранилось поныне – Спас».

Именно сюда, в этот край, «скудный, сырой и болотистый», удалился Мартиниан из Кириллова монастыря, в который он больше никогда не вернется. Более того, на лодке он достиг уединенного острова, расположенного ровно посередине озера Воже, и здесь построил себе землянку-«кущу», в которой поселился в полном одиночестве и «начал свое пустынное и безмолвное житие», повторяя тем самым подвиг преподобных старцев Кирилла и Ферапонта, когда они впервые пришли на берег Сиверского озера.

Впрочем, затвор Мартиниана был недолгим. Узнав об отшельнике, к нему стали притекать иноки из Кириллова и Ферапонтова монастырей, а также миряне и паломники со всей Белозерской округи. В житии подвижника сообщается, что «пришли к нему жительствовать и некоторые из братий и уговорили его поставить церковь. Он их послушался – очень уж они его просили – и начали они строить церковь во имя Преображения Господа нашего и Спаса Иисуса Христа. И, освятив ее как положено, украсили иконами и книгами… и пение в ней учредили, как то следует безмолвствующим инокам».

Так и возник на Воже-озере Спасо-Преображенский Мартинианов монастырь, сведения о котором, увы, весьма скудны. В частности, известно, что после основания обители Мартиниану, как сказано в житии, «захотелось однажды… пойти помолиться к Пречистой Богородице в Ферапонтов монастырь», и он покинул островную обитель. Однако вскоре преподобный снова вернулся «в свою пустыню и прожил на том месте немалое время». Окончательно же Мартиниан покинул островной Вожеезерский монастырь в 1435 году, удалившись в Ферапонтово, где, вняв мольбам монахов, стал настоятелем местного Рождественского монастыря.

Что же касается дальнейшей истории Спасо-Преображенской обители на озере Воже, то выглядит она довольно разрозненно. В 1608 году «какая-то литва» разорила монастырь – эту информацию мы находим в «Диалектологическом сборнике», вышедшем под редакцией Вологодского филолога, фольклориста, краеведа Александра Семеновича Ягодинского (1895–1949) в 1941 году. «Остались на месте монастыря поп и пономарь, которые обслуживали окружающие деревни, в частности, теперешнего Кирюгского сельсовета. Консистория разрешила образовать приход в Кирюге (населенный пункт на северной оконечности озера Воже у устья реки Свидь. – М. Г.)», – читаем в «Сборнике».

В 1614–1615 годах в Спасской Вожеезерской обители проживали семь старцев (как видим, «монастырек убогой» все-таки был восстановлен после польско-литовского погрома).

В 1694 году монастырь по просьбе его немногочисленных насельников был приписан к Вологодскому Архиерейскому дому, к тому времени на острове находились две деревянные церкви: холодная, освященная во имя Спаса Нерукотворного образа, и теплая Успенская.

В 1764 году Вожеозерский Спасский монастырь Вологодско-Белозерской епархии был упразднен, и к середине XIX пришел в полное запустение.

В 20-х—50-х годах ХХ века на острове находился совхоз «Светлый Маяк» – впрочем, и он давно прекратил свое существование.

Сейчас остров Спас на озере Воже снова необитаем. Он снова выглядит так, каким его в 1427 году увидел Мартиниан.

Новый этап в жизни преподобного подвижника (после 1435 года) в его житии описан довольно подробно. Он «начал вместе с ними (монахами Ферапонтова монастыря. – М. Г.) усердно следовать правилам монашеской жизни, все делая с подобающим прилежанием. И так как он очень ревностно относился к службе в церкви Божией и устав чернеческой жизни хорошо знал, о смирении же его и постничестве что и говорить, ибо для всех он был хорошим примером, то и братия полюбила святого как своего домашнего руководителя и истинного домоправителя».

Являясь ревностным учеником и продолжателем дела преподобного Кирилла, Мартиниан учреждает в Ферапонтовской обители Кириллов устав, молва о строгости которого давно распространилась не только по всему Белозерскому краю, но и за его приделами.

Читаем в житии: «Стал еще больше подвизаться, труды к трудам прилагая, постом, молитвами и долгим воздержанием, как и был научен преподобным отцом своим Кириллом. И говорил он себе: “Кому дано много, много и взыщется с него”. И начал он очень заботиться о том монастыре – о церкви Божией, о келейном правиле, о благочинии на трапезе. И все устроил по образцу того, как было обычно при Кирилле: повелел пить и есть сообща в уставное время достойно и благочинно, всем поровну, с глубоким смирением, в молчании, ибо всегда это должна быть трапеза царская, святая, лучше сказать, Христова, для всех равная и изобильная, ни у кого зависти не вызывающая, поистине содействующая благоуханию аромата заповедей Господних, как то и подобает святым и весьма богоугодно, и по отношению к нищим – милостыня благоразумная».

«Не суровость, но уставность» – правило, заповеданное Святыми Отцами Древней Церкви, воспринятое преподобным Сергием Радонежским и установленное преподобным Кириллом Белозерским в своей обители, а вслед за ним и во всех монастырях Северной Фиваиды. Правило это стало не просто постановлением и обиходом, но смыслом и принципом выживания в пустыне, о которой точно и просто в своей монографии «Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая Лавра» сказал Е. Е. Голубинский: «Пустыня была настоящая, и суровая пустыня: кругом на большое расстояние во все стороны – дремучий лес, в лесу – ни единого жилища человеческого и ни единой человеческой стези, так что нельзя было видеть лица и нельзя было слышать голоса человеческого, а можно было видеть и слышать только зверей и птиц».

Не распыляясь на внешнее – страхи, видения, лукавые помыслы, эмоциональный мятеж, болезненные рефлексии, к которым склонно человеческое сознание, – отшельники сосредотачивались на внутреннем делании, на сотрудничестве с Богом, который присутствует во всем. Подобное было возможно только при соблюдении строжайшей дисциплины, всех, если угодно, параграфов монастырского устава, отсекавшего любое своеволие и праздномыслие, всякую беспечность и ленность, причем не только духовную, но и физическую.

Исследователь русской агиографии Арсений Петрович Кадлубовский (1867–1920), исследуя житийные тексты XV–XVI веков в своей работе «Очерки по истории древнерусской литературы житий святых», пришел к следующим выводам:

– Внешняя аскеза, при всей суровости жизни, подчинена внутреннему деланию: именно на нем сосредотачивается внимание, духовное видение, которое также можно называть боговидением.

– Духовное, внутреннее делание изображается в житиях как молитвенное соединение с Богом, как очищение ума, который, по мысли В. Н. Лосского, следует понимать не как интеллект в узком значении, но как совокупность познавательных и созерцательных способностей, свет разума и совести, благодаря которому человек становится «личным и свободным существом». Подвижники Русской Фиваиды отождествляют «ум» с образом Божиим в человеке. «Если прибегнуть к современной терминологии, то можно сказать, что это – личное сознание, освещающее все сферы человеческой жизни и само возникающее как сложный клубок отношений к различным категориям реальности» (В. Н. Лосский).

– Наконец, внутреннее делание есть предмет мистического религиозного дарования, тайного, сокровенного по своей сути, что не позволяет нам делать окончательные выводы именно о душевном состоянии святых отшельников. «Святые Заволжья и Севера являются мистиками, продолжающими традицию преп. Сергия. Они полны здоровья и крепости, кротки без малейшей слащавости. Они – друзья лесов и лесных зверей, медведей и птиц. Тем не менее, всякий натурализм, в духе старца Зосимы у Достоевского, и всякое эстетство им чужды… Их язык, как и крестьянский, образен и немного певуч. Как и крестьяне, они молчаливы. Их слова и их действия не производят особого шума. Они просты и чисты» (о. Иоанн Кологривов).

Преподобный Мартиниан, под руководством святого Кирилла Белозерского с детства постигавший премудрости иноческой жизни, являет собой яркий пример опытного монаха, практикующего литургиста, профессионального хозяйственника и знающего политика, искушенного в тонкостях не только иноческой, но и мирской жизни. Ярким тому доказательством становится его встреча в 1447 году с великим князем Василием Васильевичем II Темным.

Читаем в житии преподобного: «Великий князь Василий пошел из Вологды помолиться к Пречистой Богородице в Кириллов монастырь. Также и в Ферапонтов монастырь пришел он со всеми своими воинами накормить живущую там братию и получить у них благословение. И встретил его игумен Мартиниан со всею братией вне монастыря с великой честью и радостью, и благословил его Честным и Животворящим Крестом. Спев молебен и гостеприимно учредив трапезу, он дал ему хорошо отдохнуть, придал ему уверенности утешительными словами, благословил его и повелел ему идти против супостата, который так несправедливо с ним поступил, потому что все знают, что не Божьей волей сел на великом княжении тот князь Димитрий Шемяка, но надеясь на гордыню свою, и помрачен был врагом весь ум его. Князь же великий Василий Васильевич, взяв благословение у святого и выслушав душеполезные слова, очень его полюбил и сказал: “Отец Мартиниан! Если будет на мне милосердие Божие и Пречистой Богородицы и великих чудотворцев молитва, и твоими молитвами сяду на своем столе, на великом княжении, если даст Бог, то и монастырь твой достаточно обеспечу, и тебя возьму поближе к себе”. Что и произошло».

Важная деталь – встреча происходит вне монастыря. Мартиниан не смеет нарушить завет преподобного Кирилла – внести в обитель «запах крови, шум и смятение людской суеты» (свт. Иоанн Залотоуст). Воинство великого князя не допущено в обитель, хоть и получает благословение преподобного.

Можно представить себе драматическую сцену встречи Мартиниана Белозерского и ослепленного Дмитрием Шемякой великого князя – «поступил с ним (Дмитрий Шемяка. – М. Г.) немилосердно: привел его в Москву со своими ближайшими помощниками, на третий день вынул у него оба глаза – увы! – и, лишив этого света» («Житие Мартиниана Белозерского»).

Однако великая человеческая жалость к Василию Темному (то есть слепому) сыграла с преподобным злую шутку. Да, великий князь сдержал свое слово и приблизил к себе ферапонтовского игумена – «вспомнил свое обещание преподобному Мартиниану и взял, и тотчас же послал на Белоозеро за игуменом Мартинианом в Ферапонтов монастырь. И хотя тот не хотел, уговорил, взял его, привел в Москву и дал ему игуменство у Живоначальной Троицы в Сергиевом монастыре». Да, во многом Василий покорялся его воле со смирением. Но когда Мартиниан с «необиновением и дерзновением» осудил убийство людьми князя Дмитрия Шемяки в 1453 году, Василий Темный явил свою державную волю – преподобный игумен впал в немилость.

И вновь мы возвращается к рассуждениям Г. П. Федотова о неизбежном конфликте между властью горней и дольней, о несоразмерном противостоянии таинственного и обыденного. Георгий Петрович пишет: «Умеренная уставная строгость и братская любовь возвращают последних древних русских святых к исходной точке: к Белозерской обители Кирилла. Именно Кирилл, а не преподобный Сергий (разница в градации смирения и кротости) отпечатлевается всего отчетливее в северных русских киновитах. Но после мистического углубления заветов преподобного Сергия возращение к преподобному Кириллу невольно вызывает мысль о некоторой исчерпанности духовных сил».

Преподобный Мартиниан становится невольным заложником собственной неколебимой приверженности уставному благочестию святого Кирилла. Он глубоко уверен в том, что его обличения, его строгий учительский глагол, являющий неоспоримым для иноков его обители, в той же мере будет безусловен и для власть имущих (в известной степени продолжателем дела Кирилла и Мартиниана был преподобный Григорий Пелшемский, игумен Богородицкого Лопотова монастыря близ Вологды). Однако история с Василием Темным свидетельствует об обратном.

В Белозерский монастырь на Бородавском озере преподобный Мартиниан вернулся в 1455 году. В житии сказано: «Когда пришел он в свое наследие, в обитель Пречистой Ферапонтова монастыря, игумен и все братья, услышав об этом, с великой радостью встретили святого и приняли его как истинного отца с великим усердием и достойно упокоили его старость» (в это время ему было 55 лет).

28 последних лет жизни, проведенные святым Мартинианом в Ферапонтовом монастыре, отражены в житии подвижника предельно схематично. Единственной яркой вспышкой в этом витиеватом и монотонном повествовании становится описание ученика преподобного, его келейника блаженного Галактиона, вошедшего в историю Северной Фиваиды как юродивый Христа ради.

Находясь в преклонных годах, преподобный Мартиниан, увы, впал я тяжелый недуг, он не мог самостоятельно ходить на службу в храм, и попечение о нем было возложено на его ученика Галактиона, который носил «на собороное пение блаженного отца Мартиниана по причине его старости и многих болезней».

О Галактионе известно немного – родом он был из Белозерского края, принял монашеский постриг в Ферапонтовом монастыре, обладал умом оригинальным и самобытным, имел дар прозорливца, на что Мартиниан сразу обратил внимание и благословил монаха юродствовать во Христе.

Подвиг юродства Церковь понимает как мнимое безумие ради обличения погрязшего во грехе мира, а также как сокрытие собственных добродетелей, как навлечение на себя поношений и оскорблений, ведь порой поведение блаженного (юродивого) находится за гранью не только разумного, но и морального-этического. «Юрод», или «похаб» (слова-синонимы), может позволить себе есть мясо Великим Постом, ходить нагим, сквернословить, являя тем самым гипертрофированный образ мирянина-современника, становясь в своем роде ему живым укором, взывая таким образом к его нравственности – вспомним о том, что в Симоновом монастыре преподобный Кирилл тоже совершал поступки «некая, подобна глумлению и смеху».

Исследуя русское юродство, Г. П. Федотов приходит к следующим выводам:

«Совершенно схематически укажем на следующие моменты, соединяющиеся в этом парадоксальном подвиге.

1. Аскетическое попрание тщеславия, всегда опасного для монашеской аскезы. В этом смысле юродство есть притворное безумие или безнравственность с целью поношения от людей.

2. Выявление противоречия между глубокой христианской правдой и поверхностным здравым смыслом и моральным законом с целью «посмеяния миру» (I Коринф. I–IV).

3. Служение миру в своеобразной проповеди, которая совершается не словом и не делом, а силой Духа, духовной властью личности, нередко облеченной пророчеством. Дар пророчества приписывается почти всем юродивым. Прозрение духовных очей, высший разум и смысл являются наградой за попрание человеческого разума подобно тому, как дар исцелений почти всегда связан с аскезой тела, с властью над материей собственного тела.

Лишь первая и третья сторона юродства являются подвигом, служением, трудничеством, имеют духовно-практический смысл. Вторая служит непосредственным выражением религиозной потребности. Между первой и третьей существует жизненное противоречие. Аскетическое подавление собственного тщеславия покупается ценой введения ближнего в соблазн и грех осуждения, а то и жестокости… Вот почему жизнь юродивого является постоянным качанием между актами нравственного спасения и актами безнравственного глумления над ними».

«Мудрость мира сего есть безумие пред Богом», – сказано у апостола Павла в Первом послании коринфянам (1 Кор. 3:19). Можно предположить, что юродство Христа ради есть не что иное, как патологическая, с точки зрения обывателя, демонстрация человеческого естества, греховного изначально, но созданного по образу и подобию Божию при этом, извечного и невыносимого противостояния горнего и дольнего и, наконец, мучительная несвобода выбора между «актами нравственного спасения и актами безнравственного глумления над ними».

Блаженный Галактион не только носит в храм немощного старца Мартиниана, не только служит ему смиренно и неустанно, «не зная покоя телесного», но и, обладая даром прозорливости, научает братию своими парадоксальными, а порой и дерзкими речами. По мысли Г. П. Федотова, именно юродивые в начале XVI столетия занимают место аскетов-проповедников и преподобных началоположников удаленных обителей на поприще учительства и обличения пороков человеческих. Монастырская колонизация Русского Севера все более и более обретает черты государственные и централизованные, тогда как юродство, будучи видом христианского подвига, по-прежнему остается (и останется до ХХ века) на периферии общественного сознания, вдали от бытовой логики и социального пафоса.

Читаем в житии преподобного Мартиниана: «У Бога же он (Галактион. – М. Г.) оказался премудрым: на другой же день загорелась келья некоего брата (Иоасафа. – М.Г.) и от нее занялись сильным огнем другие кельи, и невозможно было вынести из них ничего. Иоасаф же, бывший владыка Ростовской земли, затужил о некоей вещи, отложенной в келье ради монастырского строения, а юродивый брат, подойдя, начал упрекать его, говоря: “Что ты делаешь, отец?! Бога гневишь, скорбя”. Тот ему: “Я, брат, не для себя это хранил, но для монастырских нужд”. А этот брат: “Если так говоришь, то где оно, в каком месте лежит это сокровище?” Тот точно указал ему место в келье. И блаженный юрод бегом быстро помчался к келье и, оградив себя крестным знамением, бросился в пламя этой кельи и вытащил сокровище. Принес, поставил его перед владыкой Иоасафом, говоря: “Вот, не горюй, о худом деле скорбишь”. Братия же вся удивилась и прославила Бога за непостыдную смелость брата… Кельи же те объял великий огонь, также и трапезную ту уничтожил он до основания. Люди, быстро прибежав, начали рубить звонницу, чтобы не сгорели колокола. А тот приснопамятный (юродивый), прибежав, оттолкнул людей с топорами и сказал: “Этому не гореть!” – и стал у звонницы. И огонь ничуть не коснулся его, хотя и был близок. И сбылось пророчество этого поистине дивного брата».

Упомянутый в тексте владыка Иоасаф есть не кто иной, как князь Иоанн Никитич Оболенский, постриженик преподобного Мартиниана. Это именно он в 1490 году построил первый каменный храм в Ферапонтовом монастыре – собор Рождества Богородицы – и пригласил иконописца Дионисия Московского с сыновьями расписать его (кстати, интересно заметить, что Дионисий был иконописцем из светского сословия).

Таким образом, мы можем предположить, что блаженный Галактион спас именно те самые сбережения Иоасафа «для монастырских нужд», которые впоследствии пошли на строительство храма и его благоукрашение. А так как умер юродивый старец в 1506 году в Ферапонтовом монастыре, то, несомненно, он мог наблюдать за работой артели Дионисия летом – осенью 1502 года, а также молиться в только что построенном и расписанном великим иконописцем храме.

Описанные выше события (строительство храма и его роспись) произошли спустя годы после кончины преподобного Мартиниана, ушедшего зимой 1483 года. О последних днях святого белозерского подвижника и аскета сохранилось весьма пронзительное повествование, передающее трагическую глубину жизненных перипетий святого старца – иноческое послушание у преподобного Кирилла, уход на озеро Воже в поисках уединения, возвращение в Ферапонтово, снова островной Вожеезерский монастырь, затем вновь Ферапонтово, после чего последовал уход в Сергиев Троицкий монастырь, конфликт с Василием Темным и окончательное возвращение в белозерскую обитель.

Даже такой опытный монах, каким был святой Мартиниан, не мог не испытывать сильнейших душевных и психологических перегрузок, которым его подвергали жизненные обстоятельства и люди, которые его окружали (которых он приблизил к себе). Тяжелая болезнь, лишившая старца возможности ходить – «на соборную службу братия возили его, иногда же на руках носили его по причине старости и большой немощи», стала в своем роде метафизическим переосмыслением пройденного пути, и была она свидетельством не его немощи, не страха его перед смертью и смятения разуверившегося, но торжества духа над тленным телом.

Безымянный хронист из Ферапонтова монастыря пишет так:

«Слышу, как некоторые отвечают ложью на эти простые слова: “Немощных святителей, – говорят они, – не бывает, значит, он пал”. Афанасия Афонского не назовешь ли святым, убившегося, упав с церкви, и победную смерть принявшего? Или Симеона Столпника, одну ногу имевшего, а другую червями съеденную? Да и много можно найти телесных недостатков у тех великих святых, душевную же их крепость всякого камня и железа твердейшей святые писания называют. Не слышал ли ты, как Владыка Христос говорит Иову праведному: “Неужели иначе Меня представляешь? Нет, это – только, чтобы ты оказался праведен”. Кто может исследовать судьбы Господни? Все святые в трудах и болезнях окончили свою жизнь. И верно ли то, что говорят нам ныне: “Почему не являются нам и не говорят нам святые то и то?” Если бы мы достигли меры святых отцов, то и мы сподобились бы некоего дарования. Писания святых отцов говорят: “По мере добродетелей всякого и дарования Бог подает”. Об этом довольно».

И далее: «Увидел блаженный, что от старости совсем он изнемогает и к концу приближается, призвал к себе иноков той обители, работавших вместе с ним для Бога по мере своих сил, и перед всеми заповедал игумену сохранять предание и чин обители той, чтобы никто совершенно не нарушал монастырского чина и устава, “какие нами, – сказал он, – даны в этой обители”, в свидетели тому выставляя Бога и Пречистую Богородицу… Благословение и прощение игумену и братии дав и у них получив, также и последнее целование, в последние свои дни причастился он Пречистого Тела и Честной Крови Христа Бога нашего… и преставился к Богу в воскресный день в глубокой старости в совершенном образе».

Можно утверждать, что преподобный Мартиниан стал последним из великой белозерской троицы. Явившись учеником святого Кирилла и продолжателем дела святого Ферапонта, он окончательно утвердил святоотеческий аскетический навык как первооснову киновийного жития в Русской Фиваиде. Нестяжательство и молчание, молитвенная сосредоточенность и строгая уставность иноческого жития, бегство от мира и любовь к пустыне стали во многом принципами не только выживания даже в самых нечеловеческих условиях – в непроходимых кущах или на далеких островах, но и единственной возможностью сохранить и преумножить в себе склонность к мистическому богомыслию вопреки бесовским козням и природным катаклизмам, диким зверям и лихим людям.

Как уже говорилось выше, не все сподвижники белозерских старцев смогли пройти этот путь до конца.

Кто-то, разуверившись, ушел в мир.

Кто-то навсегда пропал в лесах и болотистых топях Белозерья.

А кто-то, не выдержав жестоких лишений и суровых испытаний, оказался одержим недугом беснования.

В житии преподобного Мартиниана Белозерского этой стороне иноческой жизни традиционно посвящены особые упоминания.

«Один из братьев той обители, ученик старца Силуана, имя брата того было Памва, лежал в тяжелом недуге, от которого все тело его болело, и он очень от этого недуга страдал, взяв немного той священной воды из гроба святого, с глубокой верой в преподобного попил той воды и помазал ею все тело, и тотчас же выздоровел».

«Вошел лютый бес в этого человека, и начал он неистовствовать, говорить нелепости и бить всех находившихся в его доме. И невозможно было удержать его от множества злодеяний и усмирить. Тогда, связав ему руки, на ноги ему положили железные узы. И несколько дней с трудом вытерпев творимые им бесчинства, привели мы его в дом Пречистой Богородицы к преподобному Мартиниану, четверо мужчин влекли его связанного, и ввели его ко гробу чудотворца. Священник начал петь молебен, также и я с ним, и бесноватый начал милостью Божией утихать. Люди же, бывшие с ним, сняли с него узы, и все мы обратились к молитве. Также и больной начал понемногу обращаться к молению перед образами Спаса и Пречистой Богородицы и стал полностью здоров и осмыслен».

«Один из братьев той же обители по имени Селиверст долгое время был одолеваем опасным недугом, очень тяжело болел: все члены его расслабились, и гнила его плоть, так что он уже не мог ни ходить, ни сам есть. Некоторые из братии Бога ради заботились о нем, принося ему еду и питье, и кормили его день за днем. Он же очень скорбел о своем здоровье, более, чем о пище, и сильно плакал, много слез проливая из глаз своих, и постоянно молил Бога и Пречистую Его Богоматерь, желая получить здоровье и спасение для своей души. И много лет провел он, страдая от этого недуга… И начал он с еще большей верой молиться преподобному Мартиниану, с обильными слезами горячо призывая святого помолиться о нем Богу… И много часов он сильно плакал, прижимая голову ко гробу святого, и как бы забыл болезнь, изо всех сил молясь… Как от сна восстал тот брат совершенно здоровым, ни следа болезни на себе не видя».

Приведенные случаи исцеления передают нам не только силу молитвенного предстательства преподобного Мартиниана, унаследовавшего от святого Кирилла Белозерского, образно выражаясь, не только его духовный меч в борьбе со страстями, но и ту крайне напряженную атмосферу «невидимой брани», которая царила как в Белозерской обители, так и в других монастырях Русской Фиваиды – Комельском, Глушицком, Куштском, Заозерском…

Глава шестая

Александр Куштский

Успенский Александров Куштский монастырь – ПНИ № 1 – Колодец преподобного Александра – Спас-Камень на Кубенском озере – Дионисий Святогорец – Алексей из Вологды – Уход иеромонаха Александра из монастыря – Дерзновение и слезная молитва – «Куща» на Сямже – Преподобный Евфимий на Куште – В поисках уединения – Архимандрит Киприан (Керн) – Поддержка Заозерских князей – А. Н. Муравьев в Куштском монастыре – Вериги преподобного Александра – Ахимандрит Варлаам – Сопереживание Страстям Христовым – Зов Пустыни – Иоанн Петрович Верюжский

Оказавшись во время одной из своих поездок по белозерским землям на северно-восточном берегу Кубенского озера в Устье, я узнал от мотоциклиста, который довез меня из поселка на левый берег Кубены, что в бору за Лысогорским погостом начинается дорога, ведущая на Кушту-реку. Место это известно еще с XV века, когда сюда с реки Сянжемы (Сямжи) пришел иеромонах Александр и основал тут Успенский монастырь.

Впоследствии читал об этой теперь почти забытой обители Северной Фиваиды – разумеется, у А. Н. Муравьева. Андрей Николаевич повествовал в своем стиле – эмоционально и возвышенно-велеречиво, словно сочинял романтическую повесть: «Буря не утихала, и белые валы высоко поднимались с запада… Несмотря на непогоду, мы решились плыть в пустынь преподобного Александра Куштского, приписанную к Спасо-Каменному монастырю, которая находится на восточном берегу озера, при устье речки Кушты; плавание туда было менее опасно по отмелям, а иногда доводилось проходить между островками, поросшими тростником, и от того напор волн менее чувствителен. После часового хода на веслах, мы благополучно достигли малого залива Кушты и, вышедши на мирный берег, забыли о непогодах озера; солнце сияло в полном блеске, день был весьма жаркий, благоухало весной. Скромная пустынь преподобного Александра произвела на меня впечатление самое приятное, так как сохранила свой первобытный характер безмолвия скитского. Посреди смиренной деревянной ограды, местами обвалившейся и замененной даже простым забором, на широком приволье зеленого луга, испещренного майскими цветами, возвышалась старинная дубовая церковь с шатровою главою и широкими крыльями, висящими на столбах. С одной стороны пристроена к ней небольшая каменная церковь, и хотя она выходит из характера первобытного здания, однако главный собор покрывает ее понизу своим древним старческим видом… Вокруг ограды разросся частый сосновый лес, хотя и невысокий, но мрачностью соответствующий дикому уединению, в котором, как малый оазис, открывалась обитель».

И вот теперь (в начале 90-х годов ХХ века) предоставилась возможность побывать на Куште и все увидеть своими глазами.

Мотоциклист назвался Федором Дмитриевичем. Всю жизнь он проработал в Высоковской Запани на Кубенском сплавучастке. Сейчас уже был на пенсии. О монастыре знал только, что там, в глуши, всегда был Вологодский ПНИ № 1, куда в 1983 году увезли его шурина – «с ума сошел, потому что пил как бешеный». Сам же Федор Дмитриевич предпочитал не бывать в тех местах, находил их какими-то тягостными, ненастными даже ясным днем. В бору там всегда было темно, а зимой как-то по-особенному промозгло и холодно. Ветер с Кубенского озера там выдувал снег с побережья, и низкие тщедушные сосны стояли на черной промороженной земле, как на скользком базальтовом отроге.

Когда Федор Дмитриевич узнал, что я направляюсь в монастырь, то был изрядно удивлен – мол, «что там делать, все равно ничего не осталось, церковь в баню давно перестроили, инвалиды по двору бродят, вот только старый колодец, который, говорят, еще Александр Куштский выкопал, сохранился».

– Вот и посмотрю на этот колодец, – нашелся я.

– Ну разве что… – развел руками мотоциклист.

Попрощались. Он сказал, что сейчас едет к себе на участок, ему на работе выделили, там у него баня, огород и лодка, участок-то на берегу реки стоит, в Высоковском затоне.

С тем и уехал.

Дорога через бор действительно произвела удручающее впечатление – проложенные по обочинам сгнившие валежины шевелились под ногами как живые, ветер раскачивал кривые деревья, птиц не было слышно – бесприютно, тоскливо, горестно.

Вскоре показались ворота ПНИ.

На удивление они были распахнуты настежь…

И снова так получилось, что после закрытия монастыря в 1924 году (какое-то время тут содержали ссыльных раскулаченных) в 1932 году здания были переданы Усть-Кубинскому инвалидному дому, впоследствии ПНИ № 1.

Дело в том, что еще во времена преподобного, а также после его смерти в пустынь на Кушту привозили болящих из окрестных селений. В житии святого Александра говорится об успешном исцелении несчастных от корчей и припадков. Из 25 известных чудес преподобного, 20 касались изгнания нечистой силы.

Например, такие случаи: «Несколько крестьян из окрестных деревень привели однажды в монастырь соседа своего Михаила, мучимого бесом и находившегося вне ума. По прибытии в монастырь больной начал неистовствовать и бесноваться так, что едва его могли сдерживать. Был уже вечер, поэтому больного связали и положили на ночь в малую деревянную церковь. В полночь сторожа услышали голос больного, громко взывавшего: “святителю Николае и преподобне отче Александре! избавьте меня грешного от немощи сея”; придя в церковь, они нашли больного развязанным, пришедшим в сознание и молящимся, в храме исполненным благоухания…

Однажды с Пельшмы был привезен в монастырь расслабленный Козьма, не владевший ни руками ни ногами. Когда об его выздоровлении пели молебен святому, он молился со слезами; когда начали читать евангелие, он мог перекреститься, а когда стали петь “достойно”, встал на ноги и подошел приложиться ко гробу святого. Пробывши в монастыре двое суток, он возвратился домой здоровым…

Некто Мануил из окрестностей монастыря был одержим беснованием и так тяжко страдал, что и смотреть на него было страшно и жаль было видеть, что разумное создание Божие столь жестоко мучимо и поругаемо бесом. Окованного по рукам и по ногам, несколько человек с великим трудом привели его в монастырь, где он начал кричать и беситься так, что его едва могли удержать. Так как был уже вечер и проводники его весьма утрудились, то к ночи заперли его в гостинице, возложив на него тяжелые железа, а сами ушли спать. Ночью явился ему преподобный Александр и сказал: “человече, что скорбиши? иди и молись Богу и Его Пречистой Матери”… Мануил тотчас же почувствовал себя здоровым, железа спали с него и он, вставши, вышел из гостиницы и пошел молиться к гробнице преподобного».

Но если во времена преподобного Александра Куштского душевные недуги, иные и недугами-то не считались, врачевали молитвой и постом, вразумлением и покаянием, то о том, что в бывшей Куштской обители происходило после 1932 года, мы можем только догадываться…

Я вошел в открытые ворота, и сразу был окружен улыбающимися людьми – любопытствовали, кланялись, протягивали руки, чтобы поздороваться, вели себя куда более дружелюбно, нежели в Нило-Сорской пустыни. Может быть, потому что ПНИ № 1 был открытого типа, то есть пациентам дозволялось гулять в лесу, собирать грибы, ловить рыбу в Куште, к ним приезжали родственники, если таковые имелись.

Поинтересовался, где у них тут колодец, и все сразу же вызвались показать мне его, наперебой гомоня, что он старый и что вода в нем очень вкусная.

Прошли мимо корпусов, напоминавших палаты в пионерлагере, и вступили в аллею, которая тут, видимо, сохранилась еще со времен монастыря. В глубине, между деревьями возвышалась деревянная, крытая железом, покосившаяся будка без двери.

Это и был колодец преподобного Александра.

Я вошел внутрь.

В свете крохотного оконца, проделанного в противоположной от двери стене, можно было разглядеть древний, обложенный камнями сруб, уходящий в землю. Рядом, на деревянной скамье стояло ведро.

Из колодезного ствола исходил дух обжигающей ледяной свежести, как будто где-то там, на дне цвели какие-то неведомые душистые травы, и это было удивительно. Никогда не встречал такого раньше, потому что из старых колодцев всегда, как правило, пахло прелой сыростью и гнилью.

Оглянулся: мои проводники стояли у входа в будку, заглядывали внутрь, не смея войти. Видел, как они жестикулировали, показывая мне, как следует воспользоваться ведром, чтобы зачерпнуть воды. Сделал все, о чем они просили – вода действительно оказалась очень вкусной.

Потом уже один пошел к церкви, расположенной у самой реки. Вытянутое в плане каменное здание на высоком подклете было обезображено пристроенной к нему котельной, железной ржавой трубой, торчавшей в небо, строительным мусором, сваленным под стенами здания – видимо, чтобы не захламлять больничный двор, – и расползшейся рядом с входом кучей угля. Над входом была прибита табличка с надписью: «Баня». Тут же, на металлическом стуле, какие раньше стояли в поселковых кинотеатрах, сидел угрюмого вида мужик в ушанке и курил. «Истопник, – помыслилось, – кто же еще в начале лета в ушанке ходить будет?»

* * *

Русскую Фиваиду на Севере следует рассматривать не только как географическое понятие, но и как область духовных свершений, имеющую свою внутреннюю динамику и логику, свою уникальную парадигму мистического развития, находящуюся в зависимости от духовных школ и традиций, которые сложились на бескрайних просторах от Сергиевой Лавры до Кирилло-Белозерского монастыря, от Кубенского озера до Глушицкого леса, от леса Комельского до Каргополья, наконец, от Мезени до Поморья. Здесь в силу объективных исторических и географических причин сформировалось несколько интеллектуальных и религиозных центров, начало разговору о которых было положено повестью о преподобных Кирилле, Ферапонте и Мартиниане Белозерских.

Не менее важным и основополагающим для Русской Фиваиды центром духовного «лучеиспускания» стал Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере и прилежащие к нему заозерные территории.

Островная обитель, основанная в XIII веке (1260 год), ко времени прихода на Сиверское озеро преподобных Кирилла и Ферапонта уже была достаточно хорошо известна не только на Белозерье, но и за его пределами. На рубеже XIV–XV столетий игуменом островного монастыря являлся Дионисий Святогорец, о котором архимандрит Иоанн Вирюжский (1820–1907), духовный писатель и исследователь северного монашества, сообщал следующее: «Цареградский уроженец и святогорский постриженик Дионисий в бытность свою игуменом на Каменном, ввел в нем строгий aфонский устав и своею добродетельною жизнью столько прославился в окрестности, что народ толпами устремлялся па пустынный остров: то помолиться Спасу и от избытков своих снести милостыню на устройство обители и на содержание пустынной братии, то посоветоваться с прозорливым и учительным старцем о душевном спасении и получить от него благословение, а многие и для того, чтобы принять иноческое пострижение и навсегда остаться в обители. Приходили и люди пожилые, чтобы на пустынном острове, как в тихой пристани, найти себе успокоение от треволнений и бурь житейских; приходили и юноши, желавшие оставить мир, пока он еще не приковал их к себе, и учиться иноческой жизни под руководством, мудрого и опытного наставника. Игумен Дионисий принимал с отеческою любовью и радушием всех, приходивших к нему, и старался удовлетворить их духовным нуждам».

Популярность спасо-кубенского старца во многом стала предвестницей, если угодно, белозерского старчества, когда на Сиверское и Бородавское озера к преподобным Кириллу, Ферапонту и Мартиниану Белозерским начали притекать многочисленные паломники и монашествующие в поисках молитвенного уединения, а также жизни строгой и аскетической.

О Дионисии Святогорце известно, что на Спас-Камень он пришел из Московского Богоявленского монастыря по воле великого князя Димитрия Ивановича Донского. После многолетних трудов в островной обители, где старец «изнурял тело свое бдением и постом, проходя узкий путь добродетели», он был рукоположен на Ростовскую архиепископию и в 1418 году покинул Спасо-Каменную обитель. Через семь лет святитель Ростовский и Ярославский Дионисий отошел ко Господу во время эпидемии моровой язвы.

В своей книге «Исторические сказания о жизни святых, подвизавшихся в Вологодской епархии, прославляемых всею Церковию и местно чтимых», вышедшей в Вологде в 1880 году, архимандрит Иоанн Вирюжский, описывая служение Дионисия Святогорца, рассказывает следующую историю: «В числе многих, приходивших в монастырь, является однажды молодой странник из Вологды, робко подходит к монахам, стоявшим в монастырских воротах, и низко кланяясь просит у них благословения. “Бог благословит тебя, чадо. Что тебе нужно?” – cпросили иноки. Молодой человек отвечал, что желает видеть игумена. “Хорошо”, – сказали добрые старцы и повели странника к блаженному игумену Дионисию. Припав к ногам настоятеля, молодой человек со слезами просил принять его в монастырь и удостоить иноческого пострижения. “Чадо, подумал ли ты о том, чем просишь? Знаешь ли, что это место весьма скорбно и требует подвигов? Ты еще молод и не перенести тебе всего”. Странник отвечал игумену: “Бог всем желает спасения, Он привел меня сюда; все, что прикажешь, готов я исполнять, сколько сил моих будет, только Бога ради не отвергай меня от себя”. Видя в молодом человеке такое усердие, игумен не стал более возражать и велел ему служить братии. Молодой послушник с таким усердием начал проходить возложенное на него послушание, что заслужил от всех одобрение и похвалу; сам игумен, провидя в нем доброго подвижника и избранника Божия, сократил для него время монастырского искуса и чрез несколько месяцев постриг в монашество, нарекши ему имя Александра вместо Алексея, и поручил его руководству опытного старца».

Далее в жизнеописании Александра говорится о том, что, будучи рукоположен в священный сан, он «решился оставить многолюдную обитель и, стремясь душею к незримым людьми подвигам, начал помышлять, как бы ему найти пустыню». Однажды, вернувшись в келью после Всенощной и совершив вечернее правило, иеромонах Александр, «взявши только самое необходимое, вышел из кельи и под покровом ночи никем незамеченный удалился из монастыря на северный берег озера и пошел искать себе безмолвного места для жительства».

Тут мы должны понимать, что уход из обители под покровом ночи кроме морально-этической и канонической составляющих был также осложнен и тем, что монастырь располагался на острове, и плавание во тьме по бурному и весьма коварному (как нам уже известно) Кубенскому озеру было мероприятием довольно опасным.

Однако все прошло успешно.

Этот эпизод впоследствии станет архетипическим для русской житийной литературы. Без благословения покидает Старое Симоново преподобный Кирилл Белозерский. Без благословения игумена Иринарха преподобный Елеазар покинет Спасо-Преображенский Соловецкий монастырь и обретет остров Анзер. И вновь без благословения теперь уже самого Елеазара под покровом темноты уйдет из Троицкого скита на острове Анзер монах Никон, будущий Патриарх Всероссийский. «Дал он (Никон) место старцеву гневу: сел в лодку и поплыл с неким крестьянином к берегу», – напишет патриарший ставрофор Иоанн Шушерин, – «море сделалось бурное, так что они едва не потонули и, потеряв путь, приплыли к острову, называемому Кий».

С точки зрения церковной этики данные поступки следует признать абсолютно недопустимым. В данном случае мы, безусловно, имеем дело с крайним проявлением суверенности и полной ответственности за свой путь и за свою судьбу по словам святого Макария Египетского – «как Бог свободен, так свободен и ты». Нахождение на грани своеволия и осознания абсолютной ценности личного духовного опыта при очевидном дерзновении самого поступка не отменяет совершенного доверия Божьему благословению и слезной молитве, идущей из глубины самого сердца – «Настави мя, Господи, на путь Твой (Псалом 85, стих 11) и исправи пред Тобою путь мой» (Псалом 5, стих 9).

Итак, оказавшись на берегу, иеромонах Александр удаляется на реку Сянжему (Сямжу) и строит здесь «убогую кущу». Однако вскоре об отшельнике узнают люди и начинают стекаться к нему. «Любитель безмолвия и смирения ужаснулся молвы и людской славы, и поспешил удалиться с избранного им места к берегам Кубенского озера, надеясь тут найти себе более пустынное и безмолвное место. Здесь, на устье речки Кушты, среди непроходимых болот, жил в то время преподобный Евфимий, подвизаясь в посте и молитве в совершенном уединении. Александр слыхал о нем еще в монастыре от братии и теперь, проходя по лесам для отыскания себе места жительства, нечаянно пришел к пустынной его келье», – читаем у отца Иоанна Вирюжского.

Так Александр оказывается на берегу Кушты, по названию которой он и войдет в историю Русской Фиваиды на Севере – преподобный Александр Куштский.

Некоторое время отшельники жили вместе, «проводя время в молитвах и духовных беседах, пользуя друг друга своими опытами и наблюдениями».

Читаем в житии преподобного Александра далее: «Ради уединения же он расстается с единоправным себе подвижником и просит преподобного Евфимия оставить его одного и перейти на Сянжему, если бы было возможно, он, кажется, рад был бы скрыться от самого себя, чтобы непрестанно молитвенно беседовать с Богом». И Евфимий уходит (в истории Русской Церкви он известен как преподобный Евфимий Сянжемский, постриженик Спасо-Каменного монастыря, умерший в 1470 году).

Интересно заметить, что приблизительно в эти же годы преподобный Ферапонт покидает своего друга, сокелейника и спостника Кирилла и уходит на Бородавское озеро.

Итак, что же означают эти своеобычные пересечения и расхождения, духовная близость и в то же время духовная разность, приватность и киновийность? Можно предположить, что речь в данном случае идет о поисках путей живой веры, основанной на собственных мистических переживаниях и собственном опыте, на проживании, а не на усвоении, на сердечном горении, а не на рассудочности.

Архимандрит Киприан (Керн) (1899–1960), выдающий русский богослов и церковный историк, писал: «Они (пути. – М. Г.) показывают возможность преодоления тварного мира, детерминированности космических законов. Мистик выходит из себя, из тесных рамок тварного мира, из законов логического мышления, из категории времени и пространства, подымается на третье небо, слышит несказанные глаголы, погружается в добытийственные бездны, касается трансцендентных основ твари». «Душа, – пишет святой Дионисий Ареопагит, – устремляется к непостижимому свету, соединяется с тем, что над ней, выходит совершенно из себя и становится Божией».

Стремление преподобного Александра Куштского (как, впрочем, и белозерских отшельников) «скрыться от самого себя» становится подсознательным переосмыслением слов святого Дионисия, интуитивным определением того, что есть выход из «тесных рамок тварного мира». Как мы помним, и преподобный Кирилл, и преподобный Мартиниан ищут этот выход долго и мучительно. Со стороны может показаться, что аскеты в смятении мечутся по пустыне, не находя себе ни места, указанного свыше, ни чаемого уединения, ни молчания, ни сердечного успокоения. И отчасти это правда, потому что именно в дебрях Северной Фиваиды мысленному взору как мирянина, так и монашествующего явлена вся тревожная полнота искушений и непосильных трудов, перед которыми даже опытные старцы испытывают робость и страх.

Читаем у святого Григория Синаита: «Приступающий к созерцанию без света благодати да ведает, что он строит фантазии, а не созерцания имеет в мечтательном духе, будучи опутываем фантазиями и сам себя обманывая… Сам от себя не строй воображений, а которые сами строятся, не внимай тем и уму не позволяй напечатлевать их на себя. Ибо все сие со вне будучи печатлеемо и воображаемо, служит к прельщению души… Ум сам по себе естественную имеет силу мечтать и может легко строить призрачные образы того, что вожделевает… Тогда испытывающий сие бывает уже мечтателем, а не безмолвником».

Но с другой стороны, гениальный дар сосредоточения на том, что исходит из сердца, а не из «мечтательного духа», наделяет отшельников многими, вероятно даже, сверхъестественными способностями. Так, например, когда бытовой драматизм ситуации становится очевидным и неизбежным – конфликт преподобного Кирилла с архимандритом Сергием, «насильный» уход преподобного Ферапонта в Можайск, расставание преподобного Мартиниана с Вожеезерской обителью – «законы логического мышления» и «категории времени и пространства» уступают перед братской любовью, оказываются бессильными перед человеческими и духовными контактами.

Например, преподобный Александр Куштский не теряет связей со Спасо-Каменным монастырем, остается верен своему новоначальному иночеству. Он отправляется в Ростов к архиепископу Дионисию, бывшему спасо-каменскому игумену, за благословением. Отец Иоанн Вирюжский пишет об этом так: «благочестивый архипастырь с отеческою любовью принял своего постриженика и не только благословил его устроить на избранном им месте храм и монастырь, но и снабдил его всем необходимым для устроения и освящения церкви».

Поддержку преподобный Александр получил и от заозерских князей Симеона Васильевича Новленского и Димитрия Васильевича Ростовского, а также от супруги последнего, благоверной княгини Марии, которая «более других участвовала в сем богоугодном деле и снабжала преподобного милостынею» («Словарь исторический о русских святых»). Напомним, что трудами благоверной княгини рядом с Успенским Куштским монастырем был также основан Лысогорский Богородице-Рождественский женский монастырь, ныне не существующий.

После кончины преподобного Александра в 1439 году монастырь начал медленно приходить в упадок. В 1764 году он, как и большинство северных обителей, был упразднен, а в 1833-м приписан к Спасо-Каменной обители. Это обстоятельство, надо думать, спасло Куштскую пустынь от полного запустения и разорения. Службы в каменной Никольской церкви тут продолжались.

На рубеже 40-х—50-х годов XIX столетия монастырь преподобного Александра посетил А. Н. Муравьев. Никольский храм он описал следующим образом: «Каменная двухъярусная церковь пристроена на место южного отсеченного крыла соборного, над самою гробницею преподобного, которая сохранилась неприкосновенно, ибо тут и прежде был придел. Верхний престол во имя Александра Куштского; там с левой стороны иконостаса поставлена медная позлащенная рака с его священным ликом на гробовой доске. Над ракою чудотворная икона Печерской Божией Матери, быть может, его келейная, ибо к ней искони питают особенное усердие, и тут же приписаны, вероятно уже впоследствии, преподобные: Александр, Зосима и Савватий, и священномученик Антипа. На стене поверх раки изображены все пустынножители дремучих лесов и дебрей Вологодских и Белозерских общим молитвенным сонмом, припадающие к ногам Спаса; умилителен братский собор их в таком диком уединении над гробом их сподвижника, как бы во свидетельство взаимной любви и памятования друг о друге, каждого на месте их подвига, пред общим их Господом. С сердечною любовию припал я к раке преподобного и просил блюстителя его гроба отслужить молебен пред ликом всех его чудотворных собратий».

Известно, что в XVIII веке на гробе преподобного старца лежал покров, выполненный в редкой технике масляной живописи по синей камке – шелковой китайской ткани ручного производства с вытканным на ней двусторонним однотонным узором. На покрове был изображен преподобный Александр: «среднего роста, телом весьма сух, лицо имел круглое, взгляд кроткий и тиxий, – широкая темно-русая борода его спускалась до персей и до половины покрыта была сединою», – описывает изображение архимандрит Иоанн Вирюжский.

Предположительно рядом с гробом святого старца были возложены его вериги, которые теперь хранятся в храме Святого Афанасия на Лысогорском погосте села Чирково Усть-Кубинского района. Ношение вериг – железных цепей или кованых колец, которое еще со времен Древней Церкви во исполнение слов святого Григория Богослова «изнуряют себя железными веригами, и, истончевая плоть, истончевают вместе грех», в монашеский обиход ввели анахореты-пустынники, на Русском Севере было связано с именем преподобного Кирилла Белозерского, первым взявшего на себя исполнение этого аскетического подвига.

«Аз язвы Господа моего на теле моём ношу», сказано у апостола Павла в его Послании к галатам (Гал. 6:17). Речь в данном случае идет вовсе не о язвах иносказательных, но ранах реальных – порезах, кровоточащих нарывах, увечьях, что нанесены «железами», добровольно надетыми на обнаженное тело. Постоянная физическая боль призвана неумолчно изнурять греховную плоть, которая, по словам святителя Тихона Задонского (1724–1783), «хочет привести нас к непослушанию… советует бесстрашно вкушать от похотей».

Ахимандрит Варлаам, автор «Обозрения рукописей собственной библиотеки преподобного Кирилла Белозерского», вышедшего в Москве в 1860 году, повествует: «Двои железные вериги, из которых одни с двумя крестами спереди и сзади, весом 8 ½ фунтов (примерно 3,5 кг), другие спереди с одним крестом и сзади с четырёхугольной дощечкой весом 5 ¼ фунтов (примерно 2,15 кг). Вериги сии считаются, по устному преданию в монастыре, принадлежавшими преподобному Кириллу Белозерскому».

По православному обычаю монахов было принято хоронить без вериг. И в Кирилло-Белозерском монастыре, и в Спасо-Прилуцком в Вологде, и в Никитском монастыре в Переславле-Залесском, и в Успенской Александро-Куштской обители, и в Покровском, что на Рву, соборе (храм Василия Блаженного) в Москве эти святые реликвии хранились рядом с гробом усопшего и были предметом поклонения.

Если облачение в параман (квадратный плат с изображением Голгофы и орудий мучений Спасителя) при пострижении в малую схиму есть символическое напоминание каждому монашествующему о Христовых муках на кресте, то возложение на себя вериг, нанесение телесных увечий себе «железами» есть крайняя форма сопереживания Страстям Христовым.

О невыносимых трудах в пустыне мы уже говорили на этих страницах. Вериги, рвущие плоть, стали еще одним радикальным способом подвижников Русской Фиваиды выйти «из себя, из тесных рамок тварного мира» (арх. Киприан (Керн)).

В своем фундаментальном труде «Исторические сказания о жизни святых, подвизавшихся в Вологодской епархии, прославляемых всею Церковью и местно чтимы» отец Иоанн Вирюжский описывает довольно редкое аскетическое испытание, которое на себя наложил преподобный Александр – странствуя по Заозерским лесам от Кубенского озера к Сянжеме-реке, а затем на реку Кубену, он всегда носил с собой деревянный поклонный крест, который водружал и, «павши перед ним на колена, долго и усердно молился, дабы Господь благословил его». Это и была мистическая Голгофа, воздвигаемая на том месте, где предстояло «собрать ревнителей крестного пути и устроить монастырь… еще более изнурять плоть свою постом, молитвою и непрестанным трудом».

Глубокое переживание Крестных Страданий Спасителя овеществляется северными подвижниками буквально, применительно к той местности, где они спасаются – посреди заозерских боров, болотистых топей реки Обноры (Троицкий Павлов-Обнорский монастырь) или реки Соры (Нило-Сорская пустынь), наконец, на острове Анзер (Голгофо-Распяткий скит), где возникают русские Голгофы. Причем даже самый небольшой насыпной холм, который возвышается над бескрайней равниной Северной Фиваиды, и под которым мистическим образом почивают кости первоотца Адама, может стать символическим местом наивысшего молитвенного напряжения.

Отсюда, с рукотворной вышины, кручи ли, перед мысленным взором проходят картины знакомые и в то же время неведомые, то есть не осмысленные, не понятые до конца, но зовущие к своему постижению и осмыслению. Это состояние Г. В. Флоровский называет «зовом Пустыни», который «обретает всё большую настойчивость и мощь; он не только волнует и влечет уставших от мирского и мечтающих о “бегстве” и “убежище” – он пробуждает также и тех, кто ревнует об обновлении объятого страхом и отчаянием мира. Монашество теперь притягивает к себе не только как школа созерцания, но и как школа послушания, социальный эксперимент, эксперимент совместной жизни. Именно здесь кроется причина восторга современного человека перед монастырской общиной. И в этой связи всё большее число ревностных христиан… обращается к наследию восточного и византийского монашества, с восхищением и благодарностью воспринимая его обильные плоды».

Собиранию и изучению этих «обильных плодов» посвятил свою жизнь архимандрит Иоанн Верюжский, чей труд о северных святых мы довольно активно цитировали в этой главе и к которому, разумеется, обратимся еще.

Личность этого, увы, забытого исследователя удивительна и достойна того, чтобы остановиться на ней особо. Иоанн Петрович Верюжский родился в 1820 году в селе Верюга Вельского уезда Вологодской губернии в семье псаломщика местной Введенской церкви. В 1832 году Иоанн, став к тому времени сиротой, поступил в Вельское духовное училище (скорее всего, свою топонимическую фамилию он получил именно здесь, в духовных учебных заведениях того времени это было распространенным явлением), которое окончил в 1836 году с отличием и поступил в Вологодскую духовную семинарию. В 1842 году Иоанн Вирюжский был рукоположен во священный сан и направлен в Вельский уезд.

Уже в самом начале своего пастырского служения отец Иоанн проявил свой резкий характер, «громогласный голос» и «горячий тон». Его пастырская строгость стала притчей во языцех в Вельской округе, он мог не допустить к исповеди и причастию за недостаточную подготовку ко Святому Таинству, от восприемников при крещении он требовал знания «Символа Веры», был суров с нерадивыми учащимися (он преподавал в Шадринском, Василистовском, Вельском и Вологодском духовных училищах), не терпел невежественных и пьющих священников. Понятно, что все это становилось причиной частых конфликтов пастыря с прихожанами и местным духовенством.

В 1857 году скончалась супруга отца Иоанна, и он остался один с семью детьми, а в 1864 году от родов умерла его старшая дочь.

Из «Письма священника Иоанна Верюжского епископу Вологодскому и Белозерскому Христофору по поводу предписания Вологодской духовной консистории отправиться ему в Вельский собор сроком на один месяц в качестве наказания по рассмотрении поданной на него жалобы»: «Припадая к стопам Вашего Преосвященства, униженнейше и покорнейше прошу своею отеческою и архипастырскою властью избавить меня от наложенного на меня наказания. Не говорю о том, справедливо ли оно, только прошу обратить внимание на то, сколько для меня тяжело оно будет во всех отношениях… Квартира и содержание мое в городе в продолжение месяца слишком для меня обременительны. Там надобно каждый день носить рясу, а я щеголяю еще в той, которая была делана мне ко дню посвящения в 1842 году, и третьего сына не представляю в училище единственно потому, что нет средств. Консистория в указе своем в случае моего неисправления угрожает перевести меня на худшее место. Но какое еще может быть хуже мною занимаемого? Как сверхштатный не получая жалованья, я уже другой год не получаю хлебных доходов, следующих мне по закону. Как родитель, наконец, я не могу бросить и оставить без своего надзора и попечения моих детей-сирот – мальчика и трех дочерей. Преосвященнейший Владыко! Простите моей дерзости, что осмеливаюсь утруждать Вас и как бы не повиноваться решению, Вами утвержденному. Чаша горестей моих, и без того полная, ныне еще добавилась смертию старшей замужней дочери, родами скончавшейся. Я и так, едва стою и не падаю под тяжестью моего бремени. Чтобы не впасть в отчаяние и совершенно не почернеть, одна надежда на Вас, моего отца и архипастыря: не подаст отец сыну вместо хлеба камени. Вашего Преосвященства… усерднейший и нижайший послушник… священник Иоанн Верюжский».

Вологодский писатель, историк, краевед Роберт Александрович Балакшин (1944–2022) так писал о вельском пастыре: «Богатой, но противоречивой натурой был о. Иоанн… Не зря уже современники называли его “знаменитый”. Широта дарований, острый ум, невероятное трудолюбие и тут же порывистый, горячий и, случалось, несдержанный характер. Он мог обратиться к архиерею не только со смиренным письмом, но и сказать едкое, язвительное слово, хотя при всей горячности он никогда не выходил из рамок, за которыми начинаются бесчинство и разнузданность. Он всегда помнил о себе, что он – священник».

Прошение священника было удовлетворено владыкой Христофором. В 1874 году иерей Иоанн Верюжский был переведен в Вологду, где он приступил к написанию своего знаменитого труда «Исторические сказания о жизни святых, подвизавшихся в Вологодской епархии…» В ходе работы над книгой священник совершал неоднократные поездки по Вологодской епархии, посещал как действующие монастыри и храмы, так и заброшенные обители и церкви, собирал церковные летописи, житийные списки (как местночтимых святых, так и принятых к общецерковному прославлению), записывал устные предания и легенды.

Как никто из исследователей монашества Русской Фиваиды, отец Иоанн Верюжский приблизился к сути северного аскетического делания, взглянул на него изнури, описав его реалистично и профессионально, счастливо избежав романтических, возвышенно-витиеватых интонаций, к которым было склонно большинство паломников-литераторов. Вполне возможно, что причиной тому было происхождение о. Иоанна, родившегося на границе Вологодской и Архангелогородской губерний и с раннего детства хорошо знавшего местные нравы и обычаи, не прожив которые в своем сердце невозможно услышать «зов Пустыни», о котором писал протоиерей Георгий Флоровский.

В 1883 году Иоанн Верюжский принял монашеский постриг в Александро-Невской лавре Санкт-Петербурга (с сохранением имени Иоанн), а через три года в сане архимандрита отбыл в Воскресенский Кириллов Новоезерский монастырь близ Белозерска, где в должности настоятеля подвизался до 1901 года. Также известно, что архимандрит Иоанн совершил паломничество во Святую Землю, результатом чего стал еще один его фундаментальный труд «Девять бесед на Святой Земле», вышедший в Петербурге в 1898 году. Последние годы жизни старец провел на покое в Александро-Невской лавре, где и скончался в возрасте 86 лет (похоронен на Никольском кладбище лавры, его могила сохранилась).

Работая над этой книгой, вновь и вновь убеждаешься в том, что жанр литературно-исторического паломничества, «духовного кочевничества» (отец Иоанн Кологривов), избранный нами изначально, является единственно верным при попытке осмысления духовных и мистических путей Северной Фиваиды. Благо он (этот жанр и этот путь) был открыт такими выдающимися литераторами и исследователями, как П. И. Челищев, А. Н. Муравьев, С. П. Шевырев, архимандрит Иоанн (Верюжский), и теперь нам остается лишь развить его (жанр) и повторить его (путь) применительно к реалиям рубежа ХХ – XXI столетий.

Глава седьмая

Каменские подвижники

Спас-Камень – Паисий Ярославов – «Сказание о Спасо-Каменном монастыре» – Собор Спасокаменских святых – Преподобный Кассиан – Иоасаф Каменский – Пострижение Иоасафа – Видение Спасителя – Подвиг молчания – Игнатий Безмолвник – Преподобный Дионисий Глушицкий – Святая Лука – Пахомий Святолукский – Глушица – Великий Двор – Покровское – Станция Морженга

Докурив и смерив меня строгим испытующим взором, истопник в ушанке резко встал со своего железного стула, обстучал резиновые сапоги о деревянную приступку у входа, распахнул дверь, над которой была прибита табличка с надписью: «Баня», и шагнул в черный проем.

«Баня, прачечная, помывочная, переодевалка, сушилка, уборная – что еще угораздило этих людей, замученных обстоятельствами, устроить в церкви?» – подумалось мне. А ведь и не зайти туда внутрь, не удостовериться, не увидеть ни перегородок в подтеках, ни электрических проводов, намотанных на керамические пробки, посаженные на вбитые в каменные стены со следами росписи кованые гвозди, ни запотевшие, давно не мытые стекла, ни, наконец, людей, завернутых в застиранные простыни, сидящих у кранов в клубах кипятка, который хлещет на чугунные плиты пола.

Не увидеть, не зайти, но все это есть там внутри, без сомнения…

Обратно до Устья-Кубенского предоставилась возможность добраться на моторке с рыбаком, который как раз уходил с Кушты. Когда мы вышли на большую воду, и взору открылся гигантский разлив, который был то ли еще рекой, то ли уже Кубенским озером, моторист, как это принято здесь, ни к кому не обращаясь, мысленно, словно сам с собой, задумчиво проговорил:

– Там Спас-Камень, – едва заметно при этом указав подбородком направление на остров. Инстинктивное целеполагание получилось, потому что в Заозерье с ним, Каменным островом, связано всё.

Интересно, что более чем за семивековое существование островного Спасо-Преображенского монастыря сохранилось единственное сочинение, повествующее об его истории. Речь идет о «Сказании о Спасо-Каменном монастыре», составленном в 1481–1482 годах летописцем, духовным писателем, игуменом Троице-Сергиевой лавры Паисием Ярославовым. Известно, что он родился в середине XV века. Был сыном боярина Моисея Ярославова, входившего в окружение великого князи Василия Васильевича Темного. Предположительно был пострижен в монашество в Кирилло-Белозерском (по другой версии, в Спасо-Каменном) монастыре. На рубеже 60-х—70-х годов XV века он оказался в Троице-Сергиевом монастыре, где переписал один из первых вариантов жития преподобного Кирилла Белозерского, составленного Пахомием Логофетом.

В 1478 году по просьбе великого князя Иоанна III Васильевича Паисий стал игуменом Троицкой обители, но через несколько лет был вынужден оставить монастырь преподобного Сергия, потому как «не може черньцов превратити на Божии путь, на молитву и на пост, и на воздержание». Чернецы даже «хотеша убити» своего игумена, а «бояре и князи постригшеися, не хотяху повинутися» ему, потому как почитали его «худородным». Скорее всего, причиной конфликта Паисия и братии стала особая ревность прошедшего белозерскую «школу послушания и бедности» подвижника к «древлему благочестию» «ради крепкого жительства и добродетели». Будучи продолжателем дела преподобного Кирилла, он выступал за строгую уставность, аскетизм и нищелюбие монашествующих. Но если на Севере эти правила еще работали, то в Троицком монастыре под Москвой имущественный раскол в иноческой среде уже наметился, и противостояние между «нестяжателями» и «стяжателями» стало неизбежным.

Не раньше 1481 года Паисий приступает к созданию «Сказания о Спасо-Каменном монастыре». В своей «Истории Русской Церкви» митрополит Макарий (Булгаков) (1816–1882) так пишет об этой работе бывшего троицкого игумена: «Мы скажем еще несколько слов только о сочинении известного Паисия Ярославова “Сказание о Каменном монастыре”. Здесь сообщаются известия не только о самом монастыре: о его начале, о бывшем в нем пожаре (3 сентября 1476 г.) и о создании в нем новой каменной церкви (1481), но и о замечательных его игуменах – Дионисии Цареградском и Кассияне, и о замечательных его постриженниках – Дионисии Глушицком, Александре Куштском и князе-иноке Иоасафе Каменском. Почти все эти известия очень кратки и отрывочны, но они послужили источниками для последующих биографов. В заглавии “Сказания” замечено о Паисии: “Той собра от многих, от старых книг после пожара Каменскаго монастыря”. Но, по всей вероятности, автор пользовался и устными преданиями, сохранявшимися в обители. Потому не удивительно, если в “Сказание” его вкрались некоторые неточности и ошибки исторические. Достойно замечания, что в одном месте, говоря, как преподобный Дионисий Глушицкий приходил в Ростов к архиепископу Дионисию цареградцу “благословение прияти” и получил от него икону Богоматери и разную церковную утварь, Паисий выражается буквально теми словами, какими изложено это обстоятельство в житии преподобного Дионисия Глушицкого Иринархом – знак, что или один из названных писателей имел под руками сочинение другого, или, что еще вероятнее, у обоих находились одни и те же прежние записки. “Сказание” Паисия не могло быть составлено раньше 1482 г., потому что создание нового храма в обители, последнее событие, о котором оно упоминает, случилось в 1481 г.».

Из прочитанного становится ясно, насколько тесно связаны судьбы подвижников Русской Фиваиды именно на Кубенском озере в Спасо-Преображенском Каменном монастыре, ведь упомянутые владыкой Макарием имена, отчасти нам уже известные (игумен Дионисий Святогорец, преподобные Александр Куштский и Дионисий Глушицкий), являются частью единого духовного организма, в котором переплелись иноческие традиции преподобного Сергия Радонежского и Святой Афонской горы, устав Кирилла Белозерского и аскетическое делание Александра Куштского.

Как известно, в церковном календаре существуют дни памяти нескольких святых, которые подвизались в одной местности или в одном монастыре – такие дни называются Собором святых (Собор Вологодских святых, Собор Троицких святых, Собор Соловецких святых, Собор Белозерских святых), притом что у каждого святого подвижника есть свой отдельный день прославления.

Собор Спасокаменских святых следует рассматривать не только как календарную дату с установленным чинопоследованием, но и как некое мистическое пространство сосредоточения духовных трудов, как место скрещения монашеских и пастырских судеб, традиций, связанных общей историей. В Собор этот входят преподобные Александр Куштский, Евфимий Сянжемский, Дионисий Глушицкий, Пахомий Великолукский, Василий Блаженный Спасо-Каменский, Петр-чудотворец, преподобные Иоасаф Спасокубенский и Кассиан игумен-чудотворец.

К сожалению, катастрофические пожары 1476, 1774 и 1925 годов нанесли древлехранилищу Спасо-Каменного монастыря невосполнимый ущерб; архив обители, летописные сборники, собрание житий местночтимых святых были уничтожены почти полностью. Например, о святом Петре-чудотворце в «Словаре историческом и русских святых» сказано буквально следующее: «Петр жил около начала XV века; обстоятельства жизни его неизвестны, ибо пожар, бывший в 1472 году, истребил монастырские архивы».

До нас, увы, дошли лишь разрозненные списки, которые, по словам митрополита Макария (Булгакова), «очень кратки и отрывочны», а позднейшие переложения жизнеописаний Спасокаменских старцев добавляют неточностей и без того не вполне документальным свидетельствам. Однако все же попробуем составить своеобразную галерею портретов насельников Спасо-Преображенского Каменского монастыря на Кубенском озере, исходя из той информации, которой мы располагаем.

Итак, преподобный Кассиан. Читаем у отца Иоанна Верюжского: «Приняв пострижение на Каменном, он в молодости, для лучшего изучения иноческой жизни, путешествовал по монастырям, славившимся строгостью уставов, благочестием и подвигами иноков и, подобно пчеле, отовсюду извлекал полезное для своей души. С этою целью еще при жизни пр. Кирилла прибыв на Белоозеро, он долго оставался в его монастыре и с таким усердием старался во всем подражать великому наставнику Кириллу, что впоследствии избран был братией в игумена». Произошло это в 1445 году. На рубеже 40-х—50-х годов XV столетия Кассиан дважды посетил Царьград «по делам церковным», а по возвращении был назначен игуменом Спасо-Каменного монастыря. Как сказано в житии старца, «несмотря на свои преклонные лета, изнуренное трудами и путешествиями здоровье, не предался покою и отдохновению; но показывая собою пример братии, с жаром юности, с неутомимою ревностью принялся за управление многолюдною обителью». Скончался он около 1463 года.

В 1452 году преподобный постриг в монашество князя Андрея Дмитриевича Вологодского (в монашестве Иоасафа). Казалось бы, событие нередкое для православной обители, но цитата из «Исторических сказаний о жизни святых, подвизавшихся в Вологодской епархии…» свидетельствует об обратном: «Всех более прославил Каменный монастырь подвижник юноша, скончавшийся вмале и “исполнивши лета долга”… (умер в возрасте 28 лет. – М. Г.) пр. Иоасаф Каменский, знаменитый по своему высокому происхождению и еще более славный по высоте своих добродетелей и равно-ангельской жизни. Только пять лет продолжались его иноческие подвиги, да и вся его жизнь была так непродолжительна, что он не достиг даже зрелости возраста; за то вся она была прекрасна и исполнена добродетелей и совершенств духовных».

Андрей Дмитриевич происходил из семьи князя Дмитрия Васильевича Заозерского и княгини Марии, которым принадлежали земли на северо-восточной оконечности Кубенского озера близ устья рек Кубены и Кушты. Еще в юности он осиротел. Впав в немилость великого князя Василия Темного, Андрей «решился удалиться из миpa и посвятить себя иноческой жизни, – неподалеку от места его жительства были уже монастыри Глушицкий и Куштский, построенные при содействии его родителей и на земле им принадлежавшей. Но лучшим убежищем для молодого князя, желавшего порвать все связи с миром, представлялся древний Спасокаменный монастырь, отделенный от миpa волнами бурного озера и славившийся строгостью устава и добродетельною жизнью своего игумена Кассиана, старца опытного и прозорливого» (о. Иоанн Верюжский). Это произошло в 1452 году.

Появление князя Андрея Дмитриевича на Каменном острове вызвало недоумение у братии и страх у преподобного Кассиана. На просьбу молодого человека о пострижении сначала он ответил уклончиво. Читаем в житии Иоасафа: «молодость просителя, воспитанного в неге и роскоши, его высокое происхождение, а особенно отношение великого князя московского к князьям заозерским навевали думы на душу игумена и приводили в сомнение осторожного старца, опасавшегося, как бы за принятие в свой монастырь опального князя, самому не подвергнуться гневу Темного и не лишиться его благоволения».

Как мы видим, история, происшедшая в 1408 году на берегу Бородавского озера, в монастыре преподобного Ферапонта Белозерского повторилась. Выбор между душевным произволением и державной волей решается в пользу последней. Кассиан отказывает Андрею – более того, он рисует перед молодым князем неприглядные картины «худого и убогого» монашества: «Чадо, узкий путь иноческого жития, о нем же ты ныне просиши, да явит тебе – изнурение чрева, стояние всенощное, мера в питии воды, недостаток хлеба, насмешки и поругания, отсечение своей воли и безропотное перенесение несправедливых и наглых оскорблений и обид».

Но Андрей Дмитриевич, «как бы угадывая опасения старца, сказал ему в ответ: “отче, что напрасно смущаешься? Ничто не поколеблет моего намерения и не изменить моей решимости посвятить себя иноческой жизни. Не от других принимать услуги, а служить другим и нести крест свой по следам Господа желаю я”», – пишет отец Иоанн Верюжский.

Иными словами, молодой человек взял ответственность за собственное пострижения на себя. Его слова следует понимать так – не здесь, так в любой другой обители он примет постриг, потому как решение это является окончательным, ибо исходит из самого его сердца. Далее читаем в житии Иоасафа: «Тогда игумен, видя искреннее и твердое желание юноши, склонился на его просьбу и в свою очередь начал увещевать его, чтобы, раз принявши на себя иго Христово, он не поколебался бы потом мыслями о мирском величии и прежнем своем богатстве, а твердо шел бы по пути, добровольно им избранному, и всегда готов бы был на всякий подвиг».

Этот драматический эпизод, вне всякого сомнения, наполнен многими переживаниями и сомнениями как игумена Кассиана, так и князя Андрея. Просьба юноши приводит старца в замешательство, становится причиной его душевного мятежа, он невольно выказывает свою нерешительность, страх, он – опытный монах, чувствует себя подавленным духовной силой своего молодого собеседника. Андрей Дмитриевич Вологодский, в свою очередь, испытывает не меньшее волнение и, вполне возможно, разочарование, ведь он надеялся получить от старца поддержку, а в ответ слышит «опасения и смущения», которыми переполнен сам.

В результате «игумен постриг его в монашество и нарек Иоасафом, вероятно, в честь св. Иоасафа царевича, который также происходил из владетельного рода и оставил мир ради Христа, – почему впоследствии и преподобный Иоасаф в Спасо-Каменном монастыре именовался “Иоасафом-царевичем”. Новопостриженного инока игумен передал в послушание и для руководства в монашеской жизни опытному старцу Григорию» («Житие преподобного Иоасафа Каменского, Спасокубенского»).

Как уже говорилось, преподобный Иоасаф подвизался в Спасо-Каменном монастыре всего пять лет, но этого времени хвалило, чтобы имя молодого подвижника благочестия вошло в историю Русской Фиваиды. Незадолго до своей кончины, наступившей в 1457 году, он удостоился видения Спасителя, что в истории Русской Церкви является случаем редчайшим. Кроме Иоасафа, Христос являлся только преподобному Александру Свирскому (в образе Троичного Божества) и святому Серафиму Саровскому.

В житии преподобного это событие описано так: «Несмотря на юность свою, преп. Иоасаф достиг высших степеней совершенства, и Господь удостоил его Своего явления. Сидя раз в келии, преп. Иоасаф пел псалмы Давида; тогда явился ему Господь наш Иисус Христос и сказал: “Мир тебе, возлюбленный угодник Мой!”. Преподобный исполнился страха и трепета и спросил: “Какая причина явлению Твоему, Господи Человеколюбче?” – “Видишь ли эту окрестную пустыню, – изрек ему Господь, – ради тебя всю ее наполню пустынниками, славящими имя Мое”. Преподобный спросил Господа, какое более действительное оружие против врага нашего спасения, и узнал, что действительнее всего исполнение заповедей Божиих».

Архимандрит Иоанн Вирюжский дополняет этот эпизод следующим комментарием: «Блаженный Иоасаф, в простоте чистого своего сердца в тот же день рассказал об этом откровении игумену. Пр. Кассиан не преминул, по этому случаю, преподать ему полезные советы и предостережения относительно видений и чрезвычайных откровений, особенно увещевал его не превозноситься, указывая на пример ап. Павла, который тем более смирялся, чем чаще и выше были откровения, которых он удостаивался. И не возмечтал, не превознесся, но еще более смирял себя блаженный юноша после бывшего ему откровения».

Штрих очень важный, как думается, для понимания особых отношений между Кассианом и Иоасафом. Старец ревностно опекает молодого монаха, удостоившегося особой благодати, ограждает его от многих искушений и в первую очередь предостерегает от тщеславия, которое, по словам преподобного Иоанна Лествичника, «самая скрытая из всех душевных страстей… Эта страсть более всех других маскируется перед сердцем человеческим, доставляя ему удовольствие, часто принимаемое за утешение совести, за утешение божественное».

Чего было больше в этом учительстве – братской любви и стремления укрепить Иоасафа в его начинаниях или провидческого желания сдержать рвение молодого монаха, помятуя о его изрядной духовной силе, видя при этом его физическую и психическую немощь, неготовность к суровым аскетическим испытаниям? Отчасти ответ на этот вопрос мы находим в житии Иоасафа: «Не довольствуясь обычными иноческими подвигами, преподобный решил жить в безмолвии, то есть затворился в своей келлии, так что не видел лица человеческого и не вел бесед с людьми. Мысль его непрестанно устремлена была теперь к горнему… В последнее время своей жизни преподобный достиг крайней степени поста и воздержания: по воскресным дням он причащался Святых Христовых Таин и после постился целую седмицу. От великого воздержания и трудов преп. Иоасаф, еще юный подвижник, изнемог телесными силами и впал в болезнь. Благодаря Бога за посланную болезнь, терпеливо переносил он ее и, чуждаясь общения с людьми, пребывал в молитве и богомыслии».

Подвиг молчания предполагает не только сосредоточение на внутреннем безмолвии – исихии, но и физическое непроизнесение никаких слов, потому как сам процесс говорения есть проявление страстных намерений и переживаний, а празднословие является первейшей причиной себялюбия, обидчивости и горделивости. По мысли преподобного Никиты Стифата (1005–1090) богослова, пресвитера Студийского монастыря, «безмолвие есть состояние ума нестужаемого (помыслами), тишина свободы (от страстей) и отрады душевной, стояние сердца в Боге, нетревожимое и невлаемое, светлое созерцание, ведение Божиих тайн, слово премудрости из чистого ума, бездна разумений Божиих, восторжение ума, беседа Божия, неусыпное око, молитва умная, беструдный в великих трудах покой».

Итак, невлаемое (неподвижное), также могущее быть и «Благим молчанием», противостоит оно тому, что в Первом послании Коринфянам (9 стих 26) апостола Павла называется «биением возду´ха» («И потому я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух»), то есть бессмысленному многословию, когда в произнесенном нет никакого смысла, но лишь сам говорящий возносится, впадая в словоблудие и тщеславие.

Традиции безмолвников Древней Церкви в XI–XII веках на Руси продолжили аскеты Киево-Печерской лавры: преподобный Антоний, Онуфрий Молчаливый и Афанасий Затворник. На русском же северо-западе первый пример молчания в середине XIV и начале XV веков был явлен учеником преподобного Сергия Радонежского Исаакием Троицким и собеседником преподобного Кирилла Белозерского Игнатием.

Упоминание о последнем (белозерском молчальнике Игнатии) содержится в житии святого Кирилла, составленном Пахомием Логофетом. Известно, что старец пришел в монастырь еще при Кирилле и к тому времени уже имел опыт свершения подвига безмолвия, что говорит о его значительной духовной опытности. Пахомий сообщает о нем как о «муже совершенном и великом в добродетели», которого отличали крайняя нестяжательность и строгое постничество. В продолжение 30 лет блаженный Игнатий спал стоя, «не лежа на ребрах», а в его молитвенное правило входило великое множество земных поклонов. После кончины преподобного Кирилла Игнатий Безмолвник был наиболее почитаемым старцем Успенской обители.

Вполне возможно, что Иоасаф Каменский знал о своем старшем современнике, вести о котором могли приносить паломники, притекавшие на Спас-Камень из Кирилло-Белозерского монастыря. Другое дело, повлияло ли это знание на выбор молодого монаха жить в безмолвии и «затвориться в своей келлии». Ответ на данный вопрос может быть двояким. С одной стороны, едва ли, уйдя в добровольный затвор, благочестивый инок «не видел лица человеческого и не вел бесед с людьми». Но с другой стороны, важно понимать, что слово, как сущностное воплощение интуитивного богомыслия, не является лишь носителем бытовой информации, неким «внешним знаком», оно, как замечает В. Н. Лосский, «разумно самоопределяется», то есть преодолевает расстояния Пустыни, проходит сквозь дремучие чащи и поверх монастырских стен, делая мистическое общение богомольцев куда более сильным и крепким, нежели обычное празднословие.

Читаем у Владимира Николаевича: «Слово – теперь уже не только внешний знак, которым пользуются, определяя то или иное понятие, но прежде всего оно – содержание, которое разумно самоопределяется и, воплощаясь, говорит о себе, включаясь в произносимую речь или всякий иной способ внешнего проявления. Если природа слова такова, тогда ничто открываемое и познаваемое не может оставаться ему чуждым, будь то Священное Писание, проповедь или же “хранимые в молчании” предания апостольские; одно и то же слово, logos или logia, может в равной мере относиться ко всему, что является выражением Богооткровенной истины. Это слово действительно постоянно встречается в святоотеческой литературе и обозначает в равной мере как Священное Писание, так и символ веры».

Можно утверждать, что именно на этом «разумном самоопределении» слова как содержания, как связующей материи, и строится вся духовная архитектоника Русской Фиваиды на Севере. Общение подвижников носит метафизический, запредельный характер и, даже не зная о физическом существовании друг друга, они взаимодействуют на подсознательном уровне, соборно откликаясь на «зов Пустыни» именно своим «затяжным молчанием», своей «невысказанностью» (Г. В. Флоровский).

Преподобный Дионисий Глушицкий – еще один черноризец Спасо-Каменного монастыря, постриженный в малую схиму игуменом Дионисием Святогорцем в середине 80-х годов XIV века.

Из жития преподобного, написанного в 1496 году Иринархом, монахом Покровского Глушицкого монастыря (располагался в семидесяти с лишним километрах от Устья Кубенского на север) со слов учеников и современников святого старца, мы узнаем, что «преп. Дионисий родился близ Вологды в первых числах декабря 1362 г., во св. крещении назван был Димитрием… Девять лет провел он на Каменном в различных монастырских послушаниях, совершенно отрекшись от своей воли и всецело предав себя воле старца-руководителя. Изнуряя плоть постоянными трудами и постом, а дух укрепляя молитвою и борьбою с помыслами, он начал, наконец, тяготиться своею известностью в многолюдной обители, тем почетом и уважением, которые стали ему оказывать за его смирение и трудолюбие; ревнуя в то же время о высшем духовном совершенстве, он стал советоваться с иноком Пахомием-единоправным своим другом и сподвижником, как бы им достигнуть жизни совершенно безмолвной и уединенной и всецело посвятить себя на служение Господу. Долго боролись друзья с своим новым помыслом, опасаясь подпасть искушению, много пролили горячих слез и молитв, но будучи не в силах преодолеть его, решились открыться игумену, прося его совета и рассуждения. Блаженный Дионисий, уверенный в чистоте и святости их намерения и провидя в них избранников Божиих, хотя не скрыл от них тех искушений и опасностей, которым подвергаются иноки в уединении, но не стал и препятствовать исполнению их желания: преподавши им наставления, он с молитвою и благословением отпустил их из обители» (из переложения жития преподобного Дионисия Глушицкого архимандритом Иоанном Верюжским).

И вновь перед нами пример братского соучастия иноков в дерзновенном поиске «жизни совершенно безмолвной и уединенной». Показательно, что Дионисий и Пахомий долго борются со «своим новым помыслом, опасаясь подпасть искушению», и совершенно открываются своему игумену, полностью сополагая свое намерение покинуть Спасо-Каменную обитель с его волей и благословением. Деталь важная, говорящая о многом – в частности, о том, что аскетическое делание и строгая уставность ни в коей мере не отменяют добрые и доверительные человеческие отношения, что в монастырях, увы, не всегда было нормой.

Итак, около 1391 года Дионисий и Пахомий покинули Спасо-Преображенский монастырь на Кубенском озере и, как сказано в Житии, «пошли искать себе удобного для спасения места. Обходя восточную сторону Кубенского озера, они достигли до «святой луки», того места, где вытекала из него река Сухона и где находился запустевший в то время монастырь. Понравилось странникам это, действительно прекрасное и удобное, место и они решились поселиться на нем и возобновить древнюю обитель. Сперва они поставили себе хижину для жилья, а потом приступили к построению небольшой церкви во имя святителя Николая».

Древняя обитель, о которой идет речь в этом отрывке, существовала здесь, на Святой Луке, предположительно с XIII века, но к моменту прихода сюда Спасокаменских братьев уже находилась в плачевном состоянии. Иринарх-летописец сообщает, что «на Святой Луке уже был монастырь, но запустел по совершенному неимению средств к содержанию братии».

Подвижники восстанавливают храм, который украшают иконами письма Дионисия (о его образе преподобного Кирилла Белозерского мы уже говорили в четвертой главе этой книги). Более того, Дионисий, «полный надежды на Бога», отправляется в Ростов к архиепископу Григорию, бывшему игумену Спасо-Каменного монастыря, который благословляет возрождение древней обители на Святой Луке, а также возводит монаха во священный сан. Читаем в житии преподобного: «Отныне они в своей уединенной пустыньке не будут лишены церковной службы… пр. Дионисий, принявши на себя священный сан, предался еще большим подвигам поста и молитвы, «хлеба причащаяся единою днем и воду по оскуду пия»; не только тогда, когда совершал богослужение, он уносился душею на небо».

Произошло это около 1396 года. В том же году священного сана удостоился и преподобный Пахомий, который «с великим благоговением и страхом стал служить пр. Дионисию при совершении им Божественной Литургии и других священнослужений».

Около четырех лет подвизались старцы на Святой Луке, обустраивая монастырь, в котором был установлен общежительный (киновийный) устав, учреждены службы в поварне, хлебне, на клиросе, многие послушания, а также заповедано со строгостию – «никому же каковы любо потребы держати и ничтоже звати свое, но все общее». Когда же обитель наполнилась монашествующими, а слава о ней распространилась по всему Заозерью, Дионисий принял решение покинуть Николаевский Святолукский монастырь. Причиной ухода стало горячее желание уединиться и «пребывать в совершенном безмолвии». От паломников старец услышал о пустынном месте в Глушицком лесу, где протекала одноименная речка. Место это находилось в пятнадцати верстах от восточного берега Кубенского озера.

Иринарх пишет: «Дионисий пошел искать сказанного ему пустынного места. Ночь застигла его на пути и когда он, после продолжительной, пламенной молитвы, лег отдохнуть и стал засыпать, то в легком забвении сна вдруг услышал, что в пустыне на реке Глушице кто-то как бы звонил в колокол. Дождавшись утра, пр. Дионисий устремляется далее, в ту сторону пустыни, откуда слышал звон, скоро достигает реки Глушицы и останавливается на возвышенном и крутом ее берегу. Долго смотрел он на раскрывшуюся перед ним пустынную картину природы: пред ним извилисто протекала Глушица, на зеркальной поверхности которой отражались лучи восходящего солнца, лиственные деревья и кустарники окаймляли берега, на небольших луговых мысах, образуемых течением реки, зеленела высокая трава и пестрели цветы, наполнявшие воздух своим ароматом, – далее во все стороны чернел дремучий лес, простиравшийся на несколько десятков верст, нигде не видно было следов человека, ни откуда не слышно было человеческого голоса, повсюду царствовало совершенное безмолвие».

Через 450 с лишним лет на этом месте окажется Андрей Николаевич Муравьев и опишет его так: «День склонился к вечеру, когда я доехал до города Кадникова, за 40 верст от Вологды, и думал, что уже был близок к своей цели, но меня поразила там неприятная весть, что еще оставалось 30 верст до первого монастыря Глушицкого, или бывшей Покровской лавры… а дорога самая бедственная… Действительно дорога была невыносима в телеге, по колеям и мостовинам. Мы оставили вправо большую Устюжскую дорогу и ехали проселком сперва по широким полянам, на которых видны были большие церкви, остатки прежних монастырей: такими храмами особенно красуется южная часть Вологодской епархии. Далее начались леса и болота, по которым едва можно было проехать. Смеркалось, когда мы достигли большого селения, версты за две от Покровского монастыря; ямщик отказался ехать далее, по незнанию дороги; было уже 11 часов ночи и трудно найти проводника. По счастию, выглянувший из избы крестьянин, согласился указать нам дорогу до Покрова, где мы надеялись найти себе ночлег на подворье монастырском… Отважный проводник шел впереди и, можно сказать, предваряя о глубоких колеях, когда уже все колесо в них погружалось. Тройкою проехали мы по таким узким гатям из хвороста… Наконец мы увидели пред собою пустынную речку Глушицу… и на противоположном ее берегу многоглавую обитель; она тускло сияла своими крестами в полумраке летней ночи; близко уже было к рассвету. Нельзя довольно выразить отрадного чувства, которое наполняет душу, после преодоления трудного дела, особенно когда достигнешь того, что казалось невозможным… Краткий отдых необходим был в гостинице монастырской, но почти некогда было им воспользоваться, потому что рано ударили в колокол к утрени, и надобно было идти в монастырь».

Через 135 лет после написания этих строк добраться до Глушицкой местности оказалось задачей не менее сложной. От деревни Исаково, расположенной на трассе Устье Кубенское – Вологда, едва различимый проселок, огибая Капустино болото, петляя вдоль лесных потоков, исчезая в глухих борах, уходил в сторону села Великий Двор, возникновение которого было связано с именем святого Дионисия. Именно на этом месте в 1410 году он учредил женскую обитель, построил деревянную церковь во имя святителя Леонтия Ростовского и украсил ее своими иконами.

В житии преподобного это событие описано так: «Оттого к преп. Дионисию приходило множество не только мужчин, но и женщин, желавших послушать его наставление, что было противно монастырскому уставу и опасно для братии. Жаль было преподобному отказать им в праве посещать монастырь, как единственное доступное им место для познания Закона Божия, но не мог он видеть и нарушение своего устава; тяжело было его отеческому сердцу лишить их духовной помощи и назидания, но дорого было спасение и братии, поэтому мудрый старец, удовлетворяя потребностям первых и обезопашивая последних, построил за две версты от Покровского монастыря особую церковь во имя святителя Леонтия Ростовского, чтобы там могли собираться женщины, желавшие слышать и видеть преподобного».

Вокруг этой обители и появилось село Великий Двор, бывшее изначально двором монастырским. К концу XVIII века Леонтиевский женский монастырь пришел в упадок и прекратил свое существования, а на месте старой, обветшавшей церкви в 1799 году был возведен большой каменный трапезный храм, перестроенный в 1874 году. В 1936 году после ареста местных священников Иоанна Лобанова и Николая Неклюдова (предположительно оба умерли в Вологодской тюрьме) храм был закрыт, а колокольня разобрана на кирпич…

Наконец дорога, которую Муравьев называл «самой бедственной», выбралась из леса, и взору на пригорке явился Великодворский Леонтиевский храм, как и подобает селу с таким названием – огромный, но разоренный совершенно. Так как в 1855 году Муравьев добирался до Покровского Глушицкого монастыря с противоположной стороны, от уездного города Кадникова, то этот величественный собор не попал в поле его зрения, и нам остается только догадываться, как бы его описал наш литератор-странник – восторженно, умиленно, истово.

Последние два километра от Великого Двора до деревни Покровское, где некогда и находилась Покровская Дионисиева Глушицкая обитель, дорога выпрямилась совершенно и побежала стремительно, чтобы как можно быстрее оказаться на том «возвышенном и крутом берегу» Глушицы, откуда в 1400 году преподобный Дионисий смотрел на «раскрывшуюся перед ним пустынную картину природы». А потом произошло то, что уже не раз происходило в ходе нашего паломничества-путешествия – наблюдение за безбрежным пространством Северной Фиваиды, которое тут было всегда, в том числе и шестьсот лет назад, когда здесь не было ничего, кроме лесов, рек и озер. Так и теперь на Глушице пустынно – от древнего монастыря, что одно время даже называли Северной Лаврой, не осталось и следа. Разве что кладбищенская церковь во имя преподобных Дионисия и Амфилохия Глушицких каким-то чудом сохранилась на холме.

Раньше, во времена преподобного Дионисия, тут находился Христорождественский монастырский собор. Что с ним случилось и почему на его месте в 1840 году построили скромную деревянную церковь, нам неизвестно. Кубоватая, вросшая в землю, венчаемая замысловатым барочным куполком она до сих пор хранит под своим спудом мощи преподобных глушицких подвижников – Макария, Тарасия и Феодосия (в настоящее время церковь приписана к Спасо-Прилуцкому Вологодскому монастырю).

Последние шесть километров от Покровского до станции Морженга Северной железной дороги мне пришлось проделать уже в «полумраке белой ночи» (А. Н. Муравьев) в быстром темпе, чтобы не опоздать на последний поезд Коноша – Вологда.

Не опоздал.

Пустой, едва освещенный пластмассовыми, горчичных оттенков светильниками вагон дернулся и медленно, как во сне, поплыл мимо кирпичного здания станции. Стал постепенно набирать ход, скрипя на рельсовых стыках. А потом за окном, норовя обогнать друг друга, понеслись в обратную ходу движения сторону бетонные столбы электроопор, одиноко стоящие деревья, заброшенные постройки.

Въехали в лес.

«Глушицкая чаща мчится за нами, – помыслилось-придремалось мне, – обхватывает со всех сторон поезд, который пытается из нее вырваться, раскачивает его ритмично, норовит затормозить или даже остановить его».

И вправду, только отъехали, или это время остановилось – подобное бывает во сне, – и вот уже следующий полустанок.

Все сразу замерло напряженно, грохнули раздвижные двери, и в вагон вошел старик в плаще с капюшоном, высоких резиновых сапогах, с посохом. Увидев меня, поздоровался и сел на обитую дерматином банкетку.

Стоянка – две минуты, не более, и вновь грохот дверей в тамбуре, и вновь за окном поплыли полуночные сумерки, в которых только и успел разобрать вывеску, прикрученную проволокой к железному пристанционному ограждению, – «541 км».

Уже потом, в Москве, я узнал, что где-то тут, километрах в трех от этого полустанка в лесу когда-то находился четвертый монастырь преподобного Дионисия – Сосновецкая Глушицкая обитель, основанная старцем в 1420 году. Также на реке Сухоне святой возвел церковь во имя Воскресения Христова, а в селении Двиница – Николаевскую церковь, украсив их «благолепными иконами своего письма».

А вот знал бы тогда – вышел бы непременно на «541-м км».

Но не ведал и проехал мимо…

Как Муравьев мимо Пристани Антоний в свое время.

Глава восьмая

Герасим Вологодский и Димитрий Прилуцкий

Нравы пустыни – Нападение на преподобного – В поисках аскетического идеала – Уход из монастыря – Сосновецкая местность – Марк Печерский – Кончина преподобного Дионисия – Сосновецкий монастырь – А. Н. Муравьев о Вологде – Иван Грозный – Герасим Вологодский – Троицкий Кайсаров монастырь – «У Ильича» – Преподобный Димитрий Прилуцкий – Святые Сергий и Димитрий – Никольский Переславльский монастырь – Собеседования преподобных – «Божественный свет» – Авнежская местность – Григорий и Кассиан Авнежские – Изгнание с Авнеги – Воскресенское —1371 год – «О помыслах» – Вериги св. Димитрия – Смысл служения – Образ Димитрия Прилуцкого

Собирая и систематизируя материалы о жизни святых, подвизавшихся в Вологодской епархии, архимандрит Иоанн Верюжский в том числе обращает особое внимание на описание местных нравов, о которых сам он, будучи местным жителем, знал не понаслышке, и которые, увы, остались неизменными на Русском Севере со времен Дионисия Глушицкого.

Вот, например, такие епархиальные новости начала ХХ столетия: «Во исполнение архипастырской резолюции Его Преосвященства, Преосвященнейшего Никона, епископа Вологодского и Тотемского… отцы настоятели монастырей были предупреждены через епархиальные ведомости о буйстве послушников Дионисиево-Глушицкого монастыря Николая Синявина и Александра Бывальцева, разбивших в монастыре 87 стекол. Предписывалось их не принимать ни в какой монастырь Вологодской епархии».

А вот что, почти в то же время, пишет отец Иоанн в своих «Исторических сказаниях…» о событиях почти 500-летней давности: «В тогдашнее время на севере России еще не много было церквей и приходское духовенство, избираемое из тех же дровосеков и пахарей, не отличалось ни нравственностью, ни образованием, так что монастыри были единственными местами, где народ мог учиться вере и благочестию, и он собирался в монастыри многочисленными толпами, особенно туда, где слышал старца духовного и учительного».

В Глушицком лесу таким старцем в начале XV века был преподобный Дионисий. Следует признать, что назидания подвижника не всегда воспринимались адекватно, а слова его оказывались зернами премудрости, упавшими, как сказано у Евангелиста Матфея, или у дороги, или на каменистую почву, или в колючие тернии. Так, являясь ревнителем сугубой уставности, Дионисий научал или обличал как монашествующих, так и мирян, приходивших к нему в Покровский Глушицкий монастырь, «нельстиво» и с «необиновением», то есть был непреклонен и строг, чем порой навлекал на себя беду, вызывал раздражение и злобу.

Однажды, как пишет отец Иоанн, «когда пр. Дионисий намеревался идти в церковь к божественной литургии, в дверях своей кельи он увидел целый полк демонов, которые, скрежеща зубами, с яростью напали на него и стали наносить ему удары, требуя, чтобы он оставил монастырь, в противном же случае угрожая ему смертью. Избивши до полусмерти и надругавшись над ним, враги подняли несколько досок из полу кельи и положили его туда, совершенно изнемогшего от ударов. Так как пр. Дионисий никогда не пропускал ни одной церковной службы и имел обыкновение приходить к ней первым, то все братия очень удивились, не видя его за обедней, пошли к нему в келью и увидали его лежащим под половыми досками. Братия вынули его из-под полу и стали спрашивать о случившемся. “Видите, братия, дерзость врага и слабость сил его, – отвечал им старец, – не будем же бояться его, ибо Господь наш помощник!”».

Речь, скорее всего, идет о наученных «началозлобным демоном» шайке «станичников», которые таким зверским образом решили свести счеты со святым старцем. В житии злодеи изображены полностью утратившими человеческий облик и превратившимися в срежещущих зубами бесов. Требуя от преподобного покинуть монастырь, они тем самым проявляют свой страх перед величием едва живого, «избитого до полусмерти» Дионисия, который даже «совершенно изнемогший» кажется им непобежденным и потому возвеличенным.

Спустя некоторое время после происшедшего на вопрос одного из иноков: «Отче, что значат эти раны? кто так жестоко избил тебя?» – преподобный ответит спокойно, словно бы ничего с ним не произошло: «Если мы и этого стерпеть не можем, то как возможем стерпеть вечные муки?»

Да, Вавилон страстей человеческих неотступно следует за преподобным Дионисием Глушицким. В этом коловращении таится замкнутый круг, нахождение в котором неизбежно, ведь оно предопределено самой доктриной существования монашества – умирая для мира, монах в то же время служит ему своей молитвой и трудами, при этом, по словам французского богослова и библеиста Луи Жана Буйе (1913–2004), «инстинктивно восставая против обманчивого примирения с веком сим».

Может быть, в этом силлогизме и следует искать объяснение столь распространенным среди отшельников Русской Фиваиды «метаниям», бесконечным поискам аскетического идеала – этот духовный перфекционизм вообще свойствен русскому человеку. Воплощенная мечта довольно быстро обрастает бытовыми подробностями (тем, что называется «человеческое»), несовместимыми с мистическими чаяниями, уходящими своими корнями в богомыслимое, все более и более заглушающими зов Пустыни.

Многочисленная братия, административные заботы и хозяйственные нужды, постоянный приток богомольцев – все это вынудило 57-летнего Дионисия принять решение об уходе из своего монастыря. Читаем в житии подвижника: «Он однажды тайно вышел из монастыря и устремился в любезную ему пустыню… где была непроходимая дебрь и болото. Здесь на берегу той же реки Глушицы, версты за четыре от монастыря, ему понравилось одно возвышенное и сухое место, называвшееся сосновцем. Устроив себе под огромною сосною малую хижину, он начал тут подвизаться в посте и молитве, в совершенном безмолвии и уединении, не забывая, впрочем, и Покровской обители, где вся братия скорбела и плакала об его удалении. Долго они не знали места его новых подвигов, так как оно было окружено болотом и почти неприступно».

В Сосновецкой местности преподобный провел последние 17 лет своей жизни. В житии Дионисия Глушицкого сказано: «За семь лет до своего преставления пр. Дионисий сам выкопал себе могилу в любимом своем Сосновце и ежедневно приходил к ней, непрестанно напоминая себе о смерти. Часто он простаивал над нею на морозе всю ночь, помышляя о том, как бы избежать страшного хлада тьмы кромешной и вкусить радости райской жизни. «Если не будет положено здесь тело мое, говорил он братии, то не останется здесь живущих, ибо пустынно и трудно место сиe. Если же здесь положено будет, то Бога ради не презрят места сего и меня, с верою живущие здесь восприимут награду от Бога, а в страшный день суда обретут себе помощницею Владычицу за труды в Ее обители».

В русском монашестве традиция собеседования с могилой (гробом) восходит к преподобному Марку Печерскому (XI–XII вв.) – черноризцу Киево-Печерской лавры, послушанием которого было копание могильных камор для умерших монахов. На Севере (в Поморье особенно) этот обряд получил распространение не только в монастырских стенах. Например, известно, что, чувствуя приближение смерти, старики в деревнях сами мастерили себе гроб (домовину), который мог довольно долго стоять в доме и даже использовался для сна, чтобы подобным образом подготовиться к христианскому отшествию в мир иной.

Отчасти подвиг преподобного Дионисия Глушицкого был отголоском бытового юродства Христа ради святого Кирилла Белозерского, который, совершая поступки, достойные «глумления и смеха», доводил до абсурда греховные поступки как монашествующих, так и мирян, приходивших в Симонов монастырь.

Оказавшись однажды в подполье своей кельи, прикрытый сверху досками, изувеченный Дионисий, оказался, по сути, в гробу, «во тьме внешней, где плач и скрежет зубовный» (Мф. 8:12). И теперь, возлегая в могилу на берегу Глушицы, преподобный буквально указывал миру на истинное место монаха-мертвеца, добровольно покинувшего «век сей». Читаем у святого Ефрема Сирина: «Да не увлекают нас мечты и мнения века сего, ничем не различны они с тенью. Многие, уснув богатыми, встали бедными; сегодня князь, а наутро скончается. Блаженны терпящие для Господа и возгнушавшиеся прелестью века сего, ибо, действительно, наследуют они постоянную славу».

В этой же могиле преподобный Дионисий и был похоронен 1 июня 1437 года.

«Он был низкого росту и очень сух телом, отчего голова его казалась более надлежащей пропорции, лицо имел продолговатое, щеки впалые, брови полукруглые, взгляд тихий, борода по грудь не густая и не тонкая, волосы светлорусые и полуседые» – так перелагает описание святого старца на смертном одре, взятое из более раннего источника, архимандрит Иоанн Вирюжский.

Дальнейшая судьба Сосновецкой Иоанно-Предтеченской пустыни отчасти повторила судьбы других удаленных обителей Северной Фиваиды. В годы Смуты она была разорена поляками, однако к середине XVIII века восстановлена, избежала упразднения и к началу ХХ века обладала одной из самых богатых на Белозерье библиотек. В 1924 году Сосновецкий Дионисиев Глушицкий монастырь был закрыт, а его постройки переданы детскому дому имени В. И. Ленина, который впоследствии был перепрофилирован в интернат. До наших дней тут дошли только колодец, по преданию ископанный преподобным Дионисием (как в Успенском Александро-Куштском монастыре – «деревянная будка без двери»), да братский корпус обители, от которого через лес к платформе «541 км» (в просторечие «Карьер») на звук проезжающих поездов тянется тропинка.

Всего-то три километра…

* * *

В Вологду коношский поезд пришел далеко за полночь. Идти в город и искать ночлег в это время уже не было ни сил, ни желания, и потому мысль переночевать в зале ожидания пришла сама собой. Я разместился в углу на деревянной банкетке и огляделся – заметил среди немногочисленных ночлежников и того старика, который сел в поезд на «Карьере» и вместе с которым мы ехали в Вологду. Видимо, и у него эта точка маршрута была промежуточной.

Свой первый приезд в город в середине XIX века А. Н. Муравьев описал так: «Издали живописно представляется Вологда, в долине, на берегу ее реки, вся увенчанная многоглавыми храмами, которых число достаточно было бы для столиц, но внутри города мрачен его вид и как бы соответствует первоначальному его назначению («Вологда сделалась местом ссылки именитых князей и бояр». – М. Г.). Много можно найти еще любителям древности в старинных церквах Вологды, времен царя Иоанна, хотя позднейшее обновление стерло с них характер глубокой старины».

Впечатление неоднозначное. Также сюда следует прибавить и то немаловажное обстоятельство, что при Иоанне Васильевиче IV Вологде была уготована судьба северной столицы опричнины со всеми вытекающими последствиями. Но не сложилось. Согласно местному преданию, в 1571 году во время посещения строительства грандиозного Софийского собора (по образцу Новгорода Великого) на грозного царя упал кусок штукатурки. Впрочем, немудрено – ведь стройка тогда шла ускоренными темпами, «штурмовщина», как бы сказали в ХХ веке, и для лучшего схватывания раствора стены укрепляли липовыми лубками, но, видимо, что-то пошло не так…

Иоанн Васильевич усмотрел в этом дурной знак, разгневался зело и стройку остановил. Освящен собор был уже после смерти царя, при его сыне Федоре Иоанновиче, в 1587 году. К тому времени с духовной историей древней Вологды уже были связаны два славных имени – преподобного Герасима Вологодского и собеседника святого Сергия преподобного Димитрия Прилуцкого.

Андрей Николаевич Муравьев так писал об этом: «В XII веке освятил место будущего города своею могилою первый здесь подвижник Герасим, пришедший из южных пределов, до нашествия татар… великий князь Донской посещал в Вологде другого знаменитого подвижника преподобного Димитрия Прилуцкого, который основал свою обитель недалеко от возникающего города».

Личность святого Герасима и иноческое его служение в Вологодских пределах до сих пор вызывают у историков споры. Дело в том, что житие преподобного сгорело во время польско-литовского разгрома Вологды в 1612 году, а составленная в 1666 году «Повесть о чудесах Герасима Вологодского» изобилует многими неточностями, из-за которых жизнеописание подвижника выглядит довольно приблизительным. Известно, что в Вологду он пришел якобы из Киева (где, скорее всего, был пострижен в монашество) в 1147 году и основал монастырь во имя Святой Троицы на Кайсаровом ручье близ городского посада. Однако это противоречит бесспорной информации о том, что древнейшим монастырем Белозерья и Вологодчины является Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере. К тому же вызывает сомнение связь именно Киева с Северной Фиваидой – ведь, как известно, в XII веке монахи-отшельники приходили в белозерские пределы из Новгорода. Наконец, некоторые детали быта, воссозданные в «Повести», относятся скорее к XVI столетию, но никак не к XII.

Разорение Троицкого Кайсарова монастыря в 1612 году привело к утрате места погребения преподобного, а также, как уже было отмечено выше, всех возможных источников, касающихся его жизни в обители. В 1699 году вологодский архиепископ Гавриил провел дознание по поводу обретенных на месте бывшего Кайсарова монастыря мощей, предположительно принадлежавших преподобному Герасиму. Выводы, сделанные владыкой, оказались неутешительными: «Обитающие же в монастырях и прочие люди старии сказаша, что чудес явных от сих… никогда не видеша». Это дало повод издать Патриарху Адриану указ, в котором были такие слова: “из земли мощей… изимати не повелеваем, такожде и прославляти в церкви… пением и почитанием и на иконах изображении возбраняем, зане в незнании почитати не подобает». Однако в 1841 году имя преподобного Герасима Вологодского все же было включено в Собор Вологодских святых с установлением ему дня празднования 4 марта по юлианскому календарю…

В движение зал ожидания пришел в начале шестого утра с прибытием московского поезда. Загомонили в ожидании автобуса приехавшие туристы, с шумом задвигали по кафельному полу свои безразмерные баулы «челноки» в ожидании пересадки на почтово-багажный воркутинский, заревели разбуженные дети – какой уж тут сон? – а по громкой связи началось перечисление путей и номеров составов.

На банкетке, которую ночью занял старик, теперь сидели женщины и ели бутерброды, смеялись и пили чай из термоса.

Я вышел на привокзальную площадь и побрел в центр, где знал еще с прежних своих приездов в Вологду на углу улицы Мира и проспекта Победы пирожковую рядом с памятником Ленину, в обиходе именуемую «У Ильича». Место было неплохое, кормили тут изрядно, по-домашнему. К обеду я предполагал добраться до Спасо-Прилуцкого монастыря, расположенного на северном выезде из города в сторону аэропорта.

* * *

Если жизнеописание преподобного Герасима Вологодского в силу объективных причин выглядит не вполне вразумительно, а потому, увы, не дает возможности говорить о подвижнике и о его роли в формировании северного монашества более подробно, то повесть о преподобном Димитрии Прилуцком, началоположнике Спасо-Прилуцкого Вологодского монастыря позволяет очертить круг трудов преподобного и его место в сонме святых отцов Русской Фиваиды достаточно обстоятельно.

Автором «Жития Преподобного Димитрия Прилуцкого, Вологодского чудотворца», дошедшего до нас в пяти редакциях, является игумен Спасо-Прилуцкого монастыря Макарий (пятый после преподобного), лично знавший Пахомия – преемника святого Димитрия во игуменстве, – и потому снабдивший свой текст весьма ценной информацией о подвижнике.

Димитрий – это иноческое имя преподобного, мирское, увы, неизвестно, – родился в Переславле-Залесском (по другой версии, в селе Веслево близ Переславля-Залесского) и происходил из богатой купеческой семьи Покропаевых. В монашество был пострижен в Нагорном Борисоглебском монастыре, а по другой версии, в Горицком Успенском монастыре, где также был рукоположен во священный сан. «Земное богатство не льстило его, – читаем в «Словаре историческом о русских святых», – и потому с юных лет искал он пути к богатству нетленному. Будучи современником святого Сергия Радонежского и дорожа его назидательными беседами, он часто посещал его».

Истории знакомства Димитрия и Сергия архимандрит Иоанн Верюжский посвящает целое расследование. Подвизаясь некоторое время в Нагорном монастыре, Димитрий покидает его в поисках уединения и одиночества: «Преподобный переселяется теперь на Болото, не только духом, но и самым местом жительства стараясь унизиться и смириться, чтобы приблизиться к Богу. Непривлекательна была местность новой обители, устроенной за городом, на сыром и болотистом месте, в одной версте от Плещеева озера… Несмотря на такое невыгодное положение монастыря, на бедность и незатейливость монастырского строения, на отстуствие сел и угодий, на то, что обитателям его неминуемо предстояли труды и лишения, – пример преподобного и его влияние на переяславское общество были столь сильны, что едва только Димитрий поселился в основанном им монастыре, во множестве стали приходить к нему и монахи из других монастырей и бельцы из городов и селений, желая с ним сожительствовать и иметь его своим руководителем ко спасению» – речь идет о Никольском Переславльском монастыре.

Все это время до Димитрия доходили слухи о Троицкой обители Сергия, что на Маковце, в 60 верстах на юг от Переславля. «Давно слышал пр. Димитрий о чудном и равноангельском житии великого Сергия и желал утешиться его лицезрением и душеполезными с ним беседами», – сказано в житии святого. И вот в один из дней 1354 года в Переславль к епископу Афанасию приходит преподобный Сергий, чтобы испросить игумена для своей обители. Выслушав смиренного монаха, владыка благословляет на игуменство самого Сергия. «Сколько преподобный ни отрицался и ни старался отклонить от себя избрание, должен был повиноваться воле архипастыря и принять посвящение в сан пресвитера и начальство над братией», – пишет Иоанн Верюжский.

Находясь в городе, Сергий, разумеется, узнает об игумене, что спасается «на сыром и болотистом месте, в одной версте от Плещеева озера» и приходит к нему поклониться. Читаем в житии преподобного Димитрия: «Как два родные братья с любовью встретились единонравные подвижники, прося взаимно друг у друга благословения и молитв, – как тот, так и другой, по глубокому смирению, считая себя худшим, а собеседника своего лучшим, взаимно просили друг у друга советов и наставлений. Отходя из Переяславля, пр. Сергий просил Димитрия навещать его, и пр. Димитрий, когда только было можно, любил ходить в пустыню радонежскую для духовного собеседования и совокупной молитвы с великим ее основателем… Умилительно было видеть, как преподобные – гость и хозяин совершали всенощные бдения в малом и убогом храме св. Троицы, читали псалмы по берестяным книгам при тусклом свете и треске горящей лучины, как усердна и пламенна была их молитва… в тесной и убогой келье Сергия садились они за скудную трапезу – сухой хлеб и воду, услаждая себя назидательными разговорами и со смирением прося друг у друга наставлений и молитвенной помощи».

О чем же могли беседовать преподобные?

Едва ли их речи были сложным богословским мудрованием, изобилующим цитатами из Святых Отцов Церкви. Скорее всего, это были разговоры о простом и о самом главном одновременно, о насущном и неизъяснимом, о мистическом и душеполезном. О раскорчевке леса и заготовке дров, об украшении храма и ведении подсобного хозяйства, о строительстве моста через лесной поток и протекающей крыше в братском корпусе. И в то же время – о страхе впасть в раздражительность и тщеславие, в слабоверие и в сердечную теплохладность, потерять доверие к Божьему произволению, а значит, и к самому себе.

Очень глубоко и точно комментирует эти нравственные недомогания, если можно так сказать, В. Н. Лосский в главе «Божественный свет» своих «Очерков мистического богословия Восточной Церкви»: «Человек на своем пути к соединению с Богом никогда ничего не теряет личностного, хотя и отказывается от своей собственной воли, от своих природных наклонностей. Лишь при свободном отречении от всего, что свойственно ей по природе, человеческая личность полностью раскрывается в благодати. То, что несвободно, то, что несознательно, не имеет личной ценности. Лишения и страдания не могут стать путем к единению, если они не принимаются добровольно. Совершенная личность во всех своих решениях совершенно сознательна: она свободна от всякого принуждения, от всякой природной необходимости. Чем дальше личность движется по пути соединения с Богом, тем сознательнее она становится. Эта сознательность в духовной жизни называется у восточных аскетических авторов познанием (γνοσις). Оно полностью проявляется на высших ступенях мистического пути как совершенное познание Пресвятой Троицы. Поэтому Евагрий Понтийский отождествляет Царство Божие с познанием Пресвятой Троицы – с сознанием единения. Наоборот, незнание (αγνοια), в своем крайнем пределе, не что иное, как ад – предел падения человеческой личности. Духовная жизнь – возрастание человеческой личности в благодати – всегда сознательна, тогда как бессознательность – признак греха, “сон души”. Итак, нужно постоянно быть бдительным».

Стало быть, «назидательные разговоры» старцев, если не говорить о прикладном их характере, в первую очередь наполнены осмыслением осознанной добровольности блаженства, ради которого и совершаются все непосильные труды и преодолеваются все тяготы нищелюбия и нестяжания. В противном случае в монашеском подвиге нет смысла. Примат духовной бдительности, требовательности к себе «паче инех» формирует совершенство сознательности и свободы от обольщений и искушений, что делает волю инока крепкой при всей его кротости, неколебимой при всем его смирении.

Из жития преподобного Димитрия мы узнаем, что беседы со святым Сергием произвели на него столь сильное впечатление, что он «во избежание людской славы, задумал оставить родину и обитель свою и удалиться куда-нибудь в глухие, безвестные места, чтобы там в совершенном безмолвии, неведомо от людей служить Богу… Напутствуемый слезами и молитвами иноков, пр. Димитрий вышел из Никольской обители в сопровождении одного только любимого ученика своего Пахомия, не захотевшего с ним расстаться, и направил путь свой на север, тогда еще не густо населенный, в пределы вологодские».

Странствие это «по дремучим лесам и обширным болотам» происходило во второй половине 60-х годов XIV столетия. Выйдя к месту впадения в реку Лежу лесного потока Великого, Димитрий и Пахомий прибыли на границу с безлюдной и дикой Авнежской местностью, где они построили себе «кущу», а вскоре и небольшую деревянную Воскресенскую церковь. Однако пустота эта оказалась обманчивой. Именно в это же время на Авнегу пришли ученик святого Сергия преподобный Стефан Махрищеский (он благословил Кирилла Белозерского на иночество) и монах Григорий. Позже к ним присоединился Кассиан (в миру Константин Дмитриевич).

Разумеется, ни Димитрий, ни Пахомий не знали об этом. Не могли они знать и того, что произойдет с основанными отшельниками Троицким Авнежским монастырем в самом ближайшем будущем. В 1392 году он будет разорен – по одной версии, бандой казанских татар и вятчан, по другой – местными жителями, – а преподобные Григорий и Кассиан будут убиты (Стефана Махрищского к тому времени отзовет в Москву Великий князь Димитрий Иванович Донской).

Читаем во второй редакции «Слова о явлении мощей Григория и Кассиана на Авнезе и воспоминаний о чудесах их», написанном игуменом Иоасафом Даниловским: «Благочестием и учением здешняя страна не просвещена, а злобою и завистью, и прелестию помрачена: по попущению Божию, коварный супостат диавол, всех душ человеческих губитель, тогда самовластным живущим, малознающим, не боящимся Бога, вложи злую мысль, чтобы их (преподобных) имения раграбить и телеса убить и огнем сожещи. Омрачишася пианством и несытством, и завистью и вскоре тии убиение священномученикам Григорию (38 лет. – М. Г.) с Кассианом (43 года. – М. Г.) учиниша и огню предаша. И нигде огнь чистительный тел их не язвил, но по пятидесяти летех и более на том месте многие чудеса являхуся. А по убиении их в том монастыре вселишися татие, и разбойники, и душегубцы, яко те угодники показуще исперва под видом лицемерства лукавое монашеское житие, а всем злям делам совершатилие: Васька Тяжолов-Каин, Конелов Ванька, Чурчин баболов и многие злые дела и пакости деяху, грабяху насильно, убиваху и баб уводяху любодействовати. И по многом том любодействе и убийстве собрашася тутошних житель многолюдство, чтобы их за то злое убити, и они познаша сие, и все монастырское строение зажгоша, и сами бежаща, и гнашася до места многонародным собранием, где им прежде пристанище – до сельца Росцына. Из того сельца видят множество народа спомоществует тех убийц ко убиению и потребися память тех злотворцев с шумом».

Как показывают события конца 60-х годов XIV века, Димитрия и Пахомия Авнежская пустыня встретила тоже не вполне ласково. Узнав о том, что на берегу реки Лежи возник храм, к которому стали притекать многие богомольцы из Переславля и Вологды, местные жители «стали роптать, сердиться, и наконец, собравшись толпою, пришли к преподобному с грубостью и угрозами требуя, чтобы он оставил их сторону и шел в другое место. “Отче, неугодно есть нам твое здесь пребывание”, – говорили они. Требование невежд было неожиданно и прискорбно для преподобного» («Житие преподобного Димитрия Прилуцкого, Вологодского чудотворца»).

Попытка вразумить аборигенов и объяснить им, что он не претендует на авнежские земли, не намерен устраивать здесь монастырь и будет только рад, если местные жители примут участие в богослужениях, ни к чему не привела – запугивания продолжались.

Архимандрит Иоанн (Верюжский) пишет: «Привыкши всегда сообразовать свою жизнь с волею Божиею и во всем случающемся с ним видеть указание Промысла, пр. Димитрий из несправедливого и грубого требования авнежцев заключил, что избранное им место и род жизни неугодны Господу; поэтому он немедленно оставил свое пустынное жилище, не только не оскорбившись незаслуженною враждою и ненавистью крестьян, но еще весьма довольный тем, что ему удалось построить храм там, где он был крайне нужен, так как в стране той было тогда еще очень мало церквей, отчего и народ был крайне груб и невежествен».

Интересно заметить, что после ухода преподобного Димитрия Воскресенская церковь сохранилась, и службы в ней продолжились. Значит, не «при дороге» и не «на места каменистые» (Мф. 13: 1–8) упали зерна премудрости. В Сотной грамоте от 1543 года можно обнаружить такие слова: «В Авнеге ж на устье р. Великой, что пала в Лежу р., монастырек Дмитрия Прилуцкого займище, а в нем церковь Воскресение, а у ней игумен да 3 старца». В XVIII веке «монастырек» был, соответственно, упразднен, но на месте деревянной церкви построили каменную сельскую церковь, руины которой дошли до наших дней (село Воскресенское Грязовецкого района Вологодской области).

В 1371 году Димитрий и Пахомий пришли в Вологду. Весть о том, что на «левом берегу реки Вологды… на излучине («на Прилуце». – М. Г.) к северо-западу» началось возведение Спасского монастыря, довольно быстро распространилась по городу. После печальных событий, имевших место произойти в Авнежской волости, преподобный с удивлением и радостью наблюдал за тем, с каким энтузиазмом и усердием вологжане откликнулись на его начинание. Летописец с восторгом сообщал: «Бысть тогда видети дивно и радости исполнено во граде и по селом во всех людех. Вси малии и велицыи, богатеи и убозии, друг друга предваряюще, течаху, яко некий бисер бесценный купити, благословение от святого приятии и своя имения тому вручити, кийждо по силе своей, ин деньги, ин древеса, ов же другая потребная церкви и монастырю».

Что же было причиной этой чудесной метаморфозы? В 1368 году великий князь Дмитрий Иванович Донской, восприемником чьих детей был преподобный Димитрий, захватывает Вологду. На фоне этих событий строительство Спасо-Прилуцкого монастыря стало не только духовным, но и военно-политическим мероприятием, потому как обитель отныне рассматривалась как форпост Москвы в ее борьбе с Новгородом за Русский Север. Наконец, духовные традиции Вологды, начиная с Герасима Вологодского, не могли не оказать благотворного влияния на нравы горожан, для которых участие в церковной жизни города было, скорее, правилом, нежели исключением из него. Таким образом, преподобный Димитрий Прилуцкий становится невольным участником большой политической игры великого князя – игры, которая закончится в 1397 году уже при его сыне Василии I, когда Вологда фактически отойдет к Московскому княжеству.

На примере тех рассудительности и благоразумия, с которыми преподобный не стал вступать в спор с «невежественными и грубыми жителям Авнеги», мы можем говорить о выдающемся его навыке различать помыслы, об умении господствовать над яростным началом души. То есть достигать душевной пользы смиряясь, а не бунтуя, противополагая кротость раздражению.

В своем сочинении «О помыслах» византийский философ Евагрий Понтийский (346–399) пишет: «Наше яростное начало, когда оно движется вопреки естеству, весьма способствует достижению бесами своей цели и бывает очень полезно для всякого злохудожества их. Поэтому никто из бесов не отказывается от того, чтобы ночью и днем приводить в смятение это начало. Однако, когда видят его скованным кротостью, тогда стараются под какими-либо предлогами освободить его, дабы оно, став более стремительным, могло сделаться пригодным для их зверских помыслов». Итак, стремительность следует рассматривать как синоним мятежа, а в мятеже неизбежно таится причина гордыни и самоуверенности.

Конечно, со временем Димитрий Прилуцкий начинает понимать причину благорасположения к себе и власти, и горожан, но, почитая мудрость за благо, а смиренномудрие за бдительность, он «отделяет добрые зерна от плевел» и всё «оставляет до жатвы» (Мф.13: 24–30). Этот навык преподобный, безусловно, унаследовал от преподобного Сергия, извлек из памятования об их «назидательных разговорах».

Разные источники называют разные даты основания Спасо-Прилуцкого Вологодского монастыря – 1371, 1378, 1382 годы. Но в любом случае речь идет о древнейшем континентальном (не островном) монастыре Русской Фиваиды, сохранившемся до сих пор (Спасо-Нуромский монастырь – 1387 год, Кириллов Белозерский монастырь – 1397 год).

В историю Русской Церкви Спасский Димитриев Прилуцкий монастырь вошел как первая общежительная обитель на Русском Севере. Как мы уже говорили, иноки-отшельники, пришедшие в белозерские пределы из Новгорода еще в XIII веке, принесли с собой особножительный тип монашеского поселения, именуемый идиоритмом и имевший распространение в Древней Церкви, в частности, во времена преподобного Антония Великого – основоположника христианского монашества и, в частности, отшельничества, как крайней формы иноческого служения.

Предпочтение, отданное преподобным Димитрием общежительной форме монашеского бытования, надо полагать, имело две причины.

Первая – уже в Переславле-Залесском святой игумен установил киновию (общежитие) в своем монастыре, подражая общежитию преподобного Сергия в его Троицкой обители.

Вторая – всяческое искоренение новгородских традиций не только в Вологде, но и на Русском Севере в целом, было частью политического ангажемента того времени, когда Московско-Новгородское противостояние было предельно актуальным. Можно утверждать, что эта причина нисколько не нарушила сосредоточенности Димитрия Прилуцкого на главном, соблюдая строгую киновийную уставность, он сохранил сергиевскую бдительность в ожидании «времени жатвы».

Общежительный устав Спасо-Прилуцкого монастыря ни в коей мере не отменял индивидуальной аскезы монашествующих, и сам преподобным являл тому яркий пример для подражания. Читаем в житии святого: «Пост его был таков, что часто по целым неделям он не принимал никакой пищи и даже в праздники, когда по церковному уставу, полагалось инокам разрешение на то или другое и некое утешение, сам он питался одною просфорою с теплою водою, подаваемою ему келарем в малом глиняном сосуде. Во всем монастыре ни на ком не было одежды хуже, как на самом игумене: это был ветхий, заскорузлый тулуп из жестких овчин, который зимою не защищал его от холода и от которого летом он постоянно обливался потом, под этою одеждою на голом теле пр. Димитрий всегда носил еще железный крест с тяжелыми цепями».

Можно утверждать, что святой Димитрий Прилуцкий был одним из первых аскетов Северной Фиваиды, кто избрал подвиг ношения вериг. И сделано это было не случайно. Еще в Переславле о подвижнике ходили слухи, что он красив лицом, и это привлекало к нему на службы большое количество женщин. В «Исторических сказаниях о жизни святых…» отец Иоанн Вирюжский приводит следующий эпизод: «Одна из знатных переяславских жен, наслышавшись о необыкновенной красоте молодого игумена, сделалась усердною посетительницею монастыря. Долгое время старания ее увидеть пр. Димитрия были безуспешны, и вот она, подстрекаемая пустым женским любопытством, забыв приличие и стыд, подкрадывается к его келье, припадает к окну и смотрит на игумена. В это время преподобный готовился в своей келье к Божественной литургии и, не предполагая, чтобы кто-нибудь мог быть близ кельи и видеть его, имел лицо свое открытым. Лицо подвижника сияло необыкновенным светом, он показался ей не человеком, а ангелом и она до того была поражена его строгим взглядом, что от страха упала на землю и во всем теле своем почувствовала совершенное расслабление и изнеможение. Крик ужаса и рыдания привлекли к ней некоторых из братий, проходивших в это время в церковь».

Узнав о происшедшем, преподобный лишь сказал: «Для чего ты, неразумная, захотела видеть грешника, уже умершего для мира?» Ответом женщины стали слезы ее раскаяния, и к ней вернулась возможность двигаться.

Умерщвление себя для мира, истязание плоти, сокрытие лица – такими способами Димитрий Прилуцкий ввергал себя в метафизическую Фиваиду, откликался на ее зов, потому что оказаться и затвориться в действительной пустыне среди диких лесов, непроходимых болот и безлюдных мест он не мог, окончательно уверившись в том, что подобный «род жизни его неуместен Богу».

Рассуждая о Древней Церкви, протоирей Георгий Флоровский писал: «Итак, монахи оставляли мир сей, чтобы на девственной земле пустыни построить новое общество, создать там по евангельскому образцу истинную христианскую общину».

Рассуждая о «девстве земли» Северной пустыни, невольно приходишь к мысли о том, что перед преподобными Кириллом и Ферапонтом, Александром Куштским и Дионисием Глушицким, Димитрием Прилуцким и авнежскими мучениками стояла задача куда более сложная (если тут вообще уместно сравнивать), а именно – одушевить невозделанную пустыню человеческого окаменения, наполнить Евангельским содержанием не столько Цыпину гору или Кубенское озеро, Авнежскую волость или Глушицкий лес, сколько жизнь тех, кто издревле обитал в этих дремучих, Богом забытых местах.

* * *

Часть маршрута до Прилук, там, где «на Прилуце» поставил монастырь святой Димитрий, я проехал на троллейбусе. А потом вышел – то ли потому, что надоело трястись, то ли потому, что подумал, мол, не пристало в древнюю обитель ехать на общественном транспорте. Хотя почему не пристало? По-всякому раньше странствовали, чем троллейбус хуже?

Одним словом, я вышел и пошел напропалую, потому как тут одна дорога – к ж/д переезду. Историческая часть города закончилась довольно быстро, и пошли промзоны, заправки, какие-то ремонтные мастерские, бетонные заборы, заброшенные предприятия, да старые полурасселенные бараки.

От центра до монастыря – около четырех километров. Километра два я проехал, значит, осталась половина, но она почему-то никак не кончалась, тянулась уныло и однообразно.

Раньше, на пути в Кириллов по старому Верхне-Вологодскому шоссе, я всегда встречал у самой дороги часовню – сначала разгромленную и заколоченную, а в последнее время отремонтированную и побеленную. Каждый раз проезжал мимо и ни разу не зашел в нее, даже когда это стало возможно, но всякий раз находил это место таинственным каким-то, загадочным, хоть и располагалось оно на задах отстойника железнодорожных вагонов.

Раньше тут было село Григорьевское, на средства жителей которого часовня эта и была выстроена во второй половине XIX века, потом эта местность стала промышленным районом города – Станкозавод, Мясомолмаш, все тут.

А вот на пути в Прилуки никаких часовен не было, только где-то слева, судя по карте, петляла река Вологда.

Наконец показались башни монастыря и переезд, расцвеченный красным мигающим светофором, ждали поезда…

Из воспоминаний А. Н. Муравьева: «Большое движение было в слободе Прилуцкой, народ толпился около монастыря и в ограде, потому что это был второй день летнего праздника сей обители (16 июня. – М. Г.), – память перенесения иконы преподобного, которую прислал Великий князь Иоанн (Иван III Васильевич. – М. Г.) по случаю бывшего ему видения в походе Казанском. Накануне служил епископ Вологодский в Прилуках, и городские жители во множестве стекаются в обитель, так что и внутренний сад ее был наполнен гуляющими. Хотя не совсем удобно было осматривать древности монастырские, однако, так как уже три раза я это откладывал и не надеялся более быть в Прилуках, то решился осмотреть все достойное внимания в обители, сколько сие позволяло время и стечение народа».

Из истории перенесения образа преподобного Димитрия Прилуцкого чудотворца: в 1487 году великий князь Московский, государь всея Руси Иоанн III Васильевич, отправляясь в свой Казанский поход, закончившийся взятием города, взял с собой келейную икону святого Димитрия Прилуцкого (по другой версии, это был надгробный образ преподобного письма Дионисия Глушицкого), которого особо почитал еще с детства. Вернувшись из похода, он повелел написать икону святого Димитрия и отправить ее в Вологодский Прилуцкий монастырь. Что и было сделано в 1503 году иконописцем Дионисием Московским, только что завершившим работу в Ферапонтовом Белозерском монастыре и, вполне возможно, видевшим образ преподобного Димитрия работы Дионисия Глушицкого (ныне утрачен).

Встреча иконы состоялась в Вологде 3 июня 1503 года по старому стилю. На месте сретения (встречи) был возведен деревянный храм во имя преподобного Димитрия Прилуцкого, перестроенный около 1690 года в камне и переосвященный во имя Святых Равноапостольных царей Константина и Елены (сохранился по сей день).

…Товарняк пропускали долго, у переезда собрались машины. Пешеходов было немного, и по их внешнему виду не было похоже, что они совершают паломничество в Прилуцкую обитель.

Так оно и вышло – в монастырском дворе никого, кроме меня, не оказалось. Сразу вспомнилось, как в 90-х в местной вологодской газете в разделе «объявления» я прочитал приглашение в Спасо-Прилуцкий монастырь «на должность монаха».

Кто знает, может быть, и нашлись желающие…

Глава девятая

Сергий Нуромский

Комельский лес – «Иосифляне» и «нестяжатели» – Сергий Нуромский – На Нурме-реке – Афонские традиции Комельского леса – Видения Сергия Нуромского – Победа анахорета – «Время жатвы» – Павел Комельский – Великое урочище – 50-й псалом – «Троицкий Павлов монастырь. 4 км» – 1924 год – А. Н. Муравьев в Обнорском – Обнорская Голгофа – Протоиерей Сергий Булгаков – Встреча старцев – Часовня-проща – Спасо-Нуромский монастырь

Четвертым духовным центром Северной Фиваиды после Кириллова монастыря, Спас-Камня и Глушиц, без сомнения, является Комельский лес. Читаем у Георгия Петровича Федотова: «Обширный и глухой Комельский лес, переходящий в пределы костромские и давший свое имя многим святым (Корнилию, Арсению и др.). Речные речки Обнора и Нурма дали приют Павлу Обнорскому и Сергию Нуромскому, ученикам преподобного Сергия. Павел Обнорский, великий любитель безмолвия, именовавший безмолвие матерью всех добродетелей, являет образец совершенного отшельника, редкого на Руси. Он целые годы жил в дупле дуба, и Сергий Нуромский, его сосед и тоже большой пустыннолюбец, нашел его здесь в обществе медведя и других зверей кормящим птиц, некоторые сидели на его голове и плечах: этот один образ оправдывает имя Фиваиды, данное старым русским агиографом (А. Н. Муравьевым) северному русскому подвижничеству».

Три крупнейших монастыря – Троицкий Павлов Обнорский, Спасо-Преображенский Сергиев Нуромский и Введенский Корнилиев Комельский, сегодня, увы, почти забытые, во многом определили мистическую созерцательность заволжских старцев как ключевую в сохранении традиций нищелюбия и радикального аскетизма, которые в конце XV – середине XVI веков стали предметом знаменитого и во многом драматического спора так называемых «иосифлян» и «нестяжателей», спора, закончившегося проигрышем последних.

В своей книге «Святые Древней Руси» Г. П. Федотов пишет: «Противоположность между заволжскими “нестяжателями” и иосифлянами поистине огромна как в самом направлении духовной жизни, так и в социальных выводах. Одни исходят из любви, другие – из страха – страха Божия, конечно, одни являют кротость и всепрощение, другие – строгость к грешнику. В организации иноческой жизни на одной стороне – почти безвластье, на другой – суровая дисциплина. Духовная жизнь “заволжцев” протекает в отрешенном созерцании и “умной” молитве, – осифляне любят обрядовое благочестие и уставную молитву. “Заволжцы” защищают духовную свободу и заступаются за гонимых еретиков, осифляне предают их на казнь. “Нестяжатели” предпочитают трудовую бедность имениям и даже милостыне, осифляне ищут богатства ради социально организованной благотворительности. “Заволжцы”, при всей бесспорной русской генеалогии их – от преподобных Сергия и Кирилла – питаются духовными токами православного Востока, осифляне проявляют яркий религиозный национализм. Наконец, первые дорожат независимостью от светской власти, последние работают над укреплением самодержавия и добровольно отдают под его попечение и свои монастыри, и всю Русскую Церковь. Начала духовной свободы и мистической жизни противостоят социальной организации и уставному благочестию».

Насыщение Комельского леса «духовными токами православного Востока» происходило, с одной стороны, под влиянием новгородского анахоретства, с другой, сергиевского интуитивного понимания пустынножительства, когда созерцательность и внутреннее молчание мистическим образом воплощаются в практических делах, совершаемых «под игом тяжких трудов» (преп. Ефрем Сирин). Наконец, еще одну возможностью проникнуться духом классического святоотеческого наследия предоставили подвижникам Русской Фиваиды северные святогорцы – Дионисий, игумен Спасо-Каменного монастыря, и преподобный Сергий Нуромский, греки по происхождению, постриженники Святой Афонской горы.

Житие преподобного Сергия Нуромского чудотворца, написанное игуменом Покровского Глушицкого монастыря Ионой по запискам игумена Троицкого Обнорского монастыря Протасия, входило в корпус «Житий святых» святителя Димитрия Ростовского, написанный в 1689–1705 гг. и переизданный В. О. Ключевским в 1903–1911 гг.

О преподобном известно, что он был пострижен в монашество и рукоположен во священный сан на Афоне, а во второй половине XIV прибыл в Россию, точнее в Троицкую обитель святого Сергия Радонежского. В житии сказано: «пришел к нему (Сергию. – М. Г.) некто Сергий, постриженик святой горы Афонской. Откуда и кто был этот инок Сергий? Что побудило его оставить место своего пострижения, всегда славившееся самым строгим исполнением уставов монастырских? – неизвестно… Пребывал у великого Российского светила Сергия под паствою долгое время».

Около 1380 года афонский странник оставил монастырь преподобного Сергия и, как пишет отец Иоанн Верюжский: «направил путь свой к северу и переходя из лесу в лес, из дебри в дебрь, достиг Вологодских пределов и остановился на берегу реки Нурмы на горе в дремучем лесу. Долго смотрел путник с возвышенности на холмистую окрестность, раскинувшуюся под его ногами, и на протекающую тут извилистую Нурму и так увлекся красотою места, удаленного от мирских селений и удобного для уединения, что ощутил в сердце своем радостный трепет, как будто нашел какое великое сокровище и сказавши сам себе: “се покой мой, зде вселюся”».

Эти слова были сказаны в 1387 году, а ровно через 10 лет их почти дословно (не ведая о них и о том, кому они принадлежат, разумеется) повторит преподобный Кирилл Белозерский, когда взойдет на гору Мауру. «Вот покой мой во веки веков. Здесь поселюсь», – скажет святой старец. Конечно, речь в данном случае может идти о текстологических совпадениях, да и житие святого Кирилла было написано Пахомием Логофетом задолго до жизнеописания преподобного Сергия Нуромского, и игумен Иона вполне мог его читать. Однако важно понимать, что звучание таинственного хора из голосов насельников Северной Фиваиды не ограничено рамками времени и хронологии, оно (звучание) происходит над историческими событиями (порой вопреки им) и над пространством пустыни, потому что «имеющий уши, да услышит» (Мф. 13:9).

Итак, оказавшись в комельской глуши, Сергий «стал подвизаться никем незнаемый в совершенном безмолвии, дни и ночи проводил в молитвах и псалмопении, умерщвляя плоть свою постом и непрестанными трудами… И пребысть ту блаженный един лета довольна, равноангельскую жизнь проводя». Верный афонской аскетической традиции, преподобный скрывается в добровольном затворе «лета довольна», то есть многие годы живет совершенно один, не привлекая к своей «куще» внимания паломников, монашествующих и местных жителей. Это, как мы уже знаем, довольно редкий для Русской Фиваиды феномен.

Имя аскета неведомо, труды его тяжки, молитва крепка.

Г. В. Флоровский пишет: «В искусе и опыте отрешенной жизни складывается и вырабатывается аскетический идеал. Это, прежде всего, идеал духовного становления и совершенства, идеал “духовной жизни”, жизни в Духе. И не столько нравственный, но именно религиозный идеал. В восточной аскетике вообще мистики и метафизики больше, чем морали. Идеал спасения есть идеал “обожения” (“феозис”), и путь к нему есть “стяжание Духа”, путь духовного подвига и духовных стяжаний или дарований, – путь харизматический… Именно греки впервые синтезируют аскетический опыт, формулируют аскетический идеал».

Труды и дни преподобного Сергия Нуромского протекают под знаком молчания, полного безмолвия, в обществе разве что птиц и диких зверей. Мы не знаем, какие видения посещали анахорета, хотя, по словам протоиерея Георгия Флоровского, «видение своих грехов – лучшее из видений». А знаменитый афонский тезис: «Здесь я не хочу видеть Христа, но в той жизни» – в ответ на видение дьявола в образе Спасителя, позволяет предположить, что подвижнику до поры удается сохранить восточную созерцательность и немятежность в Вологодских пределах.

Однако некоторые эпизоды, описанные в житии святого Сергия Нуромского, дают нам повод говорить о том, что северная пустыня все-таки проявила себя. Читаем: «Так однажды в полночь, когда он по обычаю своему, молился Богу и отправлял полунощницу, келья его внезапно наполнилась множеством бесов, которые, принимая на себя различные виды зверей и другие ужасающие подобия, устремились на преподобного, скрежеща зубами и стараясь его устрашить, но пр. Сергий пребыл тверд, оградив себя крестным знамением, он прогнал их молитвою и они исчезли как дым. После сего диавол, не имея силы вредить преподобному сам, два раза воздвигал на него разбойников, надеявшихся у старца, богатого только нищетою, найти деньги или какое-нибудь имение. В первый раз они избили его до того, что оставили еле живого; едва двигаясь от побоев, преподобный воздел руки на молитву и благодарил Бога за перенесенные страдания. По молитве своей Сергий скоро выздоровел.

В другой раз разбойники напали на него ночью во время его молитвы и как дикие звери устремились в его келью. Преподобный, услыша их приход, со слезами из глубины сердца возвал к Богу: “не остави мене Господи Боже мой, не отступи от Мене, вонми в помощь мою Господи спасения моего”, и Господь спас его. Врагов было много, а он один, у них в руках было смертоносное оружие, а у него одни только четки, но, когда старец воздел руки на молитву и произнес – “Не оставлю места сего, если даже и тьмы козней воздвигнет на меня враг. Я желаю умереть на месте сем, ибо, взыскуя Христа, пришел я сюда», на разбойников напал такой страх, что они не только не смели прикоснуться к нему, но и бежали из кельи, как будто бы кто гнался за ними, и уже никогда более не приходили”».

Слова старца звучат с такой потрясающей силой, что даже сейчас, читая их, слышишь не отчаяние и боль, но мощь и превосходство безоружного черноризца перед сворой обезумевших станичников.

«Пребыл тверд» – сказано в житии, то есть, даже испытывая страх перед неминуемой гибелью, преподобный не впал в маловерие, но добровольно и осознанно принял мучения со словами «желаю умереть на месте сем», ибо так указано Христом.

Бесстрашие старца восходит, если угодно, к былинной праотеческой (ветхозаветной) «жестоковыйности», когда никакие обстоятельства «мира сего» не могут поколебать веры и знания, что избранный «узкий» путь является единственным, ибо «души праведных в руце Божией».

О подвиге Сергия Святогорца с Нурмы узнают (вероятно, сами разбойники и поведали о нем), об отшельнике начинают говорить в окрестных селениях и монастырях. Столкновение с миром заканчивается победой анахорета, но его пустынному уединению отныне приходит конец, потому что мир теперь нуждается в его сильной (громогласной) молитве, и к нему начинают приходить люди. «Одни для того, чтобы попросить ceбе его молитв и благословения, другие желали подать труднику милостыню па пропитание и получить от него назидание, а некоторые изъявляли желание навсегда остаться с ним в пустыне и подвизаться под руководством мудрого старца», – сказано в житии преподобного Сергия Нуромского.

Это неизбежный и закономерный процесс, потому что, по мысли Г. В. Флоровского, «очищение сердца и победа над дьяволом не исчерпывает искупительного дела Христова. Господь приходил не только для того, чтобы изгнать злых духов, – но еще и затем, чтоб возвратить себе свой собственный дом и храм, – человека».

Одухотворить повседневность тех, кто издревле таился в диких и безлюдных местах Северной Фиваиды – задача, которую Божьим произволением решали подвижники Белозерья и Закубенья, Глушицы и Прилук. Причем служение это было не социальным, говоря современным языком, но пастырским, духовным. Как во время исповеди священник пропускает через себя многие скорби и страхования исповедующегося, отпуская и разрешая его, так и преподобные, «пребывая в скорбях пустынных», всем своим образом жизни предвосхищали «время жатвы», сами становясь прообразом серпа, когда «нечестивые будут пожаты, а праведные собраны в житницу».

Вероятно, именно по этой причине преподобные Дионисий Глушицкий, Сергий Нуромский, Димитрий Прилуцкий, Григорий и Кассиан Авнежские подвергались насилию и гонениям от тех, кто интуитивно, буквально на животном уровне ощущал эту угрозу собственным невежеству, маловерию и беснованиям.

Из жития мы узнаем, что преподобный Сергий с радостью принимал в свою пустыню всех, но, установив иноческое общежитие, со строгостью следил за соблюдением уставной дисциплины (через десять лет еще большую строгость в этом смысле явит преподобный Кирилл Белозерский в своей обители на берегу Сиверского озера), научая послушников и монахов афонскому благочестию, нестяжанию и молитвенной строгости. Также, не теряя любви к одиночеству, в котором старец провел «лета довольна», он периодически удаляется в ближние пустыни, а также странствует по окрестностям со своими учениками, новоначальными иноками, которым рассказывает об истинном смирении, а также о послушаниях, налагаемых на монашествующих в пустыне.

Во время одного такого своего странствия преподобный узнал, что «другой ведший подвижник, птенец того же святого гнезда Сергеева (святого Сергия Радонежского. – М. Г.), Павел, живший дотоле подобно птицам в древесном дупле, в глубине обширной Комельской пустыни, поселился на берегах Нурмы, верстах в четырех от его обители. Преподобный Cepгий пожелал увидаться с ним. Чудное зрелище представилось ему, когда он в первый раз пришел посетить Павла. Пустынник стоял возле своей кельи, а стаи птиц вились около него, иные сидели у него на голове и на плечах, и он кормил их из своих рук; тут же стоял медведь, ожидая себе пищи от пустынника, и бегали вокруг его лисицы и зайцы, не опасаясь одни других и смиренно ожидая своей очереди».

Читаем далее в житии Сергия Нуромского: «Так все подчинено человеку, так велико влияние его на тварь, что когда он возвышается до обновления в себе первобытной невинности и жизни духовной, возвышается и обновляется с ним и тварь, падением его повинувшаяся суете и чающая “откровения славы чад Божиих”. Для пр. Сергия довольно было однажды взглянуть на этого нового Адама, окруженного сонмом пернатых и зверей, чтобы узнать в нем мужа по сердцу своему и единоправного себе подвижника; со своей стороны и Павел во время странствования своего по монастырям прежде поселения в дупле, мог слышать о великих подвигах и духовной опытности пр. Сергия, если только они не имели случая встречаться прежде в Cepгиевой обители (Троице-Сергиевом монастыре. – М. Г.) – в месте общего их преуспеяния в духовной жизни».

* * *

Когда они пришли к дереву, в котором он жил, то никого не обнаружили в нем. Тогда они стали искать его, думая в страхе, что он уже не среди живых. Они пошли через дремучий лес, в котором было много таких деревьев, в дуплах которых спасались отшельники, но все отвечали им, что он давно ушел отсюда, и теперь они не знают, где он. И лишь один одержимый, имени которого никто не знал, указал им место, где есть тот, кого они ищут. Но они испугались, потому что знали то место, и было оно весьма диким. Там никогда не было солнца, но трава там была пеплом, там никогда не было дождя, но в балках там всегда стояла черная вода, там никто никогда не жил, но людские голоса там не затихали ни днем, ни ночью. Ужас объял их сердца, а лица их исказила гримаса страха, но одержимый, увидев их смятение, сказал им: «идите туда и не бойтесь ничего, он ждет вас на берегу лесного потока в великом Комельском урочище, он знает о вашем прибытии».

И они пошли, и местность эта показалась им знакомой, хотя здесь они никогда не бывали раньше. Редкие кривые деревья с остатками пожухлой, припорошенной тяжелым мокрым снегом листвы напоминали юродивых страдальцев, которые бестолково брели по бесконечному рябому полю, что обрывалось острым глинистым уступом. В том урочище деревья были расставлены таким образом, что могло показаться, будто они находятся в постоянном движении, не стоят на одном месте, но прячутся друг за друга, водят причудливый хоровод, задевая друг друга кронами, расковыривая в поисках живности вздыбленными корнями землю. Совершенно напоминали они хищных птиц, что в случае удачной охоты сжимали в кривых с навершиями в виде острых загнутых когтей лапах полевую мышь или змею.

Дышала та лесная местность пронизывающим холодом, гудела, завывала, словно кто-то живой был заточен в земляной тюрьме, ископанной в глинистом уступе, в покрытой ли кустарником круче, и кричал там в темноте от причиняемой ему кандалами нестерпимой боли.

Они смотрели вверх, и видели, как деревья раскачиваются в такт этим стенаниям, трещат, а в самом центре этого воображаемого хоровода стояла вековая липа, неизвестно, когда и кем тут посаженная.

Страх овладел ими безраздельно, но, подойдя к древнему сему дереву, вдруг испытали они радость, потому что в его огромном дупле, более напоминавшем разверстую пасть Левиафана, сидел тот, кого они искали, странствуя по берегам лесного потока, в непроходимых кущах и по обледеневшим уступам.

Голова и плечи его были покрыты снегом, а он словно бы и не замечал этого, будучи погруженным в чтение Псалтири.

Воспевал из 50-го псалма:

Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня,

Ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною…

Отврати лице Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои…

Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня…

Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега…

Снег усилился, а они все стояли и смотрели на псалмопевца как зачарованные, не имея сил пошевелиться. Слушали его таинственно, потому что разносился по Комельскому лесу только треск ветвей и стенания заточе´нных в земляном узилище, голосов гул и скрежет впившихся в землю коней-когтей, шепот падающего снега и тихое журчание воды в потоке, что извивался полозом.

Звали того отшельника, жившего в дупле столетней липы, Павлом.

Закончив чтение, он отложил Псалтирь, поклонился пришедшим и каждого благословил, назвав по имени: раб Божий Иоанн, раб Божий Алексий, раб Божий Антоний и раб Божий Сергий, хотя не знал их до того.

Преподобный Сергий приступил к отшельнику и сказал ему, что много слышал о его трудах и подвигах в пустыне, а также о его желании жить в дупле дерева как птица небесная, которая ни сеет, ни жнет, ни собирает в житницы, потому как Отец Небесный ее питает.

– Таково ли твое истинное желание, отче? – вопросил Сергий Павла.

– Да, таково, – последовал ответ, – ведь птица не только обитает в дупле или в гнезде, свитом из ветвей, не только может летать по воздуху и ходить по земле, но и пребывает в безмолвии, а если и нарушает его, то только пением, уподобляясь таким образом святому пророку и псалмопевцу Давиду. Так и я, спасаясь в дупле дерева и пребывая в молчании, могу утешать себя лишь изреченными в сердце благозвучиями.

– Отче, но ведь мы слышали твое пение, хотя уста твои были закрыты!

– Правильно, ведь когда наслаждаетесь вы пением птиц в лесной чаще, то не видите этих таинственных певцов, но лишь слышите трель, услаждающую ваш слух и доносящуюся неведомо откуда. Так и сейчас я, грешный, лишь открываю Божественную Псалтирь в своей убогой куще, и над пустыней разносятся глаголы премудрости, которые имеющий уши, да услышит.

Восхитился преподобный Сергий Нуромский мудрости своего собеседника, «невещественной его жизни» и попросил его перейти на реку Нурму, чтобы быть ближе к его обители, и указал ему кратчайший к ней путь…

* * *

От трассы указатель – «Троицкий Павлов монастырь. 4 км»

Дорога петляет, разумеется, забирается в лес и начинает постепенно спускаться в низину.

Зимник раскатан и обледенел.

Вверх в гору задом наперед пятится заднеприводный грузовик – тут по-другому въехать не получится.

Увидев меня, шофер машет рукой, но не останавливается, потому что потом не стронешься с места.

Спрашиваю на ходу: «Правильно к монастырю иду?»

Кивает в ответ? «Да, туда вниз к Юношескому».

«К Юношескому? Странное название», – подумалось.

В 1924 году Павлов Обнорский монастырь (речка Обнора – приток Нурмы, фактически монастырь стоит на Нурме) постановлением Грязовецкого уездного исполнительного комитета был закрыт. Согласно этому постановлению, надлежало устроить «в одной церкви – народный дом (библиотека-читальня, сцена-театр), вторая церковь – класс, и в двух остальных – маслодельная артель. Помещение, где жили монахи – общежитие приезжающим рабочим и служащим на отдых во время лета». Затем на территории обители разметили опытную педагогическую станцию, тогда и возникло название поселка – Юношеское, а во время войны в бывшем монастыре, на тот момент уже почти полностью разрушенном и перестроенном, открылся областной детский дом «закрытого типа».

Исаак Абрамович Подольный (1929–2017), вологодский писатель, химик, краевед, вспоминал: «Мы с двоюродным братом решили летом сорок третьего податься на фронт. Тайком от родителей на товарном поезде мы тронулись в направлении Ленинграда. До Череповца добирались почти двое суток, еще двое – болтались на череповецком вокзале, остались без продовольственных запасов и, в конце концов, оказались в военной комендатуре, откуда нас, грязных и голодных, препроводили в ВОШОР. Эта забытая теперь аббревиатура означала “Вологодская областная школа особого режима”. Располагалась она в селе Юношеское Грязовецкого района на месте бывшего Павлово-Обнорского монастыря, в прошлом одного из богатейших на русском Севере.

Нас встретил там мамин друг преподаватель музыки Иван Павлович Смирнов. Из-за перенесенного туберкулеза его на фронт не взяли, а направили заместителем начальника ВОШОР. Это он по телефону сообщил о наших похождениях матери, потерявшей голову от “героической” записки: “Уехали на фронт”.

Это он поддерживал в школе такой порядок и дух, при котором никто не сбегал из школы “особого режима”, хотя в ней не было ни охраны, ни колючей проволоки. У него все мальчишки пели в сводном хоре. Иван Павлович со своим коллективом умудрялся вполне сносно по тем временам кормить ребят. Наш рацион пополняли рыба и раки, которых мы ловили в реках Обноре и Нурме. Ни имени директора ВОШОР, ни воспитателей – выздоравливающих старшин из грязовецкого госпиталя – я не запомнил. Зато дружбу с заслуженным учителем музыки Иваном Павловичем Смирновым мы пронесли через всю жизнь. Из ВОШОР нас вернули домой только к осени.

После смены множества хозяев в бывшем монастыре разместилась санаторно-лесная школа для детей, страдающих заболеваниями легких (в 60-х годах. – М. Г.). Уже будучи заведующим кафедрой химии в пединституте, я организовал шефство над санаторием и школой. Однажды побывали мы в этом красивом месте с Иваном Павловичем Смирновым. Помню, как школьный врач и директор с гордостью показывали нам детей, всего за месяц прибавивших в весе от трех до семи килограммов. Лечило детей не только хорошее питание, но и замечательный воздух соснового бора, еще монахами посаженного правильными рядами, словно по линейке.

Дети попадали в санаторно-лесную школу, как правило, из не очень благополучных семей. Один из таких, обозленный на весь несправедливый взрослый мир шестиклассник поджег деревянное школьное здание. Спасая его, в огне пострадал, а вскоре и умер директор школы, прекрасный и заботливый организатор этого очень нужного заведения Константин Алексеевич Круглов. Так прекратила существование санаторно-лесная школа “Юношеское”».

Монотонный гул преодолевающего льдистый подъем грузовика постепенно растаял в неподвижном, оцепеневшем под снегом лесу.

Вновь наступила полная, кромешная тишина.

После очередного поворота дорога резко пошла вниз, и взору явилась пустынь преподобного Павла, то самое место, куда он пришел, покинув дупло древней липы, неизвестно, когда и кем посаженной…

Читаем в «Русской Фиваиде на Севере» А. Н. Муравьева: «Но хотя не более четырех верст в сторону от почтовой дороги лежит его пустынь, – с большим трудом можно было до нее добраться, промеж кустарников и местами через пашню, где изредка след колес обозначал путь. Наконец, на опушке леса, мы увидели перед собою такую крутую гору и, внизу у мельницы, столь тесную плотину, до половины залитую водою, что я не решился спускаться в коляске и пешим должен был идти в монастырь. Живописно представлялся он с вышины горы в лесистой своей юдоли, на берегу смиренной Нурмы… Нельзя было избрать лучше места для уединенного жительства; оно и теперь еще дико, хотя и населено. Что же было в то время, когда еще тут ничего не стояло, кроме пустынной хижины отшельника, ныне обращенной в часовню на пригорке, и нескольких келлий иноческих, рассеянных в лесе по другую сторону реки? Эти келли, мало-помалу, собраны были воедино, и соорудились церкви, сперва деревянные, а потом каменные; но ограда, деревянная доселе, с ее башенками, под сению древнею рощи, и самые церкви, не великолепные, во вкусе старого зодчества, придают особенную пустынную красу обители, которая еще будто дышит воздухом первоначальных времен иночества. Такое впечатление произвела она на мое сердце, не только при первом на нее взгляде с вершины горы, но и посреди ее святилищ, ибо внутренняя смиренная ее красота не уступает наружной. Никого не встретил я в пустынной ограде, как будто бы не было там и души человеческой, и эта мертвенная тишина соответствовала понятию о пустынной обители».

От мельницы и плотины через Нурму, описанных Андреем Николаевичем, не осталось и следа – лишь деревянный мост на городнях, от которого к монастырским воротам тянется еловая аллея.

В аллее было темно и ветрено, потому что в любой еловой аллее всегда темно и ветрено, даже если светит солнце и нет ветра. Особенно ощущение тревоги усиливала расположенная по левой стороне от дороги рукотворная гора, которая, как выяснилось позже, оказалась Обнорской Голгофой.

Памятование крестных страданий Спасителя, как известно, заложено в самой сути иноческого служения, а память о них всегда хранят параман (малая схима) и аналав (великая схима), которые налагаются на монаха во время пострижения. Дело в том, что на них изображены Голгофа и орудия Страстей Христовых – Святой Крест и терновый венец, копье и губка, смоченная в оцете (уксусе), гвозди и молоток, лестница и сама гора Голгофа, в недрах которой погребены мощи первоотца Адама. Бремя вечного ношения с собой этих страшных воспоминаний, вериг своего рода, рождает постоянную сопричастность с истинностью не только смерти Христа, но и его человечеством.

Протоиерей Сергий Булгаков (1871–1944) писал в этой связи: «Смерть Христова была истинною столь же, сколько и Его человечество: Евр. 2, 14–15 (“как дети причастны плоти и крови, так и Он также воспринял оныя, дабы смертью лишить имеющего силу смерти, т. е. диавола”). Эта человеческая смерть не могла, конечно, коснуться Божеского естества самого Начальника жизни, ибо Бог не может умереть. Однако Он может “смирить Себя, быв послушным даже до смерти и смерти крестной” Флп. 2,8. Смерть Богочеловека поэтому должна быть понята с Божественной стороны как предельный акт кенозиса (кенозис – Божественное самоуничижение Христа. – М. Г.) Божества, принятый вместе с вочеловечением. Бог мог истощить Себя… Он мог смириться до усвоения Себе масштабов человеческой жизни в ее ограниченности, подвергаясь законам немощной жизни тела».

Примером торжества над этой немощью, над этим сокрушением и является Голгофа, которую своими руками создают те, кто хочет каждый день, каждый час, каждое мгновение видеть перед собой пример торжества Спасителя над смертью, кто желает восклицать вслед за апостолом Павлом – «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» (1Кор. 15:15).

В шестой главе данной книги мы уже говорили об особом почитании Голгофы в Русской Фиваиде. Особой же силы этому отклику на «зов Пустыни» в 1653–1656 годах со свойственными ему энергией и размахом придал патриарх Никон, переплавив гениальный дар к мистическому тайнозрению северных отшельников в идеологию православной государственности, когда крест, на котором был распят Спаситель, стоял на Кий-острове в Онежской губе Белого моря, а Храм Гроба Господня был воздвигнут на берегу подмосковной реки Истры, ставшей Иорданом.

Возведение Обнорской Голгофы связывают с приходом в обитель игумена Иоасафа (Тихонова). При нем на территории монастыря был насыпан еще один холм (тоже Голгофа?), на котором построили Воскресенский храм – его название позволяет ответить на заданный выше вопрос положительно.

* * *

Встреча старцев, произошедшая в лесной Комельской глуши, стала во многом эпохальной не только для преподобных Сергия и Павла, но и во многом определяющей для всей Русской Фиваиды, особенно для ее юго-восточных территорий, ограниченных с одной стороны костромскими лесами, а с другой – шекснинским Пошехоньем. Афонские традиции, принесенные сюда Сергием Святогорцем, воплотились в созерцательном пустыннолюбии преподобного Павла, с одной стороны, продолжившим аскетический путь святого Сергия Радонежского, чьим учеником он был и по благословению которого провел в затворе в «уединенной келье вне монастыря» 15 лет, а с другой – впитавшим мистику православного Востока и переосмыслившим ее в северной пустыне.

Отец Иоанн Верюжский, изучая житие святого Сергия Нуромского, замечает: «Для пустынножителя Павла знакомство с пр. Сергием представляло еще то удобство, что он мог теперь причащаться святых Таин из его рук, почему он и просил старца быть его отцем духовным, он исповедывал ему все свои помыслы и для этого часто приходил из своей пустыни в обитель пр. Сергия. Случилось однажды Павлу выйти на несколько часов из кельи в пустыню, когда же он возвратился, то увидел, что келья его разметана до основания. Как человек пустынник поддался страху и в ужасе бежал к пр. Сергию, чтобы рассказать ему о своем несчастии, но Cepгий, как более опытный в жизни духовной, тотчас же понял, что это было только бесовское мечтание, и спокойно сказал оробевшему: “Бог нам прибежище и сила (Псал. XIV, 2), иди, брат, в свою келью, ты найдешь ее целою”. Пустынник поверил слову своего духовного отца и возвратившись действительно нашел свою келью целою, как сказал старец. Было не мало и других случаев, свидетельствовавших о высокой мудрости, духовной опытности и прозорливости пр. Сергия, почему Павел и смотрел на него как на ангела Божия и такое имел к нему уважение, что когда старец приходил к нему как отец к сыну для духовной беседы, то Павел провожал его более, нежели на две трети расстоянии и расставался с ним уже в виду монастыря пр. Сергия. Место это находится ныне уже в поле селения, заменившего монастырь, и, во свидетельство взаимной любви преподобных, обозначено часовней».

Подобного рода часовни было принято называть «про́щами», то есть часовнями, установленными в память о прощании святых подвижников. В Москве известная «часовня-проща» стоит на улице Сергия Радонежского на месте прощания преподобных Сергия Радонежского и Андроника Московского близ Спасо-Андроникова монастыря на Яузе.

Один из древнейших не островных монастырей Северной Фиваиды, Сергиев Троице-Нуромский, просуществовал 377 лет. В сборнике «Жития Павла Обнорского и Сергия Нуромского» под редакцией А. С. Герда (1936–2016) читаем: «В 1764 г. екатерининским учреждением “монастырских штатов” монастырь был упразднен… и обращен в приходскую церковь. Братия переведена в Павло-Обнорский монастырь, находившийся ближе к проезжей дороге и к тому времени более населенный. По обращении монастыря в приход две деревянные монастырские церкви, пришедшие в ветхость, разобрали, и “усердием прихожан” с 1795 г. начато строительство двухэтажной каменной церкви. Церковь была выполнена в духе того времени, «кораблем». Освящение ее состоялось в 1816 г. В освящении четырех престолов храма была соблюдена монастырская традиция: главный верхний храм в честь Всемилостивого Спаса, с приделом Николая Чудотворца, а внизу престол во имя преп. Сергия Нуромского, в котором под спудом находились мощи преподобного, с серебряной ракой и резной деревянной позолоченной сенью над ними. В нижнем храме был также придел Рождества Христова. Верхний храм, по описанию посетившего его в середине XIX в. А. Н. Муравьева, был украшен многими древними, по-видимому, еще монастырскими иконами. От прежних монастырских строений до этого времени оставалась и деревянная часовня на месте расставаний преподобных. К середине XIX в. церковь на месте бывшего монастыря существовала как Спасо-Нуромский погост; монастырская ограда обозначала обширное кладбище вокруг церкви».

Действительно, Спасская Нуромская церковь расположена вдали не только от проезжих дорог, но и от любых дорог вообще. Добраться до нее и сегодня непросто. От Обнорской Слободы через деревню Половоз, известную еще с 1489 года, когда великий князь Иван III пожаловал ее Троице-Обнорскому монастырю, проселок уходит в лес, о котором в житии преподобного Арсения Комельского (о нем еще пойдет речь) сказано: «Комельский лес, простиравшийся по южной окраине Вологодской земли на сотни верст и служивший жилищем диких зверей и приютом разбойников, издавна казался какой-то обетованной страной любителям безмолвия, стремившихся сюда со всех сторон, в продолжении двух веков то там, то инде не переставая рубить вековые сосны и ели, пролагая новые пути и обращая в иноческие обители берлоги медведей и становища разбойников. По течению одной только незначительной речки Нурма было несколько обителей, а сколько рассеяно пустынь и уединенных келий по громадному пространству этого леса. Там, в непроходимых чащах леса, за мохами и болотами, жили люди, проникнутые древним христианским духом и составлявшие свой особый мир. Это не был мир ангельский, потому что подвижники были люди, но это не был мир человеческий, потому что в подвижниках не оставалось человеческого».

Далее следует мост через речку Нурму (здесь их принято называть потоками), и вскоре за ним – поворот на Спас-Нурму, к церкви, стоящей на лесной круче. Она видна издалека. Именно сюда в 1387 году пришел преподобный Сергий Святогорец для уединения и возведения «кущи».

Я оказался в этих краях зимой 1989 года. Думается, что это лучшее время года, чтобы понять и осмыслить (или хотя бы попытаться), как здесь все происходило более 600 лет назад. Если бы не полуразрушенная колокольня, возвышавшаяся над черным, прореженным снежными зарядами лесом, то картина была прежней, неизменной, то есть той, что некогда стояла перед глазами старца.

С этим, впрочем, всякий раз сталкиваешься в Северной Фиваиде – когда порой не находишь и следа от ушедшего времени, впадаешь в недоумение, мол, как такое вообще может быть, ведь в источниках описаны и события, и персонажи, и памятники. Но при этом радуешься потаенно, довольствуясь тем, что ничего не меняется в пустыне, а это значит, что до сих пор, где-то среди елей, что водят причудливый хоровод, завывают и раскачиваются на ветру, таится тот, кто и не от мира ангельского, и не от мира сего воспевает псалмы-песни, совершенно уподобившись святому псалмопевцу Давиду.

Глава десятая

Павел Обнорский и Корнилий Комельский

Павлов Обнорский монастырь – Преподобный Павел – Духовные искания инока – Собирание ума и сердца – Странствия Павла – Комельские испытания – «Глубже греха» – Обнорский идиоритм – Ступени познания – Иконография Павла Обнорского – Духовное наставничество – Корнильево – 1501 год – 1924 год – Комельский миф – Другая пустота – «Храмина» Корнилия – «Кирилловские хлебни» – Странствия Корнилия – 1497 год – Устав преподобного Корнилия – Уход Корнилия из монастыря – Торжество над временем

…От Обнорской Голгофы до монастырских ворот оказалось метров сто, не более. А за ними – всё, как описал в свое время А. Н. Муравьев: «Не было там и души человеческой, и эта мертвенная тишина соответствовала понятию о пустынной обители». Впрочем, у Андрея Николаевича продолжение повествования было таким: «Вся братия, хотя и не многолюдная, до последнего послушника, соединена была в церкви; вечерня уже отошла и оканчивалось правило, когда взошел я в соборную церковь Живоначальныя Троицы; пели умилительную стихиру Честному Кресту… никто не заметил присутствия чужого лица, хотя я был один только пришелец в церкви, совершенно пустой; признаюсь, это благочестивое зрелище тронуло меня до слез, напомнив мне Афонские пустые скиты».

Троицкого собора XVI века здесь уже давно нет, его сровняли с землей в 1936 году (годом раньше на Каменном острове взорвали Спасо-Преображенский собор XV века). Получается, что как раз во времена нахождения в Обнорском монастыре «опытной педагогической станции» все это и произошло. Можно себе только представить, каким потрясением для питомцев станции стало уничтожение огромного древнего Троицкого собора с Предтеченским и Сергиевским приделами при помощи саперов, военнослужащих и тяжелой техники. Сегодня мы, разумеется, уже не скажем, чего было больше в этом потрясении – радости или страха…

Сейчас в Обнорском служат в непонятно каким образом сохранившейся Успенской церкви, недалеко от которой стоит деревянная часовня, под которой, по преданию, и почивают под спудом мощи преподобного Павла.

Житие обнорского подвижника было написано около 1529 года. Безымянный его автор сообщил: «Тем же и аз отчестей повинухся заповеди в повесть предлагаю преподобнаго Павла житие не от слышания токмо прием сие, но и многих получив их о оном списании, яже от древних, видевших святаго и от инех многих, слышавших (о нем. – М. Г.)».

Таким образом, житие преподобного Павла Обнорского, как мы видим, было составлено на основе воспоминаний черноризцев, знавших святого пустынника, а также устных преданий как о нем, так и о монастыре. Также известно, что редактированием и адаптацией жизнеописания блаженного старца занимались В. О. Ключевский, А. П. Кадлубовский и архимандрит Иоанн (Верюжский).

Читаем в житии преподобного: «Великий угодник Божий и чудотворец Павел Обнорский родился в 1317 году в Москве от богатых и благородных родителей и по тогдашнему времени получил самое лучшее воспитание. Благочестивые родители его ничего не жалели для образования единственного своего сына, готовя в нем верного слугу великому князю и наследника своих многочисленных имений». Зачин этот во многом напоминает сказания Епифания Премудрого и Пахомия Логофета о годах юности преподобных Сергия Радонежского и Кирилла Белозерского, когда вопрос научения грамоте и получения образования в раннем детстве был первостепенным и во многом определял стремление святых отроков к богомыслию, а впоследствии и к иноческому служению.

В возрасте 22 лет Павел постригся в монашество в одном из волжских монастырей. Оказавшись в обители и «ведя жизнь суровую и воздержанную», новоначальный инок меж тем пребывал в сомнениях, о которых в его житии сказано следующее: «Не был доволен своими подвигами и чем более упражнялся в добродетели, тем сильнее разгоралось в сердце его желание и стремление к новым, большим подвигам. Что это за монашество, думал он, когда я делаю все по собственной воле, сколько, когда мне вздумается? Какое это отречение от самого себя, какое подвижничество, когда я не терплю никакой нужды? Чем отличается теперешняя моя жизнь от той, какую я вел в мире?»

Поиск ответов на эти вопросы привел Павла в Троицу святого Сергия, где он «нашел все, к чему стремилась его душа: под руководством великого старца все иноки усердно и единодушно подвизались на поприще благочестии, в точности исполняя все правила монастырского устава, требующего всецелого послушания, смирения, нестяжательности и самоотвержения. Не мало было в обители и таких, которые, не ограничиваясь исправлением обычного правила, простирались, по благословению Сергия, на большие труды и подвиги» («Исторические сказания о жизни святых…»).

Со временем преподобный Павел оказался среди тех, кто простер свое иночество «на большие труды и подвиги» (в предыдущей главе мы уже говорили о том, что Павел провел в затворе в «уединенной келье вне монастыря» (Троице-Сергиева. – М. Г.) 15 лет). Но и этого аскетического подвига преподобному оказалось недостаточно для обретения совершенного безмолвия и полной концентрации на «умно́м» молитвенном делании, когда молитва творится не столько словами, сколько мысленно, когда сосредоточение на общении с Богом позволяет полностью отсечь мирские и праздные мысли.

«Умна́я молитва», совершаемая в молчании, есть один из вернейших способов прочтения Молитвы Иисусовой, ибо в этом случае происходит полное схождение умной и сердечной энергий, их синергия, если угодно. Так, святой Григорий Синаит советует: «С утра понудь ум свой сойти из головы в сердце и держи его в нем и непрестанно взывай умно и душевно: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!… Собери ум свой в сердце и оттуда мысленным воплем призывай на помощь Господа Иисуса». Следовательно, ум и все помыслы должны собираться, пребывать в сердце, которое святой Григорий Палама называет «сокровенной храминой ума», и, стало быть, абсолютно растворяться в любви и немятежности помыслов. По мысли Отцов Церкви, эта синергия совершенно естественна для человека, ибо, «ум вводится в сердце вместе с вдыхаемым воздухом». Другое дело, что молитвенное дыхание должно быть совершенно добровольным и осмысленным, не вымученным и нарочитым.

Читая житие преподобного, можно предположить, что Павел ощутил внутри себя это таинственное дыхание. Не мог на это не обратить внимание и великий радонежский старец, который, выслушав мысли и пожелания Павла, отпустил его из монастыря и «дал ему в благословение медный крест, как непобедимое орудие на врагов видимых и невидимых, – читаем в житии преподобного, – Павел долго странствовал, много обошел мест и пустынь, как птица ища себе гнезда. Он жил несколько времени отшельником в Галичской великой пустыни, но это не понравилось игумену и братии, привыкшим к общежитию, и его изгнали из обители. После того он перешел на Городец, в Покровский монастырь к пр. Авраамию Чухломскому так же к ученику пр. Сергия…, пока, водимый Промыслом, он не устремился на север и не нашел для себя желанной пустыни в пределах вологодских. Достигши непроходимого тогда Комельского лесa, занимавшего огромное пространство, и, переходя в нем из дебри, в дебрь, Павел увидел на берегу речки Грязовицы большое дупло устаревшей липы и, поселился в нем».

Именно здесь, в непроходимых дебрях, на берегу лесного потока и встретился преподобный Сергий Нуромский с учениками блаженного Павла, уста которого были заперты, но пение псалмов разносилось по всей округе. Славословя, находился он в то же время в молчании, прикладывал указательный палец правой руки к губам подобно Иоанну Богослову, изображенному на иконе, которая будет написана в Кирилло-Белозерском монастыре лишь в XVII веке, словно повторял за евангелистом: «Многое и другое сотворил Иисус; но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг. Аминь» (Ин. 21:25).

Восхитился преподобный Сергий Нуромский святости своего собеседника и попросил его перейти на реку Нурму, чтобы быть ближе к его обители, и указал ему кратчайший к ней путь… Читаем в житии: «старец оставил свое гнездо и перешел на реку Нурму, где ему полюбилось место в полугоре на правом ее берегу, показавшееся ему удобным для безмолвия… он построил себе хижину, не многим просторнее оставленного им дупла, выкопал близ нее колодец и жизнь его опять потекла в подвигах поста, бдения и молитвы, сопровождаемой благодатными слезами умиления… Исконный враг рода человеческого диавол… не оставил в покое старца подвижника, стараясь устрашить его своими мечтаниями и прогнать из пустыни, но как призрак являлась и исчезала бесовская рать, прогоняемая крестным знамением и пламенем молитвы Павловой… Подущаемые им злые люди однажды напали на старца, связали ему руки и ноги, избили и ограбили все, что было у него в келье, но Бог послал добрых людей, которые развязали пустынника».

История, увы, уже хорошо нам знакомая…

Однако дремучие комельские дебри оказываются населенными не только дикими зверями и разбойниками, но и, как сказано в житии, «добрыми людьми». Безжалостность пустыни к иноческой обители являет нам в первую очередь омертвение и опустошение (от слова пустота) человеческой души, совершенно утратившей в суматохе дней мира сего свое Божественное подобие.

Георгий Васильевич Флоровский пишет: «С миром человек связан чрез чувства, чрез чувственные впечатления, – не столько чрез самое тело, сколько чрез чувственность. В этой подвластности чувственным впечатлениям нечистота души; в живости чувственных впечатлений – смерть и мертвенность сердца. Чувственные образы слепят душевное зрение, мешают подлинному видению, – страсти сожигают ведение души. И потому очищение души заключается в преодолении и даже погашении (или “замыкании”) чувств. Тогда становится возможным подлинное и достоверное видение. Душа прозирает в истинный мир, и сама в этом прозрении прозревает… ум очищается наитием Духа, и восхищается к Божественному созерцанию. Но это уже нечто большее и иное, не только гнозис. Это уже начало совершенства… “Лествица оного Царствия внутри тебя, она сокрыта в душе твоей. В самом себе погрузись глубже греха, и найдешь там восхождения, по которым сможешь восходить”».

Погружение «глубже греха» совершается подвижниками Северной Фиваиды буквально, в том смысле, что они жертвенным образом принимают на себя всю мимоестественность и беснование «злых людей», претерпевают страдания, из которых, по словам Святых Отцов Церкви, «воскрешают внутренние движения… касаются глубин неосязаемого моря… исследуют духовные тайны, постижимые мыслию тонкой и простой».

Являясь учеником святого Сергия Радонежского и собеседником преподобного Сергия Нуромского, Павел стал, пожалуй, одним из наиболее ярких в Русской Фиваиде выразителей и проповедников исихии – молчания, «умерщвляющего внешние чувства» (преп. Исаак Сирин). Уже «устроив церковь и монастырь на левом берегу реки Нурмы, преподобный Павел не принял над ними начальства, а вручил его ученику своему Алексию, который и был первым игуменом сего монастыря. Сам же преподобный Павел оставался в прежней своей безмолвной келлии на другом берегу Нурмы и приходил в монастырь только на праздники… Пришед в глубокую старость, имея более ста лет от роду, преподобный Павел не только не ослабевал в подвигах самоотвержения, поста и молитвы, но ещё с большей горячностью духа упражнялся в них», – читаем в «Описании Павлово-Обнорского монастыря Вологодской епархии» Николая Ивановича Суворова (1816–1896), историка и церковного археолога.

Как и преподобные Ферапонт Белозерский и Савватий Соловецкий Павел Обнорский не был рукоположен во священный сан. Можно утверждать, что старцем это было сделано сознательно, дабы ничем не отличаться от обычных «худых» черноризцев, не возноситься над ними, вместе с ними со смирением приступать к Исповеди и Причастию, как и подобает монаху, не дерзающему возложить на себя епитрахиль (символ иерейского служения) как ярма или как ига всей полноты священства. Не украшать себя сияющими ризами во время богослужения, не произносить многословных проповедей, не главенствовать, пусть и невольно, но строго блюсти самоумаление и молчание.

В отличие от большинства монастырей Русской Фиваиды, изначально «куща» преподобного Павла сложилась как особножительный идиоритм. Впрочем, это и было понятно, ведь сам святой Павел имел склонность именно к аскетическому бытованию, к отшельничеству, посещая общее собрание иноков только во время богослужений, в остальное же время, предаваясь трудам, уединенной молитве и молчанию. Обнорская «куща» в полной мере отвечала афонскому скитскому безмолвному житию, в котором, по словам Г. В. Флоровского, «начинается подлинное познание, или гнозис».

«В познании есть свои ступени, – читаем далее у Георгия Васильевича, – Первая ступень есть плотское познание, “голое ведение”, замкнутое в бывании. Это – ложная и опасная ступень. И нужно с нее сойти. На второй ступени человек занят душевными пожеланиями и помышлениями, и узнает, что такое самое естество души. Он постигает тогда премудрость и промысл в строении и течении вещей. Но и этого мало. Только на третьей ступени человек обретает духовность, и ведение становится духовным, возносится над всем земным… умопредставляя Божественные и чудесные действия промысла в естестве существ чувственных и мысленных».

Однако уже в основанном в 1414 году старцем Троицком Обнорском монастыре им было установлено строгое общежитие, устав которого во многом повторял уставы святых Сергия Радонежского и Кирилла Белозерского. Это было требованием времени и обстоятельств. В житии преподобного сказано: «Блаженный Павел строго запрещал беседовать о чем-нибудь во время пения и чтения в церкви и за обедом в трапезе. Лучше, говорил он, пасть с высоты, чем дозволять себе многоглаголание. На трапезе каждому он велел занимать свое определенное место и пребывать в молчании, так чтобы во время еды неслышно было ничьего голоса, кроме чтеца. Когда братия отходили на какое-нибудь послушание, то так же в молчании и втайне молясь Богу, должны были исполнять его. Каждый должен был трудиться как для того, чтобы не быть праздным и питаться своими трудами, – и далее, – всю жизнь блаженного Павла можно разделить на следующие три части: 22 года он провел в родительском доме, 50 лет жил в разных монастырях и пустынях, то в уединении и безмолвии, то в монастырских трудах и послушаниях и 40 лет по прибытии своем в Комельский лес».

Здесь же, в своей лесной обители, преподобный старец, по преданию сказавший перед своим уходом, – «Братья, имейте любовь между собою и храните правила монашеского общежития», – он и скончался в возрасте 112 лет.

Читаем в «Русской Фиваиде на Севере» А. Н. Муравьева: «После молебна настоятель взял с гробовой раки медный осьмиконечный крест и, осенив меня, сказал, что это лучшее сокровище их обители, потому что этим крестом благословил некогда преподобный Сергий радонежский ученика своего Павла Обнорского, когда отпускал его в дальние пустыни Вологодские, и оттого крест сей всегда лежит на возглавии его раки. Мне пришло на мысль: не опасно ли оставлять древнюю сию святыню так открыто, на гробе преподобного? Но настоятель отвечал: «Хотя целый день бывают у нас отверсты двери церковные, чтобы наиболее привлечь молящихся… однако мы постоянно на страже нашей пустыни, которая сама себя и нас охраняет, да и благочестие народа ручается за сохранение достояния церковного».

Говоря о священных реликвиях Павлова Обнорского монастыря, Муравьев также описывает часовню, некогда стоявшую на берегу Нурмы под стенами обители, в которой хранился образ преподобного: «Кроткий лик его встретил меня там в сонме прочих пустынножителей, по сторонам распятого Господа, ради Коего столько подвизались. В руках святого Павла был свиток с надписью: “О, если бы ведали всю силу любви”. Такое краткое воспоминание в пустыне было особенно умилительно для сердца и красноречивее многих витийственных речей». Рядом с образом стояло ведро воды с ковшом для утоления жажды путников в знойный день. «И я вспомнил евангельское слово: “Иже аще напоит единаго от малых сих чашею студены воды, тогмо во имя ученика, аминь глаголю вам, не погубит мзды своея” (Мф. 10, 42)». «И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей» (синодальный перевод).

К сожалению, ни часовни, ни образа, которому поклонился литератор-путешественник, сейчас уже нет. Однако следует признать, что иконография преподобного Павла Обнорского, дошедшая до нас, весьма разнообразна – хорошо известны как изображения святого старца в сонме прочих пустынножителей Русской Фиваиды, так и его персональные иконы. На одной из них (XVI века) он держит в руках свиток, на котором написано: «Не скорбите убо, братие, но по сему же разумейте».

Что означают эти слова и к кому они обращены?

Впервые слова «не скорбите о сем, но паче по сему образ разумеете, аще стяжу некое дерзновение к Богу и Пречистой Его Богоматери, и делание мое угодно Богови будет не токмо не оскудеет святое сие место, но и больми распространится по моем отшествии токмо любовь имети межу собою» прозвучали в житии преподобного Кирилла Белозерского и стали предсмертным обращением святого старца к монашествующим Успенского Белозерского монастыря. А в сокращенном варианте – «не скорбите убо, братие» – они впервые были написаны на свитке, который держал в руках преподобный Кирилл на иконе письма Дионисия Глушицкого.

Впоследствии фраза «Не скорбите, о чада! Се уже предаю вас Богови и Пречистеи Его Матери» появляется в житиях Савватия и Зосимы Соловецких, а на иконописных изображениях соловецких пустынножителей она звучит так: «Не скорбите, братия, но по сему разумейте, аще угодны будут делания ко Господу» – или: «Не плачите, о чада! Предаю вас всемилостивому Богу и Приснодевеи Марии Богородици… Чада моя и братия! То уже о сем не скорбите!»

Наконец, интересно заметить, что на более поздних изображениях преподобного Сергия Радонежского, где он держит в руках свиток, тоже можно видеть эту фразу: «Не скорбите, братия моя, но по сему разумеете, аще обретох благодать пред Богом, то не оскудеет место сие святое, но распространится», – хотя в житии святого ее нет.

Таким образом, можно утверждать, что тема духовного наставничества в путях Русской Фиваиды звучит особенно сильно. Сергиевский посыл оказывается так важен и непреходящ, что без него, кажется, невозможно сохранить «каноническую преемственность» (хотя в первую очередь этот термин применим к ведущему свое начало со времен Апостольских устройству Церкви в целом) северного монашества, где все совершается по чину и уставу «во имя ученика», как сказано у святого Евангелиста Матфея, а духовное завещание становится руководством к действию идущих следом.

Иконографическая антропология подтверждает это утверждение – преподобный Димитрий Прилуцкий похож на преподобного Сергия Радонежского, святой Павел Обнорский – на святого Кирилла Белозерского, хотя их связь и является опосредованной, а преподобный Геннадий Костромской – на преподобного Корнилия Комельского.

Северная иноческая ойкумена, которую можно именовать и собором святых Русской Фиваиды, представляет собой живой организм, который не только одухотворяет (одушевляет) непроходимые дебри Глушицкого или Комельского лесов, наполняя смыслом повседневную жизнь их обитателей, но и расширяет оные географически. Например, ученик святого Павла Обнорского Макарий Писемский, который в течение 20 лет подвизался вместе с Павлом в Костромских лесах и основал тут монастырь, вполне может быть причислен нами к подвижникам Северной Фиваиды, а Корнилий и Арсений Комельские раздвигают границы Вологодской пустыни от Комельского леса до Шекснинских и Пошехонских земель и земель Солигалича.

* * *

В Корнильеве мне довелось побывать дважды – в конце 1980-х и во второй половине 2010-х годов. Единственное, что объединило эти две поездки, как сейчас это можно осмысливать, так это то, что обе были совершены зимой.

С точки зрения истории Северной Фиваиды 27 лет, конечно, ничтожный срок, но с точки зрения эмоций и человеческой памяти – целая бездна…

Основанный в шести верстах от города Грязовца иеромонахом Корнилием монастырь теперь существовал только в голове путешественника, знающего о том, что преподобный пришел в Комельский лес в 1501 году, где обнаружил «храмину разбойническу и вселися в ню, и начал отребляти место то». Знание это было не то что бы уникальным, но совершенно персональным, а потому едва ли доступным тем, кто бывал в этих краях в годы о́ны. Более того, со временем это знание становилось не ведением, но притчей, мифом, когда древность затуманивается, полностью пропадая из обихода, а на смену ей (древности) приходят новые времена, будто бы и бывшие тут всегда, но тоже со временем превращающиеся в миф.

В 1917 году Введенский Корнилиев Комельский монастырь был передан в распоряжение детского дома «Республиканец», а в 1924 году официально закрыт. В записке председателя уездного Грязовецкого исполкома тов. Едемского было отмечено в этой связи: «Монашествующие… с закрытием [монастыря] целиком согласились… верующие, совет и монахи сказали открыто, что давно пора [закрыть]… старики помещены в доме призреваемых». На общем собрании в бывшем монастыре было решено открыть «народный дом», церковь – отдать под квартиры, а братский корпус передать «губсоцстраху для использования под дом отдыха рабочим и служащим» и устроить в нем санаторий Архангельского союза леса и сплава.

Однако уже в 1939 году Корнильево перешло под начало НКВД СССР. В нем сначала разместили лагерь для интернированных польских военных, а зимой 1941 года – Грязовецкий спецлагерь № 150 для бывших военнослужащих Красной армии, находившихся в плену и окружении противника, через который прошли 12 687 военнослужащих РККА. В марте 1943 года 150-й спецлагерь был перепрофилирован в место содержания немецких военнопленных, а через два года закрыт и превращен в тюрьму, на смену которой в начале 1950-х пришла психиатрическая больница закрытого типа, просуществовавшая в бывшем монастыре до начала 1990-х годов.

Стало быть, в 1989 году я застал лишь отголосок последнего комельского мифа. К тому времени стен в бывшем монастыре уже не было. К огромному настоятельскому корпусу с бывшей трапезной церковью святого Корнилия (Воскресенская церковь), что одиноко возвышались посреди заснеженного поля, вела пробитая грейдером дорога.

Это была абсолютно пустая и мертвая местность.

Ничто, если не говорить об изуродованных и неоднократно перестроенных каменных сооружениях, здесь не говорило о былом величии даже не самого Корнилиева монастыря, одного из крупнейших в Русской Фиваиде, а самого пространства пустыни. Оно не было обезображено – его не существовало, оно просто исчезло, затерялось посреди колхозных полей, заброшенных деревень и покосившихся хозяйственных построек неизвестного назначения.

Ни на Куште, ни в Глушицах, ни на Обноре и Каменном острове на Кубенском озере такое ощущение не посещало меня. Здесь, в комельской местности, было дико и пусто, но это была не та пустота, которую в начале XVI века увидел преподобный Корнилий.

Другая…

Небольшая, расчищенная от снега площадка перед настоятельским корпусом, вдоль стен которого были сложены дрова, скорее напоминала пятачок перед поселковым клубом или почтой.

Из труб в небо поднимался дым, топились печи.

С подветренной стороны сугробы тут доходили почти до окон второго этажа.

Кое-где сквозь запотевшие стекла пробивался электрический свет.

Пахло одновременно столовой и баней.

Все это казалось каким-то выморочным и бессмысленным, стоящим посреди занесенной снегом бескрайней равнины на перекрестке ветров. О том, что происходило внутри этого каменного здания, можно было только догадываться, воображать себе людей, скрытых в его недрах от посторонних глаз.

«Храмина не разбойников, но душевнобольных», – подумал я, наблюдая за тем, как на крыльцо вышел человек в белом халате, напяленном поверх телогрейки, чоботах и ушанке-шапке. В руках он держал ведро, переполненное какой-то дрянью.

Санитар, видимо.

Человек неспешно спустился по ступеням, вылил ведро в обнесенную заиндевевшими досками яму, высморкался, вытер нос рукавом, поднялся на крыльцо и захлопнул за собой дверь.

Это была часть той жизни, которая теперь совершалась тут, и которая почему-то запомнилась мне в мельчайших подробностях, не имеющих, впрочем, никакого отношения ни к истории Корнилиева монастыря, ни к Северной Фиваиде, ни даже к легендам и мифам Грязовецкой округи.

Просто вспышки памяти, просто ощущение времени, протекающего здесь и сейчас.

А потом на крыльце зажглась лампа-дежурка, и сразу наступили зимние сумерки…

Можно ли тогда было подумать, что почти через тридцать лет здесь не останется ничего, словно бы ураганом или взрывом будет уничтожено это едва приметное биение жизни в Комельском лесу, которого тоже давно уже не существует?

В 2016 году я не узнал этого места абсолютно – разве что полуразрушенные стены да провалившаяся крыша, надежно укрытые снегом, смутно напомнили уже даже не о монастыре, а о заштатной, Богом забытой больнице для душевнобольных.

Но тут же пришло в голову неожиданное, а может быть, именно в такую разоренную «храмину» и вселился преподобный Корнилий, чтобы начать «отребляти» это место?

Монашеский постриг Корнилий принял в Успенском Кирилло-Белозерском монастыре в возрасте 20 лет – в 1477 году. То есть в то время, когда великий белозерский старец и ученик преподобного Кирилла Мартиниан был еще жив и подвизался в Ферапонтовой обители, научая братьев и многих северных отшельников заветам своего святого учителя – заветам нестяжания и строгого уставного благочестия.

Доподлинно неизвестно, имел ли новоначальный инок личное общение с Мартинианом, но, будучи натурой тонкой и восприимчивой, не испытать на себе его духовного влияния он не мог. Пересказанным повестям Мартиниана о подвигах святого Кирилла, переданным изустно, Корнилий доверял всецело.

Следующий эпизод в его житии свидетельствует об этом в полной мере: «“Кто не знает Кирилловских хлебней?” – говорит его (Корнилия Комельского. – М. Г.) жизнеописатель, желая тем выразить тяжесть трудов, на которые обрек себя Корнилий. Точно, в хлебне многолюдного тогда Кириллова монастыря не мало стоило труда и пота каждому исполнить одно только свое дело, а Корнилий охотно принимал на себя труд и за других, исполнял урочное дело слабых и менее усердных… и в то же время носил тяжелые, железные вериги. Проводя дни в хлебне в тяжких трудах, он и ночью мало предавался покою, занимаясь списыванием книг, из которых некоторые хранятся в Кирилловом монастыре и до ныне, или стоя на молитве совершал свое правило и клал многочисленные земные поклоны. Таков был сей великий труженик, таким и остался до конечного – уже в глубокой старости – изнеможения своих сил!»

Молодой черноризец удивительным образом совмещает тяжелые физические труды в монастырской хлебне-поварне (в житии Кирилла Белозерского этому послушанию, как мы помним, уделено особое внимание) с глубокой и серьезной интеллектуальной работой. Ведь переписывание богослужебных книг, святоотеческих сочинений и житий святых традиционно считалось послушанием иноков, склонных к мистическому богомыслию и умственным трудам. Переписывание текстов всегда являлось наилучшим способом их усвоения, когда каждое слово и каждая фраза не просто прочитывались глазами, но и, будучи запечатленными на бумаге, проживались умозрительно, входя в сердце и овеществляясь в виде слова-смысла, слова-знака.

Таким образом, Корнилий подсознательно становится продолжателем сергиевской книжной традиции, когда чтение духовного текста (а другим в ту пору он и быть не мог) являлось частью естественного и таинственного богообщения, внутреннего неумолчного разговора о Божественном на примере выбранных мест из Священного Писания и святоотеческого наследия. Высокая требовательность подвижника к самому себе в первую очередь была во многом причиной его неуспокоенности, его стремления искать аскетический идеал, постоянно сверяя его с книжной премудростью, с евангельским повествованием.

Протоиерей Иоанн Верюжский посвящает в своей монографии преподобному Корнилию отдельную главу. Он пишет о подвижнике так: «В то время в Кирилловом монастыре довольно часто переменялись настоятели, так что со времени игумена Геннадия, при котором постригся Корнилий, в течении только ста лет их было до 16-ти, что конечно не могло много способствовать строгому исполнению устава пр. Кирилла и нравственному усовершенствованию братии. Кроме того, многочисленные толпы мирских людей обоего пола постоянно наполняли монастырь и искали в нем не столько наставлений и пищи духовной, сколько дарового хлеба и пристанища, наконец многолюдство самой братии и монастырских служителей – не могло не тяготить людей, всецело преданных богомыслию и стремившихся к безмолвию. Вследствие этого Корнилий, прошедши уже все более тяжелые послушания и ревнуя о высшем совершенстве, вышел из монастыря, чтобы в других обителях видеть труды и подвиги мужей, опытных в духовной жизни, и пользоваться их наставлениями; подобно птице он искал себе гнезда и как пчела извлекает мед с различных цветов, так и он везде старался приобретать себе духовную пользу из всего, что видел и слышал».

Так начинаются странствия Корнилия – Новгород Великий, Тверь, Савватиева пустынь на реке Орше, где предположительно в то же время подвизался преподобный Иосиф Волоцкий (речь о нем еще пойдет в этой книге). В житии Корнилия этот период его духовных поисков, сопряженных со многими драматическими испытаниями, описан довольно подробно: «Переходя из леса в лес, из дебри в дебрь и ища глубочайшего уединения, он пришел наконец в вологодские пределы и остановился в Комельском лесу на высоком берегу реки Нурмы; там, где с правой стороны впадает в нее речка Талица, он нашел на возвышенной покатости в густом лесу малую хижину («храмину». – М. Г.), построенную разбойниками, и помолившись Богу, поселился в ней. Хотя преподобный видел, что он зашел в опасное место и догадывался о нравах и занятиях обитателей хижины, но надеясь на помощь Божию, решился не оставлять ее. “Не убоюся, что сотворит мне человек?” – говорил он сам с собою, повторяя слова Псалмопевца, и начал рубить лес и очищать место около хижины, трудясь с утра до вечера, а ночи проводя в псалмопении и молитве… Изумились разбойники, когда нашли, что их притон занят старцем, а лес около него вырублен; чтобы заставить Корнилия удалиться, они стали всячески его притеснять и угрожать ему смертью. “Уйди от нас, – говорили они, – если не хочешь быть убитым”, но преподобный, противопоставляя их злобе и дерзости кротость и терпение, пребывал непоколебимым в своем намерении.

Вскоре атаман разбойников был убит, и шайка его рассеялась, оставив старца спокойно владеть хижиною. Но едва он успел освободиться от одной опасности, как настала другая. Раз, когда он молился и пел псалмы в хижине, на него напала новая толпа разбойников, надеясь найти у него имение и деньги. Грабители были столь злы и завидливы, что, когда ничего не могли найти в хижине старца, унесли у него книги, по которым он молился, хотя для разбойников они были совершенно не нужны. Блуждая с ними всю ночь по лесу и думая, что уже далеко ушли от кельи старца, разбойники, утомленные, легли спать, но, вставши по утру, к изумлению своему увидели, что они всю ночь трудились напрасно и снова находятся близ хижины старца. Это так их поразило, что они сознали свой грех, возвратили старцу книги и испросив у него прощение в нанесенном ему оскорблении, мирно удалились, обещаясь исправиться. По удалении разбойников пр. Корнилий несколько времени прожил в совершенном одиночестве и безмолвии, пребывая в труде и молитве, рубил ли преподобный лес, копал ли землю или делал что другое, молитва не сходила с его уст. Мало-помалу один за другим стали приходить к нему люди, желавшие разделять с ним пустынные труды».

Произошло это в 1497 году, а через четыре года «на высоком берегу реки Нурмы, там, где с правой стороны впадает в нее речка Талица» преподобным была поставлена деревянная церковь во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы, что и стало началом Корнилиева Комельского Введенского монастыря.

Устав, написанный преподобным Корнилием для своей обители, является одним из программных регламентирующих монашескую жизнь документов Русской Фиваиды начала XVI века. Полное его название звучит так: «О жительстве от Божественных писаний избранна об устроении преданных нам образ от Святых Отец во спасение душам и писанием вдан сущим о Христе братиям моим во обители Преславныя Богородицы, честнаго Ея Введения, в ней же жительствуем».

Устав состоит из 15 глав, в каждой из которых предельно подробно рассмотрены все стороны и аспекты иноческой жизни, а также упорядочены правила поведения в обители.

1 глава – О церковном благочинии и соборной молитве.

2 глава – О «благоговеинстве» и благочинии трапезном, и о пище, и питии.

3 глава – Указ о яствах и о питии.

4 глава – О том, что не подобает ясти и пити кроме общей трапезы без благословения.

5 глава – Об одежде и обуви, и о прочих вещах.

6 глава – О том, что не подобает просить иноку у внешних мирских.

7 глава – О совершенном нестяжании личном.

8 глава – О запрещении брать что-либо без благословения игумена и келаря.

9 глава – О запрещении приходить во внеурочное время в трапезу и в служебные келии.

10 глава – О том, что братиям, сошедшимся для совершения работы, подобает творить ее в молчании и с молитвой.

11 глава – О запрещении покидать монастырь без благословения.

12 глава – О запрещении принимать милостыню братиям от кого-либо.

13 глава – О запрещении винопития и пьянства.

14 глава – О братиях, приходящих в монастырь и хотящих жить в нем.

15 глава – Об исходящих из монастыря и возвращающихся в него.

Столь детальная проработка практически всех аспектов жизни в монастыре говорит о том, что устроению, если угодно, неукоснительной иноческой киновии преподобный старец придавал особое значение, видя в ней не только основу истинных молитвенных трудов и благочестия, но и залог дисциплины, без которой выживание в Комельском лесу (в окружении не совсем дружелюбных соседей) было бы весьма затруднительным.

Создавая устав Комельского Введенского монастыря, святой Корнилий и сотрудники его книгописной мастерской монах Исаак (известный как Исаак Собака), старцы Артемий Троицкий и Лаврентий, безусловно, опирались на уже существовавшие образцы русской вероучительной и нравоучительной литературы, в частности, на общежительные уставы преподобных Кирилла Белозерского и Иосифа Волоцкого, а также на труды святого Нила Сорского, аскета и пустынножителя из Белозерской округи.

Для книжника-интеллектуала Корнилия Комельского постижение евангельской премудрости и соблюдение святоотеческой законности, отраженных на страницах книг, являлось нерушимым и непреложным обетованием, чего, увы, нельзя было сказать, как о насельниках монастыря, так и о паломниках, искавших в обители не столько духовного совершенства, «сколько дарового хлеба и пристанища».

Читаем в житии святого: «Зная по собственному опыту, сколь необходимо и полезно иноку уединение и безмолвие и как много вредит душе невоздержание языка, пр. Корнилий учил братию и среди многолюдного общежития вести жизнь молчаливую и удерживаться от бесполезных разговоров друг с другом. Попечительный отец и бдительный страж братии преподобный имел обыкновение обходить поздним вечером братские кельи и слушать, кто чем занимается. Если примечал, что кто-нибудь упражняется в молитве и псалмопении, или в ином полезном деле, то радуясь и благодаря Бога тихо отходил прочь; если же слышал где бесполезные разговоры или смех, то слегка ударив пальцами в оконницу, давал знать о своем приходе и тем останавливал и приводил в стыд празднословящих. После в общих собраниях, преподавая наставление братии, преподобный упоминал об этих случаях и не указывая на лица, говорил против греха и делал вразумления, если же в ком встречал упорство и неповиновение, то виновного подвергал епитимию. Чтобы утвердить братию в строгом исполнении данного им устава, главное правило которого состояло в том, чтобы ничего не начинать без благословения настоятеля, он дал братии самый разительный урок. Однажды старший над пекарями испек хлебы, не приняв на то, как требовалось по уставу, благословения старца. Узнавши о том, пр. Корнелий приказал все испеченные хлебы положить в сани, вывезти на большую дорогу и бросить, чтобы, как он говорил, и собаки монастырские не ели этого неблагословенного хлеба, а хлебов было испечено целых два воза».

Известны также были случаи открытого неповиновения настоятелю и даже попытки убить его. Конфликт между преподобным и братией привел к тому, что в 1529 году Корнилий вместе со своим учеником Геннадием Костромским покинул обитель и удалился на Сурское озеро, где построил уединенную кущу (впоследствии Спас-Преображенский Геннадиев монастырь). Интересно, что, уходя из Комельской Введенской обители, Корнилий не назначил в ней нового игумена, а выбрал 12 соборных старцев для управления монастырем – видимо, это было единственно верным решением в сложившейся конфликтной ситуации…

В своих «Путях русского богословия», написанных в 1937 году, протоиерей Георгий Васильевич Флоровский заметил: «История русской культуры, вся она в перебоях, в приступах, в отречениях или увлечениях, в разочарованиях, изменах, разрывах. Всего меньше в ней непосредственной цельности. Русская историческая ткань так странно спутана, и вся точно перемята и оборвана… В самой народной душе противоречий и невязок гораздо больше, чем то допускали славянофилы или народники. Быт и бунт в ней странно сочетаются… Издавна русская душа живет и пребывает во многих веках или возрастах сразу. Не потому, что торжествует или возвышается над временем. Напротив, расплывается во временах».

Истовым аскетическим трудам преподобного Корнилия противостоят даже не «жестоковыйность» и невежество современников, но расплывчатость и безбытность их существования в северной пустыне, где нет времени, а есть только времена года, нет границ, а есть бескрайнее пространство. Парадоксальным образом подвижники и аскеты Северной Фиваиды, стремясь к уединению, при этом активно перемещаются по этой пустыне (от Троицы Сергия до Вологды, от Москвы до Ярославля, от Твери до Костромы, от Белозерья до Белого моря), преодолевая пространство, преодолевают обрывочность и расплывчатость неподвижности, торжествуя, таким образом, и возвышаясь над временем. Святитель Кирилл Александрийский (376–444) писал в этой связи: «Кто безмерно возвышается над границей человеческого естества в названии Бога Своим Отцем… тот поднимается все к более возвышенному состоянию… возвышаясь над законом нашей природы, определяет Божественные предметы».

Глава одиннадцатая

Нил Сорский

Видение Ивана Грозного – Поездка в Нило-Сорскую пустынь – А. Н. Муравьев о Ниловой пустыни – И. К. Смолич – Пострижение Нила – Нил на Афоне – Удаление Нила на Сору – Скит Нила Сорского – В. Г. Григорович-Барский – Г. М. Прохоров – Испытание скитом – Голос пустынножительства – Устав Нила Сорского – Борьба с помыслами – Епископ Никодим (Кононов) – Иеромонах Никон (Прихудайлов) – Строительство в скиту

После Всенощной, которую отслужили в деревянной Сретенской церкви, царю сделалось нехорошо. Он начал задыхаться, почувствовал тошноту и горечь во рту, покрылся холодной испариной. Такое и раньше случалось с ним, и пора было уже привыкнуть к недугу, но всякий раз во время приступа его охватывал смертельный ужас, он начинал метаться, стонать. Знал наверняка, что это скоро пройдет, что надо просто подождать, умыть лицо святой водой, произнести молитву «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его» – но ничего не мог поделать с собой. Трепетал, боялся, что сейчас упадет, забьется в припадке и отдаст душу Богу Всемилостивому, не успев ни исповедаться, ни причаститься, а стало быть, отойдя в мир иной, будет подвергнут адскими мучениям – на крючьях его подвесят, на огне будут жечь, в зубах лютых чудовищ он окажется, в кипящую смолу окунется, клещами будут разрывать его плоть или на плахе четвертовать.

Царя тут же подхватили под руки и отвели в специально для него устроенную палатку на берегу реки Соры за стенами пустыни, где уложили на кушетку и принялись читать над ним молитву «Да воскреснет Бог».

– …яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, – скрежетал зубами царь и по мере произнесения слов затихал постепенно, движения его становились вялыми, взгляд мутнел совершенно, наконец, он переворачивался на спину, из последних сил складывал руки на груди крестообразно, черты лица его заострялись, а по нему стекала святая вода, поднесенная по такому случаю немедленно.

И он засыпал.

Ему снился сон, будто бы он входит в деревянную сельскую церковь, где низкий закопченный потолок почти лежит на голове, и потому сразу приходится кланяться образам, едва различимым в свете редких, обезображенных нагаром, как волдырями, свечей. Так и бредет он согбенным, недоумевая, сколь убог сей храм, сколь он уныл и плачевен, сколь тесен и жалок.

Добравшись до иконостаса, царь встает на колени перед образом Спасителя, что висит в непроглядной тьме справа от него у царских врат и, боясь поднять глаза на икону, начинает рассуждать про себя о том, как бы он украсил сей нищий храм, как бы возвеличил его, как бы сделал его сияющим и богатым. И тут же он начинает видеть себя в архиерейском облачении стоящим на амвоне посреди этого теперь уже огромного белокаменного собора, и все кланяются и повинуются ему.

Слезы умиления текут из глаз царя, а слух его услаждает ангельское пение, которому он сам начинает подпевать, но вдруг громкий и строгий голос, доносящийся из алтаря, прерывает это пленительное видение.

– Нет тебе, господин, моего благословения возводить каменную храмину в пустыне сей и украшать ее золотом и многими убранствами!

В недоумении царь оборачивается и видит стоящего в отверстых царских вратах старца, в страхе понимая, что перед ним шесть десятилетий назад отошедший ко Господу преподобный Нил, устроитель Сорской обители, в которую он – Иоанн Васильевич Грозный – приехал на богомолье.

– Лишь великое искушение и от воров грабление в твоем даровании, господин, видится, а все нужное для потребы иноческой нам, грешным, Господь подал, – произносит старец, после чего он осеняет царя крестным знамением и уходит в алтарь, а двери царских врат за ним сами собой закрываются.

Иоанн Васильевич в смятении оглядывается по сторонам и видит, что тесная деревянная церковь, в которую он попал в самом начале своего сна, заполнена мужиками и черноризцами, недобро на него смотрящими – ведь видят они перед собой не государя и великого князя Московского и Всея Руси, а неведомого им монаха в негодной, драной мантии, зашитой лыком.

Тут же царь в ужасе просыпается…

Какое-то время он еще продолжает лежать на кушетке и бормотать слова молитвы «Да воскреснет Бог». Затем встает, чувствуя в теле слабость и ломоту, через силу, держась за стены, выходит из палатки на берег реки Соры и там размышляет о том видении, которое его только что посетило, о словах преподобного Нила – «нет тебе, господин, моего благословения». Всматривается в темноту, вслушивается в нее, но ничего, кроме шума водяной мельницы, поставленной здесь старцами по обычаю афонских скитов, разобрать не может.

В задумчивости Иоанн Васильевич пребывал немалое время, а затем, словно бы очнувшись, отдал приказ немедленно собирать царский поезд и возвращаться в Успенский Кириллов Белозерский монастырь.

Описанный эпизод произошел в 1569 году.

* * *

Зимой 2015 года я оказался в паломнической поездке в Нило-Сорскую пустынь с одним из московских приходов. Это было уже четвертое мое посещение обители начиная с 1990 года. Пустынь все еще оставалась Вологодским областным ПНИ закрытого типа, который, кстати, отмечал тогда свое 50-летие, но все равно продолжала хранить в себе нечто таинственное, мистическое, ощутимое даже теми, кто не знал ни о преподобном Ниле, ни о том, чем была его обитель для Русской Фиваиды.

По пояс в снегу добрели мы до поклонного восьмиконечного креста, установленного на задах поселка там, где некогда находился Успенский скит Нило-Сорской пустыни. Зимой эта местность показалась куда более жизнерадостной, приветливой, нежели летом – заросший, бездонный пруд, выкопанный еще монахами, да нависающая со всех сторон еловая чаща – грозная, сырая, непроглядная, населенная дикими зверями.

А вот под снегом все здесь выглядело как-то по-другому – тихо и уютно. Даже лес казался не таким свирепым, но безмолвным и робким, заметенным белой крупой да заваленным непроходимыми сугробами.

Со стороны поселка доносились людские голоса и гул работающей циркулярки, а в воздухе, как на железнодорожном вокзале, пахло углем – это запустили котельную ПНИ.

Отец Павел, с которым мы тогда выдвинулись к месту бывшего Успенского скита, выпускник Московского авиационного института в прежней жизни, расчистил вокруг креста площадку и послужил, воспев акафист святому преподобному Нилу Сорскому чудотворцу:

Видяще тя яко светлаго светильника,

в пустыни непроходней светлосияюща, аще и яко

под спудом смиренномудрием крыема,

но на верх добродетелей возвысившася, укрытися не могущаго,

тем твоими чудесы озаряеми…

Когда-то этот лес часто слышал молитву, совершаемую насельниками скита, а потом наступила тишина, продлившаяся не одно десятилетие, и лес уснул.

Вот и зимой 2015 года он спал до весны и оттого казался таким безмятежным. Однако оживет он буйно, загрохочет, заревет голосами очнувшихся от спячки зверей и птиц, вздохнет свежестью, наберется сил. Речка Сора, что течет под стенами пустыни, вскроется, и прорубь, которую проделали под мостом, почернеет, разверзнется наподобие пасти Левиафана – но довольно скоро воображаемые зубы этого чудовища превратятся в обглоданные водой ледышки, а потом, когда они растворятся в воде и окончательно, исчезнут в кружении потоков, несущих водоросли, траву, ветки и остовы проведших всю зиму во льду корзин, наступит лето – сырое, комариное.

Из книги А. Н. Муравьева «Русская Фиваида на Севере»: «По веселым холмам и долинам пролегает сперва извилистая стезя… в Нилову пустынь до столбовой Белозерской дороги, но за нею начинается та лесистая, болотистая дебрь, которая завлекла любителя безмолвия Нила в его Палестину, ибо в простонародии палестинами слывут такие дебри. Проехав последнее селение, встречаешь крест на опушке леса и это означает начало пустыни Ниловой. Потому что отселе малопроезжая дорога, по хворосту, проложена через болото и чащу леса, по течению смиренной речки Сорки, которая дала свое название пустыне и самому отшельнику. Осенью и весною не проходима эта дорога, а в прежние времена одни только пешеходы могли тут пробираться по мосткам, да и теперь от частых дождей местами почти невозможно было проехать. По мере того, как мы углублялись в чащу леса, привлекательнее представлялась нам сия дебрь и понятнее влечение Нила в его пустыню».

Вот уж воистину – правда в глазах смотрящего!

Чем «привлекательнее сия дебрь» была для постороннего, тем неприглядней она оказывалась для отшельника, чем понятней была пустыня для досужего странника, тем искусительней и коварней становилась для анахорета.

В чем же кроется причина столь радикального противопоставления?

В том, что, по мысли Святых Отцов Церкви, «чувственные образы слепят душевное зрение, мешают подлинному видению», ведут ко впадению в прелесть, когда уже и не разглядеть грани между сердечным и умственным, горним и дольним, истинным и мнимым.

Церковный историк, богослов Игорь Корнильевич Смолич (1898–1970), рассуждая о святом сорском подвижнике, остроумно подмечал его «опасное и изящное иночество», его уникальный для Русской Церкви дар служения «духом и истиною», то есть ангельское умение видеть невидимое и слышать неизреченное, и в то же время совершенно человеческую способность мучительно и надрывно радеть за правду, порой и ценой собственной жизни.

К сожалению, информация о жизни преподобного Нила довольно скупа, и это притом что «много писаний о святом бысть». Причиной этого парадокса является то обстоятельство, что нам неизвестно древнее житие преподобного (скорее всего, его не существовало вообще). Первое довольно подробное жизнеописание Нила было создано тотемским дьяком Плешковым только в 1674 году, то есть через 166 лет после смерти сорского отшельника. Следовательно, все остальные «писания о святом» возникли и того позже, а посему носят характер вторичный и по большей части компилятивный.

Монашеский постриг Нил (в миру он был известен под именем Николай «по реклу Майков») принял в середине 1450-х годов в Кирилло-Белозерском монастыре от преподобного Кассиана Спасокаменского, а свое иноческое новоначалие прошел под руководством старца Паисия Ярославова – автора знаменитого «Сказания о Спасо-Каменном монастыре», игумена Троице-Сергиевой обители.

Требовательный к себе «паче инех» (как и преподобный Кирилл Белозерский), Нил, по словам И. К. Смолича, «уже очень скоро не удовлетворяется монастырской жизнью, тем более, что монастырь в это время переживал внутренние неурядицы при новых игуменах по смерти Пр. Кирилла. Быть может, под влиянием этих событий аскетически настроенный инок отправляется на Ближний Восток, на Афон».

Будучи, скорее всего, наслышан о трудах и подвигах таких северных святогорцев, как Дионисий, игумен Спасо-Каменного монастыря и преподобный Сергий Нуромский, Нил принимает решение самостоятельно постичь афонскую премудрость. В Афонском патерике находим такие слова о «преподобном и богоносном отце нашем Ниле Сорском»: «На Святой Горе, как райская пчела, носился он по заоблачным высотам, среди афонских отцов… Плодом его странствования на Святой Горе было изучение правил пустынного уединения, безмолвной молитвы и духовного трезвения… Любимым занятием его было, по собственному признанию, испытывать Божественные Писания, жития и учение святых отцов. Таким образом, преподобный Нил не только изучил умом и сердцем, но и в жизнь и постоянное упражнение обратил душеспасительные уроки богомудрых отцов Антония Великого, Василия Великого, Ефрема Сирина, Иоанна Лествичника, Максима Исповедника… На Святой Горе преподобный Нил полюбил особенно скитский образ жизни; и глубоко запала в душу его любовь к уединению».

Паломничество преподобного на Ближний Восток затянулось на девять лет. В эти годы Нил предположительно посетил Палестину и монастыри «иже окрест Иерусалима и в Раифе», где изучал практику монашеского «умного делания», штудировал скитские уставы, постигал святоотеческую науку об исихии. Известно, что в этой поездке преподобного сопровождал его ученик Иннокентий (Охлябинин), впоследствии основатель Комельского Спасо-Преображенского монастыря.

На рубеже 1488–1489 годов Нил вернулся на Русь, но не стал подвизаться в Кирилловом монастыря. Спустя годы преподобный так объяснит свое решение в одном из писем: «Удаление мое из монастыря (Кириллова) не было ли ради душевной пользы? …ради нее. Я видел, что там живут не по закону Божию и преданию отеческому, а по своей воле и человеческому рассуждению. Много еще и таких, которые, поступая так неправильно, мечтают, будто проходят житие добродетельное».

Некоторое время подвижник жил рядом с Кирилловым монастырем – «вне близ монастыря сотворих себе келию и тако живах» (предположительно рядом с Ивановской горкой, где некогда находилась земляная келья преподобного Кирилла). А затем оставил это место и удалился на речку Сору, где поставил поклонный крест, келью и часовню во имя Смоленской иконы Божией матери, которую он принес из Кириллова Белозерского монастыря и к которой имел особое почитание. «Понеже благодатию Божиею обретох место, моему угодно разуму, занеже мирской чади маловходно», – писал отшельник о своей «куще».

«Среди… различных угодий, которыми так изобильна здешняя светлая, счастливая природа, трудно отыскать убежище, более грустное и уединенное, чем эта пустынь. Вид этого места с первого раза дает представление о том, чего искал здесь святой, и полностью соответствует характеру его духовных созерцаний, которые известны нам из его творений», – писал С. П. Шевырев.

Мысль создать монастырь пришла Нилу не сразу – она стала, скорее, результатом закономерного течения жизни в пустыни, когда к старцу в поисках уединения и совместной молитвы начали приходить монахи, и стало ясно, что тут возможно лишь скитское бытование. И. К. Смолич пишет: «Обитель свою учредил он на особенных отшельнических правилах, по образцу существующих доныне скитов на святой Горе Афонской. Таким образом составил первый русский скит. В новом своем скиту преподобный продолжал изучать Божественное Писание и творения св. отцов, устрояя по ним жизнь свою и учеников своих».

Итак, рассмотрим, чем скитское житие отличается от уже известных нам форм монашеского бытования – киновии (общежития) и идиоритма (отшельничества, или особножительства). В «Истории монахов, или О жизни святых отцов», написанной в начале V века, пресвитер Руфин Аквилейский называет следующие основные отличия обители скитского типа:

– уединение каждого инока,

– общее богослужение раз в неделю,

– малая соборность (в скиту живет от двух до трех иноков),

– возможность получить духовное наставление от старца.

«Там живут только мужи, уже усовершенствованные в духовной жизни. Кто ж иначе может жить в таком страшном месте, кроме людей, обладающих бесповоротной решимостью и совершенным воздержанием», – читаем у аввы Руфина.

Василий Григорьевич Григорович-Барский (1701–1747) паломник и духовный писатель, неоднократно посещавший Афон, так определял скитское житие: «Скиты же именуются, иже на уединенных и далеких местах обретаются, где же часты келии, недалече едина от другой… в них же обитают по единому или по два, или по три… и питаются иже такожде от рукоделий различных, но паче всех подвизаются в молитвах, постах и бдениях и безмолвствуют наедине в работные дни, в недели же и праздники всей собираются с вечера и утра в общий храм, на се нарочно устроен, и в том согласно все совершают правило и пение».

Таким образом, скитское житие лежит как бы на грани киновии и идиоритма. С одной стороны, «малая соборность» (малое количество насельников) позволяет всегда иметь духовное общение со старцем, в отличие от многолюдного общежития. С другой – скит укрепляет монаха, желающего жить в полном уединении (анахорета), питает его «безмолвие», ограждает от «прелестей», впасть в которые в полном одиночестве довольно легко.

По мысли Гелиана Михайловича Прохорова (1936–2017) филолога, исследователя древнерусской литературы, сама система скитского иноческого бытования была известна в Северной Фиваиде еще со времен преподобного Кирилла Белозерского, и на ранней стадии своего существования Успенская обитель на Сиверском озере была, по сути, скитом, о чем в уставе святого старца сообщается отдельно. Другое дело, что со временем Успенский Кириллов монастырь разросся, превратившись в гигантское общежитие и став не только духовным, но и военно-стратегическим форпостом на Русском Севере. Нилова же пустынь осталась верна афонским скитским заветам своего основоположника и настоятеля на долгие годы, что, впрочем, не отменило строгой укладности, уставности и дисциплины.

Г. М. Прохоров пишет: «Организация жизни в скиту (о ней мы знаем из Предания Нила и из Повести о Нило – Сорском ските) позволяет представить довольно выразительный “духовный портрет” его организатора, индивидуалиста-созерцателя, нестяжателя, читателя и писателя. В кельях-избушках жили по одному. Лес на территории скита рубить запрещалось. Из одной кельи могло быть видно не более одной другой, расстояние же между ними не должно было позволять слышать, что там происходит, даже если бы брат-сосед стал громко молиться, петь или плакать. Ничего кроме икон, книг и самого нужного, скромного, “повсюду обретаемого и удобь купуемого”, в кельях иметь не полагалось. Слуг не держали. Скота тоже не было. Питаться скитяне должны были “от праведных трудов своего рукоделия”. “Рукоделием” же могли заниматься только таким, какое возможно делать под крышей своей кельи. Пользоваться прибылью, получаемой насильственно от других – “стяжаниями, иже по насилию от чюжих трудов собираемыми”, им запрещалось. Милостыню преподобный Нил разрешал принимать только в крайних случаях и только умеренную. Помогать другим людям в беде и нужде монахи его скита могли не материальными благами, а “разсуждением духовным”. “Нестяжание бо, – повторял Нил слова Исаака Сирина, – вышши есть таковых поданий”. Встречались жители скита два раза в неделю, собираясь в церковь для всенощной в среду вечером и в воскресенье. Если же на неделе случался праздник, требующий всенощной, бдение со среды на четверг отменяли, чтобы число всенощных в неделю не превысило двух».

На пути перерастания своего скита в общежитие преподобный Нил Сорский установил два барьера:

– ограничил прием в скит с непременным условием, чтобы соискатель прошел предварительную выучку в общежительном монастыре и имел представление о том, что такое уставное житие в иноческом сообществе (в своем скиту Нил никого не постригал в монашество),

– насельники скита должны были быть грамотными.

«Неграмотных в Нилов скит не принимали. Это условие отвечает одной из основных тем в сочинениях Нила, а именно утверждаемой им необходимости жить “по Божественах писаниих и по преданию святых отець”, все вопросы решать «испытуя Божественая писания», постоянно «в писаниях Божественных поучатися» (из книги Г. М. Прохорова «Преподобный Нил Сорский и его место в истории русской духовности»).

Последнее условие, как мы понимаем сейчас, было почти невыполнимым для большинства искателей иночества (или просто «кормления» в монастыре), имевших деревенское происхождение, «невежд и поселян».

Может быть, впервые в истории северного монашества преподобный устанавливает интеллектуальный ценз для ищущих спасения в пустыне, чем сознательно обрубает поток богомольцев и прочих калик перехожих, по большей части приносящих в уединенные монастыри суету и многие страсти «мира сего».

Тотемский дьяк Плешков сообщает о том, что преподобный решительно изгонял из скита «бездельных», не желавших соблюдать Божественные заповеди и святоотеческие предания, а также довольно подробно описывает процедуру приема в скит: «А иже внове аще кто к ним прииждет хотя с ним сожительствовати, настоятель же и братия вся во едину келию сойдутся и смотрят брата того, – аще можно ему с ними и наедине в келии жити. Не сладце же брату тому исперва будет. Не от злобы се творяще, но яко да познают терпение брата того».

Известно, что в бытность Нила все скитское сообщество на Соре состояло из иеромонаха, диакона и 12 старцев, в числе которых были Дионисий Звенигородский и Нил (Полев) – выходцы из Иосифо-Волоцкого монастыря.

Не исключено, что премудрый афонский книжник кому-то казался чрезмерно строгим и надменным, слишком требовательным и высокомерным в своем безмолвном удалении от «мирская мудрствующих и упражняющихся в безсловесном попечении – яже в прибытке монастырскаго богатства и стяжания имений». Однако при всей сложности богословского нарратива преподобного Нила, при всей глубине и неотмирности его мудрований, слоган, если угодно, его служения и монашеского подвига был по-евангельски прост – «отдавайте кесарево кесарю, а Божие – Богу» (Матф. 22:21), словно бы мысленно повторял старец вслед за святым евангелистом Матфеем и добавлял непременно – «да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» (Матф. 5:37).

Слово, не превышающее разумения, слово, соразмерное самому себе, слово, конгениальное подлинному познанию, или гнозису, слово – «глас вопиющего в пустыне» (Матф. 3:3), было для преподобного важнее и сильнее многих мирских искушений и страхований.

В своей книге «Святые Древней Руси» Г. П. Федотов пишет: «В Ниле Сорском обрело свой голос безмолвное пустынножительство русского Севера. Он завершает собой весь великий XV век русской святости. Единственный из древних наших святых, он писал о духовной жизни и в произведениях своих оставил полное и точное руководство духовного пути. В свете его писаний скудные намеки древних житий северных пустынников получают свой настоящий смысл».

Систематизацией и регламентацией монастырского быта (киновийного в первую очередь) занимались многие великие старцы Русской Фиваиды – Сергий Радонежский и Кирилл Белозерский, Димитрий Прилуцкий и Мартиниан Белозерский, Сергий Нуромский и Корнилий Комельский. Однако именно преподобный Нил Сорский впервые вышагнул за грань лишь нравоучительную и хозяйственно-организационную – на зов Пустыни он откликнулся не только своими повседневными скитскими трудами, но и богословскими текстами, трактатами, душеполезными письмами, то есть вступил в диалог со Священным Преданием в самом широком значении, «испытуя Божественая писания» применительно ко всей совокупности спасительных знаний и спасительного опыта Церкви.

Епископ Иустин (Полянский) (1830–1903), духовный писатель и богослов, писал: «Самое драгоценное, что нам осталось после Нила и что конечно пройдет еще сквозь ряд столетий бессмертным зерцалом жития иноческого, – это его созерцательные главизны или скитский Устав, достойный первых времен пустынножительства Египта и Палестины, ибо он проникнут духом Антония и Макария. “Устав скитского жития” или “Предание о жительстве скитском” есть главное и самое важное сочинение преподобного Нила… в самом Уставе святой отец рассуждает исключительно об умном или мысленном делании, под именем которого разумеет внутреннее, духовное подвижничество… преподобный Нил разделяет свой Устав на 11 глав». Он говорит о различии мысленной брани, о борьбе с помыслами, о том, как укрепляться в подвиге против помыслов, о содержании всего подвига, о восьми помыслах, о борьбе с каждым из них, о значении памятования смерти и суда, о слезах, о хранении сокрушения, о смерти для мира, о том, чтобы все делалось в свое время. Как видим, богомыслие Нила носит не отвлеченный, но прикладной характер, более того, он пролагает мистические пути богопознания через самого себя, через собственное сердце, иначе его аскетические рассуждения были бы ничем иным как «биением возду´ха».

Преподобный Нил пишет: «Я, многогрешный и неразумный, собрав нечто от Святого Писания, и то, что говорили нам Святые Отцы, написал сие для напоминания самому себе, чтобы и сам, нерадивый и ленивый, был делателем сих, потому что до этого был пуст от всякой добродетели, духовной и телесной, и, как некий раб, был куплен неподобающими страстями, во всем себя покорив греху. Все сие собрал я не в благодушии своего здравия и не пользуясь тишиной бесстрастия, но связанный сам узами страстной болезни, и не от себя, но от Святого Писания, извлекая малое из многого, как пес, питающийся от крупиц, падающих со словесной трапезы Господней, своих – блаженных отцов. Да будем подражателями их хоть вмале».

Опираясь на труды святых Филофея Синаита и Иоанна Лествичника, во второй главе своего Устава Нил Сорский заводит речь о «различных действиях помыслов, с которыми нужно бороться», выстаривая при этом собственную парадигму внутренней брани против греховных помыслов и страстей.

Старец утверждает, «что война с лукавыми помыслами ведется, и победа в борьбе одерживается, по словам Святых Отцов, различными способами, смотря по мере и степени нравственного совершенства подвизающихся, именно: через молитву на помыслы, через пререкание им, через уничижение их и отгнание. Уничижать, подавлять и отгонять помыслы могут только совершеннейшие, пререкать им или противуотвещать – преуспевшие, новоначальным же и немощным надлежит молиться на них и переводить – превращать их на добрые» (изложение «Устава о скитской жизни» епископом Иустином (Полянским)).

Опытным путем преподобный выдвигает следующие помыслы, борьба с которыми ему представляется наиболее сложной:

– помысел чревообъядения,

– помысел блуда,

– помысел сребролюбия,

– помысел гнева,

– помысел печали,

– помысел уныния,

– помысел тщеславия,

– помысел гордости.

Особо опасными для монаха становятся последние два, ибо, укрепившись, они могут извратить и отменить само иночество, выставив его на посмеяние и поругание.

Читаем у Нила Сорского: «Много и бдительно мы должны наблюдать за духом тщеславия; ибо он весьма сокровенно, со всяким ухищрением, вкрадывается в наши намерения и действия, преграждает иноку путь к истинному преспеянию и силится исказить и извратить дело наше так, чтобы оно было не для Бога, но из тщеславия и человекоугодия». И далее – «Что сказать о презорстве и гордыне? Имена у них различны, а в сущности они – одно и то же: и гордыня, и презорство, и высокомерие, и кичение – все они преокаянные, как говорит Писание: “Бог гордым противится”, “мерзок есть перед Господом всяк высокосердный” (Притч. 3, 34; 16, 5)… Если кто-либо, ради добродетельного жития своего будет нагло стужаем и борим от помыслов тщеславия и гордости, то нужно знать ему, что для побеждения этих помыслов нет более сильного оружия, кроме молитвы ко Господу Богу. Боримому нужно из глубины души меня; дух же смирения даруй ми, рабу Твоему!»

В отделе третьем (заключительном), главе шестой своего сочинения Нил подводит итог сказанному следующими словами: «Если где живет духовный старец с одним или двумя, а по нужде и с тремя учениками, и если кто еще вблизи безмолвствует, то они, в известное время, приходя друг к другу, между собой просвещаются духовными беседами. А мы – новоначальные и неразумные – вразумляемся и подкрепляемся один от другого, как написано: брат братом помогаем, яко град тверд (Притч. 18,19), – и именем непрелестного учителя – Богодухновенные Писания. Поэтому, нам кажется весьма удобным пребывание с одним или двумя верными братьями и единомудренными в деле Божием… И если кому Бог даст разуметь больше, да назидает брат брата. Боримые же от бесов и стужаемые от страстей да помогаем друг другу».

Тем самым преподобный как бы вводит читателя в свой скит, вновь и вновь напоминая ему о смысле братского сотрудничества, на котором и строится пустынножительство согласно учению Святых Отцов.

По сути, все преподобные подвижники, о которых мы уже рассказали на этих страницах, в той или иной степени подвизались в братском (а по сути, скитском) подвиге, по крайней мере на начальной стадии становления того или иного монастыря, когда «убогая куща» и поклонный крест были единственным уделом отшельников, а «душеполезные и наставительные беседы» – единственным способом преодолеть искушения пустыни, бесовские наваждения и лукавство злых людей.

Из «Послания преподобного Нила Сорского к брату, вопросившему его о помыслах»: «То, что ты говорил мне о помыслах нечистых, которые насылает враг душ наших, о том не сильно скорби и не ужасайся. Ибо не только нам, немощным и страстным, от них постыжение бывает, как говорят отцы, но и пребывающим в преуспеянии и в житии достохвальном, и благодати духовной отчасти сподобившимся… Тщательно отсекай лукавые помыслы, всегда побеждай их молитвой: Господа Иисуса призывай. Учи также из Писания наизусть, прилагая к сему свой разум полагая, ибо это сохраняет нас от нашествия бесовского… Страхования (страхи) же, о которых ты пишешь, – это младенческое обыкновение немужественных душ… И когда находят эти страхования на тебя, борись [с ними], чтобы не возобладали они над тобой, утверди сердце свое в уповании на Бога».

Читая это наставление преподобного старца, мыслится, что в каком-то смысле Нил возвращает иноческую историю Русской Фиваиды назад, к истокам, призывая вспомнить времена земляной кельи преподобного Ферапонта и мистических озарений преподобных Сергия и Кирилла как родоначальников северного пустынножительства. Однако слова Нила Сорского «учи также из Писания наизусть, прилагая к сему свой разум» добавляют этой мемории дополнительный смысл, отсылающий нас к Святоотеческой и Афонской традициям, когда постижение книжной премудрости («будем подражателями их (Отцов Церкви. – М. Г.) хоть вмале») было непреложным условием аскетического делания.

Интересно заметить, что ни в трудах преподобного, ни в его житии практически нет сцен, в которых он в по-сергиевски «разодранной и многшвенной» рясе корчует деревья или вскапывает землю (исключение составляет лишь два эпизода, в которых Нил вместе с братьями насыпает на болотистой почве холм для строительства на нем храма и возводит на речке Соре водяную мельницу). Тогда как в жизнеописаниях северных отцов подобных сцен предостаточно. Впрочем, это и понятно, ведь главную свою задачу обитатели Нилова скита видели в другом, а именно, в «испытании Божественного Писания», житий и трудов Святых Отцов, что, вероятно, с точки зрения бытописателя, в частности, уже известного нам тотемского дьяка Плешкова, не казалось в рамках житийного канона фактом столь же ярким и нравоучительным.

И действительно, как можно изобразить черноризца, погруженного в чтение и переписывание духовных книг? Разве что сидящим в келье при свете свечи или лампады. Вероятно, так – но это будет слишком примитивно и поверхностно для понимания смысла «разумного и изящного борения» с грехом, когда, по словам Г. П. Федотова, «цель аскезы – лишь приуготовление к “деланию сердечному”, “мысленному блюдению”, “умному хранению”». То есть речь идет не о форме, а о содержании, не о внешнем, а о внутреннем, о мистическом, которое едва ли может быть доступно обычному взгляду, и потому порой выглядит необъяснимым, запредельным, пугающим.

Однако «преподобный Нил не боится опасностей мистического пути и, зная все трудности его для многих, увлекает к нему описанием блаженных состояний созерцательности» (Г. П. Федотов).

* * *

Но вернемся к запискам одного весьма представительного господина пятидесяти с лишним лет, сделанным им во время поездки в Вологодскую губернию в 1854–1855 годах.

Речь идет, понятно, об А. Н. Муравьеве: «Посреди убогой деревянной ограды возвышались, на насыпном холме две сросшиеся церкви с шатровою колокольнею, и еще одна стояла вне ограды, над усыпальницею братии; скиток основателя с его кладезем был за мельницей в лесу. Но не весьма давно расстроился, хотя и по благочестивому усердию, сей пустынный образ, вполне соответствовавший внутреннему устройству пустыни и воле самого Нила. Не он ли… хотел, чтобы собственный его скит, тогда единственный на Руси, оставался всегда скитом, то есть собранием уединенных келий, рассеянных вокруг пустынной церкви? Не он ли явился в сонном видении державному богомольцу Иоанну, когда из Кириллова, привлеченный посмертною славою Нила, посетил он убогий скит, и с царскою щедротою хотел соорудить в нем великолепный храм? – Нил запретил ставить у себя каменную церковь, или чем-либо украсить существующие, кроме необходимого… Целые столетия оставалась в таком первобытном виде его пустыня, временами цвела, как окрестная поляна, и временами упадала, но не выходила из предначертаний своего основателя, касательно внешнего убожества».

В 1641 году Нило-Сорская пустынь была приписана к Кирилло-Белозерскому монастырю и как скит просуществовала до середины XVIII столетия. События, последовавшие затем, увы, прервали традицию преподобного Нила. Следует признать, что к этому времени сама обитель на Соре пришла в совершенный упадок. Епископ Никодим (Кононов) (1871–1919), церковный историк, новомученик, так описал Нило-Сорскую пустынь в своей книге «Жизнеописания отечественных подвижников благочестия 18 и 19 веков»: «Во всех этих церквах обители все было ветхо и убого, требовало обновления и улучшения. Ограды вокруг церквей не было никакой; небольшие ветхие келлии настоятельские стояли боком, близкие к падению; братские келлии, тесные, деревянные, тоже все были весьма ветхи и полуразвалились; скотный двор, погрязший в болоте, лежал в развалинах, и лишь овин на дороге в пустынь из Кириллова, да водяная мельница на пустынной болотистой речке Сорке, давшей наименование преподобному Нилу и его обители – Сорских, еще имели некоторый вид целости, все же остальные хозяйственные здания обители представляли лишь безобразные развалины».

В 1837 году архимандрит Успенского Кирилло-Белозерского монастыря Иннокентий (Арешников) благословил иеромонаха Никона (в миру Николая Ивановича Прихудайлова, постриженника Кривоезерского Троицкого монастыря Костромской епархии) на восстановление почти уже окончательно угасшей обители. Будучи горячим поклонником преподобного Нила Сорского, Никон приступил к своим обязанностям с энтузиазмом. Его стараниями в обители была введена ежедневная служба, введен строгий общежительный устав, были проведены первые ремонтные работы, появились первые благотворители и вкладчики, а 1841 году на Соре началось строительство каменного собора.

Теперь мы никогда не узнаем, почему вопреки строгому запрету святого старца возводить в его скиту соборный храм (этот запрет не посмел нарушить даже Иоанн Васильевич Грозный), Никон все-таки решился на этот поступок. Древние деревянные церкви – Сретения Господня и Иоанно-Предтеченскую разобрали, а для возведения каменного собора был срыт холм, насыпанный еще преподобным Нилом и братьями скита. Однако уже в ходе стройки выяснилось, что Никон находится под следствием за самоуправство и нарушение церковной дисциплины. Дело оказалось в том, что в ходе подготовки строительной площадки открылись мощи преподобного Нила, которые иеромонах Никон «собрал в деревянный ящик и поставил в своей келлии, с намерением впоследствии, при построении церкви, честно погребсти их в ней на том же месте, где они были обретены» (епископ Никодим (Кононов). Однако об этом узнали в епархии (донес кто-то из иноков Кириллова монастыря, которые посещали стройку) и «за самовольный поступок удержания найденных костей в своей келлии и за недонесение о сем своему духовному начальству, иеромонах Никон был епархиальным начальством отрешен от строительской должности в Нило-Сорской пустыни, запрещен на один год в священнослужении, рукоблагословении и ношении монашеской одежды, и сослан на заточение в Иверский Валдайский монастырь, под строгий присмотр настоятеля, с тем, чтобы по истечении годичной епитимии, если окажет признаки исправления, разрешить ему священнослужение и ношение монашеской одежды, но навсегда остаться в числе Иверского братства» (епископ Никодим (Кононов)).

Наказание Никона и выдворение его из Нило-Сорской пустыни строительства, впрочем, не остановили. Оно, говоря современным языком, было заморожено позже, в 1852 году, когда своды почти завершенного собора неожиданно рухнули ровно над ракой с мощами преподобного Нила. Стройка была закончена только через пять лет. С тех пор Нило-Сорская пустынь получила название Тихвинский общежительный монастырь Нило-Сорская пустынь.

В завершение этой истории следует добавить, что в 1847 году Никона (Прихудайлова) освободили из Иверского заточения и благословили вернуться на Сору. То есть он был свидетелем каменного строительства, но участия в нем уже не принимал. В 1852 году (в год обрушения сводов) Никон принял великую схиму с именем Нил и удалился в затвор в Иоанно-Предтеченский скит, в котором восстановил разобранную старую деревянную церковь, которая некогда стояла над гробом преподобного Нила Сорского, а также основал Успенский скит (скорее всего, эти деревянные постройки и описал А. Н. Муравьев в своих заметках).

Находясь в уединении, иеросхимонах Нил попытался возродить скитское житие, заповеданное святым старцем, но, увы, эта его попытка не увенчалась успехом. В эпоху синодальной Церкви сделать подобное было уже невозможно.

Глава двенадцатая

Кирилл Новоезерский

Аскеза нищеты – «Духовное завещание» Нила Сорского – Иосиф Волоцкий и Патриарх Никон – А. В. Карташев – Полемика «иосифлян» и «нестяжателей» – «Творческое замешательство» – Ожидание «возвращающегося духа» – Островное пустынножительство – М. Г. Курдюмов – Поклонение святым мощам – 1919 год – Вскрытие мощей преподобного Кирилла Новоезерского – Новоезерский бунт – Житие Кирилла – «Испытание помысла» – Пострижение Кирилла – Уход из монастыря преподобного Корнилия Комельского – «Блаженны нищие духом» – Обретение места – Преподобный Александр Свирский – С. П. Шевырев – Игнатий (Брянчанинов) – «Вологодский пятак»

Многое из заповеданного преподобным Нилом Сорским исполнено не было. Его интеллектуальные опыты едва ли могли быть усвоены на уровне бытового обрядоверия и выхолощенного уставного благочестия. А его понимание аскезы противоречило не столько повсеместно утвержденному монастырскому киновийному житию, сколько самой доктрине Православного Царства в целом.

Г. П. Федотов так пишет об этом: «Особая, излюбленная Нилом форма аскезы есть аскеза нищеты. В духовной жизни нищета имеет не только значение радикального нестяжания, но и верности евангельскому образу уничиженного Христа. У Нила нищета не обосновывается прямо на Евангелии, но внутренне коренится в нем: “Очисти келью твою, и скудость вещей научит тя воздержанию. Возлюби нищету и нестяжание, и смирение”. Бедность для преподобного Нила не только личный, не только скитский идеал, – отрицание монастырского землевладения прямо отсюда вытекает, – но даже идеал церковный. Единственный из духовных писателей (хотя, быть может, не из святых) Древней Руси, преподобный Нил возражает против храмовой роскоши и украшений: “И нам сосуды златы и сребряны и самыя священыя не подобает имети, такожде и прочая излишняя, но точию потребная церкви приносити”. Ссылаясь на Иоанна Златоуста, он советует приносящему церкви в дар украшение – раздать нищим. Он сочувственно вспоминает даже о том, как Пахомий Великий разрушил нарочно красивые столпы в своем храме, ибо “не лепо чудитися делу рук человеческих”.

Не имея собственности, не имея права докучать мирянам просьбой о милостыни, – в нужде разрешается, впрочем, “взимати мало милостыни”, – монахи должны кормиться “от праведных трудов своего рукоделия”. В отличие от киновии, которая преимущественно живет земледельческим трудом, скитская жизнь требует работы “под кровом”, как менее развлекающей в духовном делании».

Вообще нахождение «под кровом», предполагающее восточную созерцательность и святоотеческое самоотвержение, не вполне свойственны северному монаху, который более тяготеет к общинному бытованию, подсознательно предпочитая дисциплину (с разными допусками) иноческого общежития индивидуальным трудам и молитвенному затвору.

«Свяжи себя законом божественных писаний и последуй тем», – наставляет преподобный Нил Сорский.

Все в этих словах святого старца бесспорно и внятно, очевидно и доступно русскому иноку, кроме одного слова – «закон». По мысли иеромонаха Иоанна (Кологривова), «огромные однообразные равнины, безграничные дали, где безмерная бесконечность, сверхъестественность составляют как бы часть каждодневных переживаний», рождают у русского человека «сознание своей физической слабости и бренности своих дел», непонимание смысла накопления, служения, законопослушания, когда «сегодня (законы. – М. Г.) имеют силу, а завтра потеряют всякое значение».

В том числе и законы духовные…

Неспроста, думается, получила такое распространение (и не только на Севере) поговорка «На Бога надейся, а сам не плошай». Упование на Бога и недоверие перед невидимым и неосязаемым, сердечное умиление и жестокосердие сосуществуют парадоксальным образом, и уже самим фактом своего немыслимого тождества делают «каждодневные переживания» уязвимыми для вечных нападок «началозлобного демона».

Святой же Нил надеется только на Бога. Для него альтернативы Ему на существует. В своем знаменитом «Духовном завещании», написанном перед кончиной в 1508 году, в самоотрицании и самоумалении он доходит до известной крайности (тоже кстати очень по-русски): «Аз недостойный Нил моих присных господ и братий молю: по скончании моем повергните тело мое в пустыни, да изъядят его звери и птицы, понеже согрешило оно, и недостойно оно погребения. Если же сие не сотворите, то, ископав ров на месте, где мы живем, со всяким бесчестием погребите мя. Бойтесь же слов, сказанных Великим Арсением ученикам своим, – на суде встану с вами, ежели кому дадите тело мое… Молю же всех, да помолятся о душе моей грешной, и прощения прошу у всех, и от меня прощение да будет. Бог да простит всех нас».

Аскетический максимализм и евангельская рачительность сорского отшельника распространяются не только на «труды и дни» его скита, «кельи монаха… что есть расселина в скале, где Бог говорил с Моисеем» (св. Исаак Сирин) – преподобный Нил столь же недвусмысленно откликается на печально знаменитый спор «иосифлян» и «нестяжателей», в котором занимает принципиальную, безальтернативную позицию, поражая твердостью и достоинством своих современников как светского, так и духовного звания.

Читаем в «Историческом пути православия» протопресвитера, доктора богословия Александра Шмемана (1921–1983): «Внешне это спор о монастырских владениях, о праве монахов владеть “селами” – то есть быть имущественным классом в государстве и еще о казне еретиков. На деле, конечно, сталкиваются два различных понимания самого христианского идеала. В “Путях Русского Богословия” О. Г. Флоровский говорит по этому поводу о столкновении “двух правд”, причем правду Иосифа Волоцкого определяет как “правду социального служения”. “Самого Иосифа, – пишет он, – меньше всего можно назвать потаковником (льстецом, соглашателем. – М. Г.). И никак не повинен он в равнодушии или в невнимании к ближним. Он был великим благотворителем, ‘немощным сострадателем’, и монастырские ‘села’ защищал он именно из этих филантропических и социальных побуждений. Самого Царя Иосиф включает в ту же систему ‘Божьего тягла’ – и Царь подзаконен и только в пределах Закона Божьего и заповедей обладает он своей властью. А неправедному или ‘строптивому’ Царю вовсе и не подобает повиноваться”…

Но какова бы ни была внутренняя правда Иосифа, система его слишком хорошо подходила к “тягловому” характеру Московского государства, слишком очевидно соответствовала его утилитарной психологии и торжество ее было торжеством уже не правды, а именно внутренней опасности, в ней заключенной, психологического подчинения христианства миру сему и его нуждам. С этой точки зрения разгром заволжского движения (“нестяжателей”. – М. Г.), несмотря на осложненность всех этих споров политическими мотивами, – был подавлением и духовной свободы Церкви, несводимости ее к одному государственному или социальному служению. Заволжцы жили исконной духовной традицией Православия – “процессом духовного и нравственного сложения христианской личности”. И снова, в этом опыте подлинной духовной свободы, пробуждалась как раз и социальная совесть, протест против религиозного насилия, против московского всепожирающего “тягла”, против безостаточного подчинения человеческой личности “строительству”».

Таким образом, для последователей Иосифа Волоцкого «строительство» и есть «правда социального служения» Церкви, правда, сформулированная под давлением внешних обстоятельств и политической конъюнктуры. В этом заблуждении, как известно, дальше всех зайдет патриарх Никон, который назовет себя «Божиею милостию великим господином и государем», а в 1652 году вынудит царя Алексея Михайловича Тишайшего поклясться «послушати его во всем, яко начальника и пастыря, и отца краснейшего», то есть признать свою подзаконность. Временно, разумеется, – потому что в 1666 году Никон будет извержен из патриаршества, епископского сана, а также священства и станет обычным чернецом.

Наивный радикал Иосиф Волоцкий (по сути, такой же «худой» чернец), уверенный в том, что самодержец («князь мира сего») обладает властью «в пределах Закона Божьего и заповедей», а стало быть, он – иеромонах и игумен – берет на себя духовное его водительство, вольно или невольно поставил под удар иноков плеяды преподобного Нила Сорского, в интеллектуальном затворничестве, нестяжании и нищелюбии которых была усмотрена опасность для власти, хотя реальной причиной стали их неподконтрольность и невстроенность в «тягловый» характер Московского царства.

«Всем страстям мати – мнение. Мнение – второе падение», – восклицает один из учеников преподобного волоцкого игумена. И вновь в этих словах (которые, бесспорно, разделял и святой Иосиф Волоцкий) не следует искать изначальной ангажированности и потаковничества «иосифлян». В первую очередь речь, разумеется, идет о досужем многословии, многоглаголанье, когда «и в домах, и на путях, и на торжищах иноки и мирские, и вси сумнятся, все о вере пытают… и не от пророков, но от еретиков… Еретики столько прельстиша, яко и не исчести можно». «Иосифляне» искренно хотят быть полезными власти, хотят по-отечески облагораживать ее, уповая на силу своей молитвы.

Так или иначе и Нил Сорский, и Иосиф Волоцкий сталкиваются с одной проблемой современного им православного общества – с его невежеством, с его «ненавычностью» Божественным писаниям. Но если преподобный Нил видит решение этого насущного вопроса в насаждении «книжной премудрости», в просвещении православных, в развитии способности каждого христианина к богомыслию как синтезу и анализу духовных текстов, то преподобный Иосиф предпочитает путь иной – путь государственно-дисциплинарный, когда Евангелие и святоотеческие труды становятся уставными документами, не подлежащими обсуждению, но исключительно заучиванию наизусть (зазубриванию) безо всякого понимая и проникновения в их смысл.

Антон Владимирович Карташев (1875–1960) богослов, церковный историк, последний обер-прокурор Святейшего Синода, отмечал в своих «Очерках по истории Русской Церкви»: «Стиль аскетической педагогии, организованный преп. Иосифом, в этом смысле очень национален. Дисциплинировать необузданного первобытного человека, научить, заставить его “ходить по струнке”, это то, о чем он тосковал и в меру достижения чего он испытывал искомое удовлетворение. Так сложился к XV веку тот тип уставного до энтузиазма благочестия, которое (по отсутствию школьного метода) легло в основу будущего, специфически характерного для великоросса старообрядческого раскола. Иосиф не скрывает этого внешнего метода и стиля культивируемого им типа монашества. Он пишет: “Прежде о телесном благообразии попечемся, потом же и о внутреннем хранении”».

Далее читаем уже о святом сорском подвижнике: «Пр. Нил не мог не сознавать, что с принятием афонского греческого исихазма, он встретит в русской буквопоклоннической среде возражения книжников-начетчиков. И ему пришлось в русские головы вдалбливать чуждую идею критического отношения ко всему писанному. Призывать к отделению зерна от шелухи… Призыв к критическому разбору всего писанного является на фоне XV века умственным дерзновением, приведшим в восторг целые поколения русских интеллигентов».

Следует повторить еще раз, что никаких догматических разногласий между Иосифом и Нилом не было (вспомним, что в Нило-Сорской пустыни подвизались старцы именно из Иосифо-Волоцкого монастыря – Дионисий Звенигородский и Нил (Полев)). Были, скорее, противоречия мировоззренческие, происходящие из индивидуальных особенностей каждого подвижника. И если типаж Иосифа был ближе зарегламентированной государственной элите, то образ Нила – интеллектуалам-индивидуалистам, книжникам-отшельникам.

А. Н. Карташев в своих «Очерках» тоже затрагивает ставшую весьма популярной в богословской среде тему мнимого противостояния старцев: «В трудах русских историков, а теперь по прямому заимствованию из них и в иностранной литературе, всеобще распространенной является отрицательная оценка теорий русских “иосифлян”, как бы грубо корыстных, христиански – ошибочных. А им противопоставляется как бы единственно истинное и христиански нормальное – проповедь заволжцев-нестяжателей… Для господствующего большинства нерелигиозных и антирелигиозных деятелей культуры очень выгодно и просто ухватываться за всякое направление в богословии, разрывающее связь церкви со всеми делами мира сего. Ничего не понимая и не желая понимать в существе церковной мудрости, эти господствующие деятели просвещения и литературы и создали для недальновидных мирских читателей этот искаженный лик нашего отечественного церковного прошлого, в котором как бы монополистом чистого евангельского христианства выступает преп. Нил Сорский, а исказителем христианства преп. Иосиф Волоцкий. Пора русской и церковной литературе освободиться от этой духовно чуждой ей и извне навеянной оценки».

Размышляя сегодня об этом факте, невольно задаешься вопросом, а возможна ли была вообще в принципе такого рода полемика в русском обществе рубежа XV–XVI веков между монашествующими, для которых общение с учениками учеников преподобного Сергия еще было частью их духовного кода, который не допускал мирских в своей сути препирательств и словопрений. По словам преподобного Антония Великого, «В собраниях, которые бывают в монастыре для рассуждения о чем-нибудь, не садись».

С одной стороны, такая дискуссия была невозможна и, скорее всего, ее смоделировали уже в XVIII столетии, когда либеральные идеи просвещенного синодального периода проникли и в церковную историю. Но, с другой стороны, читая сейчас жития святых отцов Русской Фиваиды, а также их собственные сочинения, нельзя не почувствовать значительную эмоциональную включенность преподобных в обыденную жизнь северной пустыни (о чем уже шла речь в этой книге), нельзя не увидеть в их истовом желании услышать зов Пустыни больше человеческого, нежели ангельского, а именно «мучительного и надрывного радения за правду», порой и ценой собственной жизни, страха и смятения, боязни собственного несовершенства и, как говорит Г. В. Флоровский, «творческого замешательства».

Причиной этому «замешательству», можно утверждать, был болезненный разлад и даже раскол «между “интеллигенцией” и “народом” в самой Церкви», «безответственность народного духа… трагедия двоящейся любви, трагедия мистической неверности и непостоянства… трагедия духовного рабства и одержимости… и вырваться из этого преисподнего смерча страстей можно только в покаянном бдении, в возвращении, собирании и трезвении души… Путь исхода лежит не через культуру или общественность, но через аскезу, через “внутреннюю пустыню” возвращающегося духа» (Г. В. Флоровский). То есть это целый комплекс проблем, из которого вполне мог родится эмоциональный спор «иосифлян» и «нестяжателей», спор людей одухотворенных, неравнодушных и болеющих за свое дело.

Однако принятие «внутренней пустыни» было не под силу даже большинству монашествующих Северной Фиваиды, не говоря уже о мирянах. Может быть, по этой причине многое из заповеданного преподобным Нилом Сорским так и не было исполнено, поскольку претило бытовому понимаю веры, отшельничества и богомыслия.

Обряд приравнивался к уставу, а традиция к чинопоследованию.

Да, не дерзнули обуянные страхом братья Сорской пустыни выполнить завещание святого старца – выбросить его бездыханное тело на съедение диким зверям или предать его земле в яме «со всяким бесчестием».

Да, не смог с безразличием наблюдать упадок и разрушение Нилова скита иеромонах Никон (Прихудайлов) и посему нарушил завет преподобного, не умея вместить в себя его слов: «Тщание бо и мне было то, елико по силе моей, да не сподоблен буду чести и славы века сего ни которые, якоже в житии сем, тако и по смерти моей».

Ожидание «возвращающегося духа» стало непосильным испытанием для церковной институции «телесного благообразия», под которым следует понимать не столько «лепоту» и благолепие служения, сколько начетничество и отказ от «внутреннего хранения».

В XVIII веке скит преподобного Нила прекратил свое существование. А на рубеже XIX – ХХ столетий имя святого сорского отшельника многие уже путали то с именем упомянутого иеросхимонаха Нила (Прихудайлова), то с именем преподобного Нила Столобенского, началоположника островного монастыря на озере Селигер в тверских пределах.

* * *

Начало островному пустынножительству Русской Фиваиды было положено, как известно, еще в XIII веке на Кубенском озере. Спасо-Преображенский Каменный монастырь стал первой островной обителью, которая отождествила бескрайние пески Сирии, Палестины и Египта с бесконечными лесными и водными пространствами Русского Севера, белозерских и вологодских земель. Безграничная водная ойкумена оказалась куда более таинственной и коварной, приносящей многие, порой самые трагические испытания отшельникам, пожелавшим таким образом отгородиться от мира, от его страстей и козней.

Среди островных монастырей Северной Фиваиды наиболее известными стали Рождественский Корнилиев Палеостровский монастырь на Онежском озере, Спасо-Преображенский Мартинианов монастырь на озере Воже, Богоявленский Серапионов Кожеезерский монастырь (формально находящийся на полуострове), Кий-островский Крестный монастырь в Онежской губе Белого моря, Зосимова Благовещенская пустынь на Ворбозомском озере близ Белозерска, Спасо-Преображенский Соловецкий монастырь на Белом море. Особое место в этом списке занимает Воскресенский Кириллов-Новоезерский монастырь в Белозерском уезде.

Михаил Григорьевич Курдюмов (1869–1924), историк, археограф, член императорской, а затем и советской Археографической комиссии, в августе 1919 года совершил служебную командировку в Кириллов-Новоезерский монастырь с целью систематизации архива и библиотечных фондов обители. Читаем в его отчете об этой поездке: «Подъезжая на лошади к Новому озеру, на одном из больших островов которого расположен монастырь, мне ясно представились стройные очертания церковных куполов, белых монастырских стен и башен, как бы поднимающихся из глубины озера, волны которого тихо плещутся о монастырские стены. Чтобы достигнуть монастыря, необходимо с полверсты ехать на лодке. По мере приближения к монастырю стены и башни его, казавшиеся белыми, производили впечатление давно неоштукатуренных и запущенных и в некоторых местах дали трещины. Это – следы переживаемого смутного времени, когда не до ремонта…

Теперь ясно обрисовалось положение монастыря. Он утвержден на сваях и как бы весь плавал в воде. Кельи с северной стороны примыкают к воде и из окон их представляется возможным удить рыбу. Пройдя свайный мост и войдя через святые ворота вовнутрь ограды монастыря, меня поразила та мертвящая тишина, которая царила вокруг, не было видно ни одного монаха, ни одной живой души, а между тем, по сведениям, монастырь насчитывал за последнее время более 60 человек монахов. Из беседы с архимандритом выяснилась и причина такого явления. Оказывается, что Новоезерский монастырь, наряду с другими монастырями, имевшими мощи святых своих основателей и покровителей, перенес много злоключений за текущий год».

Поклонение святым мощам, останкам угодников Божиих, имеет три установленных Святыми Отцами Церкви обоснования.

1. Читаем у святого Иоанна Златоуста: «Бог для того и даровал нам останки святых, дабы руководить нас к подобной ревности, дать нам надежное прибежище и защиту противу зол, отовсюду нас окружающих… Милосердный Бог, дарующий нам бесчисленные случаи ко спасению, вместе с другими путями открыл и тот путь, который может привлекать нас к добродетели, – оставляя нам между прочим мощи святых; ибо гробницы святых возбуждают к подражанию тех, которые на них взирают… Вид гробницы святого, проникая в душу, и поражает ее, и возбуждает, и приводит в такое состояние, как будто сам лежащий во гробе молится вместе, стоит пред нами, и мы видим его, и таким образом человек, испытывающий это, исполняется великой ревности и сходит отсюда, сделавшись иным человеком».

То есть речь идет о назидательной и воспитательной роли мощей, о религиозно-нравственном воздействии их на душу христианина и мемориальном предназначении.

2. Почитание мощей, как известно, имеет апостольское преемство, то есть восходит ко временам раннего христианства, когда Литургия совершалась на могилах мучеников за веру (буквально на их гробах), что мистически символизировало единство и полноту Церкви, для которой не существует мертвых, ибо у Христа живы все – «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы» (Лк. 20:38). Один из учителей Древней Церкви Ориген Александрийский (185–253) писал: «В молитвенных собраниях присутствует двоякое общество: одно – состоящее из людей, другое – из небожителей…» Следовательно, мощи святых и были залогом их участия в Таинстве. Впоследствии частицы мощей мучеников стали вшиваться в специальный плат – антиминс (вместопрестолие), который возлагался в алтаре на престоле и без которого не могла совершаться Божественная Литургия.

Таким образом, можно говорить о литургическом значении почитания святых мощей в Церкви Христовой.

3. Наконец, третьим обоснованием почитания святых мощей служит учение Православной Церкви о мощах как носителях благодатных сил. В молитве преподобному Сергию Радонежскому сказано: «Мощи Твои, яко сосуд благодати полный, преизливающийся на всех к ним притекающих».

При этом следует заметить, что под святыми мощами Церковь понимает, как нетленные останки угодников, так и разрозненные части скелета (вспомним найденные иеромонахом Никоном кости преподобного Нила Сорского), которые мистически сообразуются с догматами Воплощения и Искупления, а следовательно, вне зависимости от степени сохранности таят в себе благодатные силы. Именно по этой причине место погребения преподобных старцев всегда пользовалось особым почитанием как насельников основанных ими монастырей, так и богомольцев, специально совершавших паломничества к святому Кириллу на Сиверское озеро, к Димитрию Прилуцкому в Вологду, к Александру Куштскому, Дионисию Глушицкому, Сергию Нуромскому и Корнилию Комельскому в их лесные пустыни.

Однако вернемся к изображенным в М. Г. Курдюмовым событиям, имевшим место в 1919 году в Кирилло-Новоезерском монастыре: «В монастырь явилась из Белозерска особая Комиссия из представителей уездной советской власти и предложила избрать в нее и представителей и от монастырской братии для освидетельствования святых мощей преподобного Кирилла… Было предложено архимандриту и присутствующим из братии приступить к вскрытию мощей, но монашествующие категорически отказались от этого… По предложению того же председателя к вскрытию мощей приступил местный фельдшер, который ножом распорол мантии и обнаружил останки преподобного, причем тут же был составлен и протокол вскрытия мощей… При факте вскрытия в раке обнаружены части человеческого скелета, завернутые в ткань, зашитые и перевязанные ленточками… Кости лежали в беспорядке… кости представляют остатки человеческого скелета, некоторые части сохранили свою форму».

В отчете Наркомата юстиции по факту вскрытия мощей впоследствии появилось такое описание: «Кукла, изображающая человека, с формою лица человеческого и со всеми его частями, как то: носом, подбородком и т. д.; под покровом груда костей, причем некоторые, как то: бедренная кость, задняя часть головной коробки – сохранили свою форму, все же остальные кости превратились в порошок; в черепе две медных монеты 1740 и 1747 гг.».

Описанный эпизод есть по сути свидетельство факта незаконной эксгумации, проведенной с нарушением закона, ведь ни в протоколе, ни в отчете ничего не сказано ни о постановлении следователя, ни о решении суда, ни о, наконец, соответствующем предписании санитарной службы. Это был, увы, рядовой для того времени акт осквернения захоронения, имевший не столько идеологическое, сколько психопатологическое объяснение.

Потрясенный происшедшим архимандрит Кирилло-Новоезерского монастыря обратился за помощью и поддержкой к Епархиальному совету, но, как пишет М. Г. Курдюмов, «епархиальный совет был глух к запросу. Боязнь ответственности за решительный и смелый ответ на него вынуждала растерявшуюся духовную власть отмалчиваться вовсе и прислать увещание терпеть до пределов возможного и не покидать монастырь. Таким образом духовная власть расписалась в полном бессилии и тем потеряла всякую руководящую связь с подчиненными органами, предоставив им действовать вполне самостоятельно, сообразуясь с условиями момента».

А момент был таков, что монастырь формально упразднили, и все монастырское имущество перешло в ведение райсовхоза. Точка же в этой печальной истории была поставлена как раз накануне приезда в монастырь М. Г. Курдюмова. Разорение раки с мощами преподобного Кирилла произошло 11 июня, когда по постановлению Белозерского уездного исполнительного комитета кости были сложены в деревянный ящик и оставлены в церкви. Вероятно, это специально сделали в канун 15 июня, когда по монастырской традиции происходило торжественное обнесение мощей святого старца вокруг соборного храма. Поданный в Белозерск запрос о проведении крестного хода «по примеру предыдущих лет» так и остался без ответа.

Читаем у Михаила Григорьевича: «По окончании обедни в наэлектризованной многотысячной толпе, объединенной одной мыслью и одним желанием почтить память преподобного и видеть мощи его на прежнем месте, а равно и освятить их как оскверненных руками тех, кто не достоин был к ним прикасаться, произошло какое-то возбуждение, и желание претворилось в реальность. Стоило кому-то из толпы сказать, что разрешение на крестный ход пришло из Белозерска, но что его скрывает Исполком, как вся эта масса двинулась к помещению Исполкома. Произошла свалка, в которой некоторые члены Исполкома были обезоружены и избиты, а тем временем другая часть народа, воспользовавшись замешательством, проникла вовнутрь церкви и поставила раку с мощами на то место, где она стояла обычно раньше. Народ сделал свое дело, оставалось духовенству приступит к освящению мощей, но духовенство не решалось этого сделать. Между тем действия смельчаков не прошли для них даром: на следующий день зачинщики были арестованы и препровождены в Белозерск… Так бесславно и мрачно для местного населения прошел тот день, который раньше доставлял ему столько духовной радости. Некоторые из благочестивых и с чистой совестью крестьян усматривали в этом кару Божью за то, что предали монастырь советской власти в надежде получить от нее в собственность те земли, которые принадлежали монастырю».

Разумеется, никто ничего не получил, а задержанные были, скорее всего, казнены. Известно, что в это же время в Кириллове без суда и следствия были расстреляны епископ Варсонофий (Лебедев), игуменья Ферапонтова монастыря Серафима (Сулимова), земский голова Михаил Дормидонтович Трубников, гласный Кирилловской городской думы Николай Игнатьевич Бурлаков, а также крестьяне Анатолий Андреевич Барашков и Филипп Кириллович Марышев.

Вскоре Кирилло-Новоезерская обитель была превращена в тюрьму, а в 30-х года вошла в систему ГУЛАГа НКВД СССР, став колонией строгого режима.

Местонахождение мощей преподобного Кирилла до сих пор неизвестно…

Предположительно «Житие Кирилла Новоезерского чудотворца» было написано игуменом Пименом между 1581–1583 годами, то есть спустя полвека после преставления святого. Скорее всего, Пимен уже не знал преподобного Кирилла лично и опирался в своей работе на воспоминания монастырских старцев, а также на местное предание, которое едва ли можно назвать исторически достоверным. Впрочем, нарисовать образ подвижника, который «беззлобием же украшен, милосерд же равно ко всем, наипаче же ко врагом, еже пакости ему творящим», автору жития, безусловно, удалось.

«Сей же преподобный и богоносный отец, чудотворец Кирилл Белый (происходил из дворянского рода Белых. – М. Г.), родился в граде Галиче, у родителей-христиан. Пятнадцати лет от роду, когда был он еще молод, мал возрастом, но уже совершен добродетелью, возлюбил он иноческий образ и ушел втайне от родителей своих из града Галича на реку Обнору; ибо слышал он от родителей своих, что там преподобным Корнилием был основан монастырь славный; обустраивали эту обитель преподобный и живущая в ней братия, имеющая в Боге духовную любовь, и смирение, и послушание преподобному Корнилию… Путь же отроку до той славной обители был неблизкий, 80 верст, и шел он радуясь и молясь Богу, наставляющему на путь, – не печалясь о родителях и о доме своем и не взяв ничего от богатств своих, – ни золота, ни серебра, ни одежд красивых, ни пищи, но только одно платье, которое носил. Шел он быстро, не оглядываясь по сторонам и не вспоминая о доброте отца своего и о любви матери своей» – так начинается житие преподобного Кирилла.

Исполняя слова святого Евангелиста Матфея – «кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот недостоин Меня» (Мф. 10: 37, 38), – которых он, вполне возможно, еще не знал, пятнадцатилетий отрок встретил «сидящего у дороги старого инока, с седой бородой, благообразного и смиренного», который проводил его до обители святого Корнилия Комельского, а затем исчез. «И огляделся отрок по сторонам, и не нашел нигде старца, и понял блаженный отрок, что это было некое Божественное явление или ангел Божий говорил с ним», – читаем в житии Кирилла Новоезерского. Этот архетипический для русской духовной традиции эпизод, безусловно, содержит в себе отсылку к легендарной встрече отрока Варфоломея с загадочным схимником, который указует мальчику путь, а потом становится невидим.

Таким образом, Кирилл (его мирское имя нам, увы, неизвестно) получает таинственное подтверждение своему сокровенному помыслу постричься в монашество. И вновь перед нами предстает череда событий, которые можно определить, как «испытание помысла» (особенно подробно такое испытание описано в житии святого Иоасафа Каменского).

Преподобный Корнилий Комельский видит перед собой совсем юного мальчика и произносит речь назидательную и строгую:

– О, чадо, видишь ли, что место это исполнено скорбей, и все здесь может случиться? Ты же молод еще, как мне думается, не сможешь вынести скорби этого места.

– О, честной отец, провидец всего Бог привел меня к твоей святыне, когда я пожелал спасения, и потому все, что велишь мне, отче, сотворить, повеленное тобой все сотворю, но только спаси меня, – отвечает Кирилл с подобающим смирением.

Испытывая отрока, преподобный «прозорливыми очами» видит, что намерения его весьма серьезны, хоть он и совсем юн.

После некоторых раздумий Кирилл произносит:

– Благословен Бог, чадо, укрепивший тебя в этом желании. Отныне служи братии со всем терпением, вместе и с послушанием.

«Услышав об этом от игумена, божественный юноша снова поклонился ему до земли. И так принял монашеский постриг, вместе же с отъятием волос отложил и к низменному влекущие помышления, и нарекли имя ему Кирилл. Было же святому пятнадцать лет, когда принял он монашеский образ», – сказано в его житии.

Однако житейские коллизии складываются порой столь неожиданно и замысловато. Через семь лет после ухода Кирилла из дому его родители, уже считавшие его мертвым, узнали о том, что их сын находится в Корнилиевом монастыре в Комельском лесу. А ведь он и на самом деле умер для мира, приняв монашеский постриг, но они не знали этого до поры.

В 1508 году отец посетил своего сына, которому в то время было уже 27 лет. Их встречу игумен Пимен Новоезерский описал так: «Отец же, увидев сына своего в таком скорбном виде, ибо лицо его изменилось от многого труда и воздержания… припал к груди его, и расцеловались, и плакали горько, и едва смогли немного утешиться. Блаженный же Кирилл упал перед ногами отца своего, и целовал ноги его, и, получив прощение и благословение от родителей своих, сказал отцу своему: “Зачем, отец, хочешь видеть меня, чужого и нищего инока? Ибо ушел я от мира и всего, что есть в мире, а возлюбил Царство Небесное, вечное и бесстрастное, которого ждут все работающие Господу, отвергшиеся мира и всех похотей его; и не нужно нам вспоминать того, от чего освободились, ради Божией заповеди, чтобы не погубить вечный покой, привязавшись снова к временному”».

Эта встреча произвела на отца Кирилла столь сильное впечатление, что вскоре он сам принял монашеский постриг у преподобного Корнилиия с именем Варсонофий и подвизался в его обители вплоть до своей кончины, наступившей в 1511 году.

Мысль покинуть Комельский лес и отправиться странствовать по пустыне пришла Кириллу вскоре после смерти его родителя. К тому моменту, как сказано в его жизнеописании: «духовная зрелость (Кирилла. – М. Г.) была признана всей братией и, казалось, готовила ему высокую участь в монастыре. Но преподобный Кирилл, оградив себя кротостью и смирением, не имел на земле другой заботы, кроме заботы об угождении Богу. Движимый стремлением все к большему и большему совершенству, он задумал покинуть общежитие и поселиться в пустыне. Получив одобрение своего намерения от преподобного игумена, Кирилл помолился и вышел тайно из монастыря в одной рваной одежде».

В течение пяти лет он обошел земли от Поморья до Пскова, от Новгорода до Белозерья, «скитаясь в пустынях, горах и лесах, питаясь грибами, травой и сосновой корой, видя более зверей, чем людей, везде посещая святые места, – читаем в «Житии преподобного Кирилла Белого, Новоезерского». – Нигде он не заходил в мирские дома и не принимал подаяния, за исключением небольшого количества пищи… днем странствовал по улицам, а ночи проводил в молитве и пении псалмов… в храмы приходил к началу пения и с точностью исполнял церковные уставы… ходил в заплатанной одежде – “многошвенной ризе” – и босой, страдая от мороза, солнца, дождя, комаров и других насекомых, и изнурял себя постом и жаждою». Так Кирилл скрывал свою добродетель под видом юродства Христа ради, творя «некая, подобна глумлению и смеху».

Сказано у святого вангелиста Матфея – «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф 5:3). То есть, подвизаясь в миру, переходя из пустыни в пустыню, аскет, не имея никаких земных богатств, наследует лишь богатства духовные, о которых молитвенно просит безо всякой надежды их получить, то есть не «осуетившись в умствованиях своих» (Рим. 1:21), и которые получает промыслительно, как Божественный дар.

Известно, что преподобный Кирилл удостоился трех путеводных видений, о которых в его жизнеописании сказано так: «И тотчас слышит голос с Небес: “О, блаженный Кирилле, возлюбленный мой, уже все благое получил, мои заповеди исполнил, тесный и скорбный путь прошел. Ныне иди на Бело-озеро, там приготовлено тебе место, на котором сможешь спастись”… И, скоро поднявшись, отправился он в путь свой, и дошел до Тихвины, до обители Пречистой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, и провел в паперти три ночи, молясь… И почил блаженный Кирилл после молитвы в паперти от труда бодрствования… и явилась ему во сне Пречистая Богоматерь Владычица, и сказала ему тихим голосом: “Угодник Пресвятой Троицы, раб мой, пойди на восточную сторону к Бело-озеру”… И отправился в путь свой, радуясь, на восток к Бело-озеру… И дошел блаженный до уезда Белозерского, и прошел Андо-озеро, и дальше в путь двинулся. Дойдя же до Нова-озера, взошел он на Кобылину гору и, осмотревшись по сторонам, увидел на восточной стороне посреди озера украшенный деревьями остров… И вот пришел блаженный на Красный остров среди Нова-озера, и прошел по нему, радуясь душою и трепеща, и нашел на восточной стороне острова того дерево огромное, называемое ель, и поселился здесь, под этим деревом… нашел то место, которое ему было обещано Богом и Пречистой его Богоматерью… и заснул после долгих странствий на том Красном острове в хижице, и явился ему ангел Господень во сне в образе человека благообразного в белых одеждах, и сказал блаженному: “Отец Кирилл, ты обошел окрестности моря-океана, и псковскую, и новгородскую земли, и в тех землях не нашел для себя места успокоения, ибо здесь приготовил тебе Господь место и упокоение мощам твоим, на этом острове среди Нова-озера”».

Многое в этом отрывке из жития преподобного нам уже хорошо знакомо – схожие эпизоды встречаются в житиях преподобных Кирилла Белозерского и Дионисия Глушицкого. Повторяя путь великих подвижников Северной Фиваиды, Кирилл Новоезерский в то же время проложил собственную уникальную стезю, опираясь как на свой личный аскетический опыт, так и на знания, полученные от своего духовного отца и наставника преподобного Корнилия.

Например, Кириллу пригодился навык общения с «поселянами» комельского игумена. Пимен Новоезерский свидетельствует о весьма редком факте из жизни пустынножителя: «Отправился он в деревню Андопольскую, в Шиднем, и просил тот остров у крестьян Дия, Григория и Давида. Они же посоветовались между собою о том Красном острове и позволили ему поставить келью». Не вполне понятно, на каком основании крестьяне владели островом, но Кирилл, памятуя о конфликте Корнилия с «лихими людьми», решил обезопасить себя. Другое дело, что совсем избежать конфликта все-таки не удалось. Сначала оскорблениям и нападениям старец подвергся со стороны рыбаков, которые любили приезжать на остров и тоже считали его своим. Затем, как сказано в житии: «Разбойник некий по имени Иван, живший с товарищами своими в окрестных селах, творил людям зло: иногда убивал их, иногда грабил дома их. Приехали они на остров в маленьких лодках, ревя как дикие звери, по бесовскому наваждению устремились они на блаженного Кирилла». И наконец, когда на острове уже были воздвигнуты деревянная церковь во имя Воскресения Христова и звонница, «какие-то злые люди украли колокола» с нее.

Жизнь отшельника на острове в отдалении от людей, как ни странно, привлекала к себе внимание именно своим уединением, своей приватностью, в которой виделась неведомая сила. Она читалась как вызов, как потаенная опасность для полуязыческих нравов общины, где царили право сильнейшего и круговая порука. Общим местом для житий преподобных старцев Северной Фиваиды, как известно, является описание тех искушений и страданий, которые они претерпевали в пустыне. «Блаженный же Кирилл изнурял плоть свою молитвою и постом, а также ручным трудом: иногда копал он землю, иногда же готовил лес для монастырского строительства. Бесы же, увидев себя поругаемыми и уничижаемыми от раба Божия Кирилла и от приходящих к нему жить и трудящихся с блаженным, сильно тревожили его различными кознями и клеветой, и много стали творить преподобному зла», – читаем в житии преподобного.

Следует понимать, что речь идет не только о притеснениях со стороны разбойников и «злых людей», наученных демонами, но и о неприятии сугубого отшельника «книжниками-начетниками», не умеющими «отделять зерна от шелухи». Внимание со стороны простых черноризцев и богомольцев к «беззлобием украшенному» преподобному, их искреннее желание сослужить ему и получить его благословение, не могли не вызывать зависть как части местного духовенства, так и властьимущих, потому как труды и нестяжание Кирилла были для них прямым укором, а склонность старца к юродству порой позволяла ему смело и весьма нарочито разоблачать их пороки.

Однако были и другие примеры. Преподобный Александр Свирский, основоположник Троицкого Свирского монастыря в Олонецком крае, узнав о трудах Кирилла, прислал ему «для духовной беседы» старца Никифора, который носил «на себе тяжелые вериги».

Из жизнеописания преподобного Кирилла Новоезерского: «И по окончании молитвы взял блаженный лодку, и переплыл на северную сторону озера Нового, и нашел старца, почивавшего после дороги на камне жестком… И, проснувшись, вострепетал старец, в страхе и трепете сотворил поклон блаженному… И сиял свет, пока блаженный со старцем Никифором плыли на лодке по озеру к острову… Блаженный же Кирилл стал вопрошать старца Никифора тихим голосом с большим смирением: “Скажи мне, брат, зачем не поленился отправиться в такой долгий путь и пришел к моей нищете, не имеющему никакой добродетели и пользы?” Старец же Никифор отвечал: “Прости меня, святой Божий человек, послал меня преподобный отец наш игумен Александр увидеть твое преподобие… ибо слышали мы о твоей добродетельной жизни, устремленной к Богу, и боголюбезных трудах”. Услышав об этом, очень удивился блаженный Кирилл приходу старца и духовной любви преподобного отца Александра… После того беседовали они о полезном в духовной жизни. Обратно пошел старец Никифор с острова в обитель Живоначальной Троицы на Свирь к отцу своему настоятелю и учителю Александру на север».

При неизбежном разрыве между иноческой Фиваидой и внешним, «в наружном виде и образе» миром стороннего человека, думающего о себе «я чист и совершен» (преп. Макарий Великий), связи внутри самой пустыни оставались неизменными, будучи скрепленными не только общим спасительным богопознанием, но и интуитивным взаимопритяжением людей, которые слышали зов Пустыни и откликались на него своим безмолвием.

Воспоминания о Кирилло-Новоезерском монастыре оставил посетивший его в 1847 году С. П. Шевырев. В те годы обитель преподобного Кирилла, названная Степаном Петровичем «маленькой Венецией», стояла в ряду самых значимых на Русском Севере, а ее ризница и библиотека были одними из богатейших в Белозерском крае.

Посетивший Новоезерский монастырь в качестве послушника будущий епископ и проповедник Игнатий (Брянчанинов) (1807–1867) (в монастырь он прибыл «с согласия родителей, которые даже отправили с ними для прислуги юношу из крестьян Феодосия») вспоминал, что местные монахи показались ему «очень свободными в обращении», а игумен Феофан (Соколов)(1752–1832) «отвергал душевное делание как очень удобное к переходу в прелесть и выказал очень малую начитанность. Проводил он жизнь постную; к службам ходил неупустительно; вставал до утрени за час и вычитывал в келии правило; сложения был атлетического, росту малого. Сообразно собственному направлению он руководил и других… новоезерское братство… чуждо духовного делания; все их внимание устремлено на благовидность наружного поведения и на телесный подвиг».

В «Жизнеописании епископа Игнатия Брянчанинова» сообщается: «Но пребывание в Новоезерском монастыре не могло быть продолжительным для Брянчанинова. Сырой климат обители этой, стоящей среди вод, окруженной болотными испарениями окрестных низин, очень вредно повлиял на его здоровье. Жестокая лихорадка три месяца мучила его, средств медицинских для пользования не было, силы его телесные все более и более ослабевали; начали, наконец, пухнуть ноги, так что он не мог уже вставать с постели. В июне 1830 года родители прислали за ним экипаж и перевезли его в г. Вологду». Надо сказать, что, уже будучи постриженным в монашество и приняв священный сан, Игнатий некоторое время подвизался в таких северных монастырях, как Успенская Семигородняя Дионисиева Глушицкая пустынь и Богородицкая Григориева Пельшемская обитель, что близ города Кадникова.

К моменту посещения монастыря С. П. Шевыревым в нем обитало более семидесяти человек. Разумеется, от аскетических традиций преподобного Кирилла Новоезерского и его «умного молитвенного делания» здесь не осталось и следа, но уставное благочестие и «благовидность наружного поведения» исполнялись неукоснительно. Читаем в «Местах благословенных» Шевырева: «Мы присутствовали при трапезе. Обряд Богородичной просфоры здесь строго соблюдается. В наказание даются суровые четки. Блюда сменяются по звонку. Во время трапезы читается житие святого, которому празднует Церковь. Трапеза была не людная. Большею частью иноки работали на сенокосе… Надзиратель гостиницы монастырской, где мы были приняты очень дружелюбно, служил некогда воином на поле брани».

В 1953 году уже бывший Кирилло-Новоезерский монастырь был выведен из системы ГУЛАГа НКВД СССР и превращен в тюрьму для особо опасных преступников, ставшую в 1997 году тюрьмой для отбывающих пожизненное заключение, известной в народе как «Вологодский пятак».

Кто же на Севере не слышал это название?

Глава тринадцатая

Антоний Сийский

Путь на Сию – Места кромешные – 1992 год – Живая история – Г. В. Флоровский – Житие преподобного Антония Сийского – Иоанн Иоаннович – Филарет (Романов) – Преображенская Кенская пустынь – Преподобный Антоний Великий – Благовещенская убогая пустынь – Монастырь на Шелексе – Игумен Варлаам (Дульский) – Очарование не есть любовь – «Куши» преподобного Антония – «Духовная память» – «Похвальное слово» – «Российский остров» – На Обозерскую – Ворзогоры

От Вельска, что на южной границе Архангельской области, до Троицкого Антониево-Сийского монастыря, расположенного в 160 километрах от Архангельска, – пять с половиной часов езды по федеральной трассе «Холмогоры».

Пять с половиной часов движения в полном безмолвии по прямой, словно прочерченной по линейке дороге. Разве что редкие населенные пункты встречаются тут на пути – Шипуновская, Березник, Пянда да Емецк, место рождения поэта Николая Рубцова.

А еще, где-то за перелеском с правой стороны от трассы течет Северная Двина. Но с дороги ее не видно.

Места глухие.

Места далекие.

И нет им конца и края…

Северо-западный рубеж Русской Фиваиды можно было бы провести по монастырям двух преподобных Александров – Свирского в Олонецком крае и Ошевенского в Каргополье. Северо-восточная же граница пустыни отодвинута до берегов Белого моря, а их несколько – Карельский, Поморский, Лямицкий, Летний и Зимний.

О Троицком Антониевом Сийском монастыре, одном из трех северных гигантов наряду с Кирилло-Белозерским и Соловецким, я знал, конечно, и раньше. Но одно дело знать по архивным документам и воспоминаниям очевидцев, иконографическим изображениям и житийным источникам, гравюрам и фотографическим карточкам, а совсем другое – увидеть древнюю обитель и место, где она расположена, своими глазами.

Так получилось, что в 2016 году в Москве я познакомился с наместником Сийского монастыря игуменом Варлаамом – он как раз приезжал в столицу по делам обители. Разговорились о северных древностях, разумеется, но, когда отче узнал, что я не был на Сие, то удивился немало. Как же так – в Кириллове и Ферапонтове был, в Нило-Сорской был, на Соловках – неоднократно, а у святого Антония ни разу.

Выходит, что я напросился на приглашение…

От Емецка по трассе еще километров двадцать проехали до моста через Сию, и по указателю «Антониев Сийский монастырь» ушли налево.

А еще эти места, конечно, кромешные.

Дорога начала петлять в еловых борах, несколько раз выбралась к Плешкову озеру, асфальт закончился, справа потянулось болото.

«А вот в этих краях Андрей Николаевич Муравьев не был, – подумалось, – стало быть, благообразным описанием для разнообразия я не смогу подкрепить свой текст, придется надеяться только на собственные впечатления и заметки».

Итак, сплошное болото.

Летом от комаров и мошки тут не то что прохода – житья нет.

Зимник в этом смысле куда более приятен для странника. Однако это если нет снегопада и мороз не лютует, но так как первое и второе тут случается с завидным постоянством, остается только уповать на то, что повезет…

Сия извивается, проходя заводи и болотные топи, подбирается к дороге, а затем вновь исчезает в лесу, который по ходу движения постепенно редеет, и вот на горизонте наконец появляются сооружения Антониева Сийского монастыря.

Неспроста все же я употребил слово – «кромешный».

Когда в 1992 году обитель после почти семидесяти лет запустения (тут поочередно находились Сийский совхоз и трудкоммуна «Пролетарий», детская колония и дом отдыха работников лесной промышленности, дом детей-инвалидов и дом престарелых, пионерский лагерь и дачи облисполкома) вернули Церкви, она стала невольно прибежищем людей, которые, по словам отца Иоанна Верижского, «не отличались ни нравственностью, ни образованием», а порой и «с яростью скрежетали зубами, что целый полк демонов». Речь идет об освободившихся из вологодских и архангелогородских мест лишения свободы, а также находившихся «в бегах». Народ свирепый, конечно, потому что ничего кроме этой самой свирепости в жизни своей и не видел. А если учесть, что уединенный монастырь находился в восьми километрах от федеральной трассы, то невольно в него все эти люди и забредали.

По воспоминаниям архимандрита Трифона (Плотникова)(1954–2023) и игумена Варлаама (Дульского), вызовы в монастырь нарядов полиции и ОМОНа для усмирения «буйных насельников», для поиска и вскрытия схронов с оружием и награбленных в окрестных деревнях вещей, наконец, для задержания беглых зеков происходили довольно часто.

Из монастыря тоже бежали (хотя никого тут силой не держали), но вскоре возвращались, потому что не могли найти ни работы, ни пропитания, ни сочувствия в миру. А вот другие никогда не возвращались, исчезали навсегда, и лишь по весне их тела находили то на обочинах дорог, то по берегам лесных рек.

Наконец, были и такие, кто вновь попадал за решетку, не умея жить по-другому, кроме как на зоне.

Игумен Варлаам говорит: «Зачастую современный монастырь своей укладностью, тем, что он представляет собой общежитие, больше понятен людям, которые освобождаются. По сути, они из одного общежития перетекают в другое, а внешних отличий-то немного, такой же колхоз по сути… Но в содержательной части это конечно не так, здесь особенно видно, как промысел Божий действует в отношении каждого человека. Они ведь приходят в монастырь с удовольствием, потому что больше никому не нужны со своей копеечной жизнью, а здесь тоже правила, тоже распорядок, дисциплина, дневальные какие-то… Но тут всегда под этим есть подоплека, пусть они и не видят этого сразу, но постепенно, осознанно или неосознанно, впитывая в себя какие-то приоритеты, начинают понимать, куда они пришли и зачем, и подспудно начинают стремиться к Евангельским ценностям. Единицы, конечно, из пришедших в монастырь в 90-х остались здесь и приняли постриг. Да их не может быть много…»

История Троицкого Сийского монастыря с момента возобновления его деятельности и до наших дней является живой, не из книг и мемуаров почерпнутой иллюстрацией к тому, каким образом на самом деле на протяжении веков складывалась жизнь в обителях Северной Фиваиды, кто приходил в монастырь, кого принимал преподобный Сергий, а кого святые Кирилл Белозерский и Нил Сорский изгоняли как «бездельных» и не желавших соблюдать божественные заповеди и святоотеческие предания. Кто, наконец, нападал на старцев и оскорблял (или даже убивал) их, а кто каялся в содеянном и оставался в обители навсегда.

История тут, на Сие, в каком-то смысле оживает, а поскольку «что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Ек. 1:9), то вне зависимости от эпохи и места действия алгоритм страстных примышлений не меняется, потому что каждый из участников событий рубежа XV–XVI веков, или времен петровских реформ, или революционных лет стоял перед извечным выбором – обожиться или умервиться, пасть или вознестись, и делает его (выбор) в меру своего воспитания, образования, своей внутренней (а не показной) религиозности. А выбор этот, как и сама необходимость его сделать, уже является свидетельством несвободы человека и томления его, «творческого замешательства» и «каждодневных переживаний».

Г. В. Флоровский пишет: «Есть в русском духе роковое двоение. Подлинная познавательная пытливость, умозрительная обеспокоенность, Аристотелевское “изумление”, и рядом – сухая и холодная страсть к опрощению… Сталкиваются две воли, – вернее сказать, единая воля раздваивается… происходит разрыв между богословием и благочестием, между богословской ученостью и молитвенным богомыслием, между богословской школой и церковной жизнью».

Действительно, «страсть к опрощению» видится более доступной и менее затратной в смысле сердечного горения и умственного усилия, а внешнее следование уставу и устоям, порой совершенно бездумное, перерождается в конечном итоге в «сухое и холодное» обрядоверие.

Святой преподобный Макарий Великий (ок. 300–391) утверждал: «Многие, строго наблюдая за внешним… заботясь о жизни правильной, думают, что такой человек совершен, не вникая в сердце, не примечая там пороков, какие обладают душею. Между тем в членах есть корень порока, соразмерный внутренней порочной мысли, и в доме кроется разбойник, то есть сила сопротивная, и потому противоборная и вместе мысленная. И если кто не борется со грехом, то внутренний порок, разливаясь постепенно, с приумножением своим увлекает человека в явные грехи, доводит до совершения их самым делом; потому что зло, как отверстие источника, всегда источает из себя струю. Посему, старайся удерживать потоки порока, чтобы, впадая в тысячи зол, не оцепенеть от изумления, подобно человеку… которого вдруг берут служители и чиновники князя и ведут к нему, говоря: “обвинен ты в преступлении, и подлежишь смертному приговору”, и, устрашенный такою вестью, теряет уже он всякое рассуждение и цепенеет от изумления».

Что значит роковое раздвоение воли, о котором говорит Г. В. Флоровский применительно к русскому человеку? Это, можно предположить, и есть «оцепенение от изумления», когда вроде бы соблюдаешь заповеди и чинопоследование, посты и уставное благочестие, но при этом никак не можешь избавиться от тех, как говорил Ф. М. Достоевский, крутых поворотов «в другую сторону, вслед за своими убеждениями… чрезвычайной склонности к фантастическому и беспорядочному», что отменяет все предыдущие духовные искания и достижения, но требует покаяния и наказания…

Первая попытка составления жития преподобного Антония Сийского была предпринята в 1557 году, через год после смерти старца, его учеником, монахом Троицкого Сийского монастыря Филофеем. Однако по неизвестным причинам братия со словами: «Преже сего никто же дерзну писати, а сей убо пишет и жития святых составляет» – запретила Филофею продолжать работу. Лишь через два десятилетия сийский игумен Питирим благословил инока Иону вновь взяться за богоугодное и, увы, незавершенное дело. Так, в 1577–1578 годах появилась первая редакция жития, в основу которой, вероятно, легли материалы Филофея.

С этим сочинением новгородский архиепископ Александр (ученик преподобного Антония), Филофей и Питирим отправились в Москву и преподнесли житие святого старца сыну Иоанна Грозного царевичу Иоанну с просьбой составить новую его редакцию с похвальным словом и службой святому. «Распалаем ко святому» любовью 25-летний Иоанн с радостью взялся за работу. Он весьма бережно отнесся к редакции Ионы, а также не забыл с должным уважением упомянуть и труды инока Филофея – «радуйся и ты, блаженне учениче Филофее, яко тамо от отца прием некое оружие на диавола, иже на тя пропя сеть; молитвою отца твоего сих, яко паутину, раздравъ, на горнее добродетелей востече». Себя же царевич смиренно поименовал «многогрешным Иоанном русином, родом от племени варяжска, колена Августова кесаря Римскаго».

В 1579 году житие Антония Сийского от Иоанна Иоанновича было завершено, а в 1581-м царевич погиб. Делая вклад на помин души раба Божия Иоанна, царь Иоанн Васильевич оставил приписку – «потому что царевич к чудотворцу Антонию веру держал».

В начале XVII столетия таинственная и, увы, печальная связь Сийского монастыря с Москвой получила продолжение. В 1601 году сюда был сослан и насильно пострижен в монашество боярин Федор Никитич Романов, получивший в постриге имя Филарет – впоследствии патриарх Московский и Всея Руси, двоюродный брат царя Федора Иоанновича и отец царя Михаила Феодоровича. А в 1660-х годах сийский игумен Феодосий составил 3-ю (последнюю) редакцию жития преподобного Антония Сийского чудотворца.

Антоний, в миру Андрей Никифорович, родился в 1478 году в деревне Кехта на берегу Северной Двины, там, где река распадается на множество рукавов при своем движении к Белому морю. «Родители преподобного Антония были зажиточными поселянами Двинской волости, вышедшие из Новгорода… были они люди благочестивой жизни: часто посещали храм Божий», – сказано в житии преподобного.

В возрасте семи лет мальчик был отдан в «научение книжное», а также проявил талант к «иконному писанию». В отличие от своих братьев и сестер (он был старшим) Андрей не имел склонности к земледелию и хозяйственным трудам, но посвящал себя исключительно трудам духовным, «все творения святых отцов и учителей Церкви, какие только мог достать, он изучал с великим рвением».

В 1503 году юноша покинул Кехту и прибыл в Новгород, где поступил на службу к некоему боярину, у которого провел в послушании пять лет, женился, но после кончины супруги, вернулся на родину с твердой уверенностью принять монашеский постриг. «Продав свою часть из имения родителей, он раздал бедным вырученные деньги и навсегда удалился из Кехты, чтобы служить Единому Господу» – эти слова из жития имеют, безусловно, характер клише, непременного изречения, призванного подчеркнуть необратимость и глубокую осмысленность принятого Андреем решения.

Молодой человек отправляется на юго-запад, в самое сердце Северной Фиваиды, и после продолжительного странствия оказывается у стен Преображенской Кенской пустыни, что в Олонецком крае. Здесь преподобный Пахомий Кенский, ученик и постриженник преподобного Александра Ошевенского, в свою очередь постриженника Кирилло-Белозерского монастыря, всячески приветил Андрея. «Прозревая в пришедшем будущего подвижника, Пахомий указывал на трудность иноческой жизни, говорил, что обитель его недавно основана, но ничто не могло удержать избранника Божия… и тогда принял он (Пахомий. – М. Г.) Андрея в число иноков и облек в иноческие одежды, причем нарек его Антонием в честь преподобного Антония Великого» (Житие преподобного Антония Сийского).

Постриг произошел в 1508 году, когда Антонию было 30 лет. Данное ему имя преподобного Антония Великого (ок. 251–365), пустынника, основоположника христианского отшельничества, начиная с XIII века было хорошо известно в Русской Фиваиде. В прологе к этой книге уже шла речь о первом идиоритме (иноческом особножительном поселении) на северо-западной оконечности Кубенского озера у впадения в него реки Порозовицы, когда пришедшие из Новгорода отшельники возвели тут деревянную церковь во имя Святого Антония Великого. Традиция хранения аскетических заветов Древней Церкви, установленных первым христианским отшельником и пустынножителем, на протяжении трех с половиной веков (по крайней мере до середины XVI века) соблюдалась непреложно, а сочинения святого Антония Великого в том или ином виде читали Дионисий Святогорец (игумен Спасо-Каменного монастыря) и преподобный Сергий Нуромский, святые Нил Сорский и Корнилий Комельский.

«Правила духовным детям своим, монахам» Антония Великого были, можно предположить, настольной книгой и у Антония (в будущем Сийского игумена).

Читаем эти «Правила»:

«С мирскими людьми не имей никакого дружества и не будь тщеславен, как фарисей, который все делал по тщеславию.

Не принимай к себе женщины и не позволяй входить ей в твое жилище, потому что за ней следует ярость.

Не посещай сродников своих, не позволяй им приходить к тебе и сам не ходи к ним.

Не имей у себя ничего, что тебе не нужно, но и не давай никому более того, что ты можешь дать.

Не засевай той земли, с которой сбирается подать, и не входи в сообщество с людьми богатыми.

В церкви никогда не разговаривай. Опасайся сего.

Ежедневно учись жить так, как живут монахи, старшие тебя.

Не приступай ни к какому делу, не испросив позволения на то от начальника монастыря.

Душу свою умерщвляй ежедневно.

Не хвались ничем и не смейся никогда.

Печалься всегда о грехах своих так, как бы всегда был у тебя мертвец в доме.

Постоянно пребывай в труде и нищете, люби странническое состояние, несчастья и молчание – и ты сделаешься смиренным, а смирение загладит все грехи твои».

Строгие установления святого Антония Великого монах Спасо-Преображенской Кенской пустыни Антоний соблюдал неукоснительно и вдумчиво. В житии подвижника говорится, что своим служением и духовной рачительностью он вызывал уважение монахов и настоятеля, что изрядно смущало Антония, который всячески избегал славы и возношения со стороны братии. «В то время в обители не стало иеромонаха, преподобный Пахомий и вся братия просили Антония принять на себя сан священства. Уступая их просьбам, он отправился в Новгород к архиепископу и принял от него священный сан. Возвратившись в обитель, подвижник начал вести еще более строгую жизнь. В монастыре была больница. В свободное от богослужения время преподобный Антоний ухаживал за больными: сам готовил для них воду, омывал болящих, стирал их одежды, ободрял и утешал своим словом», – читаем в житии.

Эпизод важный и полностью подтверждающий то наше предположение, что Антоний читал и хорошо знал труды святого Антония Великого. В «Правилах духовным детям своим, монахам» обнаруживаем такие строки: «Всякий день поутру, встав от сна, узнавай о состоянии больных, которые находятся в одном монастыре с тобою. Не принуждай больного принимать пищи против воли его, также не отнимай ее у него, чтобы не возмутить души его печалью. Если придет к тебе брат, то принимай его с радостью, чтобы он после благодарил за сие и Бога, и тебя».

В течение пяти лет Антоний подвизался в Спасо-Преображенской пустыни преподобного Пахомия Кенского. Однако в 1513 году в поисках большего уединения и молчания он покинул обитель и по реке Онеге добрался до «Емецкого волока Благовещенской убогой пустыни», где предположительно написал икону Благовещения для построенного здесь деревянного храма. Затем вместе с монахами Александром и Иоакимом Антоний достиг порога Темная (или Черная) стремнина, что на реке Шелексе, и здесь поставил храм во имя Николая Чудотворца, кельи «и монастырь оградил» (это Николаевский Шелецкий монастырь). На этом месте к ним присоединились черноризцы Исаия, Елисей, Александр и Иона.

В течение семи лет отшельники подвизались на Шелексе, но, увы, история преподобных Дионисия Глушицкого и Корнилия Комельского, повторилась и в Емецких землях. Читаем в житии святого старца: «Враг рода человеческого не мог больше сносить их благочестия. Он внушил жителям соседней деревни Скороботовой мысль, что с основанием обители земля их будет взята у них преподобным. Жители восстали против отшельников и изгнали их, преподобный Антоний кротко удалился со своими учениками из того места и направился еще дальше на север. Снова начались странствования иноков по лесам и болотам».

В 1520 году Антоний с братьями, спустившись вниз по реке Емце к Северной Двине (по сути, дойдя до своей родины – деревни Кехты), вышли к извилистому лесному потоку Сия, следуя которому, выбрались в местность до того неведомую и безлюдную, а именно, на стрелку, образованную Большим Михайловским озером и озером Черная Лахта…

…Так же получилось сначала зимой 2016-го, а затем летом 2017 года, когда сквозь разреженный лес на горизонте появились сооружения Антониева Сийского монастыря.

Другое дело, что в 1520 году никаких сооружений тут, разумеется, не было. Только болотистое редколесье, голутва да вода со всех сторон обступала пустынников. Читаем в житии преподобного: «Пустынно: непроходимые дебри, темные леса, чащи, болота, заросшие мхом, глубокие озера – таковы были стены, отделявшие от мира место подвигов преподобного Антония. Единственными обитателями этого места были дикие звери. Здесь никогда не было человеческого жилья, одни лишь звероловы порой приходили сюда».

Игумен Варлаам (Дульский) рассказывал, что когда впервые пришел сюда в 1993 году, то был поражен спокойствием, которое царило тут во всем. Пустыня была тиха и величава, и ничто не нарушало ее безмолвия и замирания – ни работавшая в соседней деревне пилорама (как и в Нило-Сорской пустыни в свое время), ни монотонный гул манипулятора при разгрузке лесовоза, ни, наконец, голоса трудников на хоздворе.

Все здесь шло своим чередом.

«Вообще-то первоначально я выбрал Веркольский монастырь. Из Воркуты добирался до Верколы через Котлас, и там один из котласских священников попросил меня заехать в Сию и передать поклон иеромонаху Александру (Зенину). Тогда монастырь только начал восстанавливаться. Приехал сюда, но отца Александра уже не застал… Но я встретился и поговорил с настоятелем отцом Трифоном, и он мне посоветовал остаться в Антониево-Сийском монастыре. Так я остался здесь на послушаниях. Потом принял монашеский постриг» (из интервью с игуменом Варлаамом). Уже когда был рукоположен во священный сан, когда исполнял сначала обязанности духовника, а потом настоятеля обители, он понял, что за внешним царственным величием пустыни кроются многие невидимые стороннему глазу труды и страсти, проблемы, а порой и человеческие драмы.

Канон составления житий святых угодников Божиих не предполагает описания этой прикровенной стороны жизни отшельников. Однако даже сквозь череду типологических событий (в иконографии это сравнимо с житийными клеймами), повторяющихся из жития в житие, можно разглядеть сюжеты особенные, пронзительные, потрясающие своей безотрадностью, своей обыденной отрешенностью. Например: «Инокам приходилось переносить много лишений. Сам преподобный вместе с другими иноками вырубал лес и копал землю. Этим подвижники добывали себе скудное пропитание. Питались и “саморастущими былиями”, то есть ягодами, корнями трав и грибами».

Или другой пример – некий сборщик дани из Новгорода Василий Бебрь, думая, что у преподобного Антония много денег, подговорил разбойников ограбить иноков. «Хищники» напали на обитель, но были остановлены молитвой старца, и «гонимые ужасом» разбежались. Узнав об этом, Василий испугался, осознав на что он посягнул, раскаялся в содеянном, разумеется, и был великодушно прощен святым старцем.

Задумываясь над последним эпизодом из жития преподобного, можно вспомнить слова Г. В. Флоровского: «Слишком привыкли русские люди праздно томиться на роковых перекрестках, у перепутных крестов. “Ни Зверя скиптр нести не смея, ни иго легкое Христа…” И есть в русской душе какая-то особенная страсть и притяжение к таким перепутьям и перекресткам. Нет решимости сделать выбор. Нет воли принять ответственность. Есть что-то артистическое в русской душе, слишком много игры. Душа растягивается, тянется и томится среди очарования. Но очарование не есть любовь… Душа двоится и змеится в своих привязанностях».

А святой Антоний побеждает именно «жертвенной и волевой любовью, не накатом страсти, не медиумизмом тайного сродства» («Разрывы и связи» того же Г. В. Флоровского), но любовью, о которой в Первом послании Апостола Павла к Коринфянам сказано:

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,

не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,

не радуется неправде, а сорадуется истине;

все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (Кор. 13: 4–7).

Этим божественным оружием, смысл действия которого неведом его врагам и пугает его недоброжелателей, преподобный сокрушает не столько недругов и разбойников, сколько несовершенство раздвоенной человеческой натуры, подверженной внутренним мятежам, склонной очаровываться, то есть подпадать под действия бесовских чар. Вслед за известными и неведомыми нам старцами Северной Фиваиды преподобный Антоний называет себя «худым и грешным» не случайно. В этом нет ни коварства, ни лицемерия, ни позерства, но абсолютная правда, ведь отшельник слишком хорошо знает самого себя, своих демонов, ведя с которыми постоянную «невидимую брань», он наполняется опытом и знанием того, как иноку должно подвизаться в пустыне.

В «Лествице, или Скрижалях духовных» преподобного Иоанна, игумена Синайского монастыря, сказано: «Кто истинно возлюбил Господа, кто истинно желает и ищет будущего Царствия, кто имеет истинную скорбь о грехах своих, кто поистине стяжал память о вечном мучении и страшном суде, кто истинно страшится своего исхода из сей жизни, тот не возлюбит уже ничего временного, уже не позаботится и не попечется ни об имениях и приобретениях; ни о родителях, ни о славе мира сего, ни о друзьях, ни о братьях, словом, ни о чем земном, но отложив все мирское и всякое о нем попечение, еще же и прежде всего, возненавидев самую плоть свою, наг, и без попечений и лености последует Христу, непрестанно взирая на небо и оттуда ожидая себе помощи».

Известно, что преподобный дважды покидал основанный им монастырь, чтобы более полно и сосредоточенно предаться «умной молитве», от которой в Троицком монастыре его отвлекали насельники и многочисленные паломники, со временем устремившиеся на Сию (в этом Антоний Сийский напоминает Мартиниана Белозерского, который неоднократно покидал Ферапонтов и Вожеезерский монастыри, а затем вновь возвращался в них).

Сначала преподобный Антоний поселился в «куще» на острове Дубницкого озера в трех верстах от Троице-Сийского монастыря, где поставил часовню Николая Чудотворца. А затем он перешел на озеро Падун, что располагалось в пяти верстах от Дубнинского. Как сказано в житии преподобного, «это место было окружено горами; на горах рос такой высокий лес, что снизу казалось – он достигает до небес. Келлия преподобного приютилась у подножия этих гор и как бы обсажена была кругом двенадцатью белыми березами… Подвижник сколотил из бревен плот и с него удил рыбу на озере для пропитания. Во время уженья он обнажал голову и плечи на съедение комарам и оводам: насекомые слетались роями, покрывали его тело, кровь струилась по шее и плечам, а подвижник стоял неподвижно. Так прожил преподобный два года вне своей обители, в обеих пустынях».

По возвращении на Сию святой старец составил «Духовную память» – наставление братьям по устройству монастырской жизни, а по сути устав, в котором он изложил основные принципы общежития. Среди них были такие, как общая и равная для всех пища и одежда, запрет хмельного пития – «и сим уставом блаженный возможе пьянственного змия главу отторгнути и корение его отсещи», – строгая внутренняя дисциплина, немногословие и смирение: «Обязал иноков подавать нескудную милостыню, делал это нередко и сам, тайно от братии, боясь вызвать их ропот». Опять же Антоний требовательно относился к изучению духовных книг, Священного Писания и трудов Отцов Церкви. Так, после смерти преподобного, наступившей в 1556 году, монастырская библиотека насчитывала 66 книг – немало для столь отдаленной обители. Впоследствии она стала одним из богатейших древлехранилищ Русской Фиваиды наряду с библиотеками Соловецкого и Кирилло-Белозерского монастырей.

В 1903 году архив монастыря составляли около 17 тысяч документов и 359 ценнейших рукописных книг. После открытия обители в 1992 году библиотеку начал вновь собирать игумен Трифон (Плотников), и на сегодняшний день она составляет более 30 тысяч томов, из которых 200 – книги до 1830 года издания. В начале 2000-х годов коллекцию монастырского церковно-археологического кабинета пополнило уже известное нам «Похвальное слово Антонию Сийскому и русским святым» царевича Иоанна Иоанновича, в то время переизданное в Петербурге. Важно отметить, что святые старцы Северной Фиваиды в этом «Слове» занимают особое место:

«Радуйся и ты, Божественный пределе Радонеж, иже в твоей стране в пустыне поживый святый Сергий авва, постником наставникъ, инокам отец, вселенней учитель и чудесем источник!

Радуйся и ты, Божественная весь Обнора, в ней же поживе блаженный Павел!

Радуйся и ты, Звениграде, иже явися Божественный Савва!

Радуйся и ты, Божественная ограда великаго отца аввы Сергия, в ней же поживе блаженный Никонъ (преподобный Никон Радонежский, второй игумен Троицкого монастыря. – М. Г.)!

Радуйся, Григорий, иже Божественную ограду на Пелешме составльша!

Радуйся, Димитрие, иже на Прилуке составльшего монастырь!

Радуйся и ты, Божественный Александре, иже возгнездися аки птица Христа ради в пустыню, иже Свирской нарицается!

Радуйся и ты, Деонисие, иже в пустыни Глушицкой поживый!

Радуйся и ты, блаженне Александре, иже поживый в пределех Каргопольских!

Радуйся и ты, досточудне и преподобне отче наш Антоние, иже поживый в пустыни Сейстей!

Радуйся и ты, Божественый острове Соловецкий, в нем же пожиша преподобнии отцы Зосима и Саватий!»

Северную пустыню царевич Иоанн называет «Российским островом». Образ, вполне возможно, навеянный островом Соловецким, сильный, неожиданный и многозначный.

Остров в пустыне, приносящей не только мучительные испытания и страхования, но и, как сказано в четвертой стихире Великой Вечерни Рождества Христова, ясли (место рождения Спасителя) – символ появления нового человека.

Остров в бурном море страстей человеческих, когда, согласно русской иконографии XVII–XVIII веков, ветры подают послушание, вихри – вдохновение, а море – повиновение.

* * *

От Сийского монастыря до ж/д линии Беломорского направления путь неблизкий. Сначала по проселку надо добраться до федеральной трассы, потом – до Брин-Наволока, а затем еще 80 с лишним километров ехать на северо-запад до узловой станции Обозерская, откуда и до Онежской губы Белого моря относительно недалеко.

Железнодорожная ветка Обозерская – Онега – Мурманск была проложена в 1938–1941 годах заключенными Сороколага. На участке до Кеми на протяжении всей линии располагались лагерные пункты, вернее сказать, целая система лагерей для строивших ж/д ветку, исходя из такого расчета: на каждые десять километров дороги контрольный пункт, а на каждый метр полотна – по одному заключенному.

Тогда же параллельно железной дороге начали тянуть и автодорогу, но с началом войны бросили. От станции Порог (Вонгуда) до Онеги был проложен тупиковый отворот, который сопровождали лагпункты – на 11-м километре, на Каменной горке, в урочище Пивка и в Кировском поселке, как раз напротив знаменитого Онежского гидролизного завода. Целая инфраструктура, от которой теперь не осталось и следа.

Все съедено болотом, сгнило и ушло в вонючие, пузырящиеся торфяные недра, няши, по-местному. Только горячий июльский ветер, несущий шелестящую гарь мертвой сосновой коры, да удушливый смрад сероводорода из глубины чавкающей под ногами трясины.

Гудят провода, что намотаны на керамические пробки изоляции.

Или это жужжание комаров такое, что висит в воздухе, давит на голову, гнет к земле?

Миновав Онежскую лесобиржу, поезд уходит к Летнему берегу Белого моря. Тут имеются короткие остановки, полустанки – Лесозавод Поньга, Нименьга, Малошуйка, Ворзогоры…

Память о так называемом Ворзогорском восстании теперь хранит разве что Лазаревский погост на окраине Онеги.

Из Онежской хроники от 1918 года: «Из-за опасений высадки союзного десанта в Ворзогорах был выставлен пост охраны и наблюдения за морем. Прибывших из Онеги красноармейцев встретили недружелюбно, никто не пускал их на ночлег. Для наблюдательного пункта красноармейцы избрали колокольню, но народ воспротивился этому. В это же время с колокольни были сняты колокола. Поп Сибирцев отправился в Онегу для выяснения обстоятельств этого дела, но был там арестован. Известие это взволновало жителей Ворзогор, они попытались обезоружить красноармейцев и посадить их под арест».

А дальше произошло то, что и должно было произойти – в результате стихийно возникшей перестрелки, ставшей, надо полагать, результатом неразберихи и внезапно наступивших сумерек, был убит большевик Абрам Захарович Гутин, а красноармеец Семенюк получил ранение в ногу. Рана пострадавшего была сочтена достаточно серьезной, и боец был срочно доставлен в Онегу, где простреленную ногу ему ампутировали.

На следующий день, пролежав всю ночь в леднике больничного морга, нога была завернута в красное знамя и с соответствующими почестями предана земле недалеко от алтарной части Лазаревской церкви (по другой версии, ногу похоронили в одной могиле с А. З. Гутиным). Затем последовал траурный митинг, на котором были произнесены известные слова о победе одних с последующим убиением других, а также о торжестве мировой революции даже в такой русской глубинке, какой является городок Онега. Немногочисленные красноармейцы, рекрутированные по большей части из работавших по найму фабричных из Шенкурска и Архангельска, а также любопытствующие местные жители числом не более десяти, в массе своей нетрезвые и недовольные новой властью, нехотя разошлись, лениво переговариваясь, а вернее сказать, вяло переругиваясь между собой, что, по сути, было одно и то же.

Найти в 1991 году у алтаря Лазаревской церкви проржавевшую сварную пирамиду с погнутой пятиконечной звездой наверху оказалось делом непростым – она почти повалилась на землю и к тому же заросла колючим непроходимым кустарником, а ведь еще совсем недавно могилу посещали, возлагали к ней цветы, а на металлической приступке у основания памятника оставляли конфеты…

Глава четырнадцатая

Путь к Соловкам

Путь на Соловки – Нижмозеро – Пурнема – Вассиан и Иона Пертоминские – Крест Петра I – Сон о Николае Угоднике – «Шабалин» – 1429 год – Житие Савватия Соловецкого – Постриженик святого Кирилла Белозерского – С. С. Хоружий – Уход из Кириллова монастыря – Валаам – 54-й псалом – Уход с Валаама – Никон (Минин) – На реке Выг – Черноризец Герман – Сосновая губа – Смоленский скит – «Куща» у Секирной горы

На Соловецкий остров идти можно по-разному: теплоходом из Архангельска, катером из Кеми или Беломорска, что значительно быстрее, можно, наконец, еще лететь из аэропорта Талаги, который носит имя писателя Федора Абрамова.

А еще, если довелось оказаться в городе Онега, есть вариант сутки идти пешком по Лямецкому берегу Онежской губы до деревни Лямца, а откуда и до Кондострова, и до Большого Соловецкого острова рукой подать.

Назвать этот маршрут популярным трудно; более того, он нигде не указывается как путь достижения Спасо-Преображенского Соловецкого монастыря, но то ли карта подсказала, то ли желание понять на собственном опыте, что такое на самом деле есть хождение по Северной Фиваиде, то ли зов Пустыни позвал – дорога эта, одним словом, выбрала сама себя, сама себя и указала.

Я доехал рейсовым автобусом «Онега – Северодвинск» до Кянды.

Поинтересовался у мужика, который ремонтировал бензопилу, как добраться до Лямцы.

В ответ услышал глубокомысленное: «Вот по проводам и иди».

Так и сделал.

Однако телеграфные провода, показавшиеся на краю деревни, сразу исчезли в лесу.

«Но они там точно есть», – эта мысль успокоила, предала уверенности что ли.

А вот дороги-то и нет…

В лесу под черной водой было тепло и сумрачно.

Сгнившие листья и хвоя превратились на дне в мертвые неподвижные водоросли, а острые корни, как змеи, зарылись в скользкую глину по обрезу воды.

Дорогу на Нижмозеро – гать из сопревших валежин – еще прошлым сентябрем утопила трелевочная машина и сама села по кабину. Пока на хоздворе в Кянде искали солярку и трос, пока уговаривали тракториста поехать выдергивать, ударили первые морозы, и машина вмерзла намертво. Пришлось ждать всю зиму, и вытащили ее только на майские. Да и то не сразу. Сначала дергал колесный трактор, но и у него оторвало задний мост. И уже потом пригнали вездеход на танковом ходу и вытащили сразу двоих – действительно, не бросать же…

Избы-зимовья тут тянутся до самого моря: изба Котова, изба Ильина, изба Белоозеро, изба Вежма, изба Красные Мхи. В последней изредка останавливаются покосники из Пурнемы, которых привозят на лошадях или тракторах. Остальные избы по большей части пустуют.

На побережье зимовья сменяют целые рыболовные хозяйства или тони – дом, сарай, конюшня, ле´дник для рыбы, а если рядом есть топь, то рыбу хранят и во мхах. После влажного, парного, гудящего лесного духа прохлада кажется сумрачной и беззвучной.

В доме темно, потому что окна затянуты мутным, запотевшим целлофаном, как слюдой…

Рыбацкая изба – это длинный, рубленный в лапу барак, стоящий по углам на дубовых пнях или на ледникового происхождения валунах; маленькая, обитая рваным дерматином дверь; печь, давно не беленная и обтрескавшаяся; стол, прибитые к полу скамьи, низкий закопченный, как в сельской церкви, потолок почти лежит здесь на голове. На стене железные кружки висят в ряд на длинных загнутых гвоздях. У входа развороченная сыростью, как взрывом, лохань для умывания, над панцирными сетями-кроватями – марлевые пологи от комаров. Еще здесь на полу свалены в кучу горчичного цвета матрасы, а провода, свисающие с низких притолок, приспособлены под бельевые веревки.

Довершает эту картину едва различимый образ, висящий в углу.

Подхожу ближе, присматриваюсь, так и есть, – Николай Угодник, он ведь «наставляет по морю ходящих».

Все ушли…

Осталась только одна девочка лет тринадцати – готовить суп и греть во дворе на костре воду, чтобы потом мыть посуду. Девочка совершенно рыжая, чешет пылающие оранжевые щеки и шею, искусанную комарами. Говорит, что знает дорогу с тони, потому как осенью здесь прошли трактора, а зимой так и вообще прокладывают автозимник, и из самой Онеги в эти края приезжают на «зилах» и «камазах».

Девочка закатывает до колен шерстяные тренировочные штаны, берет ведро, собирается на ключ за водой.

Благодарю за приют и выдвигаюсь дальше.

Болотные заросли сменяют прозрачные, пряно пахнущие хвоей боры.

Дорога наконец-то выходит из-под черной воды и взбирается на земляные осыпающиеся уступы, на кручи, заросшие клевером и иван-чаем, а затем вновь падает в топкие, однообразно гудящие тучами комаров провалы.

К полудню парит невыносимо. Взобравшись на пологие, растрескавшиеся оврагами холмы, лес перестает двигаться и затихает.

В вышине небо переворачивается, и облака, влекомые ветром, повитые низким свинцом (ночью будет дождь), отражаются в воде озер, оказываются в светлом их подземелье.

На Севере озера таинственны, и все знают, что они есть глаза леса, обращенные вверх, немигающие, недреманные, остекленевшие вовек.

Деревня Нижма, что на берегу Нижмозера, пустует. Раньше, как узнал потом, тут была деревянная церковь XVII века, но в конце 1980-х ее сожгли, или сама она сгорела от молнии, кто ж теперь узнает-то…

От Нижмозера до Пурнемы, которая стоит уже на побережье, недалеко, километров пятнадцать, но так как пришлось обходить раскисшее, гудящее душным влажным маревом болото по узким, извивающимся в высокой траве тропам, то вышло все тридцать.

Миновал ключи в разноцветных колодцах глин, миновал и речку Вейгу с красной торфяной водой, в топких поймах которой были покосные луга и выгоны.

На побережье вышел к трем часам дня.

Из-за береговых холмов показался купол Пурнемской церкви.

Внезапно дохнуло морем.

Ослепило сияющей равниной во время отлива…

До начала XVII века в книге истории Северной Фиваиды Онежский полуостров своей страницы не имел. Первый монастырь в этих краях был основан лишь в 1617 году на Летнем берегу в шестидесяти с лишним километрах от Пурнемы, расположенной на Лямецком берегу полустрова, то есть на противоположном берегу.

Известно, что в 1566 году два монаха Соловецкого Спасо-Преображенского монастыря Иона и Вассиан (ученики игумена Филиппа (Колычева)), совершая плавание в устье Двины по делам обители, попали в шторм близ Унской губы Онежского полуострова и утонули. Вскоре их тела были обнаружены местными жителями недалеко от селения Луда (Лудский посад).

Автор «Историко-статистического описания заштатного Пертоминского мужского монастыря» архиепископ, духовный писатель и историк Макарий (Миролюбов) (1817–1894) писал: «И положив во гроб, погребают их… под большою сосною и поставляют над ними крест. Под сим знамением в недрах мрачной пустыни, среди дремучих… лесов, мощи преподобных покоились тридцать три года, именно до 1599 года июня 12-го дня». В этот день старец Троице-Сергиева монастыря Мамант «с надлежащим молитвословием» воздвигает над могилой Ионы и Вассиана часовню.

Через 18 лет, а именно 25 марта 1617 года, в Унскую губу к часовне преподобных прибыл постриженик Троицкого Свирского монастыря инок Иоасаф.

«Он, расчистив место и поставив на нем свою келью, жил в ней один, получая продовольствие от подаяния приходящих на поклонение мощам преподобных, а более от пристававших к берегу для спасения во время морских бурь и волнений… Спустя несколько времени, к первому пустынножителю Иоасафу прибыл другой старец Савватий, потом Дионисий (Сорока), а после их некий священноинок Ефрем. Сея четверица братии решились обитать в сем пустынном уединении, положили намерение создать храм Господу Богу во имя Спасова Преображения, над мощами преподобных, и в следствие такого предположения начали готовить лес и носить оный на раменах своих» (архимандрит Макарий (Миролюбов)).

Название монастыря Пертоминский, скорее всего, связано с озером Ратоминским – раньше бытовало название Поратоминский, то есть за Ратоминским озером расположенный.

В мае 1694 года в жизни обители произошло событие, которое вписало ее не столько в церковную, сколько в гражданскую историю России. Архиепископ Макарий (Миролюбов) писал: «Великий Государь (Петр I. – М. Г.), отправляясь… из Архангельска в Соловецкую обитель, вдруг встретил на море ужасную бурю, от коей на судах все стало сокрушаться, и самые якоря не могли сдержать оных. Как раб и поклонник Бога Вышняго, думая уже о последнем часе жизни, велел он архиепископу после исповеди приобщить себя святых и животворящих тайн и затем, с упованием на милосердие Божье, стал ожидать того конца, какой укажет ему Господь. Смирение, упование на Бога, а может быть и молитвы Пертоминских угодников, спасли его драгоценную жизнь и всех сущих с ним. Дерзновенная к великому царю просьба бывшего на яхте архиерейского лоцмана Антипы: “Государь, позволь мне править в Унские рога”, и данное позволение от царя скоро положили конец неизбежной опасности. Яхта, правимая Антипой, без повреждения пронеслась среди многих подводных камней и пристала к берегу Пертоминской обители, к земле, в коей покоились мощи преподобных».

Согласно монастырскому преданию, Петр Алексеевич в знак своего спасения собственноручно «иссек Божественное знамение – животворящий крест» и поставил его на берегу в том месте, где пристала его яхта. На том кресте было написано: «Сей крест поставил Капитан Петр в лето Христово 1694».

В 1920 году Пертоминский монастырь закрыли и на его территории был размещен первый (второй был в Успенском монастыре в Холмогорах) на советском Севере концентрационный лагерь, который впоследствии был переведен на Соловки и получил название Соловецкий лагерь особого назначения – СЛОН.

…В Пурнеме остановился в доме для приезжих, четырехкомнатном бараке, оставшемся здесь еще со времен рыбсовхоза.

Из приезжих был я один.

Тут и заночевал, и мне приснился шторм.

Волны заходили издалека, из-за самого горизонта нарастали, воздвигались валами, которые перекатывались, все более и более ускорялись, перегоняя друг друга и вышвыривая на ветер пузырящиеся вспышки пены. А ветер несся дальше с шальным воем, раскачивал деревья на прибрежным уступах, пытался вырвать их с корнем, плевался брызгами бешеного прибоя. Так сотрясалась земля, потому что валы яростно обрушивались на выходящие с морского дна, как ладони, базальтовые плиты, терзали рыбацкие карбаса, привязанные к камням, яростно ревели, грохотали, сотрясая воздух и стены почерневших от сырости изб.

«Поплыша морем к берегу земли; плывущим же им морем и абие море взволновашеся, яко едва они не потопоша, и оным волнением намереннаго пути лишившеся, приплыша к некоему острову нарицаемому Кию, на нем же он Богу благодарение за избавление от морскаго потопления воздав, постави крест древянный», – едва слышно читал старец, стоявший посреди одной из этих рыбацких изб.

Низкий, как в сельской приходской церкви, закопченный потолок тут буквально лежал на голове чтеца, облаченного в архиерейские одежды. Вышитые на его омофоре и фелони кресты раскачивались в такт звучащим словам и гулу стихии, казались частью бесконечной черно-белой мозаики, орнамента, от которого исходило сияние.

Этот интерьер чудился мне знакомым, уже некогда виденным в забытьи, но в каком именно: то ли во сне царя Иоанна Васильевича в Сорской пустыни, то ли в видении некого бесноватого Михаила на Куште-реке?

Нет, сейчас уже и не вспомнишь…

Старец подходил к висящему на стене образу Николая Угодника, кланялся ему и произносил молитву: «О всехвальный, великий чудотворче, святителю Христов, отче Николае! Молим тя, буди надежда всех христиан, верных защитель, алчущих кормитель, плачущих веселие, болящих врач, по морю плавающих управитель, убогих и сирых питатель и всем скорый помощник и покровитель, да мирное зде поживем житие и да сподобимся видети славу избранных Божиих на небеси».

Утром выяснилось, что всю ночь шел дождь, грохотал по шиферной крыше дома для проезжающих, ровно шелестел по ступеням крыльца. Потому, видимо, и грезился шторм, потому и слышались тихие слова старца в архиерейских одеждах, который Николаем Угодником и был.

На следующий день к обеду пришел в Лямцу. А тут уже с утра все ждали из Онеги «Шабалина» с почтой и гостинцами. Потом «Шабалин» должен был идти дальше, на Соловки.

Толпились лямчане на высокой прибрежной круче, с которой в ясный день был виден Кондостров (когда-то на нем был Никольский скит), а при наличии бинокля и Соловки можно было разглядеть.

Но вот появлялся «Шабалин», величаво бороздил простор, сигналил и под всеобщее ликование вставал на рейд как раз напротив знаменитого чугунного Лямецкого креста, утвержденного здесь на фундаменте из ядер в честь подвига крестьян села, отразивших в 1855 году высадку десанта с английской эскадры, пытавшейся штурмовать Онежский полуостров и архангельские верфи.

По устью полноводной в часы прилива реки Лямцы к «Шабалину» тотчас же устремлялись моторки. Лодки описывали в бронзовой от дневного солнца воде круги почета, натужно воя моторами, швартовались к кораблю, с которого на них перегружали муку, почту, посылки из Онеги, ремкомплекты для техники.

С борта «Шабалина» Лямца казалась частью местного пейзажа, изменение ракурса сказывалось – она виделась рассредоточенной по прибрежным холмам и вдоль реки, словно бы стелилась по берегу моря, которое теперь было совершенно безмятежно.

«Твоим шествием, пресвятый отче, море освятися», – сказано в молитве святому Николаю Угоднику.

Вот оно и освятилось после ночной бури.

До Соловков отсюда оставалось пять часов ходу, не более.

* * *

В один из дней конца лета 1429 года от поморского села Сорока, что располагалось близ устья реки Выг, отчалил карбас.

Местные жители с любопытством и недоумением наблюдали за двумя монахами, которые, сев на весла, умело развернули судно и, встав на курс, стали удаляться от берега.

«На остров пошли», – проговорил кто-то из толпы.

Какое-то время селяне еще лениво наблюдали за лодкой, что постепенно растворялась в водной глади Онежского залива, а потом стали расходиться, обсуждая слова одного из двух монахов – убеленного сединами старца по имени Савватий, который на предостережения поморов о невыносимости соловецкого жития с улыбкой ответил: «У меня такой Владыка, который и дряхлости дает силы свежей юности, и голодных питает досыта».

Тогда о загадочном отшельнике было лишь известно, что он пришел на поморский берег Белого моря из Валаамского Спасо-Преображенского монастыря, что на Ладоге, где пробыл немало времени, «прилежно исполняя возлагаемые на него в обители послушания со всяческим смирением, и многим терпением, и великой кротостью».

С сожалением, следует заметить, что спустя столетия информации о началоположнике иноческого жития на Соловках не прибавилось. Так, в составленном на рубеже XV–XVI веков игуменом Досифеем и митрополитом Киевским Спиридоном житии преподобного Савватия описание детских и юношеских лет великого подвижника отсутствует вообще. Тут прямо сказано: «А из какого города или селения были его родители, этого мы не знаем точно, ведь много лет прошло до нынешнего написания. И не смогли узнать мы, в каком возрасте он принял иноческий образ».

Дело в том, что изначально послушание составления жития святого Савватия было возложено на соловецкого агиографа, игумена Досифея – ученика преподобного Зосимы Соловецкого и келейника преподобного Германа Соловецкого. Однако записанное со слов старцев повествование о начале иноческого жития на острове таинственным образом пропало – якобы его взял почитать некий белозерский священник и не вернул.

Второй подход к написанию жития Савватия Соловецкого был осуществлен уже после смерти Зосимы и Германа все тем же Досифеем по благословению новгородского архиепископа Геннадия, бывшего в молодости учеником преподобного Савватия (они виделись и общались на Валааме). Собранные воспоминания, по признанию самого агиографа, требовали профессиональной редакции, которую с блеском осуществил митрополит Спиридон с неблагочестивым прозвищем «Сатана», находившийся на тот момент в заточении в Рождества Богородицком Ферапонтовом Белозерском монастыре.

Несовершенство памяти рассказчика (Досифея Соловецкого), путаница в фактах и датах, несколько рукописных редакций привели к тому, что окончательный вариант жития преподобного Савватия выглядел совершенно соответствующим агиографическому канону, а именно – изобилующим «общими местами», а по этой причине абсолютно протокольным, особенно в своей первой части, где речь идет о событиях, предшествующих появлению отшельника в селе Сорока на берегу реки Выг.

Однако обратимся к составленному митрополитом Спиридоном сочинению и попытаемся проанализировать представленные в нем факты.

Свой иноческий путь Савватий (мирское имя подвижника нам неизвестно) начал на берегу Сиверского озера под началом преподобного Кирилла Белозерского в 1396 году. Предположительно здесь будущий соловецкий отшельник принял монашеский постриг. Однако говорить о том, что это произошло именно в Кирилло-Белозерском монастыре невозможно, потому что сама обитель святого Кирилла была основана на год позже, в 1397 году. Скорее всего, пострижение в рясофор произвели сам Кирилл и его сподвижник Ферапонт.

Житие преподобного Кирилла Белозерского называет нам имена некоторых первых сотрудников святого старца – Авксентий по прозвищу Ворон, Матфей, прозываемый Кукос, а также монахи Московского Симонова монастыря Зеведей и Дионисий. Круг их неизбежно возрастал, и вполне возможно, в нем оказался и Савватий, который к тому моменту уже прошел все предшествующие пострижению в рясофор, а затем и в мантию, этапы монашеского пути – трудничество (работа в монастыре) и послушничество (жизнь в монастыре под мирским именем). То есть он пришел к подвижнику-аскету на берег Сиверского озера, уже имея за плечами некоторый опыт монастырского служения, а навык валки леса, корчевания пней, строительства земляных келий, полученный под руководством Кирилла и, вероятно, Ферапонта, пригодился Савватию годы спустя, когда он, вместе с преподобным Германом, впервые прибыл на Соловки.

В Соловецком патерике годы пребывания преподобного Савватия в Кирилловой обители описываются следующим образом: «Любим же и прославляем он был всеми местными иноками и самим игуменом монастыря того. За великое его послушание, кротость и смирение все почитали его и называли примером добродетельной жизни для братии». Особую любовь новоначальный инок испытывал к чтению Евангелия, сочинений аввы Дорофея и Иоанна Лествичника, а также богослужебных книг, которые со временем появились в монастырской библиотеке. Этот факт дает нам возможность предположить, что Савватий был не просто владеющим грамотой книжником, но в некотором роде церковным интеллектуалом своего времени. Начитанность, видимо, была одной из его черт, и обращала на себя внимание как игумена, так и всей братии.

«Отрекшийся от мира из страха подобен фимиаму, который сперва благоухает, а после оканчивается дымом. Оставивший мир ради воздаяния подобен мельничному жернову, который всегда одинаково движется; а исшедший из мира по любви к Богу в самом начале приобретает огонь, который, быв ввержен в вещество, вскоре возжет сильный пожар».

Эти слова преподобного Иоанна Синаита всякий раз заставляли Савватия задуматься об истинном смысле своего иноческого выбора, и порукой тому были великие современники молодого постриженика, ученики преподобного Сергия – Мефодий Пешношский и Димитрий Прилуцкий, Сильвестр и Павел Обнорские, Стефан Махрищский и Авраамий Чухломский, Кирилл и Ферапонт Белозерские.

Философ, переводчик, богослов Сергей Сергеевич Хоружий (1941–2020) в своем сочинении «Диптих безмолвия» пишет: «Идеи ухода от мира, уединенного подвига, священнобезмолвия очевидным образом несут в себе мощный заряд утверждения индивидуальности. Более того, именно в лоне аскетики и вырабатывались, в своем большинстве, все представления о важности и суверенности всякой человеческой индивидуальности как таковой. Жизненный нерв христианской аскетики – сознание абсолютной ценности личного духовного пути и личной духовной судьбы, и вместе с этим – сознание полной ответственности человека за свой путь и свою судьбу: от тебя самого зависит, что ты есть и что станет с тобой, а итог твоего пути может быть различным в немыслимом, страшном размахе – от Неба до Ада».

И вновь мы сталкиваемся с проблемой выбора, проблемой ответственности, когда кротость, послушание, смирение, немногословие, нищелюбие отнюдь не являются синонимами слабоволия и беспечности, но самым парадоксальным и немыслимым образом расширяют такие заповеданные еще аскетами Древней Церкви качества, как внутренняя решимость, дисциплинированность, непреклонность в противостоянии греху, дерзновение в бесконечном и горячем поиске Божественного водительства.

«Есть в сердце какая-то беспредельная глубина; есть там… рабочая храмина дел правды и дел неправды, есть там смерть, есть там и жизнь», – восклицает Макарий Египетский. Можно предположить, что подобная неуспокоенность, в смысле бегства от гордости и тщеславия, самолюбия и многословия, прелести и прочих соблазнов, приходящих с духовным опытом и нравственной зрелостью, была свойственна Савватию. Более того, имея перед собой примеры почти безупречные, почти святоотеческие (преподобных Кирилла и Ферапонта Белозерских), но при этом абсолютно живые и совершенно лишенные налета дидактического высокомерия, Савватий откликается на них искренно и чистосердечно. Он тяготится вниманием и уважением братии, а также вниманием и почитанием приходящих в Кириллову обитель на Сиверское озеро многочисленных паломников, он не желает впасть в «рабство славы», он, наконец, смиренно просит игумена благословить его уход из монастыря для полного и совершенного уединения.

В житии преподобного об этом сказано следующее: «И начал он просить игумена сам и молитвами братии, чтобы отпустил его с благословением. Ибо слышал от неких странников такой рассказ: “Есть в Новгородской земле озеро, называемое Ладожским, а на том озере – остров, именуемый Валаам. На том острове стоит монастырь Преображения Господа нашего Иисуса Христа. Проводят там иноки жизнь очень суровую: пребывают в тяжелых трудах, и все делают своими руками – и от этих трудов нелегкую пищу себе добывают, песнопения же и молитвы беспрестанные Богу принося”. От этого известия уверился в своем стремлении раб Божий Савватий и появилось у него боголюбивое желание там поселиться».

Но почему именно Валаам? Ведь в 80 километрах на север от Кирилловой обители находился славный подвигами своих отшельников островной Спасо-Каменный монастырь. Можно предположить, что эту древнюю, но весьма известную в то время (в Москве в том числе) обитель Савватий находил недостаточно уединенной, ведь главным его условием было то, чтобы никто не знал его, а связь Спасо-Преображенского Каменского монастыря с Успенским Белозерским была весьма крепкой.

«Тяжко скорбя, простилась братия Кирилло-Белозерского монастыря со святым старцем», – сказано в житии преподобного.

О том, что застал на Валааме Савватий, мы можем лишь предполагать. Известно, что в 1410-х годах после шведских набегов Спасо-Преображенский Валаамский монастырь был разорен, в нем, скорее всего, шли восстановительные работы, и для подвижника, прошедшего суровую монашескую школу под началом преподобного Кирилла Белозерского на берегу Сиверского озера, это обстоятельство не стало мучительным испытанием.

«С радостью и внутренним спокойствием» воспринял он происходящее. Также Савватия не могла не радовать эта труднодоступная «пустыня», на тот момент слишком удаленная от мира, чтобы стать центром паломничества и, как следствие, излишнего внимания, почитания и прочих искушений, которые отвлекают от постоянного молитвенного усилия и подвергают многим опасностям «хранение духа».

В 50-х годах ХХ века известный богослов, литургист, православный мыслитель архиепископ Василий (Кривошеин) (1900–1985) очень точно объяснил этот феномен неостановимого бегства из мира: «Пока человек живет, он всегда может пасть. Никакое состояние святости, никакое богатство благодати не обеспечивают его от возвращения… греха». И житие преподобного Савватия передает это великое нравственное напряжение отшельника, это неусыпное бодрствование, этот неустанный надзор духа за самим собой.

«И жил там вместе с братиею, в трудах пребывая и к трудам труды прилагая; и был любим всеми. И пробыл там немало времени, прилежно исполняя возлагаемые на него в обители послушания со всяческим смирением, и многим терпением, и великой кротостью. И изнурял свое тело, чтобы плоть поработить духу, – и недостаточно ему было трудов этого подвига… Игумен же и братия той обители, видя его в таком внутреннем устроении, столько времени неуклонно в трудах пребывающего, дивились и говорили про себя: “Что делать? Видим, как этот (брат) подвизается, ничего не говоря, и с каким усердием работает здесь без всякого прекословия, словно некий раб, не имеющий выкупа. Воистину, это и есть раб Божий и великий делатель заповедей Его”. Услышал эти слова блаженный Савватий и тяжко ими опечалился, ибо более всего ненавидел похвалу человеческую. И сказал себе: “Что мне делать? Какой найти выход? Ведь я за свои грехи предал себя тому же осуждению, что и прародитель в раю. Но сам Владыка Христос нам этот пример показал и заповеди оставил: будучи богат, ради нас обнищал, чтобы мы его нищетою обогатились. Эти повеления и заповеди Его подобает хранить, что есть сил, ибо Он сказал пречистыми своими устами: ‘Тот, кто хочет за Мной идти, пусть возьмет крест свой и следует за Мной’. Лучше мне оставить место это, чем принимать честь и похвалы и покой от таких же, как я, людей – и напрасен труд мой будет; да не случится, что, изнурив тело, лишен буду награды!” Ибо как не может укрыться город, стоящий на вершине горы, но всем виден бывает, так и добродетельных мужей богоугодное житие не сможет утаиться; взывают они к Господу втайне, а Бог их делает явными, ибо сказал: “Славящих Меня прославлю!”.

Скорбел душою блаженный Савватий, видя себя почитаемым игуменом и всей братией, и помышлял о подвиге безмолвия».

Однако слова преподобного Нила Синайского, аскета и отшельника IV века: «Терпи скорби, потому что в них, как розы в тернах, зарождаются и созревают добродетели», – вне всякого сомнения известные Савватию, наполняли его сердце верой в то, что все происходящее с ним на Валааме есть проявление промысла Божьего, и всякое смятение, роптание ли не будут оставлены без вразумления. Ежедневное памятование о смерти, без которого любой самый возвышенный аскетический подвиг может привести к гордости, самомнению и тщеславию, становится для Савватия обязательным правилом.

Старец все более и более приходит к пониманию того, что священнобезмолвие и умная молитва представляют собой постоянную работу над человеческой природой, способной приноравливаться к самым немыслимым внешним условиям бытования, а следовательно, быть подверженной впадению в крайности – от проявлений добра до погружения в глубины кромешного зла.

Таким образом, согласно учению Святых Отцов Церкви, ничто в человеческой природе не хорошо и не дурно самом по себе, но все может быть употреблено как во благо, так и во зло, все может находиться и в благом, открытом для благодати, и в пагубном, открытом ко греху, состоянии.

«Сердце мое затрепетало, и боязнь смерти напала на меня. Страх и трепет нашел на меня, и покрыла меня тьма. И я сказал: кто даст мне крылья, как у голубя, и полечу, и успокоюсь? Вот я, убегая, удалился и водворился в пустыне. Ожидал я от Бога спасения мне от малодушия и бури». Эти слова из 54-го псалма становятся в житии преподобного Савватия решающими для понимания его внутреннего состояния на тот момент, его дум о некоем необитаемом острове, где можно было бы достичь окончательного безмолвия.

Читаем в житии преподобного: «И начал просить с молитвой игумена и всю братию, чтобы отпустили его с благословением на поиски того острова. Они же нимало не уступили его мольбам и не захотели отпустить его из-за добродетельного его жития, ибо понимали, что он «истинный раб Божий», в облике и делах его видели величайший… образец и потому большой для себя утратой считали уход праведного. А у него сердце разгоралось стремлением уйти в желаемое место… в Богом дарованный покой, чтобы сказать с Давидом вместе: “Вот покой мой, здесь поселюсь. Возвратись, душа моя, в покой твой, ибо благоволил тебе Бог”. И пребыл он (в монастыре. – М. Г.) еще немного времени и размышлял про себя, как бы ему добраться до острова того.

Но поскольку не смог он умолить игумена и братию той обители, чтобы отпустили его с молитвой и благословением, то положился на волю Божию…

И, утаившись от всех, ушел ночью из монастыря, неся… молитвы отеческие и полагаясь на волю Божию. Вырвался, как птица из петли или как серна из сети, – и очень был этому рад» («Житие преподобного Савватия Соловецкого»).

Это был уже второй исход преподобного старца в поисках уединения.

Дерзновение, с которым Савватий без благословения игумена покинул Валаамский Спасо-Преображенский монастырь, поскольку не мог более скрывать своей любви к безмолвию, не мог выносить томление от непонимания со стороны братии, а также ее почитание и славословие в свой адрес, можно трактовать по-разному. На страницах данной книги мы это уже делали и не раз, повествуя, в частности, о преподобных Кирилле и Мартиниане Белозерских, Александре Куштском. Данный эпизод представляется во многом архетипическим для аскетической традиции Северной Фиваиды в целом. «Сердечное горение» и неукоснительное соблюдение монастырского устава, предощущение и предвидение собственного индивидуального пути, чувство ответственности за него, и в то же время осознанное вступление во взаимодействие со злокозненными, началозлобными и искусительными силами при полном уповании при этом на божественное предстательство.

Спустя более чем два века эта история бегства повторится в этих северных краях снова. Однако местом действия на сей раз будет остров Анзер на Белом море, а действующими лицами – преподобный Елеазар и иеромонах Никон, будущий Патриарх Всероссийский. Патриарший клирик Иоанн Корнильевич Шушерин так опишет те события в своем «Известии о рождении и воспитании, и житии Святейшего Никона Патриарха Московского и Всея России» (1681–1686): «Однажды Никон увидел в сонном видении сосуд, полный семян, и перед ним некоего человека, который сказал ему: “Мера твоих трудов исполнена”, а Никон, будто хотя обернуться, рассыпал всю ту меру семян и снова начал собирать их в сосуд, но не умел наполнить его, как он был прежде. И после этого сновидения… сел он в лодку и поплыл с неким крестьянином к берегу. Море сделалось бурное, так что они едва не потонули и, потеряв путь, приплыли к острову, называемому Кий».

А в другом сновидении о «великом волнении морском» читал облаченный в архиерейские одежды Николай Угодник: «Приплыша к некоему острову, нарицаемому Кию, на нем же Богу… постави крест древянный».

Отплытие из Троицкого скита Соловецкого монастыря без благословения настоятеля (по сути, бегство), страшная морская буря как закономерное воздаяние за содеянное, чудесное спасение на острове Кий и установка на нем поклонного креста в знак полного раскаяния в содеянном, безусловно, стали примерами проявления крайнего дерзновения, порой даже граничащего с надменностью и самоволием, но при этом хранящего (дерзновения) эсхатологическое напряжение отшельника (в данном случае будущего патриарха Никона) в рамках пути «тесного и прискорбного» (Мф. 11.30.).

Впрочем, Савватию повезло больше. Без драматических событий и приключений он добрался до берега и, как сказано в его житии, «отправился в долгий путь; ибо было расстояние от Валаамского монастыря до берега морского (побережье Белого моря. – М. Г.) около семисот верст или более. И сопутствовала ему Божия помощь, и храним был действом Святого Духа, и до самого моря направляем благодатью Христовой».

К сожалению, мы не располагаем никакой информацией о том, каким образом подвижник добрался до Поморского берега Белого моря. Известно лишь, что Савватий остановился в устье реки Выг близ села Сорока, которое располагалось на нескольких небольших островах, разбросанных в дельте Онежской губы. Какое-то время старец (в житии сообщается, что на Выге Савватий был уже в преклонных летах) жил в небольшой часовне, видимо, сооруженной ранее. Здесь он посвящал время сосредоточенной молитве, а также изучению местности, знакомству с населением, его обычаями и привычками, расспрашивал у рыбаков-поморов о некоем таинственном острове, расположенном в двух-трех (в зависимости от проходимости моря) днях пути от Большой земли.

Остров этот назывался Соловецким.

Читаем в житии подвижника: «И стал он расспрашивать живущих в Помории людей о местоположении Соловецкого острова и насколько удален он от берега. И рассказали ему местные жители, селившиеся напротив того острова, что лежит этот остров в море от берега неблизко, но, что, плывя при попутном ветре, с трудом за два дня достигают его. А блаженный Савватий со многим усердием обо всем их подробно расспрашивал: о величине острова, о деревьях, о пресной воде и о всяких особенностях».

Поняв, что Савватий замыслил уединиться на Соловках, кто-то из местных в недоумении воскликнул: «О старче, остров тот велик и во всем пригоден для обитания людей. Но издавна хотели там многие люди поселиться, а жить не смогли из-за страха перед морскими опасностями… к тому же видим тебя, о, монах, в совершенном убожестве и нищете, чем же ты… (на острове. – М. Г.) будешь питаться и во что одеваться?»

Ответ отшельника, прозвучавший тогда и уже известный нам, поразил многих: «У меня такой Владыка, который и дряхлости дает силы свежей юности, и голодных питает досыта». Пожалуй, эти слова в полной мере передают истинное осмысление преподобным Савватием свободы, к которой он так долго шел сквозь дебри и болота Северной Фиваиды, сердечное приятие того, что «души праведных в руке Божией, и мучение не коснется их» (Прем. 3,1), и нет никакого страха, кроме страха Божьего, о котором святой Климент Александрийский (ок. 150–215) сказал: «Страх Божий собственно не боязнь Бога, а боязнь отпасть от него и впасть в грехи страсти».

Итак, на берегу реки Выг Савватий встречает «некоего черноризца» по имени Герман, что родом был «из карел». Из жития преподобного известно, что Герман пришел на Поморский берег Белого моря из Тотьмы, здесь он подвизался некоторое время в уединении и, что интересно, уже ходил на Соловки вместе с местными рыбаками-поморами. Впечатления от посещения острова, которыми он поделился с Савватием, еще более укрепили старца в его желании удалиться в островную пустыню, о которой он мечтал всю жизнь.

И вот в один из дней конца лета 1429 года это произошло – карбас отчалил от берега и взял курс на Остров (так до сих пор поморы уважительно называют Большой Соловецкий остров). «По Божию смотрению, было их плавание благополучным, ибо сохранял Бог рабов своих», – сказано в житии Савватия. Деталь эта нам представляется немаловажной, потому что тихая, безветренная погода, а следовательно, безмятежное, умиротворенное море во второй половине августа – явление здесь совсем нечастое. Однако если мореходам все-таки выпадает такая славная погода, то ощущение того (особенно когда берега окончательно теряются из виду), что ты оказался как бы между небом и землей, за гранью, за окоемом, на своеобразном пересечении миров, накрывает полностью. Разве что обитатели морских глубин тюлени могут сопровождать идущий по морской глади карбас, да изредка всплывающие на горизонте гранитные безлесные острова – луды, чем-то напоминающие добрых морских чудовищ, что выходят на поверхность, а затем вновь погружаются на неведомую глубину, где, по верованиям древних саамов, живет Поддонный царь.

Путь на Соловки Савватия и Германа занял три дня. Все это время погода благоволила отшельникам, а точнее сказать, пощадила их: не ввергла в яростную пучину в горловине Онежской губы рядом с Кузовыми островами, не разбила карбас на каменистых отмелях, не подвергла суровому испытанию «толчеей волн» и, наконец, позволила подойти к берегу на высоком приливе и зайти в Сосновую губу, расположенную на севере острова. И Савватий, и Герман, уповая на силу Креста Господня и крепость молитвы, видели в этом единственно милость Божию, а также знак того, что путь их верен, а выбор безошибочен.

Далее житие сообщает: «Вышли они на сушу и там устроили шалаш; и, сотворив молитву, водрузили крест на том месте, где достигли пристанища. И начали осматривать остров, ища место, где бы им хижину себе поставить… Обретя же удобное место, начали строить себе келии вблизи озера, невдалеке от моря – на расстоянии одной версты. Была же над тем озером очень высокая гора».

До прибытия на остров Савватий, что понятно, имел лишь опыт строительства жилища, полученный им еще на Сиверском озере под началом преподобного Кирилла Белозерского и его учеников. Речь в данном случае шла о келье-землянке – деревянном срубе, врытом в грунт, а точнее сказать, в подножие холма или горы, что освобождало строителей от лишних земляных работ, а также защищало постройку от ветра, по сути, делая одну из ее стен естественным монолитом. Вспомним, что земляная келья преподобного Кирилла была устроена именно в подошве холма, на котором впоследствии возник Горне-Иоанновский монастырь, ставший позже частью Успенской Кирилло-Белозерской обители.

Вполне возможно, что осмотр места будущего обитания на берегу Сосновой губы проводился именно с таким прицелом. Герман, уже бывший на Соловках с рыбаками и знавший специфику местных каменистых почв и влажного климата, скорее всего, предложил Савватию вариант кельи-полуземлянки наподобие поморской вежи, вход и часть несущих стен которой выложена валунами, щели заткнуты мхом или просушенными водорослями, а потолок застелен дерюгой, лапником, а также плотно подогнанными друг к другу зачищенными от коры стволами деревьев. В такой полуземлянке, лишь незначительно углубленной, но более вписанной в местный рельеф, можно было только сидеть или лежать.

Впрочем, согласно учению Святых Отцов и аскетов Древней Церкви, чем стеснённее будут условия, в которых спасается отшельник, чем более его келья будет напоминать гроб, тем вернее будет памятование смерти, «ибо от этого памятования рождается в нас отложение всех забот и сует, хранение ума и непрестанная молитва, беспристрастие к телу и омерзение ко греху» (преп. Исихий Иерусалимский, V век).

Меж тем, следуя за более чем сдержанной информацией, содержащейся в жизнеописании Савватия, а также анализируя другие источники, можно предположить, что осмотр острова в поисках, «где бы им хижину себе поставить», уводит пустынников от места их непосредственной высадки на Соловки. Сейчас на месте его высадки (пологий берег озера Долгого) находится Савватиевский во имя Смоленской иконы Божией Материи «Одигитрии» скит 1858–1890 годов постройки, где до 1920-х годов хранились каменный келейный крест преподобного Савватия, а также образ Богородицы «Одигитрии», с которым старец прибыл на остров в 1429 году.

Эта деталь нам представляется весьма важной. Дело в том, что по традиции отшельники, уходившие в пустыню, всегда брали с собой в дорогу, которая порой обещала быть смертельно опасной, келейный образ как залог постоянного богообщения и непрестанной сердечной молитвы, совершаемой в любое время дня и ночи, при любом состоянии души и тела.

Первое, что сделал Савватий, высадившись на берег (об этом сказано и в его житии), – сотворил молитву перед образом Божией Матери. Таким образом, это место и стало своеобразной точкой отсчета иноческого служения на Соловках. Затем, разместив икону в шалаше (о нем тоже идет речь в житии), чтобы укрыть святыню от дождя, ветра и диких животных, отшельники отошли на поиски места, где можно было устроить жилище.

Упоминание в житии об «очень высокой горе» наводит нас на мысль о том, что Савватий и Герман обретают это место если не у самого подножия горы Секирной (а речь идет именно об этой горе, хотя на тот момент названия у этой кручи еще не было), то в самой непосредственной от нее близости. Бугристый рельеф местности, удобный для устройства «кущи», дремучая чаща, спасающая от штормового ветра с моря, близость пресного водоема окончательно определили выбор старцев.

Через четыреста с лишним лет на этом месте, на берегу Савватиевского (Долгого) озера, у подножия горы Секирной будет воздвигнута Михайло-Архангельская часовня в память о событиях, во много определивших труды и дни Савватия и Германа на острове, событиях мистических, но в то же время и совершенно обыденных, а потому позволяющих в той или иной мере понять повседневный обиход соловецких подвижников.

Глава пятнадцатая

Савватий и Зосима Соловецкие

Соловецкая осень – «Всенощные стояния» – Первая Соловецкая зима – Внутренний распорядок – Одиночество Савватия – Боль умирания – Невозвращение Германа – Уход Савватия на материк – Шесть лет ожидания – Кончина Савватия – Кемь – «Шабалин» на Соловках – 1436 год – Житие Зосимы Соловецкого – Место будущего монастыря – Церковь, стоящая в воздухе – Одиночество Зосимы – Молитва Зосимы – Начало литургической жизни на Соловках – Поставление преподобного во игумены – Святительский корпус – Белая ночь на Соловках

Осень 1429 года выдалась мглистой и холодной.

Теплые и тихие дни конца лета сразу после Усекновения главы Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, буквально на следующий день, сменили проливные дожди и пронзительный сиверко. А потому почерневший и разбухший лес на склонах Секирной горы тут же и загудел, словно ожил, завыл страшно, стараясь перепеть, перекричать каким-то своим неведомым хором далекий и постоянно висящий в воздухе рев моря.

Нет, не перепеть и не перекричать ему Поддонного царя, в ярости швыряющего хлопья пузырящейся морской пены на прибрежные луды и на огромные, напоминающие диковинных морских животных валуны. Только разрываемое порывами штормового ветра низкое небо может быть ему достойным соперником.

Еще на материке, в Сороке местные рассказывали Савватию о том, что, бывая на острове Соловецком, они слышали здесь человеческие голоса и детский плач, которые, однако, более напоминали собачий вой и уханье филина, но никогда при этом никого не видели, будучи совершенно уверенными в том, что место это необитаемо людьми, но населено мертвыми, пребывающими на острове испокон веку.

Более того, поморы утверждали, что еще в глубокой древности, по рассказам их прадедов, Соловки были «местом силы», обиталищем духов, которым по прибытии на остров следовало приносить жертву, чтобы задобрить их. Если же этого не происходило, то никто из живых больше не возвращался на Большую землю, навсегда сгинув в морской пучине или заблудившись в дремучих соловецких лесах. Савватий с внутренней улыбкой слушал эти рассказы, прекрасно понимая, о чем и о ком ему повествуют его собеседники, и с чем или с кем ему придется столкнуться на острове, издревле почитаемым языческим капищем.

В качестве своеобразной иллюстрации дум отшельника можно привести знаменитую миниатюру из лицевой Соловецкой рукописи конца XVI века, на которой изображен на тот момент еще деревянный монастырь, монахи, занятые ловлей рыбы, а также лесная чаща, стволы которой состоят из бесов, что склонились и пристально наблюдают за трудами иноков.

Стало быть, речь идет о сознательном выборе подвижника, который, безусловно, знал достаточное количество примеров, когда демоны подвергали монахов-отшельников самым лютым мучениям, доводили до безумия, а порой даже убивали, но не устрашился, уповая лишь на Того, ради Которого он и совершает свой аскетический подвиг.

И вот теперь целый хор этих воплей и стонов, карканья и рычания, голосов и нечленораздельных звуков навалился на обложенные мхом и лапником, засыпанные облетевшими листьями кельи-землянки Соловецких отшельников.

Читаем в житии преподобного Савватия: «И стал преподобный усердно к трудам труды прилагать, разгоревшись теплотой духа, оттого что исполнилось желание сердца его, и радуясь. К горнему свой ум устремляя и плоть повинуя духу, предавался он всенощным стояниям и беспрестанным молитвам, поучаясь всегда в псалмах и пениях духовных, поя Господу в сердце своем».

Можно утверждать, что упомянутые «всенощные стояния» и «беспрестанные молитвы» не есть дань рутинной житийной топике, без которой описание трудов подвижника недопустимо. Тут, как представляется, дело в другом – в том, что митрополит Спиридон (автор жития) подобным, вероятно, завуалированным образом обращал внимание читателя на то, что козни «началозлобных демонов» крепки, и «невидимую брань» с ними Савватий ведет постоянно.

Ежедневные труды, о которых в житии сказано: «И так трудились они с другом своим Германом, землю копая мотыгами, и этим питались… нелегким трудом пищу себе добывали и, как сказано, «в поте лица ели хлеб свой»… и питал их Бог со многим обилием», а также постоянная молитва стали для пустынножителей единственным условием выживания на острове.

От Усекновения Главы Иоанна Предтечи до Крестовоздвижения в ту осень дули нескончаемые северо-восточные ветры, разгонявшие рваные, напоминающие косматые бороды облака, ломавшие деревья, грохотавшие в ветвях и на море, приносившие заряды тяжелого мокрого снега.

Скорее всего, та, первая зима, проведенная на Соловках Савватием и Германом, была самой тяжелой, когда каждый прожитый день мог стать последним, и каждое приложенное усилие – будь то заготовка дров и хвороста или расчистка снега, добыча пресной воды или ремонт келий, могло превысить человеческую меру, лишив инока жизненных сил. Но, как сказал Евангелист, «Бог не посылает нам испытаний сверх меры, но долготерпит нас, чтобы никто не погиб, но все имели жизнь вечную» (Иоан. 3:16).

Таким образом, упование на милость Божию, ежедневное, настойчивое, напряженное получение единственно верного знания о том, что по силам, а что недоступно монаху, а также поиск ответа на вопрос – где та неуловимая грань между своеволием и смирением, дерзновением и тщеславием, и явились теми спасительными «альфой и омегой» соловецких отшельников, когда «муж в трудах трудится собою и изнуждает (насильно изгоняет) погибель свою» (Притч. 16.26).

Денно и нощно, денно и нощно изнуждает!

Аскеты Древней Церкви, а вослед им и подвижники Русской Фиваиды рассматривали ночное время суток как период наиболее напряженный и одновременно призрачный, поскольку во сне «трезвение» мысли, «собирание воедино тела, души и ума» невозможны, и следовательно, монах более всего оказывается подвержен осквернению разного рода нечистыми помыслами и лукавыми видениями. В этой связи преподобный Иоанн Кассиан Римлянин (IV–V вв.) писал: «Диавол, ненавидящий чистоту… силится осквернить нас во время покоя и повергнуть в отчаяние особенно после того, как мы принесли Богу покаяние… и ему удается иногда и в краткое время этого часа сна уязвить того, кого он не мог уязвить в продолжение всей ночи… Чистый сон без опасных грез может расслабить монаха, которому нужно скоро встать, производит в духе ленивую вялость, ослабляет его бодрость на целый день, иссушает сердце, притупляет зоркость разума, которые на весь день могли бы сделать нас более осторожными и более сильными против всех наветов врага».

Имея значительный опыт отшельнической жизни, Савватий, вне всякого сомнения, знал о том, сколь может быть уязвим аскет в минуту своего физического бесчувствия, к которому его склоняет греховное человеческое естество (физическая усталость, недуг, чревоугодие, похоть).

«Сон есть как бы сжатие естества, образ смерти, бездействие чувств. Сон один, но много имеет начал», – утверждает преподобный Иоанн Лествичник. Следовательно, бегство этого «многоначалия», а также праздности, строгое соблюдение дисциплины, сосредоточенность, исключение места и времени для многословия и излишнего мудрования были заложены Савватием в распорядок островного жития, как это было заведено и в Кирилловом монастыре, и в Спасо-Преображенской обители на Валааме.

Внутренний распорядок был составлен таким образом, чтобы максимально, если угодно, спрессовать каждодневное бытование инока, оставляя лишь самые незначительные отрезки времени на отдых и самосозерцание. Время как таковое (времена суток и времена года), а также природные явления и катаклизмы, по сути, не воспринимаются отшельником как нечто сверхъестественное, но вписываются в единое уставное чинопоследование, для которого нет ни жары, ни холода, ни проливного дождя, ни лютого шторма.

Так, годовой праздничный цикл, строго соблюдаемый в любом иноческом общежитии, играет роль не только ритуальную и богослужебную, но и прикладную, ибо формирует быт, уклад жизни, подчиняя его церковному календарю, а посему наполняя его (быт) особым мистическим содержанием, прилагая труды к трудам, а дни к дням.

Читаем в житии преподобного Савватия: «Прошло несколько лет (всего на острове старцы провели шесть лет), и Герман испросил, по обычаю, у святого благословение, чтобы отправиться на побережье и на Онегу-реку ради некоторых надобностей. И, уйдя туда, задержался. Старец же Савватий один остался на острове и жил так долгое время. Сперва погрустил он в помыслах об уходе Германа, но потом стал еще усерднее подвизаться и, слезами каждый день ложе омывая, взывал стихами псалмов: “Господи, Боже мой, на Тебя уповаю, спаси меня! Ибо Тебе отдал душу мою от юности моей, и не отвергни меня, многие лета желавшего этого места святого!” Увидели же нечистые духи, как теснит их подвижник, утвердившийся крепко оружием крестным, и стали чинить ему многие досаждения и устрашать его, и двинулись на него всею силою. Пришли, обратившись: одни – в змей, другие – в различных диких зверей, хотящих поглотить его. Святой же оградился крестным знамением и стал петь: “Да воскреснет Бог и расточатся враги Его!” И закончил весь псалом – и все козни бесовские исчезли. И так остался святой невредим, днем и ночью всегда пребывая непрестанно в молитвах».

И вот спустя годы Савватий, как мы видим, достиг полнейшего одиночества и совершенного безмолвия, так называемого исихастириона – «покоища», то есть того состояния, которого, может быть, не достиг никто из уже известных нам подвижников Северной Фиваиды, ради которого он и совершал свои даже по нынешним временам немыслимые по протяженности переходы – сначала из Кирилловой обители на Валаам, а затем с Ладоги на Белое море.

Итак, оставшись на острове один на один с «прародителем зла» и его бесовским воинством, отшельник, погрузился в своеобразное экстатическое состояние, называемое «хранением ума», в наивысшее молитвенное напряжение, когда любое расслабление, любой отвлекающий от «трезвения» помысел мог стать роковым. Такая молитва, что, по мысли святителя Григория Паламы (1296–1357), творится безмолвно и непрестанно, «хотя бы тело и было занято чем-то другим», исторгает из сердца теплоту, которая согревает аскета, делая его, по сути, неуязвимым для дьявольских козней. Когда, казалось бы, весь мир ополчается на священнобезмолвствующего в виде непогоды, природных катаклизмов или физических недугов, искушает или соблазняет его, единственным упованием и спасением для подвижника, а в нашем случае для Савватия Соловецкого, становится вера, о которой преподобный Симеон Новый Богослов (949—1022) говорит, как о полнейшей готовности «умереть за Христа, за Его заповеди, в убеждении, что такая смерть приносит жизнь».

Умирание для страстей «мира сего» и происходит на Большом Соловецком острове. Грусть и уныние, которые, как явствует из жития Савватия, посещают его после того, как Герман отбывает на материк, как раз становятся болью этого умирания. Мог ли тогда старец предположить, что он больше никогда не увидит своего сподвижника? Едва ли… Однако постепенно Савватий привыкает к своему полному одиночеству, все более и более находя его «приносящим жизнь». Проживая каждый день со словами святого Иоанна Златоуста – «слава Богу за все» и наполняя его трудами, святой пустынножитель не помышляет о дне завтрашнем, потому как фантазии, они же бесплодные мечтания, порой приводят к раздражительности и гневливости, ведь придуманное и реальное редко совпадают, а порой могут и противостоять друг другу.

Меж тем житие сообщает, что, спустя некоторое время, «Герман пришел осенью на побережье, желая плыть на остров Соловецкий, но не смог, так как настала стужа, дул встречный ветер, шел снег и было сильное волнение на море. И возвратился он зимовать на Онегу. На следующее лето снова хотел он идти в путь, чтобы вернуться к старцу, но был тяжело болен долгое время и опять не смог идти к тому, к кому так желал».

Вот уж воистину, человек предполагает, а Бог располагает!

Всем сердцем стремясь в Савватию на остров, Герман сталкивается с объективной невозможностью ухода на Соловки, а тяжелый физический недуг, постигший его весной-летом 1435 года, становится настоящим прещением, наложенным на инока.

И Герман смиряется, безусловно, памятуя о словах преподобного Антония Великого: «Возлюби смирение, и оно покроет все грехи твои. Не завидуй тому, кто идет вверх, но лучше считай всех людей высшими себя, чтоб с тобою был Сам Бог». Он осознает, что не может нарушить полное уединение Савватия, а потому превозмогает печаль о своем великом сподвижнике, с которым они провели на острове почти шесть лет.

Как мы видим, Герман тоже переживает боль умирания человеческой привязанности и все более и более укрепляется в убеждении в том, что лишь горячая сердечная молитва за соловецкого отшельника рождает мистическую близость эсхатологического напряжения, преодолевающую пространство, время и саму смерть.

«Преподобный же Савватий, стоя на обычном своем правиле и в молитвах наедине беседуя с Богом, получил весть от Бога, что надлежит ему освободиться от телесных уз и отойти к Господу, к которому от юности стремился. И стал он молиться, говоря так: «Господи Боже, Вседержителю, услыши меня, Человеколюбче, не презри молитву недостойного раба своего! Сподоби меня быть причастником Пречистых и Животворящих Тайн Пречистого Твоего Тела и Всечестной Твоей Крови, Господа моего Иисуса Христа, которую Ты ради нас пролил! Ибо долгое время лишен был я этого сладкого просвещения – с тех пор как ушел с Валаама и живу на этом острове». Совершив данную молитву, пошел святой на берег к морю и нашел на берегу лодку с полным снаряжением, готовую к плаванию. И усмотрев в этом Божие попечение, не стал возвращаться в келию, но сел в лодку и отправился в путь по морю, куда его Бог направит, чтоб обрести желаемое.

Житие Савватия сообщает, что, едва сойдя на берег, старец чудесным образом встретил некоего игумена Нафанаила, к которому он обратился с просьбой немедленно причастить его Святых Таин Христовых, «ибо много лет желаю напитаться сей душепитательной пищей… ибо долгое время лишен был я этого сладкого просвещения – с тех пор как ушел с Валаама и живу на этом острове».

Следовательно, все это время, проведенное на Соловках, старец не причащался Святых Таин Христовых – ведь ни он, ни Герман не были рукоположены во священный сан и, следовательно, не могли служить Божественную Литургию, но лишь, как указано в житии, служили в часовне (не в храме) мирским чином – читали Евангелие, Часослов, Псалтирь, Акафисты, совершали каждение.

Также следует понимать, что для свершения евхаристии (литургии) необходим ряд священных предметов – антиминс или четырехугольный плат с частицей мощей прославленного Церковью мученика, сосуды для причастия. В житии преподобного Савватия ни об одном из этих предметов нет упоминания, что наводит на мысль о том, что их не было вообще. Антиминс же на острове появился только во времена архиепископа Ионы Новгородского (ум. 1470 г.) и преподобного Зосимы Соловецкого.

Опять же трудно допустить, что, подвизаясь на Соловках, старцы имели возможность регулярно получать с материка хлеб (просфоры) и вино, которые используются в таинстве пресуществления, превращения хлеба и вина в Плоть и Кровь Христову. Таким образом, можно утверждать, что, находясь на Соловках, ни Савватий, ни Герман не приступали к причастию, взяв на себя тем самым сложный и притом дерзновеннейший подвиг покаянного и молитвенного ожидания принятия Святых Даров, ожидания, которое продлилось шесть лет.

В этом служение первых соловецких отцов уникально для Русской Фиваиды – ведь подвижники Белозерья и Заозерья, Комельского и Глушицкого лесов, Кушты и Соры, так или иначе, имели возможность приступать к причастию, и лишь преподобный Павел Обнорский не был рукоположен во священный сан, но исповедовался и причащался в монастыре Сергия Нуромского и собственной обители.

Далее житие преподобного Савватия сообщает, что, причастившись Святых Таин Христовых, старец удалился в часовню (по другой версии, в келью при сельском храме), где, по словам митрополита Спиридона (автора жития), «воссылает хвалу Господу и Пречистой Его Матери» и готовится к отходу в вечность. Читаем далее: «Святой же всю ночь пел и молился не переставая, воссылая отходные молитвы ко Владыке Христу. И, взяв кадильницу, положил на уголья ладан и пошел в часовню. И помолившись там довольно, возвратился в келию. Покадил в ней честным иконам, помолился Господу и, почувствовав, что силы от него уходят, сел на обычном месте в келии, а кадильницу поставил рядом с собой. И воздев руки, молвил: “Господи, в руки Твои предаю дух мой”. И так предал блаженную свою душу в руки Божии… блаженный сидел в мантии и куколе, и рядом с ним стояла кадильница. Келия же была наполнена несказанным благоуханием».

Произошло это 27 сентября 1435 года.

* * *

Когда прошли Чесменский маяк, «Шабалин» начал забирать к Поморскому берегу и островам Кузова, после прохождения которых вскоре на горизонте показались Соловки.

Нет, не с этой стороны шли на веслах Савватий и Герман на Остров. Из Сорокской губы выходили, от нынешнего Беломорска, то есть с юго-запада. Из Кеми получилось бы ближе, но о Кемской волости заговорят лишь в 1450 году, когда она будет подарена новгородской посадницей Марфой Борецкой Соловецкому монастырю. То есть через 21 год после того, как карбас со старцами на борту отчалил от устья реки Выг.

В 1990-х из Кеми на Остров ходили по-всякому. По большей части – наудалую. Мурманский поезд приходил в час ночи. На ж/д вокзале ловили машину, их тут по такому случаю всегда было достаточно, и ехали в Рабочеостровск. Договаривались с капитаном, и когда собиралось человек пять – десять, сразу уходили на Соловки. Белыми ночами, когда ощущение времени стирается, и нет понимания того, что сейчас – день или ночь, утро или вечер, то сразу, буквально ступив на борт катера, приходило четкое, абсолютное знание того, что ты ступил за окоём, и дальше все будет по-другому, не так как на материке.

Осенью ночное путешествие выглядело иначе, превращалось в приключение, особенно когда катер выходил из Онежской губы и попадал в шторм, о котором в Рабочеостровске никто и не предполагал. Капитан знал, конечно, но молчал, потому что, как сказано у Екклесиаста, «во многой мудрости много печали… кто умножает познания, умножает скорбь».

В кромешной темноте шли неведомо куда, переходя грань потустороннего, надо думать. Кому-то становилось плохо, кто-то выбирался на палубу и становился легкой добычей ледяной морской пыли и бешеного ветра, особенно при свирепой боковой волне. А кто-то просто засыпал в трюме, катаясь во сне по широкой скамье, привинченной к полу, словно уже и не живой. Потом, когда на причале в Рабочеостровске построили гостиницу, выходить на Остров в ночь запретили – движение открывалось в восемь часов утра.

«Шабалин» меж тем входил в Гавань Благополучия Большого Соловецкого острова и начинал выполнять швартовку…

Именно сюда в 1436 году из Сумского погоста (Сумского посада), что располагался на Поморском берегу Онежского залива, прибыл карбас, на веслах которого сидели сподвижник преподобного Савватия Герман и молодой монах Зосима.

Встреча черноризцев на Суме якобы произошла случайно. Герман пришел сюда из селения Усть-Янского (ныне город Онега), а Зосима – из Заонежья. «И завели они между собой духовную беседу. Герман стал рассказывать ему (Зосиме. – М. Г.) о блаженном Савватии: как подвизался он на Соловецком острове и как, после ухода Германа с острова блаженный окончил свой путь на морском берегу. Зосима же, слушая рассказ о святом, и о расположении острова, и о местах, пригодных для создания монастыря: о земле для возделывания, и о деревьях для строительства, и о множестве рыбных озер и мест для лова морской рыбы… радовался духом… и стал он советоваться с Германом о морском путешествии, как бы добраться до Соловецкого острова… и так стал он с великим усердием готовиться к предстоящему морскому путешествию» («Житие и подвиги, и некоторые из чудес преподобного и Богоносного отца нашего игумена Зосимы»).

Впрочем, нет, не случайно, конечно, встретились монахи, потому как сказано у Евангелиста: «ни одна из них (птиц. – М. Г.) не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены; не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц» (Мф. 10:29).

Таким образом, встреча подвижников, произошедшая, на первый взгляд, безо всяких видимых причин, имела глубокий мистический смысл. Герман, так и не смогший достичь Острова и встретиться с Савватием, теперь в лице Зосимы промыслительным образом получил возможность не только вернуться на Соловки, но и поделиться своими знанием и своим опытом островной жизни с молодым иноком, которому предстояло продолжить великое дело преподобного Савватия.

О годах отрочества и юности черноризца Зосимы мы традиционно знаем немного. Известно, что он происходил из состоятельной и благочестивой семьи. Из Новгорода Великого родители будущего подвижника Гавриил и Варвара перебрались на Онежское озеро в село Шуньга, а по версии «Летописца Соловецкого» начала ХVIII века местом рождения Зосимы является село Толвуя, также расположенное на Онежском берегу недалеко от Рождества-Богородицкого Корнилиева Палеостровского монастыря, одного из четырех древнейших островных монастырей Северной Фиваиды.

Место монашеского пострига Зосимы не уточняется в его житии, однако можно предположить, что постриг он принял именно в Палеостровской обители, где и прошел монашеское новоначалие. Впрочем, существует и другая версия, согласно которой Зосима был пострижен неким священноиноком (иеромонахом), который служил в местном Толвуйском приходском храме, после чего юный отшельник покинул село и жил вдали от родительского дома в кельи на берегу озера. В поисках же места более уединенного и дикого Зосима добрался до Поморского берега Белого моря и вышел к устью реки Сума, где встретил преподобного Германа.

Итак, спустя семь лет после ухода Савватия и Германа на остров Соловецкий от села Сорока, что в устье реки Выг, история повторилась. Однако с той разницей, что теперь на веслах сидели Герман и Зосима, а за кормой судна остался берег в районе реки Сума, «и так, Божиим устроением, при попутном ветре, на второй день достигают они острова Соловецкого».

Ступив на соловецкий берег и сотворив молитву, иноки стали осматривать остров, размышляя над тем, «в каком месте монастырь следовало бы устроить, если изволит Бог и Пречистая Богородица». И такое место было найдено, как сказано в житии преподобного Зосимы, «просторное для размещения обители, удобное и очень красивое; невдалеке над морем было озеро – на расстоянии полета стрелы – и морской залив был тихий и укрытый от ветра. Тут же была и заводь для лова морской рыбы».

Озеро, тихий морской залив – пожалуй, каждый, побывавший хоть раз на Соловках, узнает в этом описании пресное Святое озеро и Гавань Благополучия!

Читаем в житии далее: «И на том месте устроили они себе шалаш и провели в нем ночь в бдении, молясь и поя псалмы, со многою верою ко Христу Богу и Пречистой Его Матери, и имея друг ко другу любовь духовную».

Где-то здесь, на островном мысу в первые дни своего нахождения на Соловках Зосима удостоился чудесного видения: «Когда же настало утро, вышел блаженный Зосима из шалаша – и было ему явлено некое предивное видение: увидел он луч пресветлый, который всего его просветил, и Божественное сияние место то осияло. Объял его ужас от такого видения; и видит он на востоке церковь, стоящую на воздухе, большую и прекрасную, простершуюся над землей. От такого пречудного видения изменился в лице Зосима – и пришел к Герману, и стал рассказывать ему о видении».

Указующий луч, «луч пресветлый» мы встречаем и в житии преподобного Кирилла, когда старец, следуя повелению Богородицы, покинул Московский Симонов монастырь и отправился в Белозерские пределы.

«Пресветлый луч», световой столп – достаточно распространенное на Русском Севере природное явление, по большей части происходящее при взаимодействии лучей заходящего или восходящего Солнца с перистыми облаками. Таким образом, в сознании Зосимы, впервые оказавшегося на острове, произошло совмещение образов, рожденных его воображением, и живых впечатлений, картин, видений, а также исходящего из самой глубины сердца переживания теплоты «неизреченного света», ради которого он оставил родительский дом, материк и оказался на Большом Соловецком острове.

«Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе, – и там скажу тебе, что подобает творить» (Быт. 12:1), – не уставая мысленно повторять эти слова из Книги Бытия, Зосима вместе с Германом приступили к работе.

Равнинный рельеф местности, избранной отшельниками для устройства своего общежития, надо полагать, обусловил иной, в отличие от 1429 года, подход к строительству келий. На сей раз Зосима и Герман именно возводят кельи из бревен, а не копают кельи-землянки или кельи-полуземлянки, как это было у подножия Секирной горы во времена преподобного Савватия. Также «землю копали мотыгами и от земли питались», а близость озера и морской заводи, укрытой от ветра, говорит нам о том, что, скорее всего, соловецкие подвижники наладили лов рыбы в непосредственной близости от своего жилья.

Сочетая труды и молитву, Зосима ни на минуту мысленно не расстается с тем «пречудным видением, которое посетило его в первые дни нахождения на Соловецком острове. Церковь, «стоящая на воздухе, большая и прекрасная, простершеяся над землей», никак не идет у преподобного из головы, будоражит его воображение, словно наполняя слова Соломона «сердце правое… ищет чувства» (Притч. 27,21) особым смыслом. Речь, разумеется, идет о чувстве как об источнике Божественного огня, как о ревностном сосредоточении ума в самом себе, как о бесконечном покаянии и глубочайшем сокрушении о грехах.

Скорее всего, именно размышления о необходимости возведения на острове храма, которого раньше здесь никогда не было, именно храма (не часовни), в котором можно было бы совершать Божественную Литургию, подвигает отшельников принять следующее решение – Герман должен отправиться на материк «к христолюбивым людям ради нужд монастырского строительства».

Таким образом, повторяя подвиг преподобного Савватия, Зосима остается на острове один. И вновь, как это совершается в пустыне, «пришли нечистые духи к преподобному, скрежеща зубами, обратившись: одни в змей, другие – в различных зверей, и гадов, и ящериц, и скорпионов, и всяких пресмыкающихся по земле. И устремились все вместе на него: змеи – отверзая зев, желая поглотить его, звери же – рыча, как будто готовые его растерзать. Раб же Божий Зосима нисколько не испугался и не устрашился их наглости и притворства, но воскликнул: “О вражия грубая немощь, если получили на меня власть от Бога, то делайте, что хотите; если же нет, то напрасно себя утруждаете, ибо от любви Христовой ничем отлучить меня не сможете!” И осенил себя непобедимым оружием Животворящего Креста Господня со словами: “Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его вси ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут”, – и вся вражия сила внезапно исчезла… И с тех пор приобрел преподобный Зосима власть над нечистыми духами, и не могли они к нему никак приблизиться: ни в виде призраков, ни другими смутительными видениями своих соблазнов. И так пребывал святой безмятежно, молясь все дни и ночи, воссылая молитвы свои ко Господу» («Житие преподобного Зосимы Соловецкого»).

По сути, мы читаем описание того, как «остров мертвых» восстал против отшельника и устремился на него во всем многообразии проявлений зла и «вражьей грубой немощи», но во исполнение слов святителя Афанасия Великого «естество человеческое само по себе недостаточно к тому, чтобы изгонять бесов, а может это делать только силою Духа» – Зосима побеждает лукавое воинство, получая над ним власть.

Эта деталь характеризует преподобного как человека решительного и непреклонного. Можно утверждать, что он идет дальше Савватия Соловецкого, более склонного к мистическому, умозрительному постижению местности Сайво (загробный мир саамов. – М. Г.). Святой Савватий, разумеется, побеждает «началозлобного демона», который беснуется при виде необоримого подвижника. Но эта победа становится в большей степени актом индивидуального торжества, то есть победой над естеством, а там, «где побеждено естество, там признается присутствие сверхъестественного» (св. Иоанн Лествичник).

Зосима же вознамеривается сделать победу над злом достоянием «христолюбивых людей», он хочет «напитать душепитательной пищей» жителей побережья, указать им единственный путь ко спасению, просветить блуждающих во тьме неведения, суеверий, сомнений и страхов. В первую очередь данное желание (об этом говорится в житии) проявляется в горячей молитве отшельника. Очень точное описание этого экзистенциального состояния мы находим у преподобного Антония Великого: «Я молил о вас, да сподобитесь и вы получить Того Великого и Огненного Духа, Которого получил я. Если хотите Его получить так, чтобы Он пребыл в вас, принесите прежде труды телесные и смирения сердца, и восторгая помышления свои на небо день и ночь, взыщите с правотою сердца Духа Сего огненного, и Он дастся вам».

В этом смысле одиночество, безусловно, укрепило и закалило пустыннолюбивого отшельника, окончательно расставив духовные и нравственные приоритеты, превратив, по сути, борьбу за выживание на необитаемом острове в послушание, в аскетический подвиг, в неумолчное стремление следовать за Христом, а также засвидетельствовать свою веру до самой смерти.

Житие сообщает, что весной 1437 года преподобный Герман вернулся на остров, и был с ним «человек по имени Марк, был он искусен в рыбной ловле, и привез с собой много рыбных запасов и иные припасы для нужд монастыря; ибо был он весьма опытен в этом деле… Через небольшое время пристали к острову люди, и с ними был инок по имени Феодосий. Пришел он к преподобному Зосиме, и хотел жить вместе с ним на острове, имел же он священнический сан. Святой принял его с усердием – и прославил Бога в великой радости, что удостоил его жить вместе с братией. И, по повелению преподобного, постриг (Феодосий) вышеназванного Марка в иноческий образ и нарек имя ему – Макарий. Потом и многие иноки стали приходить к нему на остров, желая жить вместе с ним для Господа. Святой же принимал их с радостною душою и молился: “Владыко Господи, призри с неба, увидь и посети место это, которое создала десница Твоя!”».

Впервые на Острове появляется священноинок (иеромонах), то есть человек, могущий совершать Божественную Литургию. Безусловно, Зосима видит в этом особый мистический знак, абсолютное и бесспорное доказательство Божественной воли, чтобы на Соловках был воздвигнут храм, в котором бы совершалось обожение и вочеловечивание одновременно. Преподобный Симеон Новый Богослов говорит: «Вселяясь же в нас, Он не познается сущим в нас телесно…пребывает бестелесно в нас, и соединяется с существом и естеством нашим неизреченно, и нас обоготворяет, так как мы соделываемся сотелесниками Ему, бывая плоть от плоти Его».

Итак, медленно, но верно иноческая жизнь на Большом Соловецком острове, удаленном от материка более чем на 70 километров и еще до недавнего времени считавшемся необитаемым, начинает обретать реальные очертания: «И начали рубить деревья и строить келии… построил он (Зосима. – М. Г.) небольшую церковку, и пристроил к ней малую трапезную, – на том месте, где видел лучи неизъяснимого света и церковь на воздухе… Назвал церковь во имя святого Преображения Господа нашего Иисуса Христа. Потом посоветовался с братией и послал одного из старцев в Великий Новгород к преосвященному архиепископу Ионе, чтобы получил у него благословение и испросил антиминс и святыни церковные для освящения храма, да попросил им игумена, чтобы освятил церковь и опекал братию».

Появление данных священных предметов на Соловках и прибытие сюда игумена Павла стало событием первостепенной важности для уже более чем двадцати соловецких насельников. Событием, означающим, что отныне все, собиравшиеся в храме за литургией, по словам священника, – «Вечери Твоея Тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мы приими…», – становились участниками Тайной Вечери Господней, когда Царство Божие наступает в храме, а вечность упраздняет время.

Отныне ежедневный обиход островитян («ручное делание», заготовка деревьев для строительства, землеустройство, колка дров, вываривание соли из морской воды, рыбная ловля, работа на огороде) был подчинен богослужебному циклу, и, как пишет в своей «Лествице» преподобный Иоанн Синаит (Лествичник): «Там никогда нельзя было видеть ни дыма (в смысле, курения фимиама), ни вина, ни елея (в смысле, ублажения) и никакой другой пищи кроме хлеба и небольшого количества огородных растений».

Суровый аскетический быт, строгая внутренняя дисциплина, нетерпение к праздности, а также климатические особенности жизни в островном монастыре стали совершенно уникальными условиям бытования, выдержать которые могли, разумеется, не все. Житие преподобного Зосимы сообщает: «Игумен же Павел, присланный архиепископом, не смог вынести тягот пустынножительства: прожил там несколько лет и ушел назад. И после него избрали себе, по совету преподобного, другого игумена – по имени Феодосий (предположительно это был упомянутый первый священноинок на острове. – М. Г.). Но и он немного лет подвизался пустынным подвигом и тоже оставил монастырь и ушел, куда захотел.

Преподобный же Зосима принял решение с братией, чтобы игумен у них был поставлен из числа живущей в обители братии. Был же там старец Игнатий, трудолюбиво служивший Господу и находившийся в зрелом возрасте, который принял постриг в той же обители и имел сан диакона. Его-то и хотел преподобный, чтобы был им игуменом, – или же тот из своих, кого пожелает братия. Но никто из них не посмел дерзнуть на этот сан, подражая смиренномудрию своего отца».

Для получения разъяснений в сложившейся ситуации «некоторые из братии» отправились в Великий Новгород к архиепископу Ионе – выдающемуся архипастырю и церковному интеллектуалу своего времени. Знаток Священного Писания и трудов Святых Отцов Церкви, мистик, богослов, строитель первого в Новгороде храма во имя преподобного Сергия Радонежского со вниманием выслушал соловецких отцов и велел им передать на остров письмо следующего содержания: «Сыну нашего смирения старцу Зосиме. По получении нашего послания скоро и без промедления приходи к нам, по нашему благословению. Имеем к тебе дело».

Можно только предполагать, сколь велико было то переживание и внутреннее волнение, которые ощутил преподобный старец, прочитав эти слова архиепископа. Как известно, еще до поездки соловецких монахов в Новгород Зосима категорически отказался принять на себя игуменство Спасо-Преображенской обители, смиренно почитая себя недостойным. Но теперь, когда сам высокопреосвященный владыка пожелал увидеть благочестивого отшельника, дабы узнать о его намерениях и сомнениях, Зосиме вспомнились слова одного из отцов-пустынников Древней Церкви – «Увы телу, когда ему не приносят извне пищу, и увы душе, когда она не приемлет свыше благодать».

Не дерзновенно ли, не самонадеянно ли отвергать благодать священства, преподанную из рук новгородского архипастыря?

Однако не станет ли соловецкое игуменство усилием сверх меры, источником многих искушений и соблазнов?

В надежде найти ответы на эти насущные вопросы преподобный старец отправляется в Новгород.

Читаем в житии Зосимы: «Был же путь святого благополучным – по морю, по озерам и по рекам. И в скором времени оказался он в преславном Великом Новгороде… И пришел преподобный Зосима к архиепископу. Святитель же благословил его и повелел сесть, и начал расспрашивать обстоятельно о Божественном Писании, и об исследованности острова, и об устроении монастыря. Блаженный же рассказал ему все о себе и о своем приходе на то место. Было же известно о нем архиепископу еще до прихода преподобного, и понял он по виду его и по уму, и по образу мыслей, что это воистину “человек Божий”. И рукоположил его, почтив саном священства, и совершил поставление игуменом Спасского Соловецкого монастыря. И дал его пришедшей с ним братии и сказал им: “Отныне этот отец – ваш игумен. Имейте его во образ Христов – со всяческим послушанием и повиновением!” И дал игумену Зосиме на устроение монастыря золота и серебра, церковные сосуды и ризы, и все, что необходимо в дорогу, и, благословив, отпустил их с миром».

…Завершив швартовку, «Шабалин» замер у бывшего монастырского причала, на котором уже толпились встречающие. Стали выгружать почту, гостинцы из Онеги и Лямцы, какие-то брезентовые мешки, трубы, ящики, канистры то ли со спиртом, то ли с бензином.

В тот первый приезд на Остров на ночлег я устроился в гостинице, которая находилась в монастыре, в бывшем Святительском корпусе рядом с Филипповской церковью. Хоть это и был июль месяц, протопить печь оказалось делом нелишним.

Топка находилась в коридоре.

Здесь же вдоль беленой каменной стены были сложены дрова.

Так получалось, что прогревались сразу две комнаты – узкие, с запотевшими высокими окнами, которые выходили во двор на Спасо-Преображенский собор.

Рассказывали, что раньше тут из коридора был проход в Филипповскую церковь, но потом его то ли замуровали, то ли заколотили наглухо. Да и сама церковь после пожара 1932 года была закрыта и частично разобрана.

В годы СЛОНа в Святительском корпусе находилась 6-я арестантская рота, которая состояла из духовенства и называлась «сторожевой» – это была самая распространенная среди духовенства в лагере работа – сторож или каптер (завскладом имущества).

Одной закладки хватило вполне. Прогорела она быстро, и сразу тепло пошло.

Спать не хотелось совсем, хотя и было начало второго ночи.

Потому я пошел бродить по острову в свете белой ночи.

Глава шестнадцатая

Герман Соловецкий

Студийский устав – Послание соборных старцев – Памятование преподобного Савватия – Обретение и перенесение мощей Савватия Соловецкого – В. И. Немирович-Данченко – Преподобный Герман Соловецкий – Елисей Сумский – Соловецкие подвижники – Кончина Германа – Белая ночь на Соловках (продолжение) – Филиппова пустынь – Филипп (Колычёв) – Уклонение от лжи – Двоякость Соловков – Видение Спасителя – Соловецкая дисциплина – Память о Савватии, Зосиме и Германе Соловецких – Филиппова пустынь в 1990-х

Поставление преподобного Зосимы во игумены Спасо-Преображенского Соловецкого монастыря стало не только важным духовным событием в жизни островных насельников, но и фактом утверждения в самой отдаленной на тот момент обители Русской Фиваиды строгого уставного общежития, восходящего к Иерусалимскому киновийному уставу преподобного Феодора Студита.

Согласно этому документу (Студийскому уставу), все насельники обители являлись членами единого общежития. Игумен, соборные старцы, священники, священноиноки, иноки вкушали вместе на трапезе, еда при этом всем полагалась одинаковая, по кельям же, кроме немощных братьев, еду и питие никто содержать не мог, необходимая одежда и обувь выдавалась монахам из единой казны, священники и братия, кто имел возможность, покупали себе келью (деньги от покупки шли в монастырскую казну), а кто не имел такой возможности – жили в кельях казенных. Ни священникам, ни инокам оплата за труды и послушания не полагалось, потому что их потребности в монастыре удовлетворялись из общей казны.

В целом устав преподобного Зосимы не отличается от уже известных нам уставов Сергия Радонежского и Кирилла Белозерского, Корнилия Комельского и Димитрия Прилуцкого. Исключение составляет лишь параграф, касающийся возможности покупки себе места, что предполагает наличие у послушника или постриженика денег при поступлении в монастырь и, как следствие, разделение келий на платные и казенные. В XVI–XVII веках данная практика станет повсеместной, в том числе и в северных обителях, но для XIV–XV столетий это было, скорее, исключением из правила.

Впрочем, один подобный пример нам хорошо известен – постриженик преподобного Мартиниана Белозерского Иоасаф (в миру князь Иоанн Никитич Оболенский) был весьма состоятельным монахом, во время пожара, как известно, юродивый Галактион спас его сбережения, на которые в 1490 году в Рождественском Ферапонтовом монастыре был построен первый каменный храм.

Можно предположить, что на Соловках это допущение стало вынужденной мерой. Действительно, в обители, расположенной посреди водной пустыни, лишенной связи с внешним миром, а следовательно, и возможности привечать благотворителей (из Новгорода, например, в чьих землях она формально находилась), подающих «на кормление» братии, единственным источником средств, необходимых для ведения островного хозяйства, строительства, а также покупки на материке соли, муки, вина (необходимого для причастия) были сбережения насельников, священников и монахов, стремившихся на Соловки.

В житии преподобного Зосимы говорится: «Из окрестных мест приходили к нему (Зосиме. – М. Г.) многие иноки, хотевшие следовать его добродетельной жизни и духовному деланию. Он же, как чадолюбивый отец, с радостью всех принимал, и с безмерной кротостью и смирением духовно поучал, и давал телесный покой: всем равную еду и питье, одежду и обувь. И умножалось число братии – и все имели достаток, и было всего в изобилии, и жили по установленному порядку весьма благополучно… И учил братию сохранять все заповеди, содержащиеся в Божественном Писании святых апостолов и святых отцов семи Вселенских Соборов, непреложно соблюдать правила иноческой жизни».

На рубеже 60-х—70-х годов XV века братия Соловецкого монастыря разрослась настолько, что преподобный Зосима принял решение увеличить имевшуюся на острове Преображенскую церковь, а также построить храм во имя Николая Чудотворца, из-за которого в монастырских грамотах этого периода монастырь нередко будут называть «обителью святого Спаса и святого Николы».

Известно, что вскоре после начала своего игуменского служения преподобный Зосима получил от соборных старцев Кирилло-Белозерского монастыря послание следующего содержания: «Слышали мы раньше от людей, приходивших к нам с вашей стороны, об острове Соловецком, что прежде был он недоступен для людей из-за морских бед и тягот пребывания на нем – с тех древних лет, как солнце светит в небе… Ныне же слышим от многих очевидцев, что на острове том, Божиим изволением и молитвами Пречистой Богородицы и усердием вашего о Господе трудолюбия, создана обитель и собралось множество братии, и построен честной монастырь… Но одного вы лишены дара – того, кто жил (на острове. – М. Г.) прежде вашего о Господе трудолюбия и окончил свою жизнь в молитвах, трудах и посте, будучи совершенным в исполнении монашеских подвигов. Как и преподобные отцы в древности, так и этот блаженный Савватий, удалившись от мира и всей душой возлюбив Христа, принял блаженную кончину в радости, достигнув совершенства. Да и сами мы свидетели добродетельного его жития, потому что жил этот блаженный Савватий в Доме Пречистой Богородицы Кириллова монастыря. Ныне же даем вашей святости духовный совет: да не будете лишены такого дара, уготованного вам от Бога, но идя скоро, со рвением, перенесите мощи блаженного в свой монастырь, чтобы там, где он многие годы потрудился телесно, были положены и святые мощи его».

Послание это, можно предположить, потрясло подвижника («возрадовался душею»), потому как мистическое присутствие Савватия на острове, вне всякого сомнения, ощущалось, а мысленное с ним собеседование (Зосима и Савватий не были знакомы лично), как с началоположником Соловецкого иноческого жития и великим аскетом, все более и более побуждало преподобного Зосиму к еще большему самоограничению, к еще большему самоумалению, которые открывают подвижнику «духовное зрение», когда невидимое становится явным, а бессмысленное – глубоко символичным. По крайней мере, именно об этих добродетелях преподобного Савватия рассказывал Зосиме Герман еще во время их общения на материке, на берегу реки Сумы.

В житии Зосимы сказано: «Преподобный же игумен… пребывал во многих трудах и воздержании, стремясь всегда иметь память о смерти и о Суде Божием и побуждая себя к плачу духовному. И сделал себе гроб, и поставил в клети при келии своей; и той же величины выкопал себе могилу в земле своими руками. И каждую ночь выходя из келии до того, как начинали бить к утрене, плакал о своей душе, словно над покойником, над гробом своим». А ведь келья-землянка Савватия у подножия Секирной горы была таким же гробом, такой же домовиной (вспоминается, разумеется, и гроб преподобного Дионисия Глушицкого), в котором подвизался умерший для страстей, мертвец в миру, уже не человек, но еще и не ангел.

Вспоминая святого старца, Зосима знал, «что Савватий прежде (всех) подвизался в трудах, посте и терпении, и во многих добродетелях, а ныне мощи его лежат в неустроенном месте. И позвал он (Зосима. – М. Г.) на совет братию, и говорил: “Братия, как же мы соблазнились по неразумию о таком деле!”… и в тот же час стал он готовиться, вместе со множеством братии, к путешествию в судах по морю» на побережье, в устье реки Выг, где в часовне и был погребен преподобный Соловецкий пустынножитель, с кончины которого на тот момент прошло ровно тридцать лет.

Когда шнянка (парусно-гребное, плоскодонное, беспалубное судно у поморов) с мощами преподобного Савватия отошла от деревянного, наскоро сколоченного причала и в сопровождении карбасов, на веслах которых сидели Соловецкие монахи, начала медленно удаляться от берега, лишь один человек из тех, кто сопровождал на Соловки гроб с телом великого подвижника, почувствовал в эту минуту само вещество времени, его суть, его смысл, заключенные в словах из книги Екклесиаст: «Род проходит, и род уходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце и заходит солнце, спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи – в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Прошло 36 лет с того дня, как этот человек вместе с преподобным Савватием под недоуменными взглядами рыбаков-поморов отправился на «остров мертвых», по сути, в небытие, туда, откуда не было возврата. И вот теперь, наблюдая за тем, как огромные поморские избы села Сорока постепенно растворялись в морской дымке, сначала превращались в едва различимые на береговой линии точки, а потом и вообще исчезали за горизонтом, Герман с изумлением и радостью ощущал, что времени нет, что сейчас, как и в 1429 году они вместе с многоопытным старцем Савватием, пришедшим на Дышащее море с Валаама, запоют из акафиста Смоленской иконе Божией Матери: «Радуйся, Благодатная Одигитрие Марие, и радости духовныя исполни нас».

Мог ли тогда, в 1429 году, Герман помыслить о том, что, спустя годы, он вот так же будет идти на Соловки со своим любимым другом, сподвижником и спостником, будет так же мысленно беседовать и молиться с ним? Едва ли, потому что заглядывать в будущее, предаваясь фантазиям, читай, соблазнам, было не в правилах монаха, для которого каждый прожитый день, уже есть счастье, счастье молиться, счастье ощущать Божественное присутствие во всем. А завтрашний день будет такими, каким он будет, и никому, кроме Бога, не известно, каким именно.

В 60-х годах XIX века путешественник и журналист, старший брат известного режиссера Василий Иванович Немирович-Данченко (1845–1936) так опишет путешествие на Соловки по водам Белого моря: «Передо мною расстилалась необозримая даль серовато-свинцового моря, усеянного оперенными гребнями медленно катившихся валов… да, море действительно храм. И рев бури, и свист ветра, и громовые раскаты над ним – это только отголоски, отрывочно доносящиеся к нам звуки некоторых труб его органа, дивно гремящего там, в недоступной, недосягаемой высоте – великий, прекрасно охватывающий все небо и землю гимн. Вот сквозь клочья серых туч прорвался и заблистал на высоте широкий ослепительный луч солнца – и под ним озолотилась целая полоса медленно колыхающихся волн… Вот новые тучи закрыли его. Божество незримо, но присутствие его здесь чувствуется повсюду».

Герман молча смотрел на неподвижную, едва подверженную движению морскую гладь…

Личность этого инока является, пожалуй, самой загадочной из великой соловецкой троицы (Савватий, Зосима, Герман). Рукописное житие отшельника, составленное около 1627 года неким иноком Соловецкого монастыря с приложением к нему описания чудес, совершившихся у иконы преподобного в Тотьме, немногословно, а посему информация о старце крайне скудна. Герман находится как бы в тени Савватия и Зосимы, он сослужит им, абсолютно не претендуя на первенство, хотя его опыт в поморской и островной жизни весьма впечатляющ, а частые поездки его на материк по монастырским делам свидетельствуют не только о том, что он был опытным мореходом и знатоком акватории как Онежской губы, так и береговой линии Белого моря, но и о том, что Герман стяжал уважение, как знающий хозяйственник, человек порядочный и надежный.

Наверное, наиболее полно его личность для нас раскрывает это прощальное путешествие на остров с мощами Савватия. В этом сосредоточенном молчании Германа (в тех немногочисленных эпизодах житий Савватия и Зосимы, где он появляется, Герман почти всегда безмолвствует) заключено трогательное и в то же время напряженное самоуглубление, о котором преподобный Исаак Сирин говорит: «Облака закрывают солнце, а многогоглаголание затемняет душу, которая просвещается молитвенным созерцанием».

Аллегорическое противостояние солнца и облаков, штормового возмущения и безмятежности, света и тьмы является для Германа, идущего с гробом Савватия и братией на остров, катарсисом его внутренней духовной работы, торжеством его индивидуальности, воплощенной в соборности. Он один перед Богом, но он не одинок в своем монашеском служении.

И это огромное, бескрайнее, немыслимое пространство от Онеги до реки Выг, от Поморского берега до Кузовых островов и Соловков наполняется для него жизнью, живыми людьми, мирянами, священниками, иноческой братией, сердечный свет от которых идет постоянно, вне зависимости от времени года, расстояний и погодных условий, днем и ночью, во время постов и праздников, в минуты горя и радости. Это и есть сообщество верных, соединенных тайной Божественной благодати, что, по мысли отца Сергия Булгакова, являет собой существо Церкви, которое открывается в насущном и ежедневном: в забрасывающих сети рыбаках, в возводящих тони работных людях, в идущих по морю иноках.

И вот теперь, когда суда подошли к острову, как сообщает житие Зосимы, «вышла вся братия встречать мощи святого со свечами и светильниками, и вынесли их с почетом из судна, и положили на одре. И торжественно внесли с псалмопениями в святую церковь Преображения Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа. И поклонялись мощам святого до утра. Утром же совершили надгробное пение. И многие страдавшие различными недугами, приходя с верою, облобызав мощи святого, получали исцеление и возвращались домой здоровыми, радуясь и благодаря Христа Бога и Пречистую Его Матерь, одаривших угодника своего таким почитанием. Братия же, видя многие чудеса, совершающиеся от гроба преподобного, радовалась обретению такого “бесценного бисера”, приносящего плод душевного спасения».

В жизнеописаниях соловецких подвижников нет упоминания о том, что Герман принимал участие в обретении мощей Савватия и их перенесении на остров, но, право, трудно предположить, чтобы Зосима осуществил это достойное деяние без участия человека, стоявшего у истоков иноческой жизни на острове и лично знавшего святого пустынножителя.

«Мудр и опытен (благодаря) многолетним монашеским трудам и праведной жизни» был сей старец. Эти слова о Германе из жития преподобного Зосимы в полной мере отражают уважительное отношение первого соловецкого игумена к подвижнику, благодаря ободряющим словами которого – «дерзай, любимый, ибо тебя Бог благоволил (избрать) для места этого!» – Зосима исполнился «дерзновения и устремился на подвиг телесный и духовный: телесный – в созидании монастыря непрестанном, духовный же – в вооружении на невидимых врагов постом и молитвой».

Следовательно, эпизод нашей книги, рассказывающий об участии Германа в перезахоронении мощей преподобного Савватия, есть в большей части дань художественному вымыслу, изобразительному рисунку повествования, без которого образ немногословного соратника преподобных Савватия и Зосимы был бы, на наш взгляд, несколько формальным, лишенным той удивительной теплоты и открытости, которые характеризовали этого человека.

Можно утверждать, что Герман был тем связующим звеном между соловецкими иноками и поморами, без которого взаимодействие, да и вообще нормальная соседская жизнь, их были бы просто невозможны. Пожалуй, преподобный старец, как никто иной из соловецких началоположников, знал поморский быт и менталитет местного населения, с которым ему, по долгу иноческих послушаний, приходилось общаться. Он полностью погрузился в быт и повседневность поморов, он сам отчасти стал помором, полюбив эти неуютные, на первый взгляд, и суровые земли.

Именно стараниями преподобного Германа интерес к островному монастырю стали проявлять жители Поморского, Карельского и Лямецкого берегов Белого моря. Так, обитатели Сумского посада – места, известного на побережье своим солеваренным производством, морскими промыслами, охотой, а также судостроением, – одними из первых откликнулись на нужды соловецких отшельников, найдя для себя со временем не только духовную, но и материальную выгоду в таком сотрудничестве.

Именно с Сумским посадом связано имя младшего современника преподобного Германа – соловецкого инока Елисея, который почитается в Соборе Новгородских, Карельских и Соловецких святых. К сожалению, информация о жизни этого подвижника практически отсутствует. Исключение составляет лишь финальный эпизод его жизни из «Чуда о некоем черньци Елесеи», когда соловецкие монахи Даниил, Елисей, Савватий и Филарет отправились по благословению игумена (соответственно, Зосимы) ловить рыбу на реку Выг у порога Золотец. Здесь, на берегу реки инок Даниил предсказал Елисею близкую смерть: «К тому убо не имаши рыб ловити, се бот и смерть приближися». И объяла Елисея «великая скорбь», но не потому что он испугался близкой кончины, а потому что не успел принять «великого образа ангельского» – схимы. По совету братий инок сам возложил на себя схиму, однако ночью был исхищен демонами, которые надругались на ним и сорвали с него схимнические ризы. Тогда было принято решение выдвинуться в село Сума (60 верст от Выга), где находилось соловецкое подворье и жил священник.

В одной из поздних редакций жития Елисея это событие описано следующим образом: «Когда они находились на середине Сумской губы, настала великая буря. Волны подобились горам, на судне разорвался парус, сломалась мачта, весла выбило волнами из рук гребцов; к тому же налегла такая тьма, что плаватели едва видели друг друга. Все были в отчаянии, наемники роптали и укоряли иноков, но болящий Елисей не малодушествовал, ибо его успокаивало дивное видение из иного мира. “Не бойтесь и не скорбите, братия, – говорил он соплавателям, едва дыша от изнеможения, – я вижу отца Зосиму с нами в судне, он помогает нам. Все это случилось с нами по действу диавола, желающего погубить мою душу, но Бог по молитвам преподобного Зосимы истребит супостата”. Вскоре затем ветер мало-помалу начал утихать, волны улеглись, на море водворилась тишина».

Однако, придя в Сумской посад, выяснилось, что Елисей, не выдержав тягот пути, скончался, так и не успев принять схиму. Как сообщает житие подвижника, после общей молитвы и заступничества преподобного Зосимы Елисей ожил, был пострижен в великую схиму и причастился Святых Таин Христовых, после чего с миром «отошел ко Господу». Тело его было погребено за алтарем Никольской церкви в Сумском посаде.

Произошло это на рубеже 70-х—80-х годов XV столетия.

В составленном между 1701 и 1710 годами «Сказании о чудесах и явлениях преподобного отца Сумского, нового чудотворца» собрано большое количество описаний молитвенной помощи святого Елисея Сумского как монахам Соловецкого монастыря, так и жителям Беломорского побережья.

Можно утверждать, что обретение мощей преподобного Савватия и перенесение их на Соловецкий остров, безусловно, стало важнейшим событием не только в жизни Соловецкой обители, но и всей Русской Фиваиды в целом.

Трудами и молитвенным трезвением младших современников и учеников преподобного Сергия Радонежского, а также нового поколения подвижников «Сергиевской плеяды» (учеников учеников святого Сергия) иноческая ойкумена на Севере, в частности в Поморье и на Соловецких островах, обрела своих прославленных подвигами и чудесами подвижников (Савватий, Зосима и Герман, Иоанн-свещеносец, Василий-келейник, Макарий-рыболовец, Онуфрий-пустынник, Герасим-отшельник, инок Ианнуарий, Стефан-трудник, Филипп-пустынник, Досифей-затворник, Елисей Сумский), давших наставления тем, кто пришел продолжить их подвиг. В этом, бесспорно, в полной мере выразилась каноническая преемственность и верность традициям, из поколения в поколение передающимся еще от пустынников-анахоретов Древней Церкви.

Свое последнее хождение по водам Белого моря преподобный Герман совершил в 1479 году, когда новый соловецкий игумен Арсений (преподобный Зосима Соловецкий скончался в 1478 году) благословил старца отправиться в Новгород, где в Антониевом Рождества Богородицком монастыре великий соловецкий подвижник скончался. Вскоре после его смерти гроб с телом Германа был переправлен на реку Свирь в село Хевроньино (по другой версии, Хавроньино), откуда его предполагалась доставить в Спасо-Преображенский монастырь. Однако непогода и распутица пресекла эти намерения, и Герман был погребен у местной часовни, словно во исполнение знаменитых слов – «все кружится, кружится на ходу своем, и возвращается на круги своя, что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Да, словно и не прошло этих пятидесяти лет, все повторялось вновь и вновь, как было описано в житиях преподобных Савватия и Зосимы: «Герман же пришел осенью на побережье, желая плыть на остров Соловецкий, но не смог, так как настала стужа, дул встречный ветер, шел снег и было сильное волнение на море». И далее: «…а когда вернулся к морю, желая плыть на Соловецкий остров, то уже не смог, потому что наступила осень, и погода переменилась на стужу, выпало много снега, а на море было неукротимое волнение и плавало множество льдин. И томился он поневоле, желая добраться до острова, но не мог. И остался Герман зимовать на побережье, потому что невозможно было переправиться на остров: плавали по морю огромные снежные льдины и морская стихия была неукротима, устремляясь то в одну, то в другую сторону с огромной скоростью. Об этом и пророк Давид написал в Книге Псалмов, говоря: “Духом уст Его вся сила их; собрал Он, словно мех, воды морские, положил в хранилищах бездны”. А на море был сильный прибой. И в волновой круговерти носились льдины вращаясь, швыряемые течением и стираемые одна о другую. Потому и невозможно было переплыть на остров».

Монах, умерший для прежней мирской жизни, но обретший возрождение в новое бытие, со смирением и бесстрастием принимает любую жизненную коллизию, любой поворот, любую неожиданность, пускай даже и смертельно опасную, совершенно при этом отрекаясь от своей воли, находя «узкий путь» единственным и очевидным, хоть он тесен и прискорбен.

Труды и дни преподобного Германа, как мы видим, явили нам яркий и удивительный пример того, как можно и должно, не возносясь, не главенствуя, не сокрушаясь попусту, вечностью упразднить время, как это всякий раз происходит во время Тайной Вечери. И тогда обыденность станет тождественна не бытовой рутине, не однообразной смене дней и прожитых лет, но ободряющему и бесконечному постижению Божественного замысла, напряженному духовному, умственному и эмоциональному труду, своего рода собеседыванию с собой и примирению с самими собой.

* * *

Свет белой ночи на Соловках исходит отовсюду – от воды, от циклопических башен монастырской стены, от черных деревянных бараков истекает он немыслимым образом, проникает сквозь запотевшие после вечерней протопки окна палат и кладовых, братских и настоятельских корпусов.

Нет, совершенно невозможно понять, откуда он берется, если не смотреть вверх…

А на самом деле это, конечно же, светится небо – ведь солнце не заходит тут окончательно, но опускается то вниз, то поднимается вверх, то вновь начинает стремиться к горизонту, чтобы потом опять встать в зените.

Выйдя из Никольских ворот, я пошел в сторону аэродрома – по указателю, прибитому к телеграфному столбу.

Сам не понял, почему поступил именно так. Видимо, после хождения по Лямецкому побережью привык доверять этим деревянным столбам, прикрученным проволокой к обрезку рельса, вбитого в землю.

Дойдя до Иоанновской часовни, свернул по дороге направо, в обход летного поля, вновь последовал по указателю, на котором было написано – «Филиппова пустынь».

Формально митрополит Московский Филипп (Колычев) (1507–1569), прославленный в лике святителей в 1591 году, не относится к преподобным отцам Северной Фиваиды, хотя святитель и подвизался в Спасо-Преображенском Соловецком монастыре более восемнадцати лет, а также почитается в Соборе Соловецких святых.

Островное служение Филиппа было лишь этапом его яркого и трагического духовного поприща, однако за эти годы он сумел оставить о себе на Соловках добрую память, а также превратить монастырь, будучи его игуменом, в один из мощнейших и величественнейших на Русском Севере. Более того, именно трудами Филиппа на острове было возрождено пустынножительство по примеру Белозерских, Глушицких и Комельских отцов.

Известно, что, находясь в Соловецком монастыре, святитель дважды уходил в пустыню. Сначала это произошло вскоре после его пострижения в монашество по благословению иеромонаха Ионы (Шамина), о котором в «Слове на перенесение мощей Филиппа Московского» сказано – «обычаем прост и разумом строг… прежде бе спостник преподобному и богоносному отцу нашему Александру Свирскому».

Подражая Отцам Церкви, Филипп удалился на берег Игуменского озера, расположенного в двух километрах от обители: «Тамо к Богу ум возвысив, в молитвах точию упражняшеся», пребывая в посте и лишениях. Здесь отшельник поселился в тесной деревянной кельи-часовне, спал на земле, подложив под голову камень. Впоследствии эта реликвия была принесена в монастырь, а на камне изваян облик святителя.

Второй исход в пустыню произошел около 1548 года, вскоре после поставления Филиппа в настоятели обители. Совершенно неожиданно для братии он сложил с себя игуменские полномочия и вновь удалился в скит на берег Игуменского озера (впоследствии он будет часто удаляться сюда для богомыслия и молчания). Об этом эпизоде в житии Филиппа сказано: «Преподобный, хотя и принимает старейшинство, но не изменяет своего прежнего нрава. Больше прежнего простираясь на подвиг и предаваясь еще больше телесным трудам, он видел себя хвалимым и почитаемым, и вменил сие в тщету, будучи от юности украшаем смирением; сего ради оставил игуменство и отошел опять в пустыню, приходя в монастырь только для причащения пречистого тела и крови Христа Бога нашего».

Что явилось тому причиной, сказать трудно. Конфликт с частью братии? Острое осознание собственной немощи, в которой, по словам святого апостола Павла, «сила Божия совершается» (2 Кор. 12:9)? А может быть, последняя попытка уклониться от власти или знание меры своих сил и ответственности?

Вопросы, ответы на которые мы никогда не узнаем, но сможем лишь предположить, исходя из той информации о личности Филиппа, которой мы достоверно располагаем. В частности, решительное бесстрашие, с которым годы спустя святитель выступит против бесчинств московского царя, говорит о том, что для Филиппа исповедание правды было столь же обязательно, как и исповедание веры. Подвижник восклицал: «Иначе тщетна будет для нас вера наша, тщетно и исповедание апостольское».

Уход из монастыря в пустыню стал своего рода уклонением от лжи, кривотолков и вражды, нежеланием внести раскол в иноческую жизнь соловецкой братии, попыткой показать недругам, что он не держится за должность, что игуменство – это не карьерный ход, но логическое продолжение молитвенного подвига, исхода к священнобезмолвию.

Филиппова пустынь стала своеобразным продолжением, духовно-историческими аналогом «кущи» преподобного Савватия у подножия Секирной горы – то же нищелюбие, те же лишения и скудость жития, притом что в двух верстах отсюда, на берегу Святого озера, с размахом шло строительство и благоукрашение Спасо-Преображенского монастыря.

Филипп (Колычев) не был нестяжателем и анахоретом в практике ведения монастырского хозяйства, установленное им общежитие, отличалось строгостью, даже суровостью, но он сохранял верность заветам особного жития отшельников Древней Церкви и Северной Фиваиды в обыденной жизни.

Безусловно, двоякость Соловков – северный аскетизм и столичный размах, нарочитая сдержанность и новгородское хлебосольство – не всем были по нраву. Не все находили в себе силы и желание понять этот островной парадокс, в котором сошлись свобода и благодать, те самые «два крыла» – Божественное и человеческое, о которых писал святой Максим Исповедник.

Целая гамма чувств – от любви к Соловкам до ненависти и проклятий в адрес «острова мертвых» – вот уже почти шесть столетий является для приезжающих сюда драматическим испытанием. Читаем в письме Павла Флоренского от 1935 года такие слова: «Весь монастырь лишен духа, и чувствую, это – не только теперь, но и прежде было так. Недаром Соловки всегда не внушали мне доверия. Было тут крупное хозяйство, была большая распорядительность и умение, но смысла и цели что-то не видать…»

Да, такого мнения об Острове придерживались многие священнослужители и миряне особенно на рубеже XIX – ХХ веков. Для Соловецкого Спасо-Преображенского монастыря и его насельников, как мы знаем, это было время роковых испытаний.

Итак, уединившись в скиту на берегу Игуменского озера, Филипп, оказался как бы на пересечении, на острие мнений и отношений к своему игуменскому служению и к монастырской островной жизни в целом со стороны братии. Именно здесь, в сосредоточенном одиночестве, он принял для себя решение, которое впоследствии, уже во времена его митрополичьего служения в Москве, он сформулирует в короткой и предельно четкой фразе: «… когда наступит время подвига, не должно мне ослабевать».

Под словосочетанием «время подвига» в первую очередь следует понимать – время выбора, когда уже нельзя отступать, и каждый шаг назад будет предательством не только правды Божией, но и предательством веры, «исповедания апостольского».

«Время подвига» святителя Филиппа в Иисусовой (позже Филипповой) пустыни – это своего рода уподобление Гефсиманскому молению Спасителя, когда немощь и страх переплавляются в готовность принести жертву безоглядно, без сомнений и колебаний.

Читаем в житии святого: «Святитель Филипп, будучи игуменом Соловецким, любил удаляться сюда (в Филиппову пустынь. – М. Г.) по временам на молитву; незадолго перед тем, как он имел быть избран в Митрополита всероссийского на молитве явился к нему Иисус Христос в терновом венце в оковах. Униженный, обагренный кровию с ранами на теле, в таком виде, как он после поруганий и биений перед судилищем Пилата, введен был в темницу; на месте этого явления брызнули из земли струи чистой ключевой воды. В память этого чудесного прославленного явления, бывшего на сем месте в 1565 году, св. Филипп поставил здесь часовню. Устроил из дерева и изображение Иисуса Христа, в подобии им виденном, и где вода брызнула из земли, там ископал колодезь».

В монастырь из добровольного заточения на берегу Игуменского озера на сей раз вернулся строгий и требовательный ревнитель уставного благочестия, хозяин и администратор, который решительно оставил все свои внутренние переживания, метания и смиренные немощи.

«В эти годы Филипп поворачивается к нам новой стороной, – пишет Г. П. Федотов в своей монографии “Святой Филипп, митрополит Московский”, – не самой важной, конечно, в экономии его духовных сил, но весьма характерной для древнерусского иночества и, в частности, для северного монастыря. Знакомясь с ней, мы переворачиваем одну из замечательных страниц русской церковной культуры». Как тут не вспомнить преподобных Кирилла Белозерского, Димитрия Прилуцкого, Дионисия Глушицкого или Нила Сорского, бывших любящими отцами для своих братий, но при этом непреклонными поборниками дисциплины, порядка и послушания.

В уставной грамоте, данной Филиппом крестьянам монастырских вотчин, приказчику, келарю и судебному приставу определялось «в суде беречи крестьян накрепко», также запрещались азартные игры и употребление спиртного: «Крестьяном и казаком (пришлым работным людям) вина купити не велети же и своего курити не велети же… а кои крестьяне или казаки во всех наших волостях станут зернью играти, да на нем взяти велети на монастырь полтину, да его выбити из волости вон».

Регламентации в Соловецкой обители теперь подлежало всё или почти всё. Филипп наставлял иноков (в 50-х годах XVI века на острове их было более 200 человек) даже в том, какова должна быть их одежда, как и когда им следует вкушать пищу, не нарушая строгого киновийного (общежительного) устава. При этом следует заметить, что он не был сторонником неумеренной аскезы применительно ко всем (на своем опыте он знал, сколь это тяжело и не всем доступно), находя анахоретство делом сугубо индивидуальным и ни в коем случае не коллективным. Известно, что он улучшил трапезу и условия проживания на острове, был избирателен и рассудителен в назначении инокам послушаний, но категорически не терпел праздности, требуя от насельников неустанного и продуктивного труда. Особенно соловецкий игумен был строг по отношению к монахам, уличенным в «винопитии». «Кто жалеет розги своей, то ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его», – сказано в Причтах Соломона (Притч. 13:25). О телесных наказаниях иноков за проступки на острове нам ничего не известно, но изгнание с Соловков провинившихся (пьяниц, воров, тунеядцев) было при святителе нередким.

Тема аскетической преемственности была чрезвычайно важна для Филиппа. Видя себя продолжателем и наследником преподобных Соловецких началоположников Савватия, Зосимы и Германа, в 1599 году он установил у подножия Секирной горы, в Савватиевской пустыни, поклонный крест, в память о великих соловецких старцах. Более того, игумен Филипп разыскал образ Пресвятой Богородицы Одигитрии, который был привезен святым Савватием на остров в 1429 году, келейный каменный крест отшельника, Псалтирь преподобного Зосимы, а также его ризы, в которых любил сам совершать богослужение…

В середине 1990-х годов Филиппова пустынь, увы, представляла собой печальное зрелище – ничего кроме крытого драным рубероидом ветхого келейного корпуса, сооруженного в 1856 году частично из камня, частично из бревен, здесь не сохранилось.

Во времена СЛОНа в пустыни располагался один из отделов Соловецкого общества краеведения – Биосад, а в 1930 году тут разместили биологическую лабораторию, впоследствии переименованную в Центральную лабораторию Йодпрома, в которой с середины февраля по конец августа 1935 года работал заключенный Павел Флоренский. Скитский храм во имя Иконы Божией Матери «Живоносный источник» (1854 года постройки), построенный на месте видения Филиппу Спасителя, был уничтожен пожаром в 1932 году, а колодец святителя завален камнями.

В свете белой соловецкой ночи, с трудом пробираясь сквозь заросли кустарника и траву в человеческий рост, я добрел все же до келейного корпуса – ни дверей тут, ни окон, всё выбито и сломано.

Вошел внутрь.

На притолоке разобрал неведомо кем и когда процарапанную надпись: «Иисусова пустынь».

Следует заметить, что на Соловках таких зарубок-меморий предостаточно – на подоконниках заброшенной тюрьмы на кирпзаводе, например, на деревянных стенах бывшего лагерного продмага в центре поселка рядом с гостиницей «Соло», на оконных рамах Воскресенской церкви на острове Анзер, – имена, фамилии, обрывки фраз и каких-то рисунков, а еще даты, конечно, – 1925, 1934, 1947, 1961…

Игуменского озера от келейного корпуса теперь не разглядеть, встала тут чаща, как на старой миниатюре конца XVI века, окружила пустынь со всех сторон своими стволами, которые и не стволы вовсе, но бесы, пристально наблюдающие за разоренной ими местностью, и только на горизонте над зубчатой стеной леса возвышаются купола Спасо-Преображенского собора да монастырская колокольня.

Вскоре начинают благовестить к утренней.

Эпилог

«Я оставил пределы Новгородские и выехал на прежнюю Вологодскую дорогу. Она пролегала мимо Сямского монастыря, основанного во дни Великого князя Василия Иоанновича по случаю явления чудотворной иконы Рождества Богоматери, и я зашел ей поклониться во вновь устроенном благолепном храме», – вспоминал Андрей Николаевич Муравьев начало своего путешествия по Русской Фиваиде в 1853 году.

Обитель, о которой пишет наш путешественник, возникла трудами прихожан Покровской церкви села Горка (Горка Покровская), расположенного в устье реки Крутец, что на юго-западном побережье Кубенского озера, в 1524 году.

Согласно местному преданию, некий Иван Родионов, крестьянин села Отводного, расположенного в Кубеноозерье, страдал расслаблением и не мог двигаться. Однажды в ночном видении болящему явилась Пресвятая Богородица и повелела встать и идти в Сямскую волость, в село Покровское, чтобы там объявить прихожанам местной церкви о Ее желании поставить у реки Крутец на Долгой поляне обитель в честь Ее Рождества.

В «Сказании о Сямской иконе (в Вологодской губернии) Богородицы» сказано: «По сем явлении Богоматери разслабленный в ту же минуту сделался здоров и немедленно объявил о сем повелении жителям означенного прихода, которые приняв оное с радостию усердно приступили к исполнению его и в тот же год соорудили деревянную церковь и монастырь» (случай уникальный для Русской Фиваиды – обитель была создана не отшельником, пришедшим на берег Кубенского озера в поисках уединения, а прихожанами местной церкви, то есть соборно, «всем миром»).

Впрочем, надо полагать, место это было выбрано не случайно, ведь именно здесь около 1400 года родился Мартиниан Белозерский (в миру Михаил Стомонахов), чье имя в начале XVI века было хорошо известно и почитаемо в Белозерском крае.

В 1544 году по пути на богомолье в Успенский Кирилло-Белозерский монастырь обитель на Сяме посетил царь Иоанн Васильевич Грозный, что стало причиной ее украшения и возвеличивания.

Пережив литовское разорение в 1612 году, а также пожары 1642 и 1690 годов, монастырь, расположенный рядом с Вологодской дорогой, а потому посещаемый богомольцами и духовенством, в 1722 году насчитывал более семидесяти насельников, в обители велось каменное строительство, а на реке Крутец была возведена водяная мельница. Таким образом, к середине XIX века Богородице-Рождественский монастырь стал духовным и административным центром Сямской волости. Именно в это время его и посетил А. Н. Муравьев, впрочем, никаких описаний древней обители не оставивший.

Благополучно добравшись до села Кубенское, чтобы оттуда совершить плавание в Спасо-Каменный монастырь, господин весьма представительной наружности, пятидесяти с лишним лет на вид, имел на сельской пристани общение с мужиками.

Узнавал от них подробности местного житья-бытья.

Восхищался красотой приозерья.

Сокрушался, что не ведает о многих здешних древностях – например, о Пристани Антоний ничего не слыхал ранее.

А мужики только разводили руками – мол, что ж тут попишешь, – лукаво посмеивались при этом и указывали, стоя на берегу Кубенского озера, куда-то в северо-западном направлении:

– Там все у нас начиналось.

– Эх, выходит, что проехал я эту пристать, не зная о ее существовании? Ехал-то как раз оттуда, через Сямский монастырь, который посетил с благоговением, дабы поклониться чудотворной иконе Рождества Пресвятой Богородицы.

В ответ мужики умильно, как по команде, начинали класть на себя кресты и кивать:

– Проехали, барин, ох, проехали…

Андрей Николаевич вздыхал опечаленно.

Неожиданно степенного вида человек по прозванию Нелюба делал шаг вперед и, вероятно, надеясь таким образом утешить своего собеседника, произносил:

– А на Сяме зато ярмарки бывают весьма замечательные…

– И чем же они, братец, замечательны?

– Ну как чем? – мужик на мгновение задумывался, словно мысленно выбирая из всего ярморочного многообразия самое насущное, самое яркое и начинал перечислять монотонно. – Рыбой, ясно дело, мукой, топорами, шкурами, порохом, вилами, сапогами, например, а еще огурцами, рыжиками, игрушками, керосином, репой и свеклой, каруселями тож…

– Каруселями, говоришь?

– Так точно, каруселями! Ох, хороши!

Из книги Петра Ивановича Челищева «Путешествие по Северу России в 1791 году»: «Во оной Сямской пустынке старинного строения каменная двуэтажная церковь; вверху один храм Рождеству Пресвятыя Богородицы; внизу настоящий – Благовещению Пресвятыя Богородицы; придельные – Рождеству Иоанна Предтечи и первоверховным апостолом Петру и Павлу. Во оные четыре храмовых праздника повсягодно бывают в сей пустыньке ярмонки, на которые с разными немецкими и московскими товарами приезжают вологодские, кирилловские и белоезерские купцы, и тех же уездов собираются крестьяне с домашними своими рукоделиями и продуктами».

О Сямской ярмарке в «Моих скитаниях» вспоминает и Владимир Алексеевич Гиляровский (1855–1935), который ведь тут и родился – «в глухих Сямских лесах Вологодской губернии… в лесном хуторе за Кубенским озером» (в деревне Горка Покровская): «Вскоре купил мне дед на сельской ярмарке другую азбуку, которая была еще интереснее. У первой буквы А изображен мужик, ведущий на веревке козу, и подпись: “Аз. Антон козу ведет”. Дальше под буквой Д изображено дерево, в ствол которого вставлен желоб, и по желобу течет струей в бочку жидкость. Подписано: “Добро. Деревянное масло”. Других азбук тогда не было, и надо полагать, что Лев Толстой, Тургенев и Чернышевский учились тоже по этим азбукам».

Но в 1917 году все на Сяме закончилось – сначала закрыли монастырь и монахов выселили, а к 1924 году обитель ликвидировали окончательно. Затем разметили в ней Березниковскую общеобразовательную школу, которая тут и просуществовала до начала 1980-х. Соборный же монастырский каменный Рождественский храм был взорван в годы хрущевской антирелигиозной кампании, а чудотворная икона Рождества Богородицы, известная как Сямская, пропала – место ее нахождения сейчас неизвестно.

Только колокольня и осталась.

По сей день стоит, обнесенная почерневшими от времени покосившимися строительными лесами…

* * *

Дорога на Вологду после горы Цыпины выбралась, наконец, из леса и вытянулась вдоль едва различимого по левую руку на фоне серого зимнего неба Кубенского озера, скованного льдом.

Где-то там Спасо-Каменный монастырь и Афанасиево-Лысогорский погост притаились в снегах, Куштская обитель и Глушицкий лес замерли в ожидании бурана, что надвигался из Заозерья. И было видно, как он на горизонте в ярости расшвыривает густые, непроглядные, косматые заряды в разные стороны, воет, надо полагать, при этом истошно.

Но тут, на вологодской трассе, ничего этого не слышно, конечно.

Минут через сорок езды свернули по указателю на Сяму, и довольно скоро над залепленным седыми хлопьями редколесьем, убеленными заборами и крышами деревенских домов выросла обнесенная покосившимися строительными лесами башня, узнать в которой бывшую монастырскую колокольню было делом весьма затруднительным. Впрочем, когда подъехали ближе и встали на расчищенном перед воротами пятачке, всё стало ясно. Крохотная, сооруженная из чудом сохранившейся угловой башни ограды и пристроенного корпуса церковь во имя преподобного Мартиниана Белозерского, два келейных корпуса, в одном из которых располагалась в годы о́ны Березниковская общеобразовательная школа, дровяной сарай, теплица, колодец да колокольня, зашитая почерневшими от времени досками – вот и всё нынешнее убранство Богородицкого Сямского монастыря.

В церкви у Мартиниана было тепло, потому что топилось сразу две печи, одна при входе, другая в алтаре. При входе топила пожилая свечница из местных, из Сямских. Рассказывала, что живет рядом с монастырем и каждый день приходит сюда – помогает по хозяйству, работает на свечном ящике, летом за огородом следит.

В алтаре, что понятно, топил сам настоятель, иеромонах Иларион. Родился он в семье военного под Мурманском, окончил Череповецкое военное училище связи, пошел по стопам отца, потом перебрался в Ленинград, где поступил в Военную академию связи имени С. М. Буденного. Во время одной из прогулок по городу зашел в Александро-Невскую лавру, это посещение и стало судьбоносным. Потом еще какое-то время преподавал в Череповецком училище, куда был распределен, а затем уволился из армии, приехал в Вологду и поступил в местное духовное училище.

В 2000 году принял постриг и двадцать лет прожил в Спасо-Прилуцком Димитриевом монастыре.

В 2018 году владыка благословил служить в Сяме.

Вот и служит теперь.

Чем-то напомнил мне иеромонах Иларион Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого, более известного как архиепископ Симферопольский и Крымский Лука – у него был тот же, что и на старинных фотокарточках Луки (Войно-Ясенецкого) в молодости сосредоточенный взгляд из-под очков. И никакой тревоги, никакого мятежа, кои бы непременно почудились в облике черноризца Федору Михайловичу, потому как обитать в пустыне, пусть даже и в XXI веке, без «надрыва» невозможно, ведь спокойствие кажется иллюзией, выдумкой, прописанной в житийных сводах XVI–XVII веков.

Как же тут обойтись без «сгорбленного человечка… всего только шестидесяти пяти лет, но казавшегося от болезни гораздо старше» или без «бородки крошечной и реденькой… носа не то чтобы длинного, а востренького, точно у птички».

А вот, поди ж ты, можно обойтись без всего этого налета психопатии и душевного нездоровья. По крайней мере, во время моих поездок по Северной Фиваиде в 1989–2024 годах встречать излюбленных Федором Михайловичем персонажей среди монашествующих и духовенства в Нило-Сорской пустыни и Павло-Обнорском монастыре, на Спасе-Каменном и в Прилуцкой обители, на Куште-реке и в Кириллове мне не приходилось.

Отче Иларион поведал, что раньше, на рубеже 1990-х– 2000-х годов, был в эти края наплыв паломников, да и просто интересующихся церковной историей, добровольцев, что помогали на стройках безвозмездно. Теперь редко кто заглянет, приходы опустели, хотя храмов и монастырей по митрополии открыли много. Большинство из них в полуразрушенном состоянии, законсервированы. Впрочем, процесс этот, по словам моего собеседника, закономерный и волнообразный. Просто сейчас эпоха затишья, на смену которой придет время подъема и рассвета. Но когда это будет, ведомо только Богу. А пока монаху остается молиться и прислушиваться к зову Пустыни, который, по словам Г. В. Флоровского, «обретает все большую настойчивость и мощь», «волнует и влечет уставших от мирского», «притягивает к себе… как школа послушания, социальный эксперимент, эксперимент современной жизни».

Когда вышли из церкви Мартиниана на улицу, то с удивлением обнаружили, что там развиднелось. Скорее всего, просыпался снежный шквал где-то за Кубенским озером, приключился буран за горизонтом, выдохлась непогода, и появилось солнце.

Провожая меня до ворот монастыря, Иларион рассказал, что в Сяме до сих пор живут Стомонаховы – «те самые».

«Вот уж воистину говорящая фамилия для Русской Фиваиды», – подумалось мне…

Краткая библиография

Антоний Великий. Духовные наставления. М., 1998.

Бубнова В. А. Нил Сорский (историческое повествование). СПб., 1992.

Булгаков С. Н. Православие. М., 1991.

Варлаам, архимандрит. Обозрение рукописей собственной библиотеки преподобного Кирилла Белозерского. М., 1860.

Василий (Кривошеин). Ангелы и бесы в духовной жизни по учению восточных отцов. М., 2000.

Василий (Кривошеин). Преподобный Симеон Новый Богослов. М., 1996.

Гиляровский В. А. Мои скитания. М., 2022.

Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской Церкви. М., 1903.

Григорий Синаит. Творения. М., 1999.

Гунн Г. П. Каргополье – Онега. М., 1974.

Гунн Г. П. Клейма к иконам северорусских святых. М., 2002.

Епифаний Премудрый. Житие преподобного Сергия Радонежского. М., 2000.

Житие преподобных Зосимы, Савватия и Германа, Соловецких чудотворцев. Соловецкий монастырь, 2017.

Житие и подвиги, а также повесть о некоторых чудесах митрополита Московского и всея России Филиппа. М., 2016.

Жития Павла Обнорского и Сергия Нуромского. СПб., 2005.

Иоанн (Верюжский). Исторические сказания жизни святых, подвизавшихся в Вологодской епархии. Вологда, 1880.

Иоанн (Кологривов). Очерки по истории русской святости. Брюссель, 1961.

Иоанн Кронштадтский. Моя жизнь во Христе. М., 2019.

Иоанн Лествичник. Лествица райская, Скрижали духовные. М., 2020.

Иосиф Волоцкий. Просветитель. М., 1993.

Кадлубовский А. П. Очерки по истории древнерусской литературы житий святых. Варшава, 1902.

Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1–2. М., 1993.

Кирилло-Белозерский монастырь. Сборник. Л., 1979.

Киприан (Керн). Антропология св. Григория Паламы. М., 2006.

Киприан (Керн). Евхаристия. М., 2001.

Ключевский В. О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1988.

Ковалев-Случевский К. П. Савва Сторожевский. М., 2018.

Концевич И. М. Стяжание Духа Святаго в путях Древней Руси. М., 1993.

Лосский В. Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. М., 1991.

Лосский В. Н. Боговидение. М., 1995.

Лукомский Г. К. Вологда в ее старине. СПб., 1914.

Макарий (Булгаков). История Русской Церкви. М., 1994.

Макарий (Миролюбов). Историко-статистическое описание заштатного Пертоминского мужского монастыря. М., 1882.

Максим Исповедник. Творения. М., 1993.

Муравьев А. Н. Русская Фиваида на Севере. М., 1999.

Нагибин Ю. М. Терпение. М., 1998.

Немирович-Данченко В. И. Беломорье и Соловки. М., 2009.

Никодим (Кононов). Жизнеописания отечественных подвижников благочестия 18 и 19 веков. Афон, 1906–1912.

Нил Сорский. Устав о скитской жизни. Сергиев Посад, 1991.

Пахомий Серб (Логофет). Житие преподобного Кирилла Белозерского, Вологодского чудотворца. М., 2015.

Православные русские обители. СПб., 1994.

Правдин А. М. Преподобный Нил Сорский и устав его скитской жизни. СПб., 1877.

Преподобный Димитрий Прилуцкий. Житие и служба. Вологда, 2018.

Преподобные Кирилл, Ферапонт и Мартиниан Белозерские. Сборник. СПб., 1993.

Преподобный Сергий Радонежский. М., 1992.

Раков Э. Г. Монастырь опальных княгинь. СПб., 1995.

Романенко Е. В. Нил Сорский. М., 2021.

Сергеев В. Н. Андрей Рублев. М., 1981.

Свистунов М. А. И в погибели нетленны. Вологда, 1991.

Сказание старца Паисия Ярославова о Спасо-Каменном монастыре и его первоначальниках. Вологда, 2008.

Словарь исторический о святых, прославленных в Российской Церкви и о некоторых подвижниках благочестия местно чтимых. М., 1990.

Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917 гг. Валаам, 1996.

Странствования Василия Григорьевича Барского по святым местам Востока с 1723 по 1747 г. Т. 1–4. СПб., 1885–1887.

Суворов Н. И. Описание Павлово-Обнорского монастыря Вологодской епархии. Вологда, 1866.

Устав и послания. Преподобный Нил Сорский (под редакцией Г. М. Прохорова). М., 2011.

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М., 1991.

Федотов Г. П. Святой Филипп митрополит Московский. М., 1991.

Флоровский Г. В. Пути Русского Богословия. Вильнюс, 1991.

Флоровский Г. В. Восточные отцы IV–VIII вв. Париж, 1933.

Хоружий С. С. Диптих безмолвия. М., 1991.

Челищев П. И. Путешествие по Северу России в 1791 г. СПб., 1886.

Чернышев Н. М. Искусство фрески в Древней Руси: Материалы к изучению древнерусских фресок. М., 1954.

Шереметев П. С. Зимняя поездка в Белозерский край. М., 1902.

Шмеман А. Д. Исторический путь православия. М., 2007.

Шушерин И. К. Известия о рождении, и воспитании, и житии Святейшего Никона Патриарха Московского и Всея России. М., 1871.

Ягодинский А. С. Диалектологический сборник. Вологда, 1941.

Content

Максим Гуреев
Святые Русской Фиваиды

Пролог Русская Атлантида

Глава первая Собеседники и ученики преподобного Сергия

Глава вторая Кирилл Белозерский

Глава третья Ферапонт Белозерский

Глава четвертая Наследие преподобного Кирилла

Глава пятая Мартиниан Белозерский

Глава шестая Александр Куштский

Глава седьмая Каменские подвижники

Глава восьмая Герасим Вологодский и Димитрий Прилуцкий

Глава девятая Сергий Нуромский

Глава десятая Павел Обнорский и Корнилий Комельский

Глава одиннадцатая Нил Сорский

Глава двенадцатая Кирилл Новоезерский

Глава тринадцатая Антоний Сийский

Глава четырнадцатая Путь к Соловкам

Глава пятнадцатая Савватий и Зосима Соловецкие

Глава шестнадцатая Герман Соловецкий

Эпилог

Краткая библиография