Лорен Оливер

Исчезающие девушки

Посвящается настоящему Джону Паркеру за поддержку и вдохновение.

И сестрам во всем мире, включая мою собственную сестру.

Пролог

Забавно, что когда человек умирает, другие утешаются, что он просто садится в поезд, отправляющийся в счастливый путь, и совсем скоро будет ловить бабочек в зелёных полях или счастливо смотреть на радужные разводы в лужах от бензина на подъездной дорожке. Это как если бы вы получили огромную коробку в подарок от бабушки, а в ней всего лишь старый вязаный свитер и лучше бы не разочаровать бабулю своим выражением лица по этому поводу.

Вот и жизнь такая, как тот свитер: невзрачная и неудобная. Подарок, который никто никогда не просил, не выбирал. Подарок, которому все должны быть рады, по сути — носить каждый день, даже если вы предпочитаете проводить эти дни в постели. А истина заключается в следующем: она не дает возможности почти умереть или же почти жить. Вот так.

27 марта. Ники

РАНЕЕ

Хочешь поиграть?

Эти два слова, которые я слышала чаще всего в своей жизни.

Хочешь поиграть?

Даре четыре года: она выбегает в двери, вытянув руки в зелень нашего двора, не дожидаясь моего ответа.

Хочешь поиграть?

Даре шесть лет: она просыпается в моей кровати посреди ночи и смотрит на меня огромными глазами. Её взгляд в свете луны кажется диким и трогательным одновременно, а влажные волосы пахнут клубничным шампунем.

Хочешь поиграть?

Даре восемь лет: она звонит в колокольчик на велосипеде.

Хочешь поиграть?

Даре десять: она срывает этикетку с мокрой доски для серфинга.

Хочешь поиграть?

Даре двенадцать: она засовывает за шиворот пустую банку колы.

Даре шестнадцать: она не ждет моего ответа.

— Подвинься — говорит она, толкая коленом в бедро свою лучшую подругу Ариану. — Моя сестра хочет поиграть.

— Для неё нет места, — визжит Ариана, когда Дара пытается сдвинуть её в сторону. — Извини, Ники.

Они собрали с полдюжины людей в пустом стойле сарая родителей Арианы. Внутри пахло опилками и немного навозом. Рядом с ними на утоптанной земле лежит полупустая бутылка водки, шесть баллонов пива и куча разной одежды — шарф, две разные перчатки, пуховик и обтягивающий розовый свитер Дары с надписью стразами «Королева-С*чка» на спине. Всё это выглядит словно причудливая сцена ритуального жертвоприношения богам покера на раздевание.

— Не беспокойся, — быстро говорю я. — Я просто пришла поздороваться. Ничего больше. Я уже ухожу.

Дара делает недовольное лицо:

— Но ты только что пришла!

Ариана бросает свои карты на пол лицом вверх.

— Тройка королей! — она открывает банку пива, и пена попадает ей на пальцы. — Мэтт, снимай футболку.

Мэтт — тощий юноша с большим носом. Явно, что он заинтересован только в выпивке. Судя по тому, что он сидит в одной черной футболке с изображением какого-то загадочного одноглазого бобра, я делаю вывод, что куртка принадлежит ему.

— Я замерз, — ноет он.

— Либо футболку, либо штаны — выбирай.

Мэтт вздыхает и нехотя начинает стягивать футболку, оголяя тощую спину, усыпанную прыщами.

— Где Паркер? — спрашиваю я, но тон моего голоса выдает меня.

С тех пор как Дара начала то, что она начала с ним делать, стало невозможно говорить о моем бывшем лучшем друге без неприятного дерущего ощущения в горле.

Дара на секунду замедляется при раздаче карт, но скинув последнюю карту Ариане, беспечно произносит:

— Без понятия.

— Я отправила ему СМС, — говорю я. — Он обещал прийти.

— Да, но может он уже ушел, — Дара смотрит прямо мне в глаза, и я все понимаю.

Не важно. Думаю, они снова поссорились. Ну, или не поссорились, и в этом все дело. Может он больше не хочет играть с нами.

— А у Дары новый парень, — нараспев сообщает Ариана, и Дара вскидывает бровь. — Да ладно, разве не так? Тайный поклонник.

— Заткнись! — резко обрывает её Дара.

Я не могу понять, действительно ли она разозлилась, или только притворяется.

Ари с показным недовольством надувает губы.

— Я его знаю? Скажи хотя бы, я его знаю?

— Еще чего, — отвечает Дара. — Без подсказок.

Она швыряет свои карты, встает и отряхивает джинсы. На ней ботинки с мехом на платформе и металлического цвета рубашка, которую я вижу впервые, и которая выглядит так, будто жидкий металл вылили прямо на голое тело и оставили застывать. Ее волосы, недавно выкрашенные в черный цвет, и уложенные идеально прямо, выглядят как потоки нефти. Как всегда, я чувствую себя Страшилой рядом с Дороти. На мне объемная куртка, которую мама покупала четыре года назад для поездки на лыжный курорт в Вермонте, а мои волосы цвета коричневого мышиного дерьма, собраны в обыкновенный хвост.

— Я схожу за выпивкой, — говорит Дара, хотя еще не допила свое пиво. — Кому принести?

— Принеси пару коктейлей, — откликается Ариана.

Дара не подает вида, что услышала её. Она хватает меня за руку и тащит из конюшни в сарай, где Ариана, или ее мама, поставили несколько столов, и расставили на них угощение в виде чипсов, кукурузных палочек, гуакамоле[1] и печенья. Кто-то уже затушил окурок прямо в банку гуакамоле, а в огромном тазике среди тающего льда плавают банки с пивом, словно корабли, бороздящие воды Арктики.

Кажется, большинство одноклассников Дары и половина моего класса пришли сюда, несмотря на то, что старшеклассники обычно не врывались на вечеринку к младшим. Однако, с другой стороны, с начала второго полугодия они ни разу не упустили возможности что-нибудь отпраздновать. Гирлянды висели между стойлами для лошадей, но только в трёх из них стояли лошади — Мисти, Лусиана и Мистер Эд. Интересно, раздражают ли их глухие музыкальные басы или пьяные школьники, каждые пять секунд друг за другом протягивающие им погрызть чипсы Читос.

Стойла, не набитые старыми седлами, навозными граблями и ржавым сельскохозяйственным оборудованием, каким-то образом оказавшимися здесь и в следствии пришедшими в негодность, несмотря на то, что единственное, на чём зарабатывала мама Арианы — это на своих бывших трёх мужьях, были набиты подростками, либо играющими в игры на выпивку, либо присосавшимися друг к другу, либо, в случае Джейка Харриса и Обри О’Брайен, уже занимающимися любовью. А каптёрка, как мне сообщили, так вообще была негласно застолблена за укурками.

Большие раздвижные двери амбара были открыты в ночь, и снаружи врывался холодный воздух. На склоне холма кто-то пытался разжечь костер, но так как этим вечером здесь прошёл легкий дождик, то сухих веток было не найти.

По крайней мере, Аарона здесь нет. Не уверена, что смогла бы спокойно перенести встречу с ним, не после того, что случилось на прошлых выходных. Пожалуй, было бы даже лучше, если бы он разозлился и наорал на меня, или вообще пустил бы слухи по школе, что у меня хламидиоз или что-то вроде этого. Тогда бы я смогла его возненавидеть. И тогда бы все было логично.

Однако, после нашего разрыва, он вел себя невероятно, просто отвратительно вежливо, словно продавец в «Gap»[2], — будто бы он очень надеялся на то, что я непременно что-то куплю, но при этом не хотел показаться назойливым.

— Я всё еще думаю, что нам хорошо вместе, — нежданно-негаданно выпалил он однажды, когда возвращал мне мою толстовку (в чистеньком и сложенном виде, разумеется) и прочий разный мусор, который я оставила в его машине — ручки, зарядное устройство от телефона, чудной снежный шарик, приобретенный мной на распродаже в «CVS»[3]. В школьной столовой в тот день подавали пасту маринара на обед, и в уголке его рта застыл соус.

— Может, ты передумаешь?

— Может, — ответила я.

Я действительно надеялась на это, очень-очень надеялась.

Дара схватила бутылку ликёра «Южный Комфорт» и налила в пластиковый стакан, перемешав его затем с колой. Я прикусила губу, словно хотела сжевать слова, так и рвавшиеся наружу. Это наверняка, как минимум, её третий стакан, а у неё уже довольно напряженные отношения с мамой и папой, и ей бы следовало остановиться, пока не попала в неприятности. Господи, из-за неё мы обе угодим в терапию. Но вместо этого я сказала:

— Новый парень, значит? — с некоторым усилием у меня получилось произнести это непринуждённо.

— Да ты же знаешь Ариану, она всё преувеличивает, — Дара скривилась в ухмылке.

Она смешала ещё один напиток и сунула мне в руки, стукнув мой пластиковый стаканчик своим.

— Твоё здоровье! — произнесла она и одним большим глотком опустошила полстакана.

От напитка подозрительно пахло сиропом от кашля. Я поставила свой стакан возле тарелки с остывшими сосисками в тесте. Они походили на сморщенные пальцы, завёрнутые в марлю.

— Значит, нет никакого тайного поклонника?

— Ну что я могу сказать? — пожала плечами Дара.

Этим вечером она накрасила глаза золотистыми тенями, которые теперь немного осыпались. Она выглядела так, будто нечаянно попала сюда из сказочной страны.

— Я просто неотразима.

— А что же Паркер? — спросила я. — Не всё так гладко?

Я очень быстро пожалела о своих словах, так как улыбка тут же исчезла с лица Дары.

— А что? — произнесла она, её взгляд в один миг потускнел. — Хочешь вновь сказать «я же тебе говорила»?

— Просто забудь, — отвернулась я, внезапно почувствовав жуткую усталость. — Спокойной ночи, Дара.

— Постой, — она схватила меня за запястье.

Напряженности между нами словно не бывало, и вот она снова улыбается мне.

— Останься, ладно? Останься, Нинпин, — повторила она, заметив моё сомнение.

Когда Дара так делает, то становится вся такая милая и пушистая, совсем как прежде, когда она взбиралась на мою грудь и смотрела на меня умоляющими глазами, требуя проснуться и поиграть с ней. Ей почти невозможно было отказать. Почти.

— Мне завтра вставать в 7 утра, — ответила я, пока она шла следом за мной к дверям, навстречу стучащим снаружи каплям дождя. — Я пообещала маме всё привести в порядок к приходу тёти Джекки.

Первый месяц после ухода из дома папы мама вела себя так, будто абсолютно ничего не произошло. Но в последнее время она стала немного рассеянной. Например, забывала включить посудомоечную машину, поставить будильник, погладить свои рабочие блузки, пропылесосить в доме пол. Каждый раз, когда папа приходил забрать кое-какие свои вещи, будь то его любимое кресло, набор шахмат, оставшихся после дедушки или клюшки для игры в гольф, которыми он никогда не играл, то при этом он словно уносил с собой и частичку рассудка мамы.

— Да зачем это надо? — закатывает Дара глаза. — Она может принести с собой эти чистящие кристаллы, и всё будет готово.

— Пожалуйста, — прибавляет она и ей приходится немного прибавить голоса, чтобы перекричать музыку, потому что кто-то только что включил её на полную катушку. — Ты же никогда никуда не выходишь.

— Это неправда, — отрицаю я. — Просто ты всегда где-то гуляешь.

Мои слова прозвучали чуть жестче, чем я хотела. Но Дара лишь смеётся мне в ответ.

— Давай сегодня не ругаться, ладно? — говорит она, целуя меня в щеку, её губы липкие, словно от карамели. — А просто быть счастливыми.

Тут группа парней, скорее всего из младших классов, столпившихся во мраке возле лошадиных стойл, начала улюлюкать и хлопать.

— Великолепно, — кричит один из них. — Здесь лесбиянки!

— Заткнись, дебил, — орёт ему в ответ Дара и смеётся. — Она — моя сестра.

— Это явно знак того, что мне пора уходить, — говорю я.

Но Дара не слушает меня. Её щёки порозовели, а глаза блестят от алкоголя.

— Она — моя сестра, — повторяет она вновь, не обращаясь конкретно ни к кому и в то же время ко всем, ведь Дара из тех людей, за которыми другие хотят наблюдать, брать пример. — И моя лучшая подруга.

В ответ лишь раздаётся еще больше свиста и рассеянных хлопков в ладоши.

— Давайте уже, начинайте, — орёт другой.

Дара обнимает меня за шею, прислоняется к моему уху и шепчет. У неё приятное дыхание, смешанное с запахом алкоголя.

— Лучшие подруги до конца жизни, — шепчет она, а я больше не уверена, обнимает ли она меня или висит на мне. — Правда, Ники? И никто никогда этого не изменит.

15 июля. Ники

ПОСЛЕ

Вечером в 11.15 полиция зарегистрировала аварию на 101 шоссе, расположенном к югу от Мотеля Шади Пальмс. Управлявшая машиной Николь Уоррен, семнадцати лет, была доставлена в Восточный Мемориал с незначительными травмами. Пассажир, Дара Уоррен, шестнадцати лет, не пристегнувшая ремень безопасности, была доставлен на машине скорой помощи в отделение интенсивной терапии и в момент этой публикации по-прежнему находятся в критическом состоянии. Мы все молимся за тебя, Дара!

Таааааак печально. Надеюсь, она поправится!

комментарий от: mamabear27 в 6:04

Я живу прямо вниз по дороге и услышал грохот в половине мили от своего дома!!!

комментарий от: qTpie27 в 8:04

Эти дети думают, что им все сойдет с рук. Кто сейчас не пристегивает ремень? Она не может никого винить, кроме самой себя.

комментарий от: markhhammond в 8:05

Имей сострадание, чувак! Все мы совершаем тупые поступки.

комментарий от: trickmatrix в 8:07

Некоторые тупее других.

комментарий от: markhhammond в 8:08

Это была сложная ночь для полиции Мэйн Хайтса. Между полуночью и часом утра в среду три местных подростка совершили серию мелких краж в районе к югу от шоссе 23. Полиция сначала выехала по вызову из 7- 11 на Ричмонд Плэйс, где Марк Хаас, семнадцати лет, Даниэль Рипп, шестнадцати лет, и Джейкоб Рипп, девятнадцати лет, угрожали служащему, прежде чем украсть две коробки пива, четыре коробки яиц, три упаковки бисквита Твинки и «Slim Jims»[4]. Полиция преследовала подростков до улицы Саттер, где последние подожгли полдюжины почтовых ящиков и забросали яйцами дом мистера Вальтера Миддлтона, учителя математики в местной гимназии (который в начале года находился под подозрением в мошенничестве, как позже выяснил наш репортёр).

Наконец в Карен Парк полиции удалось арестовать подростков после того, как они успели украсть рюкзак с джинсами и кроссовками в общественном бассейне. Одежда, как сообщила полиция, принадлежала двум посетителям бассейна, которые так же были привезены в полицейский участок Мэйн Хайтса… будем надеяться, что после того, как им вернули их одежду.

Дэннннннннни… Ты знаменитость.

комментарий от: grandtheftotto в 12:01

Живи.

комментарий от: momofthree в 12:35

Ирония заключается в том, что эти мальчики, вероятно, будут работать в 7-11 в скором времени. Как-то я не вижу этих трех мальчиков в качестве мозговых хирургов.

комментарий от: hal.m.woodward в 14:56.

Купались голышом? Они там не замерзли??:Р

комментарий от: prettymaddie в 19:22

Ну почему в статье не указали имен «двух подростков, купавшихся голышом»? Грех стал уголовным преступлением?

комментарий от: vigilantescience01 в 21:01

Спасибо за комментарии. Это так, ни один из подростков не был обвинен.

комментарий от: admin в 21:15

Мистер Миддлтон отстой.

комментарий от: hellicat15 в 23:01

— Купались голышом, Николь?

Есть много разных слов, которые не хочется услышать от своего отца: клизма, оргазм, я разочарован.

Купание голышом находится на верхних строчках списка, особенно когда тебя только что отпустили из полицейского участка в три часа утра в выданных полицией брюках и толстовке, которые возможно принадлежали какому-нибудь бездомному или серийному убийце, лишь потому, что твоя одежда, сумка, паспорт и деньги были украдены на территории средней школы.

— Это была шутка, — говорю я, хоть это и глупо, но нет ничего смешного в том, что тебя арестовывают, практически голопопую, посреди ночи, хотя в это время ты должна была спать.

Свет фар разбивает дорогу на светлые и темные полосы. Во всяком случае, я рада, что не вижу лицо отца.

— О чём ты думала? Я такого совершенно не ожидал. По крайней мере, не от тебя. А этот парень, Майк…

— Марк.

— Не важно, как его зовут. Сколько ему лет?

Я ничего не отвечаю, хотя знаю ответ — ему двадцать, но лучше этого не говорить. Папе сейчас лишь бы найти виновного. Пускай думает, что меня надоумили это сделать, что я попала под влияние какого-то плохого мальчика и из-за него перелезла через забор Карен Парка, разделась до нижнего белья и с разбегу плюхнулась в бассейн животом. Вода на самом деле была такой ледяной, что от неожиданности у меня перехватило дыхание, и я вынырнула, жадно глотая воздух, но ужасно довольная. Я думала о Даре, думала, вот бы она была рядом, она бы всё поняла.

Перед глазами у меня вырастает огромный валун в темноте, выдвижная стена из прочного камня. Я крепко закрываю глаза и вновь открываю — передо мной нет ничего кроме длинного и прямого шоссе, и лучей света от фар автомобиля.

— Послушай, Ники, — говорит отец, — мы с мамой беспокоились о тебе.

— Я не думала, что вы с мамой ещё разговариваете, — говорю я, опуская окно на несколько дюймов, потому что, во-первых, кондиционер почти заглох, а во-вторых, порыв ветра помогает заглушить голос отца.

Он игнорирует мои слова.

— Я серьезно. Еще с того несчастного случая…

— Пожалуйста, — я перебиваю его, перед тем как он сможет закончить предложение. — Не надо.

Папа тяжело вздыхает и потирает переносицу под очками. От него немного пахнет ментоловыми пластырями, которые он клеил на нос перед сном, чтобы не храпеть. Он всё еще в своих мешковатых пижамных штанах с рисунками северных оленей, которые, кажется, носит уже всю жизнь. И вдруг на какое-то мгновение я чувствую себя ужасно виноватой перед ним. А затем вспоминаю о папиной новой подружке, и перед глазами встает молчаливый, напряженный вид мамы, словно она марионетка с туго натянутыми верёвками.

— Ты должна поговорить об этом, Ники, — говорит папа тихим заботливым голосом. — Если не со мной, то с доктором Личми. Или с тетей Джеки. Или с кем-то другим.

— Нет, — говорю я, опуская окно так, чтобы ветер заглушал мой голос. — Я не хочу.

7 января. Запись в дневнике Дары

Доктор Лизни — ой, простите, Личми — говорит, что мне следовало бы выделять пять минут в день на выражение своих чувств на бумаге. Ну что же:

Я ненавижу Паркера. Я ненавижу Паркера. Я ненавижу Паркера. Я ненавижу Паркера. Я ненавижу Паркера.

Теперь я чувствую себя лучше!

Прошло пять дней с того ПОЦЕЛУЯ и сегодня он даже не дышал в мою сторону. Как будто он боялся, что я загрязню воздух, которым он дышит.

Мама и папа также находятся в списке дерьма этой недели. Папа — потому что он пускается во все тяжкие и раздражителен из-за развода, когда на самом деле, знаете, он просто раздувает из мухи слона. Я имею в виду, что если он не хочет уезжать, он не должен этого делать, правильно? А мама — потому что она не может постоять за себя, она так не плакала даже на похоронах Пау-Пау. Она делает всё на автомате: занимается в своём «SoulCycle»[5], затем изучает всевозможные рецепты из киноа, как будто всё будет отлично, если она будет получать достаточное количество диетических пищевых волокон подобно аниматорному роботу-чудиле в штанах для йоги и свитере колледжа Вассар.

Ники ведет себя так же, как они. Это сводит меня с ума. Она не была такой раньше. Возможно, я просто не придавала этому значения раньше. Но как только она начала ходить в среднюю школу, то стала умничать, раздавая советы направо и налево, как сорокапятилетняя, несмотря на то, что она старше меня ровно на 11 месяцев и 3 дня.

Помню в прошлом месяце, когда мама и папа сообщили нам об их разводе, она даже не моргнув, сказала: «Окей».

О-гребанный-кей. В самом деле?

Пау-Пау мертв, мама с папой ненавидят друг друга, а Ники так смотрит на меня так, словно я наполовину инопланетянка.

Слушайте, доктор Лизни, это все что я хотела бы сказать — все НЕ хорошо.

Всё.

17 июля. Ники

Сомервиль и Мэйн Хайтс всего в двенадцати милях друг от друга, но такое впечатление, будто бы они находятся в разных странах. Мэйн Хайтс полностью новый: новое постройки, новые витрины, новый беспорядок, недавно разведенные отцы и их недавно купленные многоквартирные дома, небольшая группа домов из гипсокартона и фанеры со следами свежей покраски выглядят, будто какие-то декорации, построенные на скорую руку и потому не выглядящие настоящими. Папина многоквартирка выглядывает на стоянку из-за ряда деревьев, отделяющих жилые дома от шоссе. Полы здесь застелены коврами, а кондиционер бесшумно выпускает холодный воздух, так что чувствуешь себя живущим в холодильнике.

Однако, мне нравится Мэйн Хайтс. Мне нравится моя полностью белая комната, и запах только что уложенного асфальта, и сказочные здания, устремляющиеся в небо. Мейн Хайтс — это место, куда приезжают, чтобы забыться.

Но спустя два дня после инцидента с купанием нагишом, я вновь возвращаюсь в Сомервиль.

— Смена обстановки пойдет тебе на пользу, — говорит папа уже в двенадцатый раз. Звучит это глупо, потому что он твердил то же самое, когда я уезжала в Мэйн Хайтс. — Да и для твоей мамы будет лучше, если ты будешь дома. Она будет счастлива.

По крайней мере, он не лжет и не говорит, что Дара тоже обрадуется.

Мы приезжаем в Сомервиль слишком быстро. Как будто прошли сквозь подземный проход и вышли с другой стороны. Все выглядит старым, — огромные деревья вдоль дороги: плакучие ивы — перебирающие землю, высокие дубы — отбрасывающие на автомобиль мерцающие тени. Cквозь колышущуюся зеленую пелену листьев видны огромные дома, созданные в разных архитектурных стилях, начиная от рубежа веков и заканчивая колониальным. Раньше Сомервиль был известен своей гудящей дробилкой и хлопчатобумажной фабрикой, и был самым большим городом во всём штате. Теперь половина города имеет статус архитектурного объекта. У нас есть местные праздники: День Основателей, фестиваль Мельницы и парад Паломников. Есть нечто противоречащее в том, чтобы жить в городе, настолько поглощённым своим прошлым. Будто каждому отказано даже в идее о будущем.

Как только мы свернули на Вест Хэйвен Корт, мне стало душно. Это еще одна проблема Сомервилля: слишком много воспоминаний и ассоциаций. Все, что происходит, происходило тысячу раз прежде. На секунду создается впечатление, будто перед глазами проносятся тысячи встречных машин, тысячи поездок домой в папином Субурбане с кофейным пятном на пассажирском сидении, — комбинации воспоминаний семейных поездок, особенных обедов и групповых поручений. Забавно, как вещи могут оставаться одинаковыми так долго, а потом измениться в мгновение ока.

Папин Субурбан сейчас на продаже. Он собирается обменять его на автомобиль поменьше. Так же, как он обменял свой большой дом и семью из четырех человек на небольшую многоквартирку и наглую, миниатюрную блондинку по имени Шерил. Теперь мы больше никогда снова не подъедем к дому № 37, как семья.

Автомобиль Дары находится на подъездной дорожке, втиснутый между гаражом и маминой машиной: пара игральных костей, которые я купила ей в Уолтмарте, по-прежнему виднеются в заднее стекло, настолько грязного, что я могу увидеть отпечаток ладони возле бензобака. То, что она их не выкинула, заставляет меня чувствовать себя лучше. Мне интересно, садилась ли она снова за руль.

Интересно, дома ли она, сидит ли за кухонным столом, одетая в огромную футболку и в короткие шорты, ковыряется ли в своих ногтях, как она всегда это делает, когда хочет свести меня с ума. Поднимет ли глаза, когда я войду, сдует ли челку с глаз и скажет ли: «Эй, Нинпин», как будто ничего не произошло, как будто она совсем не избегала меня последние три месяца.

Когда мы припарковались, папа как будто пожалел, что привез меня сюда.

— С тобой всё будет хорошо? — спрашивает он.

— А ты как думаешь? — отвечаю я.

Он не позволяет мне выйти из машины.

— Тебе это пойдёт на пользу, — отвечает он. — Вам обеим. Даже доктор Личми так сказала.

— Доктор Личми берёт за это деньги, — говорю я и выбираюсь из машины, прежде чем он начнёт спорить.

После того случая, мама и папа настояли, чтобы я увеличила количество сеансов с доктором Личми до одного в неделю, как будто они волновались, что я нарочно попаду в автокатастрофу, а может, что ушиб нанёс временный вред моему мозгу. Но, в конце концов, они перестали настаивать на посещении доктора, после того, как я просидела четыре сеанса за 250 долларов в час, сидя в абсолютной тишине. Даже не знаю, ходит ли еще на них Дара.

Я стукнула разок по багажнику, чтобы папа открыл его изнутри. Он даже не собирается выйти из машины, чтобы обнять меня, не то, что бы я этого хотела, но он просто опускает оконное стекло и протягивает руку, чтобы помахать, как будто я пассажир корабля, отправляющегося в плавание.

— Я тебя люблю, — говорит он. — Позвоню тебе сегодня.

— Конечно. Я тоже.

Я перебрасываю пальто через плечо и волочусь к входной двери. Трава сильно разрослась, она доходит до лодыжек и оставляет на них влагу. На входной двери не хватает приветливого рисунка, и в принципе весь дом выглядит каким-то унылым, как будто внутри что-то рухнуло.

Несколько лет назад мама была уверена в том, что кухня накренилась. Она выложила в линию замороженные горошины и показала нам с папой, как они скатываются с одного конца барной стойки на другой. Папа думал, что она сошла с ума. Они сильно ссорились из-за этого, особенно если он наступал на горох каждый раз, идя ночью босиком на кухню попить воды. Оказалось, что мама была права. В итоге она нашла человека, обследовавшего фундамент. Из-за усадки земли, наш дом дал наклон на полдюйма влево, — заметить это невозможно, но это чувствуется.

Но сегодня дом выглядит таким накренённым, как никогда. Мама до сих пор не удосужилась поменять входную дверь. Мне приходится надавить на ручку, чтобы та открылась. В прихожей темно и чувствуется запах чего-то кислого. Несколько коробок почтовой доставки «Федэкс»[6].

— Ээй? — зову я, смущенная тем, что внезапно ощущаю себя так неловко и потеряно, будто я чужая в своем же доме.

— Ники, я здесь! — голос мамы приглушенно раздаётся за стеной, будто ее заперли.

Я бросаю свои вещи в зале, стараясь не разбрызгать грязь, и прохожу через кухню, представляя Дару: на телефоне, на веселой вечеринке у подоконника, с новыми цветными прядями в волосах. Ее глаза ясные, как вода в бассейне, и этот маленький вздернутый носик, как кнопка… она ждет меня, готова простить.

Но на кухне я нахожу одну маму. Итак, либо Дары нет дома, либо она решила не осчастливливать меня своим присутствием.

— Ники, — на лице мамы возникает удивлённое выражение, когда она видит меня, хотя, разумеется, она слышала как я вошла, потому как ждала моего приезда всё утро. — Ты совсем исхудала, — произносит она, обнимая меня. — Я очень в тебе разочарована.

— Да, — я сажусь за стол, на котором лежит куча газет, а так же две чашки с начатым кофе и тарелка с недоеденным тостом. — Папа мне сказал.

— Серьёзно, Ники? Купание нагишом? — она пытается сыграть роль недовольного родителя, но она не так убедительна в этом как папа, как если бы была актрисой и её реплики уже наскучили ей. — У нас итак достаточно проблем. Мне не хотелось бы ещё и о тебе беспокоиться.

А вот и она, маячит возле нас, как мираж. Дара, одетая в короткие шорты и на высоких каблуках, глаза густо накрашены тушью, которая осыпалась немного под глазами. Дара смеётся, она всегда смеётся, уверяя нас, что незачем беспокоиться, она будет в порядке, что она никогда не пьёт, даже когда от её дыхания разит ванильной водкой. Дара всегда красива, популярна, она проблемный ребёнок, которого всё обожают — моя маленькая сестрёнка.

— Ну, всё, хватит, — резко отвечаю я.

Мама со вздохом садиться напротив меня, она словно постарела лет на сто после той аварии. Её кожа стала бледной и сухой, а мешки под глазами приобрели цвет пожелтевших синяков, на голове уже виднеются некрашеные корни волос. На секунду меня посетила самая ужасная и жестокая мысль, — не удивительно, что папа ушёл от неё.

Но я знаю, что это не так. Он ушёл ещё до того, как всё пошло наперекосяк. Я пыталась понять причины его ухода много раз, но это даже сейчас у меня не получается. После аварии, конечно, было из-за чего. Когда Даре поставили металлические штифты в коленные чашечки, она пообещала, что никогда больше со мной не заговорит. Когда мама ходила приведением неделями, начала принимать снотворное каждую ночь, а затем едва просыпалась на работу. Больничные счета тем временем всё приходили и приходили, как прилетали осенние листья после бури. Но чем мы были недостаточно хороши для него до этого?

— Извини за беспорядок, — мама махнула рукой в сторону стола и подоконника, забитых почтой, кухонной стойки, на которой тоже валялись письма, а так же продукты, половину которых вынули из пакетов да так и оставили. — Дел просто куча. Особенно с тех пор, как я вновь начала работать…

— Да ничего. — Ненавижу, когда мама извиняется.

После аварии она то и делает, что произносит это слово. Я помню, как я проснулась в больнице, а она держала меня, обнимая как ребёнка, вновь и вновь повторяя «извини». Будто бы она была ответственна за это. Когда я слышала её извинения за то, в чём она вообще не была виновата, то чувствовала себя ещё хуже. Ведь именно я была тогда за рулём.

Мама прочистила горло:

— Ты уже думала о том, чем займёшься этим летом, раз уж ты дома?

— Что ты хочешь этим сказать? — Я протягиваю руку за тостом и откусываю кусочек — засохшее, я выплёвываю его в сложенную салфетку, и мама даже не ругает меня за это. — У меня ещё есть смены в «Палладий». Я одолжу у Дары машину и…

— Абсолютно исключено. Ты ни за что не вернешься в «Палладий».

Мама вдруг становится прежней собой — директором одной из самых худших школ в округе Шорлайн. Той мамой, которая останавливала драки между старшеклассниками и заставляла не приходящих в школу родителей принимать участие в жизни своих детей, или, по крайней мере, сделать вид, что их это волнует.

— И за руль ты тоже не сядешь.

Меня всю трясёт от злости:

— Ты это не серьёзно?!

В начале лета я устроилась на работу в закусочный ларёк в кинотеатре «Палладий» в торговом центре Битэл вблизи Мэйн Хайтс. Это была самая легкая и глупая работа в мире. Большую часть недели во всём торговом центре не было никого, кроме мамочек в спандексе и с колясками. И даже когда они приходили в «Палладий», они заказывали только диетическую колу. Поэтому для того, чтобы получить свои 10 долларов 50 центов в час, мне нужно было лишь являться на работу.

— Очень даже серьёзно. — Мама кладет руки на стол, её кулаки так сжаты, что можно увидеть каждую выступающую косточку. — Мы с твоим отцом считаем, что тебе этим летом нужно больше дисциплины, — говорит она.

Удивительно! И когда только они нашли время прекратить ненавидеть друг друга и объединиться против меня?

— Тебе нужно чем-то заняться, что тебя отвлечет, — продолжает она.

Чем-то заняться? Из уст родителей это значит «ты будешь под постоянным контролем, и мы вынесем тебе весь мозг».

— Я и так занята в «Палладии», — лгу я.

— Ники, ты там только смешиваешь масло с попкорном, — говорит мама.

Между её бровями появляется складка как след от пальца.

«Не всегда» — хочется мне сказать.

Она встаёт, затягивая пояс банного халата потуже. Мама ведёт летние курсы с понедельника по четверг. Думаю, что начиная с пятницы, она не снимала домашнюю одежду, даже после 14:00.

— Я говорила с мистером Уилкоксом, — говорит она.

— Нет. — Зуд начал перерастать в полноценную панику.

Грег Уилкокс — противный старик, ранее преподававший математику в маминой школе, но позднее бросивший науку ради руководящей должности в самом жалком в мире парке развлечений «Мир Фантазий». Так как такое название больше подходит стриптиз-клубу, все называют его «ФанЛэнд».

— Даже не проси!

Оказывается, она даже не слушает.

— Грег говорил, что этим летом нехватка персонала, особенно после…, — она прерывается, делает такое выражение лица, как будто ест кислый лимон, что означает, что она произнесла то, чего не следовало говорить. — Так что лишняя пара рук ему не помешает. Работа физическая, на свежем воздухе. Отличный вариант для тебя.

Меня уже достало, что родители заставляют меня делать то, что якобы для моего блага.

— Это не честно, — говорю я.

Я чуть не добавила: «Ты никогда не заставляешь Дару делать что-либо». Но решаю не упоминать о ней, как будто мне не интересно где она в данный момент находится. Если Дара будет делать вид, что меня не существует, я собираюсь ответить ей тем же.

— Мне и не нужно быть честной, — говорит она. — Я твоя мама. Кроме того, доктор Личми считает…

— Мне всё равно, что думает доктор Личми.

Я так сильно отталкиваюсь от стола, что стул скрипит по полу. Воздух в доме теплый и влажный из-за наличия центрального отопления. Вот каким будет мое лето: вместо лежания в гостевой комнате у папы с музыкой на всю громкость и потушенным светом, я буду жить дома с сестрой, которая меня ненавидит, и буду рабой в старинном парке, который посещают исключительно фрики и старики.

— Ты стала говорить как она, — мама выглядит измученной. — Нам и одной достаточно, не думаешь?

Это обычное дело для Дары, она может быть не только темой разговора, но также и его смыслом, даже когда она не присутствует. Насколько я помню, люди всегда сравнивали меня с Дарой, а не наоборот: «Она не так красива, как её младшая сестра», «она более застенчивая по сравнению с сестрой», «она не такая популярная, как её младшая сестра»…

Единственное, в чём я отличалась от Дары, так это в том, что я была обыкновенной. И ещё я хорошо играла в «хоккей на траве»[7], как будто передвигать мяч по полю — это основной компонент личности.

— Я совершенно другая, — говорю я.

Я выхожу из кухни, прежде чем мама успевает ответить, практически выскальзываю в уродливых садовых ботинках в холл и перешагиваю по две ступеньки за раз вверх по лестнице. Здесь всё изменилось: какие-то предметы отсутствуют, другие добавлены, как, например, несколько пластиковых ночных светильников в форме гномов у комнаты мамы и маленький коврик у кабинета, где в своём любимом уродливом кожаном кресле любил сидеть папа. Плюс огромное количество картонных коробок со старьём, как будто другая семья потихоньку сюда переезжает или это мы съезжаем.

Мою комнату, по крайней мере, не тронули: все книги стоят корешок к корешку, зеленовато-голубое покрывало аккуратно расстелено на кровати, а мои мягкие игрушки из детства, Бенни и Стюарт, прислонены к подушкам. На прикроватном столике замечаю рамку с фотографией, где Дара и я на Хэллоуине на первом курсе старшей школы: мы обе наряжены в жутких клоунов, на лицах грим, оскаленные зубы, — мы выглядим почти одинаково. Я быстро пересекаю комнату, и переворачиваю рамку с фото лицом вниз. Затем, подумав, убираю фотографию в ящик.

Не знаю что хуже — что я дома и многое так изменилось, или же что я дома и многое чувствуется так же как и раньше.

Сверху я слышу какой-то скрип. Это Дара ходит по своей спальне на чердаке.

Значит она дома. Внезапно я становлюсь такой злой, что могла бы разбить что-нибудь. Во всём этом виновата Дара. Именно Дара решила не разговаривать со мной. Дара виновата в том, что я хожу с таким чувством чувством, будто у меня в груди шар для боулинга, который в любую секунду может прорваться из живота и раскидать кишки по полу. Это её вина, что я не могу спать, не могу есть, а когда ем, то меня тошнит.

Когда-то мы могли вместе смеяться над папиной подругой, и Дара бы придумала ей гнусную кличку, чтобы мы могли шутить так над ней. Когда-нибудь она могла бы прийти со мной на работу в «ФанЛэнд» просто за компанию, и мне бы не пришлось самостоятельно отчищать древние аттракционы от запаха стариков и рвоты маленьких детей, а затем мы бы соревновались в том, кто из нас насчитает больше поясных кошельков в течении часа или кто выпьет больше колы, не блеванув при этом. Когда-то она могла бы сделать это.

Перед тем, как я, наконец, решила поговорить с ней, я возвращаюсь в коридор и смотрю вверх на лестницу, ведущую к чердаку. Воздух здесь застоявшийся. Мама с папой перевели Дару с первого этажа на чердак ещё посреди первого года обучения в старшей школе, думая, что ей будет труднее сбегать из дома ночью. Вместо этого она начала вылезать в окно и использовать старую решетку для роз, как лестницу.

Спальня Дары закрыта. Однажды, после того, как мы поссорились, она прямо на двери большими красными буквами написала «НЕ ВХОДИТЬ». Мама с папой заставили ее закрасить их, но при определенном освещении все еще можно разобрать слова, мерцающие под слоем краски цвета яичной скорлупы.

Я решаю не стучать. Вместо этого, распахиваю дверь, как это делают полицейские в телевизионных шоу. Как всегда, в ее комнате беспорядок. Простыни наполовину сдёрнуты с кровати. Пол завален джинсами, обувью, рубашками, расшитых блестками и крохотными топами. Всё это покрывает пол, будто листья в парке. А ещё повсюду такие вещи, которые накапливаются на дне кошелька: фантики, Тик Так, монеты, колпачки от ручек, сломанные сигареты. В воздухе все еще немного пахнет корицей — любимый аромат Дары.

Но она уже ушла. Окно открыто настежь и ветер колышет шторы. Я пересекаю комнату, делая все возможное, чтобы не наступить на что-нибудь ломкое, и высовываюсь в окно. Как всегда, мои глаза в первую очередь инстинктивно направляются в сторону дуба, где Паркер вешал красный флаг, когда хотел, чтобы мы пришли к нему поиграть, а мы должны были, вместо этого, делать домашнее задание или спать. Тогда Дара и я вместе спускались по решетке, отчаянно пытаясь не хихикать, и бежали, держась за ручки, чтобы встретиться с ним в нашем секретном месте.

Конечно, там уже нет красного флага. Но решетка слегка качается, и несколько недавно опавших лепестков роз вертятся на ветру, устремляясь к земле. Я могу разобрать нечёткие следы на земле в грязи. Подняв глаза, мне кажется, что я вижу какое-то мелькание, яркое пятно цвета и темные волосы, развивающиеся на ветру среди деревьев, образовавших некое подобие леса позади нашего дома.

— Дара, — зову я. — Дара!

Но она не оборачивается.

17 июля. Дара

После аварии я ещё не спускалась по решетке для роз с чердака, поэтому и боялась, что моё переломанное запястье не выдержит. Я получила сильные повреждения в аварии и в течение месяца не могла даже держать вилку. До земли оставалось несколько футов, и ноющая боль дала о себе знать. Всё же, я смогла спуститься. Хорошо, что физкультура хоть где-то пригодилась.

Ни в коем случае не хочу встретиться с Никой, особенно после того, что она сказала. Я совсем на нее не похожа. Идеальная Ники. Паинька. Нет, мы разные.

Как будто мы не провели всю свою жизнь вместе, прокрадывались друг к другу в комнаты, чтобы ночью шептаться о сердечных делах или глядеть на отражение луны на потолке и стараться угадать фигуры от отбрасываемой тени. Как будто мы не порезали однажды пальцы и не смешали нашу кровь, чтобы наша связь стала вечной. Как будто мы никогда не клялись, что всегда будем жить вместе, даже после колледжа, — Два Мушкетёра, Дуэт, Светлое и Тёмное, две стороны одной монеты. Но сейчас Идеальная Ники начала давать трещину.

Лес сменился еще одним двором с аккуратно подстриженным газоном у дома, который виднеется из-за деревьев. Поворот налево выведет меня мимо дома Дупонтов к дому Паркеров, если я пройду через потайную дырку в заборе, сделанную в детстве мной, Никой и Паркером, чтобы мы легко могли прокрадываться туда и обратно. Но вместо этого, я поворачиваю направо, и попадаю в конец Старой Гикори Лэйн, на противоположенной улице находится сцена в парке Аппер Ричес. На сцене стоит группа из четырёх стариков, одетых в старомодные соломенные шляпы и полосатые пиджаки. Они исполняют какую-то незнакомую мне песню. На какое-то мгновение, стоя там посередине дороги и наблюдая за ними, я почувствовала себя совершенно потерянной, будто я застряла в чужом теле и проживаю чью-то чужую жизнь.

В аварии был один плюс. Не удивляйтесь, это не перебитая коленная чашечка, не раздробленная тазовая кость, не сломанное запястье и не трещина в большой берцовой кости, а также не вывихнутая челюсть и даже не шрамы в том месте, где моя голова пробила стекло. И не то, что вы будете прикованы к больничной кровати на четыре недели минимум, потягивая молочные коктейли через соломинку. Плюс в том, что я отрезана от школы и всего, что с ней связано на два с половиной месяца.

Дело не в том, что я не хочу ходить в школу. Во всяком случае, раньше такого не было. Уроки, конечно, отстой, но остальное: тусоваться с друзьями, прятаться на переменах, чтобы покурить за лабораторией, флиртовать со старшеклассниками, чтобы они пригласили тебя на ланч за пределами школы — это просто классно. Учиться в школе тяжело, только если тебе нужна хорошая успеваемость. А если ты не блещешь умом в своей семье, то и никто от тебя этого не ждёт.

Но я никого не хотела видеть. Я не хотела, чтобы меня жалели, когда бы я шла, прихрамывая, по столовой и когда бы не смогла сесть, не поморщившись от боли, как старуха. Я не хотела никому давать повода, чтобы меня жалели, или повода лицемерить в то время, как на самом деле, некоторые чувствовали удовлетворение, что я уже не такая симпатичная и независимая.

Рядом ревёт мотор автомобиля, и я быстро отскакиваю к обочине дороги на траву. Я рада, что силы возвращаются ко мне, ведь это практически первый раз, когда я вышла из дома за последние месяцы. Вместо того чтобы проехать дальше, машина замедляется, время замедляется тоже, и я чувствую как сердце в груди сжимается от сильного чувства страха, — разбитый белый автомобиль Вольво, бампер которого привязан к шасси толстыми веревками, сделанными из клейкой ленты, — это Паркер.

— Чёрт!

Увидев меня, он говорит именно это. Не «О боже, Дара! Как я рад тебя видеть!» и не «Мне так жаль. Я думал о тебе каждый день», и не «Я боялся позвонить, поэтому не стал». А просто: «Чёрт!».

— Почти, — отвечаю я, так как это единственный ответ, который приходит в голову.

В этот момент музыка перестает играть. Забавно, как тишина может стать самым громким звуком из всех. Он меняет положение в машине, но не предпринимает попытки вылезти и обнять меня. Его тёмные волосы сильно отросли и практически доходят до челюсти. Он загорелый, должно быть работал на улице, может снова стриг газоны как прошлым летом. Его глаза по-прежнему промежуточного цвета, — не чисто голубые или зелёные, а скорее ближе к серому, как за пятнадцать минут до восхода солнца. Глядя на него, я испытываю смешанные чувства: мне хочется плакать, и целовать его, и меня тошнит от него одновременно.

— Я не ожидал тебя встретить.

— Я живу здесь за углом, если ты забыл, — с сарказмом отвечаю я.

Мой голос звучит злее, чем я хотела бы, и я вздохнула с облегчением, когда музыка в машине вновь заиграла.

— Я думал, ты уехала, — говорит он.

Он держит обе руки на руле, при этом сильно его сжимая, как делает обычно, когда старается не волноваться.

— Не уехала. Просто ни с кем не встречалась.

— Аааааа.

Он смотрит на меня так напряженно, что мне приходится отвернуться, щурясь от солнца, так он не увидит шрамов, ещё воспаленных и красных, на щеке и виске.

— Я думал, что ты не хочешь меня видеть. После случившегося…

— Ты правильно думал, — быстро говорю я, потому что иначе могу сказать то, что я действительно чувствую, а это будет не правильно.

Он вздрагивает и отводит взгляд на дорогу. Другая машина проезжает мимо, и ей приходится перестроиться на встречную полосу, чтобы объехать машину Паркера. Кажется, он этого не замечает, даже когда водитель, пожилой человек, опускает стекло и выкрикивает что-то грубое. Солнце припекает, и пот бежит по моей шее. Я вспоминаю, как мы лежали с Паркером и Ники прошлым летом в парке Аппер Ричес как-то после школы. В то время как Паркер читал вслух самые странные новости, которые только смог найти в интернете: о межвидовых отношениях, неестественных смертях, необъяснимых явлениях, которые могли быть, как настаивал Паркер, вызваны исключительно инопланетянами, — я вдыхала запах древесного угля и свежескошенной травы и думала, что могла бы остаться лежать между ними навсегда. Что, чёрт возьми, изменилось?

Ники. Родители. Авария. Всё.

Внезапно я почувствовала, что вот-вот расплачусь. Сдерживаясь, я обняла себя за талию.

— Слушай, — он запускает руку в волосы, которые сразу же ложатся ровно. — Тебе нужно куда-то ехать?

— Нет.

Я не хочу ему говорить, что мне некуда ехать. Я направлялась в никуда, лишь бы подальше от дома. Я ведь даже не могу вернуться в дом за ключами от машины, иначе рискую столкнуться с Ники, которая без сомнения найдет причины выразить недовольство тем, что я не радовалась её приезду.

Он делает такое выражение лица, как будто нечаянно проглотил жевательную резинку.

— Здорово, что мы встретились, — сказал он, но на меня не посмотрел. — На самом деле здорово. Я думал о тебе… всё это время.

— У меня всё хорошо, — говорю я.

Ложь всегда давалась мне легко.

Полиция Западного Норуолка сообщает о похищении девятилетней Мэдлен Сноу предположительно из автомобиля, припаркованного рядом с магазином «Большая ложка мороженого и сладостей» на шоссе 101 в Западном Норуолке вечером в субботу, 19 июля, приблизительно между 22:00 и 22:45. Семья девочки предоставила фото ребёнка и родители просят, если кому-нибудь что-то известно о её местонахождении, срочно связаться со старшим лейтенантом Фрэнком Эрнандесом по телефону 1-200-555-2160, добавочный 3. Пожалуйста, присоединяйтесь к нашим молитвам, чтобы Мэдлен вернулась домой живой и здоровой.

Удивительно, что в статье нет никаких деталей. Была ли она с родителями во время «похищения»? Согласно статистике, обычно дети исчезают по вине родителей.

комментарий от: alikelystory в 09:45.

Спасибо за комментарий, @alikely story. Полиция не раскрыла других деталей, но, конечно, я обновлю информацию, когда она поступит.

комментарий от: администратор в 10:04.

@alikelystory «Согласно статистике, обычно дети исчезают по вине родителей».

А где вы берёте так называемые «статистические данные»?

комментарий от: booradleyforprez в 11:42.

Бедная Мэдлен. Все общес тво Святого Иуды молится за тебя.

комментарий от: mamabear27 в 13:37

Всем привет, для самой свежей и быстрой информации, переходите по сайту www.FindMadeline.tumblr.com.

Похоже, они только что подняли сайт и работают.

комментарий от: weinberger33 в 14:25

ПОСМОТРЕТЬ ОСТАЛЬНЫЕ 161 КОММЕНТАРИЕВ

20 июля. Ники

Моя новая работа начинается в понедельник ранним утром в прекрасную погоду. Мама ещё спит, когда я выхожу из дома в семь. Дара тоже. За те два дня, что я дома, Дара всячески избегала меня. Я понятия не имею, что она делает наверху в своей комнате целыми днями. Скорее всего, спит днями напролёт. Даре ничего не запрещается после аварии, как будто она стеклянная статуэтка, которая может разбиться, если к ней прикоснуться, но каждый день я вижу сломанные бутоны роз в саду: доказательство того, что она снова поднималась и спускалась по решётке.

Я узнаю о её присутствие в доме только по определенным признакам: брошенный в гостиной iPod, звуки шагов наверху, затвердевшая зубная паста в раковине нашей общей ванной комнаты (потому что она всегда выдавливает её слишком много и никогда не закрывает тюбик), наполовину пустой пакет из-под чипсов, оставленный на кухонном столе, туфли на танкетке, валяющиеся на лестнице, едва ощутимый запах травки ночью. Так я и формирую своё представление о её жизни, о том, чем она занимается. Тем же способом, как мы стремительно сбегая по лестнице утром в Рождество, знали, что приходил Санта Клаус, потому что оставленное нами печенье было съедено и молоко выпито. Или так же, как это бы сделал антрополог, выстраивая целые цивилизации по осколкам керамических изделий.

Уже довольно жарко, хотя солнце только вышло из-за горизонта, а небо ещё окрашено в тёмно-синий цвет. В воздухе слышится сумасшедший стрекот сверчков. Я очищаю банан, захваченный на кухне по пути к выходу, и, понимая, что он гнилой, выбрасываю его в кусты.

В полупустом автобусе занимаю место в конце. Кто-то вырезал инициалы «ДРУ» крупным шрифтом на окне. Инициалы Дары. Я ясно представляю себе, как она сидит на моём месте со скучающим выражением лица, прислонив перочинный ножик к стеклу, неизвестно как далеко направляясь.

Автобус № 22 отправляется из Сомервилля вниз по побережью, огибая залив Эрон с его суматохой дешёвых мотелей и курортов с искусственными деревьями, и далее мимо закусочных, магазинов футболок и будок с мороженным, в Восточный Норуолк, изобилующий своими барами, магазинами дерьмового нижнего белья, порновидео и стрип-клубами. Парк «ФанЛэнд» находится в самом конце шоссе № 101, примерно в миле от места аварии: безымянное место в болотистой местности, обвитой кустарником и усеянной пластами горной породы, вынесенной на пляж давним ледником, которая медленно превращается в песок с помощью солёной воды.

Не могу вспомнить, зачем мы туда поехали, почему мы разбились и как это случилось. В моей памяти сохранился лишь один момент, будто бы зацепившаяся ниточка: вот мои руки отпускают руль, а фары освещают каменную стену. Папа недавно предложил мне посетить сайт для потерпевших аварию, сказал, что возможно это поможет мне «исцелиться».

Интересно, лежит ли там всё ещё на выгоревшей траве искромсанный номерной знак моей машины? Остались ли там осколки стекла, поблескивающие между камнями?

К тому времени, когда я доезжаю до «ФанЛэнд», у которого общая парковка с «Бум-е-Рангом», согласно вывеске (это самый крупный торговый центр штата), в автобусе помимо меня остаётся лишь один пассажир — старик с землистым цветом лица от чрезмерного курения. Он выходит из автобуса на одной остановке со мной и прямиком идёт в сторону «Бум-е-Ранга», опустив голову, будто бы против сильного ветра.

Мне становится ужасно жарко даже в лёгкой футболке. На противоположенной улице возле бензоколонки стоят полно полицейских машин. Одна из сирен беззвучно мигает, освещая стены и бензоколонки прерывистым красным светом. Мне стало любопытно узнать, что же там произошло. Грабёж? В этом районе становилось с каждым годом не безопасно.

У «ФанЛэнда» был свой талисман — пират по имени Пит, который присутствовал на всех рекламных щитах и плакатах по всему парку, предостерегая людей не мусорить и указывая на ограничение по росту на некоторых аттракционах. Первый, кого я вижу, проходя через распахнутые ворота «ФанЛэнд», — это мистер Уилкокс. Он очищает от жвачек Пирата Пита, в приветствии скалящего зубы всем посетителям. На плече пирата красуется большая блестящая вывеска, хотя там, насколько я знаю, должен был быть попугай. На вывеске написано: «ПРАЗДНУЕМ 75-ЛЕТИЕ!!!»

— Ники! — увидев меня, он поднимает руку над головой и машет мне, словно я была в четырёхстах метрах от него, а не в четырнадцати. — Рад тебя видеть, рад тебя видеть! Добро пожаловать в «ФанЛэнд»!

Не успев опомниться, я попадаю в его объятия. Он пахнет мылом «Dove» и, что странно, моторным маслом.

У него есть две причудливости: он всегда всё повторяет дважды, и ещё он, без сомнений, пропустил парочку информационных семинаров о сексуальном домогательстве. Не то чтобы он был каким-то психом, просто он слишком громаден для обнимашек.

— Здравствуйте, мистер Уилкокс, — приглушенным голосом произношу я где-то возле его лопатки, величиной со свиную тушу.

Наконец, мне удаётся освободиться из его крепких объятий, но он кладёт руку мне на спину.

— Прошу тебя, — говорит он, сияя от радости, — в «ФанЛэнде» я просто Грег. Ты же будешь меня называть Грегом? Ну-ка, давай же, давай же. Давай-ка тебя приоденем. Я был так взволнован, когда твоя мама сказала мне, что ты вернулась в город и ищешь работу. Ну, просто очень-очень взволнован.

Он ведёт меня к маленькому желтому зданию, которое наполовину скрыто за стеной искусственных пальм, и открывает дверь одним из ключей, прикреплённых к специальному кольцу у его пояса. И всё это время смеётся и болтает без умолку.

— Ну, вот и пришли в наш замок. Это главный офис, ничего особенного, сама увидишь потом, но это и делает работу приятной. По большей части я сижу именно здесь, если только не бегаю туда-сюда по парку. Тут у нас ещё лежит несколько аптечек на случай, если кто-то лишится пальца. Шучу, шучу. Но, всё же, у нас есть аптечки, — он указывает на висячие над столом полки, на котором валяется куча чеков, билетов от аттракционов и разных раскрашенных рисунков, в которых дети благодарили Пирата Пита за чудесный день.

— Только не трогай колу в холодильнике, иначе Донна — моя секретарша — убьёт тебя, ты с ней скоро познакомишься. Всё остальное кроме колы можешь смело пить, а если принесёшь с собой обед, то холодильник к твоим услугам, — тут он хлопает по холодильнику, чтобы подчеркнуть свои слова. — То же касается личных вещей — телефона, кошелка, любовных писем… Шучу, шучу! Можешь оставить всё здесь под замком перед началом своей смены, не сомневайся, они будут в полной сохранности. На, вот, надень это, — под «этим» он имеет в виду помятую красную футболку, с которой на меня скалится лицо Пирата Пита, и оно, судя по всему, будет находиться прямо на моей левой груди, — …и можешь начать работу. Добро пожаловать в нашу команду! Кстати, туалет находится слева от фото кабинок.

Я оставляю сумку в офисе мистера Уилкокса и направляюсь в уборную, обозначенную деревянном знаком в форме попугая. Я не была в «ФанЛэнд» лет с восьми или девяти, и всё кажется мне таким незнакомым, хотя я уверена, что здесь ничего не изменилось. Когда я захожу в одну из кабинок, перед моими глазами вспыхивает сцена из прошлого — мы с Дарой стоим в мокрых купальниках, вода с них течет по бетонному полу, а мы дрожим и хихикаем после долгого дня на солнце, наши пальцы липкие от сахарной ваты. Держась за руки, мы бежим впереди своих родителей, а наши сланцы с каждым шагом шлепком отдаются по тротуару. На какой-то миг охватывают сильная грусть, которая опустошает меня: я хочу свою семью обратно. Я хочу мою Дару обратно.

Быстро поменяв свою футболку на официальную униформу, которая на три размера больше, я возвращаюсь в офис, где меня ждет мистер Уилкокс.

— Ники! — выкрикивает он, будто видит меня впервые. — Хорошо выглядишь, хорошо выглядишь!

Он обнимает меня за плечи и ведет по одной из тропинок, ведущих через парк, мимо искусственных потопленных кораблей и пластиковых пальм. Я вижу несколько других сотрудников, быстро мелькающих в ярко-красных футболках, подметающих листья с дощатого настила, меняющих фильтры для воды, или звонящих по телефону. У меня такое ощущение, будто я нахожусь за кулисами перед выступлением и вижу всех актеров в процессе подготовке.

Затем мистер Уилкокс поднимает руку высоко в небо и зовет одну девчонку, примерно моего роста, одетую во все красное:

— Теннисон! Сюда! Теннисон! Новое мясо для тебя! — он засмеялся.

Пока девчонка шла к нам, Уилкокс стал объяснять:

— Теннисон — мой главный помощник. Ой, в смысле, помощница! Она уже четвёртое лето с нами в «ФанЛэнде». Если тебе что-нибудь понадобится — спрашивай у нее. Если она чего-то не знает, то и тебе знать не нужно.

Смеясь, он отпустил меня и отошел, махнув рукой на прощание.

Девчонка, кажется, наполовину азиатка: у нее черные длинные волосы, заплетенные в косички, и татуировка в виде улитки чуть ниже левого уха. Она выглядит как одна из знакомых Дары, разве что в отличие от них она улыбается и у нее сияющие глаза человека действительно любящего рано вставать. Ее передние зубы немного перекрывали друг друга, что делает ее похожей на меня.

— Приветик — говорит она. — Добро пожаловать в «ФанЛэнд».

— Я это слышала уже несколько сотен раз — ответила я.

Она засмеялась:

— Да, Грэг немного… в восторге от новых добровольцев. Хотя, вообще-то, он в восторге от всего. Я — Элис.

— Николь, — говорю я.

Мы пожали друг другу руку, невзирая на то, что она не намного старше меня. Ей, максимум двадцать. Она жестом указала мне следовать за ней, и мы повернули направо в сторону «Бухты», «сухой» части парка, где были все крупные аттракционы, игровые кабинки и вагончики с едой.

— Многие зовут меня Ники.

Она на мгновение переменилась в лице:

— Ты…ты сестра Дары.

Я киваю. Она отворачивается, делая такое лицо, будто бы ей в рот попало что-то кислое.

— Я сожалею об аварии, — произносит она, наконец.

Все мое тело бросает в жар, как обычно бывает, когда кто-то поднимает тему аварии, и я будто попадаю в комнату, где все шепчутся обо мне.

— Ты слышала, да? — к чести Элис, она пожалела, что упомянула аварию.

— Мой двоюродный брат ходит в Сомервиль. Кроме того, поскольку Джон Паркер…

Услышав имя Паркера — его полное имя — мое сердце ёкнуло. Я не думала о нем несколько месяцев. Ну, или пыталась не думать эти несколько месяцев. Никто не называет его по полному имени. Сколько я помню, его старший брат был Большим Паркером, а он Маленьким Паркером. Даже их мама называла их просто Паркерами. Джон Паркер — звучит так, как будто бы речь идет о незнакомце.

— Поскольку Джон Паркер что? — тут же спрашиваю я.

Она не отвечает, но в этом нет и надобности, потому что в этот момент я вижу его самого. Он сидит без футболки, обхватив ногами коробку инструментов, и возится с ходовой частью «Лодки-банана». Лодка-аттракцион полностью соответствовала своему названию — она выглядела как большой надувной банан с двумя разноцветными бортами. Быть может, он услышал свое имя, или почувствовал, что о нем говорили, а может это была просто случайность, но в этот момент он поднимает глаза и видит меня. Я поднимаю руку, чтобы помахать, но замираю, когда я вижу выражение его лица, на нем был написан ужас, словно я какой-то призрак или чудовище. Тогда я понимаю: он, вероятно, винит меня.

Элис все продолжала говорить:

— …поставить тебя в смену с Паркером этим утром. У меня дел полон рот с юбилейным вечером. Он может ввести тебя в курс дела, да и я тоже рядом буду, если тебе что-нибудь понадобится.

Теперь Паркер и я находимся друг от друга не более чем на расстоянии десяти футов. Наконец, он ныряет под стальную опорную балку и хватает свою футболку, чтобы быстро вытереть ею лицо. Он, кажется, вырос еще на два дюйма, с того момента, как я в последний раз видела его в марте, так что он возвышается надо мной.

— Что ты здесь делаешь? — говорит он.

Из-за того, что он без рубашки, я вижу на его лопатках два белых шрама в виде полумесяца, которые они с Дарой выжгли себе в первый год знакомства, когда были пьяными. Я тоже должна была это сделать, но струсила в последний момент. Я тупо посмотрела на свою футболку.

— Работаю. Меня мама сюда отправила.

— Уилкокс добрался и до твоей мамы тоже? — говорит он, все еще не улыбаясь. — И я должен сыграть роль гида?

— Думаю, да.

У меня чешется все тело. Капли пота стекают по моей груди, вниз к поясу.

В течение долгих лет Паркер был моим лучшим другом. Мы проводили часы за просмотром плохих малобюджетных ужастиков на его диване, экспериментируя со смешиванием шоколада и попкорна, или брали иностранные фильмы напрокат и отключали субтитры, чтобы самим составлять сюжет. Мы переписывались друг с другом во время уроков тригонометрии и алгебры, когда нам становилось скучно, пока Паркера не спалили и не забрали у него телефон на неделю. А однажды, мы втроём запрыгнули на скутер его старшего брата — я, Паркер и Дара. А когда нас засёк коп, нам пришлось бросить его скутер и убежать в сторону леса. Затем, в прошлом декабре, что-то изменилось. Дара как раз только рассталась с очередным парнем, Джошем или Джейком, или Марком, или Майком…никогда не могла запомнить их имён, они появлялись и исчезали из ее жизни слишком быстро. И вдруг она устраивает вечер кино с Паркером, надев короткие шортики и тонкую блузку, через которую виднеются черные кружевные чашечки ее лифчика. Или в другой раз они катаются на скутере в ужасный холод, руками она обнимает его за грудь, а ее голова запрокинута и она смеется. Или однажды, зайдя в комнату, Паркер дергается, посылая мне виноватый взгляд, а длинные, загорелые ноги Дары покоятся на его коленях. Внезапно я стала третьим колесом.

— Послушай, — в моем горле пересохло. — Я знаю, ты злишься на меня…

— Злюсь на тебя? — перебивает он, не давая мне закончить, — Я думал, ты злишься на меня.

Чувствую себя беззащитной при ярком свете, как будто солнце — огромный телескоп, а я — букашка на стекле.

— Почему я должна на тебя злится?

Он отводит взгляд:

— После того, что случилось с Дарой…

Из его уст ее имя звучит по-другому, особенно и странно, как что-то сделанное из стекла. Часть меня хочет спросить, встречаются ли они еще с Дарой, но тогда он поймет, что мы не разговариваем. Кроме того, это не моё дело.

— Давай просто начнем с начала? — говорю я. — Как ты думаешь?

Наконец он улыбается. У Паркера серые глаза, но они самые теплые в мире. Как цвет серого фланелевого покрывала стиранного сотню раз.

— Конечно, — говорит он. — Мне нравится эта идея.

— Так ты собираешься строить из себя гида или как? — я тянусь к нему и щипаю за руку, а он смеется, притворяясь, что ему больно.

— После Вас, — говорит он, улыбаясь.

Паркер проводит мне экскурсию по парку, показывая все помещения, и для персонала и для посетителей, которые нужно знать: «Болотное Озеро», неофициально известное как «Бассейн для пи-пи», где плескались дети в подгузниках. «Смертельный капкан» — американская горка, которая может быть, по словам Паркера, когда-нибудь оправдает своё имя, так как он уверен, что она не проходила технический осмотр с начала девяностых. Маленький, обнесённый забором участок за одной из закусочных (которые почему-то в «ФанЛэнде» были переименованы в «павильоны»), где расположена лачуга ремонтной мастерской и куда работники приходили покурить или поболтать между сменами. Он показывает мне, как измерять содержание хлора в бассейне для «пи-пи».

— Всегда добавляй немного больше. Если твои ресницы начнут гореть, значит ты немного переборщила — и показал как управлять рычагом бамперных лодок.

К одиннадцати часам дня парк наполняется семьями и лагерными группами, а также «завсегдатаями», — как правило, это пожилые люди, в солнечных козырьках и со смешными ранцами. Они шатаются между аттракционами, подмечая для себя какие изменения произошли в парке. Паркер знает имена большинства из них и приветствует каждого улыбкой.

Во время обеда он представляет меня Принцессе, которую на самом деле зовут Ширли, но Паркер предупредил, чтобы я никогда её так не называла, это старая беловолосая женщина, владелица одной из четырех закусочных, извините, павильонов, которой, несомненно, очень нравится Паркер. Она дает ему бесплатно упаковку чипсов, а мне посылает неодобрительный взгляд.

— Она со всеми такая добрая? — спрашиваю я, выходя с Паркером на улицу.

Мы взяли с собой хот-доги и напитки, намереваясь поесть в тени от «Чёртового колеса».

— Никто не будет называть тебя Принцессой, если ты этого не заслужишь, — говорит он, а затем улыбается.

Каждый раз, когда Паркер улыбается, его нос морщится. Раньше он говорил, что тот не любит оставаться в стороне от веселья.

— Со временем она будет к тебе добрее. Знаешь, она здесь почти с самого открытия.

— С самого начала?

Он переключает внимание на маленький пакетик с соусом, стараясь ногтем выдавить зеленую массу из упаковки.

— 29 июля 1940 г. День открытия. Ширли приступила к работе в пятидесятые.

29 июля. День рождения Дары. В этом году «ФанЛэнду» исполняется 75 лет в день, когда ей исполнится семнадцать. Может Паркер тоже заметил взаимосвязь, но он ничего не сказал. Я тоже не собираюсь указывать на это.

— Всё ещё ешь инопланетянскую слизь, как я погляжу, — говорю я вместо этого, указывая подбородком на соус.

Он притворяется оскорбленным:

— Ля слизь. Она не инопланетянская, а французская.

Вторая половина дня пролетает быстро: я подбираю мусор, меняю мусорные мешки, разбираюсь с пятилетним мальчиком из летнего лагеря, который отделился от своей группы, он стоял и ревел под кривым знаком, указывающим на Корабль Призрак. Кого-то стошнило на Торнадо, и Паркер сказал, что моя обязанность как новенькой, убрать это, но затем сделал всю работу сам.

Не обошлось и без веселья. Например, катание на Альбатросе, чтобы проверить все ли шестерёнки прочно держатся. Или же мытьё каруселей шлангом с таким мощным напором воды, что я едва удержала его в руках. Во время перерывов я болтала с Паркером о других ребятах, работающих в «ФанЛэнде», — кто кого ненавидит, кто с кем спит, кто с кем расстался или вновь сошелся.

И я, наконец, поняла почему этим летом в «ФанЛэнде» не хватает персонала.

— Так вот, этот Донован, — начинает Паркер свой рассказ.

У нас перерыв и мы проводим его, сидя в тени огромной горшечной пальмы. Паркер без конца отгоняет мух, и его руки всё время в движении. Выглядит это так, будто он — ловец, передающий какие-то загадочные знаки невидимому товарищу: сначала рука к носу, потом к мочке уха и к волосам. Но эти знаки для меня вовсе не загадка. Я знаю значение каждого из них, знаю, когда он чему-то рад, опечален, напряжён или взволнован. Знаю, голоден ли он, положил ли слишком много сахара в кофе или не выспался.

— Это его имя или фамилия? — перебиваю я его.

— Интересный вопрос. Я не знаю. Все зовут его просто Донован. Как бы там ни было, он работал в «ФанЛэнде» целую вечность. Даже дольше мистера Уилкокса. Знал здесь каждый уголок, все его любили, он прекрасно ладил с детьми…

— Постой, он был здесь дольше Принцессы?

— Нет никого, кто работал бы здесь дольше Принцессы. А теперь перестань меня перебивать. Так значит, он был отличным парнем. По крайней мере, всем так казалось, — Паркер делает намеренную драматическую паузу, заставляя меня ждать продолжения.

— Так, что случилось дальше? — спрашиваю я.

— Копы ворвались в его дом несколько недель назад, — он приподнимает одну бровь.

У него очень густые и черные брови, что делает его похожим на потомка какого-нибудь древнего вампира.

— Выяснилось, что он что-то вроде педофила. В его компьютере обнаружили около сотни фотографии школьниц. У копов была операция под прикрытием, они несколько месяцев следили за ним.

— Не может быть! И ни у кого не было ни малейшего представления?

Паркер покачал головой:

— Никто понятия не имел. Я видел его лишь раз или два, но он казался абсолютно нормальным человеком, увлекающимся тренировкой футбольной команды и любящим пожаловаться на ставки по ипотечным кредитам.

— Просто жуть, — сказала я.

Я вспомнила, как несколько лет назад, узнав о Метке Каина в Воскресной школе, я подумала, что это не такая уж плохая идея. Как удобно было бы сразу же видеть, что не так с людьми, если бы им всем делали тату в зависимости от их преступлении и болезней.

— Да, жутковато, — соглашается он.

Мы совсем не разговариваем об аварии, Даре или о прошлом. Третий час наступает незаметно, а это значит, что первая смена моей новой работы подошла к концу, и была она не такой уж ужасной.

Паркер провожает меня до офиса к мистеру Уилкоксу и красивой темнокожей женщине, которая, судя по всему, и есть Донна, загребающая под себя всю Колу. Они спорят о дополнительных мерах безопасности для юбилейного вечера, но спорят в весьма добродушном, легком тоне, как люди, которые годами практически во всем соглашаются друг с другом. Тем не менее, мистер Уилкокс успевает подарить мне еще один шлепок по спине.

— Ники! Как тебе твой первый день? Понравился? Ну, конечно, понравился! Это же лучшее место в мире. Увидимся завтра спозаранку!

Я беру свой рюкзак. Когда я выхожу наружу, Паркер стоит и ждёт меня. Он успел сменить футболку, а свою красную униформу скомкал под мышкой. Он пахнет мылом и чистотой.

— Я рада, что мы будем вместе работать, — выпалила я, когда мы дошли до парковки.

Она все еще была забита автомобилями и туристическими автобусами. «ФанЛэнд» работает до 10 вечера, и Паркер сказал мне, что ночная толпа совсем другая — это в основном молодежь, шумная и непредсказуемая. Он также рассказал, как однажды поймал парочку, которая занималась сексом на колесе обозрения. Ещё как-то он обнаружил девушку, нюхающей кокаин в одном из мужских туалетов.

— Сомневаюсь, что справлюсь с Уилкоксом в одиночку, — быстренько добавила я, потому что Паркер странно на меня посмотрел.

— Ага, — ответил он, — Я тоже рад.

Он подбрасывает свои ключи на несколько дюймов вверх и вновь ловит.

— Хочешь прокатиться до дома? Думаю, моя тачка по тебе соскучилась.

Увидев его машину, такую знакомую, практически часть его, перед моими глазами, как взрыв, тут же возникла вспышка из прошлого: запотевшее лобовое стекло, капли дождя на нем и тепло тел. Виноватое лицо Паркера и холодные безжалостные глаза Дары, злорадствующие, как глаза незнакомки.

— Нет, не надо, — я поспешно отказываюсь.

— Уверена? — он открывает дверцу машины со стороны руля.

— Я взяла машину Дары, — быстро говорю я, слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю обдумать их.

— Да? — Паркер выглядит удивленным.

Я очень рада, что на парковке полно машин, и меня трудно уличить во лжи.

— Ну, тогда ладно. Значит… до завтра.

— Ага, — соглашаюсь я, желая отогнать прочь видение той ночи и того чувства, когда я поняла то, что в глубине души и так знала — всё изменилось, и отношения между нами тремя никогда больше не будут прежними.

— Увидимся.

Я уже начала шагать прочь, специально медля, чтобы Паркер не увидел, что я направляюсь к автобусной остановке, когда он вдруг меня окликнул.

— Слушай, — говорит он в спешке. — Этим вечером будет вечеринка в «Дринке». Ты должна прийти. Всё будет очень по-тихому, — продолжает он. — Всего людей двадцать. Но если хочешь, приводи с собой кого-нибудь.

Последние слова он произносит веселым голосом, но пытается это скрыть. Интересно, намекает ли он на то, чтобы я привела с собой Дару. А затем во мне проснулась злость к самой себе за эту мысль. Между нами не было никакой неловкости, пока они двое не замутили друг с другом.

Еще одна вещь, разрушенная Дарой, потому что ей это нравилось, потому что у нее появилась какая-то жажда, какое-то влечение, какой-то заскок.

— Он чертовски сексуальный — сказала она как-то утром ни с того ни с сего, когда мы шагали по улице по направлению парка Аппер Рич посмотреть на финальную игру Фризби.

— Ты когда-нибудь замечала, что он настолько сексуально привлекателен? — спросила она, когда мы наблюдали, как он бежал по игровому полю с вытянутой рукой, преследуя ярко-красный летающий диск — мальчик, которого я знала всю жизнь, преобразовался в одно мгновение после слов Дары.

Я помню, как посмотрела на неё и подумала, что она выглядит для меня незнакомкой со своими волосами (тогда они были фиолетового оттенка) и толстым слоем тёмных теней на веках, красными губами, визуально увеличенными с помощью карандаша, длинными ногами в коротеньких шортах. Как могла моя Дара, Маленький Птенчик, Носик, любившая обнимать меня за плечи и стоять на моих стопах, как могла она превратиться в кого-то, кто использовал такие слова как «сексуально привлекателен», в кого-то, кого я едва знала, кого я боялась.

— Всё будет как в старые добрые времена, — говорит Паркер, и я чувствую сильную боль в груди, вызванную желанием вернуть нечто давно утраченное.

Но все знают, что нельзя вернуть прошлое.

— Ага, я подумаю. А потом дам тебе знать, — вру я.

Я наблюдаю за тем, как он садиться в свою машину и отъезжает, машу ему рукой, широко улыбаюсь, щурясь от солнца, и делаю вид, будто ищу ключи в сумке. Затем иду к автобусной остановке.

9 февраля. Ники

РАНЕЕ

— Ау, — я открываю свои глаза, бешено моргая.

Лицо Дары, с этого угла, выглядит таким же большим, как луна, если бы она была окрашена безумными цветами: угольно-черные тени на веках, серебряная подводка, и большой красный рот, как мазок горячей лавы.

— Перестань в меня тыкать!

— А ты перестань двигаться. Закрой глаза.

Она хватает меня за подбородок и нежно дует на мои веки. Ее дыхание пахнет ванильной водкой.

— Вот, всё готово. Видишь? — я встаю с унитаза, куда она меня усадила, и становлюсь рядом с ней у зеркала. — Сейчас мы выглядим, как близнецы, — весело говорит она, положив голову мне на плечо.

— Я похожа на трансвестита.

Я уже жалею, что согласилась на то, чтобы Дара накрасила меня. Обычно, я использую гигиеническую помаду и тушь — и то, это только для особых случаев. Забавно, но мы с Дарой на самом деле похожи, по большей части, но всё же, по всем параметрам она изысканней меня, лучше сложена и симпатичней, а я — несуразная и обыкновенная. У нас обеих шоколадного цвета волосы, хотя она сейчас временно покрашена в чёрный («чёрная Клеопатра», как она называет этот цвет). А до этого был образ платиновой блондинки, она красилась в рыжий и даже, хоть и на очень короткое время, в фиолетовый оттенок. У нас обеих одинаковые светло-карие глаза. У нас обеих одинаковый нос, хотя мой чуть-чуть искривлён, так как Паркер нечаянно попал в меня мячом для игры в софтбол в третьем классе. Вообще-то, я выше Дары, хоть этого и не видно — теперь она носит ботинки на огромнейшей платформе и полупрозрачное платье, которое едва прикрывает нижнее бельё, плюс колготки в чёрно-белую полоску, в которых любой другой выглядел бы по-идиотски. Между тем, я одета так, как всегда одеваюсь на бал в День Основателей: майка и узкие джинсы, плюс удобные ботинки.

Вот кое-что обо мне и Даре: мы одновременно и похожи и различаемся как небо и земля, как солнце и луна, или морская звезда и небесная звезда, — имеем что-то общее, конечно, но в тоже время целиком и полностью разные. И только Дара всегда блистает.

— Ты классно выглядишь, — говорит Дара, выпрямляясь.

Ее телефон на раковине начинает вибрировать и делает полуоборот рядом с чашкой для зубных щеток перед тем, как снова затихнуть.

— Не так ли, Ари?

— Классно, — повторяет Ариана, не поднимая глаз.

Ариана — блондинка с длинными, волнистыми волосами и чистым лицом, как Швейцарские Альпы, что делает ее пирсинг на языке, на носу и крошечный гвоздик над ее левой бровью неуместными. Она сидит на краю ванной, мизинцем помешивая свою теплую водку с апельсиновым соком. Она делает глоток и выразительно давится.

— Слишком крепкая? — спрашивает Дара невинным голосом.

Ее телефон снова начинает звонить. Она быстро отключает его.

— Нет, все прекрасно — с сарказмом отвечает Ариана и делает еще один глоток. — Я искала предлог, чтобы сжечь свои миндалины. Кому они вообще нужны?

— Всегда пожалуйста — отвечает Дара, потянувшись за стаканом, из которой делает большой глоток и передает мне.

— Нет, спасибо — отвечаю я. — Поберегу свои миндалины.

— Ну же. — Дара обхватывает меня за плечи. На своих каблуках, она даже выше, чем я со своим ростом под метр семьдесят четыре. — Сегодня же День Основателей.

Ариана встает, чтобы забрать стакан. Ей приходится идти по полу ванной, усеянному лифчиками, нижним бельём, платьями, майками, — огромный выбор брошенной одежды.

— День Основателей, — повторяет она, передразнивая голос директора.

Мистер О'Генри не только проводит танцы в спортзале каждый год, он и принимает участие в дурацкой исторической реконструкции битвы при Монумент Хилл, после которой первые британские переселенцы объявили все земли к западу от Саскаватчи частью Британской Империи. Я думаю, что это немного политически не корректно пародировать резню кучки индейцев Чероки каждый год, ну да ладно.

— Самый важный день в году и судьбоносный момент в нашей гордой истории, — заканчивает Ариана, поднимая стакан вверх.

— Слушайте, слушайте — говорит Дара, и притворяется, будто пьёт из стакана, оттопырив при этом мизинец.

— Ей богу, лучше было бы назвать этот день Королевским днём перепихона, — говорит Ари уже нормальным голосом.

— Не так хорошо звучит, — говорю я, и Дара хихикает.

Три сотни лет назад колониалисты, искавшие реку Гудзон, думая, что нашли ее, осели на берегу Саскаватчи. Они присвоили земли ненамеренно основали город, который позже будет называться Сомервиль. Он находился примерно в пяти сотнях миль юго-восточнее, чем их изначальная цель. В какой-то момент они, должно быть, поняли свою ошибку, но, я думаю, к тому времени они уже не хотели переезжать. Есть поговорка, что-то типа: жизнь всегда забрасывает тебя туда, куда ты не ожидаешь попасть, научись радоваться этому.

— Аарон сойдет с ума, когда увидит тебя, — говорит Дара.

У нее есть сверхъестественная способность вырывать мысль из моей головы и заканчивать ее, как будто она распутывает какую-то запутанную невидимую нить.

— Один взгляд и он забудет о своем обете воздержания.

Ариана фыркает.

— Последний раз повторяю, — говорю я. — Аарон не давал обета воздержания.

С тех пор как Аарона выбрали на роль Иисуса в нашем рождественском спектакле в первом классе, Дара была уверена, что он религиозный фанатик и поклялся оставаться девственником до брака. Идея подкреплена тем, что мы, встречаясь два месяца, не зашли дальше второй базы. Думаю, ей не приходило на ум, что проблема может быть во мне.

Когда я думаю о нем, что-то сжимается у меня внутри, на половину от удовольствия, на половину от боли. Я думаю о его длинных, темных волосах, о том, как он всегда пахнет жареным миндалем, даже после баскетбольных игр. Я люблю Аарона. Правда, люблю. Просто недостаточно сильно.

Телефон Дары снова завибрировал. В этот раз она его со вздохом схватила и бросила в маленькую блестящую сумочку с изображением черепов по всей ткани.

— Это тот парень, который…? — начала спрашивать Ариана, но Дара быстро зашикала на неё.

— Что? — я поворачиваюсь к Даре. — Что за большая тайна?

— Ничего такого, — говорит она, смотря на Ариану сурово, как бы бросая ей вызов начать спор.

Потом она оборачивается ко мне, светящаяся от радости, такая красивая. Та самая девушка, которой хочется верить. Та самая девушка, с которой хочется брать пример. Та самая девушка, в которую хочется влюбиться.

— Давай, — говорит она, взяв меня за руку и сжав ее так сильно, что у меня заболели пальцы. — Паркер ждет.

Внизу Дара заставляет меня выпить последние капли теплого напитка Арианы, в котором полно какой-то мякоти. По крайней мере, напиток меня согревает и помогает настроиться на вечер. Затем Дара открывает металлическую таблетницу и извлекает оттуда что-то маленькое, круглое и белое. Приятное чувство внутри меня тут же исчезает.

— Хочешь? — спрашивает она, обращаясь ко мне.

— Что это? — говорю я, когда Ариана протягивает руку за одной.

Дара закатывает глаза:

— Для свежего дыхания, глупая, — отвечает она и высовывает язык, показывая медленно растворяющуюся мяту. — Поверь мне, тебе не помешает одна.

— Ну да, точно, — говорю я и протягиваю руку, приятное чувство возвращается.

Дара, Паркер и я — мы всегда праздновали День Основателей вместе, даже в средней школе, когда вместо танцев школа организовывала странное эстрадное представление. И ничего не изменилось, несмотря на то, что в последний год за нами увязалась Ариана. А что если у Паркера и Дары теперь всё серьёзно? Что если мне больше не достанется переднее место в машине? Что если с тех пор как они с Дарой начали крутить шашни, мы с Паркером не разговаривали друг с другом, не разговаривали по-настоящему? Что если мой лучший друг, как мне кажется, совершенно забыл о моем существовании?

Но это всё детали. Идти нам пришлось довольно долго, потому что ни Ариана, ни Дара не могли пройти через лес на своих каблуках, а Ариана еще и захотела выкурить сигаретку. На улице было уже тепло, поэтому всё таяло, и вода стекала по деревьям в канаву, пушистый снег скользил с крыш, а в воздухе стоял сильный запах прихода весны. Хотя нам обещали снегопад на следующей неделе. Ну, а сейчас, я одета в легкую куртку, Дара, почти трезвая, шагает рядом и смеётся, пока мы направляемся к дому Паркера — как в старые добрые времена.

Всё по пути навевает воспоминания. Хотя бы этот старый клён, на который мы с Паркером залезали, соревнуясь в том, кто взберется выше, пока он однажды не упал с вершины, добравшись до тонких веток. Тогда он сломал себе руку и не мог плавать всё лето, и я из солидарности тоже обмотала себе руку бумажными салфетками и скотчем.

Старая Гикори Лэйн, улица Паркера, была нашим любимым место для игры в «кошёлек или жизнь», и всё потому, что для миссис Ганрахан все дети были на одно лицо и она вновь и вновь давала нам батончики Сникерс, несмотря на то, что мы звонили ей в дверь три-четыре-пять раза подряд.

Участок леса, где мы убедили Дару в том, что обитающие там феи украдут её и уведут в страшный потусторонний мир, если она не будет делать то, что мы ей велим.

Всё это было как концентрические круги, которые всё росли и росли как круги на спиле дерева, по которым можно затем установить время. А может, мы двигались из внешних колец к внутренним, к началу, к корням и к сердцевине, потому что чем ближе мы приближались к дому Паркера, тем больше становилось воспоминаний, перед глазами мелькали летние ночи и игры в снежки, и вся наша жизнь, пока мы не дошли до крыльца его дома. Паркер открыл дверь, и на нас полился тёплый свет. Вот и дошли, прибыли в самый центр круга.

Паркер всё-таки потрудился надеть рубашку, хотя и поверх футболки. Он всё еще был в джинсах и в своих синих кедах, покрытых потускневшими знаками и каракулями. А на левой внутренней подошве виднелась надпись маркером «Ники самая великая ВОНЮЧКА!!!»

— Мои любимые девочки, — произносит Паркер, раскрывая свои объятия.

И лишь на долю секунды, когда наши взгляды встречаются, я тут же забываю обо всём и спешу к нему.

— Такой горячий, — говорит Дара, проходя мимо меня, и тут я возвращаюсь в реальность.

Поэтому я быстро отступаю назад, отворачиваясь и давая ей первой добраться до него.

20 июля. Дара

ПОСЛЕ

«Ты идёшь на вечеринку в Дринке? Паркер рассказал мне о ней».

Когда я выхожу из ванной, я вижу под своей дверью записку, написанную на бумаге для заметок кремового цвета. Ники — единственная, кому нет еще сотни лет, но при этом она использует бумагу для заметок. А её почерк настолько аккуратен, что каждая буква является маленьким архитектурным шедевром. Мой же почерк выглядит так, будто Перкинс проглотил несколько букв, а потом его вырвало на листке бумаги.

Я наклоняюсь, морщась от боли в спине, беру записку и, скомкав, бросаю её в мусорное ведро в углу. Она попадает на краешек ведра и отскакивает от него на пол в груду грязных футболок.

Я натягиваю на себя майку и шорты из хлопка, беру свой ноутбук в кровать и быстро кликаю на страницу «Фейсбука». Как только она открывается, я просматриваю все сообщения, оставшиеся на моей стене без ответов и без лайков.

«Мы скучаем и постоянно думаем о тебе!!!»

«Мы тебя очень-очень любим»

Я ничего не публиковала на своей странице после аварии. А зачем мне это? Что я вообще могу им написать?

«Мне надоело плакать в одиночку субботними вечерами?»

«Я безнадежно покрыта шрамами до конца жизни?»

«Я, наконец, могу согнуть колени, как нормальный человек!?»

Я кликаю мышкой по ярлыку YouTube, но перед глазами всплывает лицо Паркера — он жмурится от света, отражающегося на лобовом стекле автомобиля, у него аккуратные и короткие ногти, точно такие, какие и должны быть у парня. Его брови, густые и темные, сведены вместе. Вся семья Паркера обладала норвежской внешностью — они все были светловолосы, вежливы и улыбчивы, словно возвращались домой с открытого океана с огромным уловом любимой еды норвежцев — селёдки. Однако, у Паркера, почему-то, кожа была оливкового цвета, а волосы тёмными, словно произошла какая-то ошибка, и это делало его еще милее.

И вдруг, мысль о том, чтобы провести дома еще одну ночь за просмотром тупых видеоклипов и бесконечных сериалов, становится просто невыносимой. Во мне просыпается какое-то желание, между лопатками у меня горит, словно оттуда вырвутся крылья и унесут меня прочь отсюда.

Мне необходимо выбраться из дома. Необходимо доказать, что я не боюсь увидеть ни его, ни моих старых друзей, ни кого-либо еще. И Ники я тоже не боюсь, и того ощущения, которое теперь просыпается во мне при ее виде — ощущение разбитости. Я чувствую это каждый раз, когда слышу грохот ее музыки внизу — инди-попа, солнечно-веселой музыки, ведь у Ники нет депрессии, или когда я слышу, как она зовет маму на помощь в поисках любимых джинсов. Каждый раз, когда я прихожу в ванную, всё еще влажную после её душа и пахнущую «Нитроджиной», каждый раз, когда я вижу её кроссовки на лестнице, или когда вижу её футболку для хоккея на траве вперемешку с моим бельем для стирки, я начинаю думать, что она столбит за собою место.

ГОРОД: НОРМАЛЬНЫЙ.

НАСЕЛЕНИЕ: 1.

Быть может, она всегда заставляла меня так себя чувствовать, но только после аварии я в состоянии осознать это.

Я натягиваю мои любимые узкие джинсы, удивляясь тому, какие они широкие теперь. Жутковато, должно быть я здорово потеряла в весе. Но в майке-алкоголичке и любимых громоздких ботинках я выгляжу нормально, во всяком случае, издалека.

Спускаясь вниз по лестнице к ванной комнате, я вижу, что дверь Ники по-прежнему закрыта. Я прижимаюсь ухом к двери — тишина. Наверное, она уже ушла на вечеринку. Представляю, как она стоит рядом с Паркером, смеется, или даже соревнуется, кто дальше забросит банку пива.

Тогда мой мозг выдает целый ряд воспоминаний в мультяшном стиле из нашей совместной жизни: я изо всех сил гоню на своем трехколесном велосипеде, чтобы догнать Ники и Паркера, гонящих на новых блестящих двухколесных, как я смотрю на них из-за бортика, пока они ныряли в глубину, когда я была слишком маленькой, чтобы присоединиться к ним, как они смеются над какой-то шуткой, которую я не поняла.

Иногда мне кажется, что я не влюблялась в Паркера. Иногда мне кажется, что все это было для Ники, чтобы доказать ей, что я могу быть равной ей.

На первом этаже мама стоит на кухне, разговаривая по телефону, вероятнее всего с тетей Джеки, единственным человеком, которому она иногда звонит. Телевизор за ее спиной едва слышно, и я спотыкаюсь, когда камера поворачивается к знакомому участку шоссе, недалеко от того места, где Ники врезалась в скалу. Место кишит копами, как это должно было быть после аварии. Вся сцена озарилась прожекторами и сиренами, как во время ночной съемки фильма. Слова в бегущей строке в нижней части экрана: «Полицейские начали активный поиск девятилетней….»

— Да, конечно, мы ожидали адаптационный период, но… — мама прерывается, когда замечает меня, указывает на коробку с лазаньей «Стауффер» на кухонном столе и на микроволновку, произнося губами: «Ужин?»

В тишине я могу услышать голос диктора: «Полиция ищет свидетелей или подсказки в исчезновении Мадлен Сноу, которая исчезла в воскресенье вечером…»

Я качаю головой, мама отворачивается и ее голос отдаляется, по мере того, как она уходит из моего поля зрения.

— Но я справляюсь. Всё потихоньку возвращается на круги своя.

Я ударом выключаю телевизор и хватаю Никину любимую хоккейную толстовку с крючка возле входной двери. Думаю, я выгляжу как в середине восьмидесятых, под капюшоном мои шрамы будут в основном скрыты. Кроме того, взять Никину одежду без спроса добавляет острые ощущения, словно я могу натянуть другую личину. Толстовка по-прежнему пахнет Никой — не духами, так как Ники ими никогда не пользовалась, а кокосовым шампунем и общим, неопределенным запахом чистоты, улицей и спортивными достижениями.

Я натягиваю капюшон и закрепляю его под подбородком, ступая по траве и наслаждаясь прекрасным ощущением влаги, просачивающейся сквозь джинсы. Я ощущаю себя грабителем, или кем-то на секретном задании. Моя машина заблокирована, и я не хочу просить маму отогнать её Субару, что обязательно повлечет за собой море расспросов и обеспокоенных взглядов. Тем более она наложила запрет на вождение после аварии.

Я вытащила свой древний велосипед, на котором никогда не ездила, за исключением позапрошлого лета, когда мы с Арианой наелись галлюциногенных грибов, и Ники нашла нас, валяющимися в траве, как рыб, задыхающихся от смеха. Поначалу я немного пошатываюсь, но вскоре снова чувствую ритм. Колени не давали мне покоя, но все было не хуже, чем обычно. Кроме того, «Дринк» был всего в нескольких милях отсюда.

На самом деле, «Дринк» это условное название реки Саскватчи. Когда-то в прошлом десятилетии, когда толпа риэлторов и спекулянтов высадилась на береговой линии округа как армия помешанной на деньгах саранчи, пожирающая все на своем пути, в нашей местности группа застройщиков решила вырубить леса и построить массу гламурных прибрежных местечек: кофейни, художественные галереи, элитные рестораны прямиком в центре Сомервилля. План строительства был одобрен, а материалы поставлены, прежде чем жители города спохватились. Вероятно, для города, имеющего свою историю, появление новых зданий, уймы новых парковок и машин, привозящих поток новых людей, представляло собой угрозу. Но Сомервилю удалось добиться того, что вся территория к западу от реки получила статус национального заповедника. Меня удивляет то, что городское правление ещё не приняло мандат, призывающий нас носить юбки-кринолины.

Насыпи гравия и груды бетонных плит предполагалось убрать, но никто этим так и не занялся. Осталась даже брошенная каска, тщательно и таинственно оберегаемая людьми, которые там тусуются.

Я слышу звуки вечеринки как раз в тот момент, когда поворачиваю на Лоуэр Форг и, свернув с дороги к лесу, еду по тропинке, проложенной в подлеске детьми, велосипедами, скутерами и, иногда, внедорожником Криса Хандлера. В лесу воздух прохладнее, и листья бьют меня по бедрам и голеням, когда я еду по неровной дороге, крепко держась за руль велосипеда, чтобы избежать падения. Как только я вижу свет сквозь лес — танцующих людей, использующих свои телефоны как фонари, — я слезаю, ведя велосипед пешком, и ставлю его рядом с несколькими другими на траве.

Вечеринка довольно масштабная: сорок или пятьдесят человек, большинство из них в тени, толпятся на склоне, ведущем вниз к реке, или сидят на бетонных плитах. На секунду я ощущаю панику, чувствуя себя вновь маленькой, как в свой первый день в школе, наблюдавшей за толпой детей через двойные двери. Давненько я не чувствовала себя аутсайдером…

— Я не знаю, почему ты всегда должна быть в центре внимания, — сказала мне Ники незадолго до аварии.

Я пыталась втиснуться в кожаные штаны, которые недавно купила втайне от родителей и поэтому прятала их под свитерами в задней части своего шкафа.

— Ну, а я не знаю, почему ты так этого боишься — ответила я.

Ники как будто получает силу, будучи совершенной, безобидной и правильной: миленькие джинсы, узкие, но не слишком тугие, белая футболка, лёгкая, но не прозрачная, естественный макияж, будто бы его вовсе и нет. Бьюсь об заклад, что если бы в Сомервиле издали закон об обязательном ношении юбок, она бы первая спохватилась и приобрела бы себе одну. Она, вероятно, еще и носила бы под юбкой панталоны для пущей прилежности.

Ники не видно, Паркера тоже. Но когда компания людей переместилась, я замечаю кегу и множество красных стаканчиков на льду. Я чувствую себя лучше, почти прежнюю себя, наливаю себе пива, но получается налить одну пену. Первые несколько глотков притупляют мой страх. На улице достаточно темно, поэтому я осмеливаюсь снять капюшон и встряхиваю волосы. Вижу Дэвиса Кристенсена и Бена Мортона, держащих друг друга за мизинцы и стоящих в стороне от небольшой группы людей. Они оба замечают меня одновременно, а Бен даже открывает рот от удивления. Дэвис говорит ему что-то шёпотом, а потом поднимает стаканчик, вытянув в сторону два пальца.

Я проглатываю пиво, поворачиваюсь к бочке и снова наполняю стакан. Когда я поднимаю глаза, Ариана стоит передо мной, вынырнув из толпы. Она коротко подстригла волосы. В своих черных шортах, поношенных кроссовках и с густо подведенными глазами, она похожа на безумную пикси. Внезапно я чувствую острую боль. Моя лучшая подруга. Моя бывшая лучшая подруга.

— Ничего себе, — Ариана смотрит на меня так, будто бы я — новый вид животного, которое пока еще не классифицировано. — Вау. Я не ожидала увидеть тебя здесь. Я вообще нигде не ожидала увидеть тебя.

— Шэрон держала меня в карцере, — всё, что я говорю, так как не хочу вникать в подробности.

Это наша старая шутка, что моя мама — тюремщик, и я жду, что Ариана засмеётся. Но вместо этого она просто очень быстро кивает головой, как будто я рассказала что-то интересное.

— Как мама? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами:

— Всё по-прежнему, — говорю я. — Она снова пошла на работу.

— Хорошая новость, — Ариана продолжает кивать головой и походит на марионетку, которую дёргают за верёвочки. — Это очень хорошо.

Я делаю ещё один глоток пива. Пена уже осела, и я чувствую горьковатый привкус выдохшегося пива. Сейчас я уже понимаю, что моё появление вызвало некое беспокойство, эффект волны, когда новость передаётся от одной группы к другой. Многие оборачивались в мою сторону. Как и раньше, я снова привлекаю внимание, даже наслаждаюсь этим. Но одновременно чувствую нарастающий зуд, который присутствует обычно на экзаменах. Может быть это из-за того, что я надела толстовку Ники и частичка её самосознания попала ко мне на кожу.

— Послушай, — Ариана делает шаг ко мне и говорит низким голосом, очень быстро, она тяжело дышит, как будто слова приносят ей физическую боль. — Я хотела попросить у тебя прощение. Я должна была прийти к тебе. После аварии, мне нужно было поддержать тебя или ещё что-то сделать, но я не могла, я просто не знала, что делать…

— Не думай об этом, — говорю я и делаю шаг назад, едва не споткнувшись о глыбу цемента, торчащую в траве.

Глаза Арианы широко раскрыты и умоляющие, как у маленького ребёнка, и внезапно я чувствую отвращение.

— Ты ничем не могла помочь.

Ариана вздыхает с видимым облегчением.

— Если тебе что-то нужно…

— У меня всё в порядке, — перебиваю я быстро. — У нас всё хорошо.

Я уже пожалела, что пришла. Хоть у меня и не получается сделать безразличное лицо, я чувствую на себе тяжесть чужих взглядов и натягиваю капюшон, чтобы скрыть шрамы.

Когда толпа расходиться снова, я вижу Паркера, перепрыгивающего через бетонный булыжник и направляющегося ко мне с радостной улыбкой. На меня накатывает внезапное желание убежать, и в то же самое время я не могу пошевелиться. На нём надета выцветшая футболка, на которой ещё можно различить логотип старого палаточного лагеря, в котором наши семьи отдыхали вместе несколько лет подряд. По крайней мере, хоть Ариана исчезла.

— Привет, — говорит Паркер и вскакивает на старый пласт породы в траве передо мной. — Не ожидал увидеть тебя.

«Было бы неплохо пригласить меня» — чуть не сказала я вслух. Но это бы подтвердило то, что я испытываю. Могло бы даже показаться, что я ревную из-за того, что он пригласил Ники. Поэтому не буду спрашивать здесь ли она.

— Хотелось выйти из дома, — отвечаю я вместо этого, запихивая свободную руку в передний карман спортивной кофты Ники.

Когда я рядом с Паркером, моё тело даёт о себе знать, как будто меня разобрали на части, а потом снова собрали, но не правильно.

— Как там «ФанЛэнд»?

Он ухмыляется, а я из-за этого сержусь. Он слишком непринуждённый, слишком улыбчивый, слишком отличается от того Паркера, который остановил машину, чтобы поговорить со мной вчера, неловкого и неподвижного Паркера, который даже не вышел из машины, чтобы обнять меня. Я не хочу, чтобы он думал, что мы такие же друзья, как и раньше, и поэтому я указываю на «Дринк».

— С «ФанЛэндом» всё в порядке, — отвечает он.

Его зубы белоснежно-белые. Он стоит так близко, что я чувствую его запах, могу наклониться на несколько дюймов и прильнуть щекой к мягкой ткани его футболки.

— Даже если они немного гиперактивны.

— Гиперактивны? — говорю я.

— Ну, знаешь, повеяло юностью[8]. Они пьют «Кул-Эйд» и всё такое. — Паркер поднимает кулак. — Вперед, «ФанЛэнд»!

Паркер всегда был таким странным. Иначе он был бы дико популярен.

— Однажды моя сестра почти утонула, пытаясь заняться серфингом на доске для плаванья в бассейне, — я не говорю, что я подговорила Ники сделать это, за то, что она посоветовала мне съехать с горки на спине.

— Похоже на неё, — замечает Паркер, смеясь.

Я отворачиваюсь, делая еще один глоток пива, но стоя так близко к нему, узнаю знакомые очертания его лица — нос, слегка изогнутый и до сих пор со слабой линией шрама, который он получил, столкнувшись с локтем парня во время игры в Ультимат, скулы и его длинные ресницы, как у девушки, — это заставляет сжиматься мой желудок до боли.

Паркер касается моего локтя и я отхожу от него.

— Я очень рад, что ты пришла. Мы действительно никогда не говорили, ну знаешь, о том, что случилось.

«Я влюбилась в тебя, а ты разбил мне сердце. Все кончено, конец истории».

Чувствую, как стучит мое сердце в грудной клетке. Наверное, это все из-за велопробега. Я все еще слаба.

— Не сегодня, ладно? — заставляю себя улыбнуться.

Не хочу слышать извинения Паркера за то, что он меня не любит. Услышать это будет даже хуже, чем просто знать.

— Я здесь просто, чтобы хорошо провести время.

Улыбка Паркера дрогнула:

— Ну, ладно. Понятно, — он чокнулся своим стаканом об мой. — Тогда как на счет добавки?

В группе людей замечаю Аарона Ли, парня, с которым недолго встречалась Ники до аварии: хороший парень, с неплохим телом, но безнадёжный зануда. Он поднимает глаза на меня и машет рукой, как будто пытается поймать такси. Скорее всего, он думает, что я пришла с Ники.

— Я не против, — говорю я.

Пиво не действует на меня как обычно. Вместо этого я чувствую теплоту, свободу и беспечность, после чего подступает тошнота и приходится вылить остатки пива на землю. Паркер быстро отскакивает назад, чтобы брызги не попали на него.

— Что-то я чувствую себя не очень хорошо. Лучше пойду домой.

Сейчас его улыбка полностью исчезла. Он теребит своё левое ухо, а голос звучит без особой радости:

— Ты же только пришла.

— Да, а теперь я ухожу.

Все больше и больше людей кидают в мою сторону любопытные взгляды. Мои шрамы горят. Такое чувство, будто меня освещают фонарём.

— Тебя это не устраивает? Мне нужно попросить у тебя разрешения уйти?

Знаю, что веду себя грубо, но ничего не могу поделать с этим. Паркер кинул меня, избегал после аварии. Он не может вновь вернуться в мою жизнь и ожидать, что я приму его с распростёртыми объятиями.

— Постой, — в какую-то секунду пальцы Паркера холодные от бутылки пива хватают меня за запястье.

Я вырываюсь, и неуклюже развернувшись на скользкой траве, устремляюсь сторону камней, проталкиваясь через толпу, которая тут же расступается передо мной, словно я заразная.

Колин Дэси пытается разжечь костер в яме, которая представляет собой почерневшую выемку в земле с выложенным вокруг гравием и камнями. Однако, пока у него получалось лишь отправить вонючие столбы дыма в небо. Тупица. Итак, здесь очень душно. Да и копы постоянно патрулируют в летний период. Девушки отходят от костра, хихикая и махая руками, пытаясь разогнать дым. Одна из них, десятиклассница, чьё имя я забыла, наступает мне на ногу.

— Мне ооооочень жаль, — извиняется она и её дыхания разит ликёром «Амаретто».

А затем я вижу Ариану, которая слегка отодвигается в сторону, уступая мне дорогу, и широко улыбается милой фальшивой улыбкой, словно она продавец, пшикающий на меня парфюмом.

— Ты уже уходишь?

Но я не останавливаюсь. Почувствовав, как кто-то дотрагивается до меня, я вырываю руку:

— Что? Что, черт возьми, тебе надо?

Аарон Ли быстро делает шаг назад:

— Извини. Я не хотел… прости.

Моя вспышка гнева тут же исчезает. Почему-то мне всегда нравился Аарон, хотя мы едва были знакомы. Понимаю, каково это — бежать за Ники и всегда быть на три шага позади. Я делаю это с самого рождения.

— Все нормально, — отвечаю я. — Я просто собиралась уходить.

— Как твои дела? — спрашивает Аарон, будто ничего не слышал, явно нервничая, так как стоит, прижав руки к бокам, словно ждет от меня команды на марш.

Рост Аарона почти два метра, в школе он самый высокий парень азиатского происхождения, и вообще, самый высокий из всех, кого я встречала. А сейчас он кажется не только высоким, но и неуклюжим, будто он забыл для чего у него руки. Не дав мне ответить, он тут же продолжает:

— Ты хорошо выглядишь. То есть, ты всегда хорошо выглядела, но учитывая…

Но его прерывает чей-то крик:

— Копы!

И все сразу начинают убегать, с криками и смехом, устремившись вниз по холму в сторону леса. Крики усиливаются в темноте как звуки сверчков, которые становятся громче с наступлением ночи.

— Копы! Копы! Копы!

Кто-то толкает меня, сбив с ног, — Хейли Брукс, смеясь, исчезает в лесу. Ее светлые волосы развеваются позади нее, как знамя. При падении я пытаюсь защитить свои запястья, поэтому приземляюсь на локти. Вижу, как коп, поймавший Колина Дакея, из кожи вон лезет, — он заломил ему руки за спину, устроив дешёвое шоу в криминальном стиле. Все визжат, повсюду мелькают человеческие тела, прорисовывающиеся сквозь дым и рыскающий свет фонарей. Вдруг луч света попадает мне прямо в глаза, ослепляя меня.

— Всё хорошо, — говорит женщина полицейский. — Пройдемте со мной.

Я поднимаюсь на ноги, и она тут же хватает меня за заднюю часть моей толстовки, опуская при этом фонарь.

— Попалась, — она тяжело дышит, и я понимаю, что даже на больных ногах буду способна обогнать ее.

— Прости, — говорю я отчасти ей, отчасти Нике, ибо это ее любимая толстовка.

Затем я расстегиваю молнию толстовки и освобождаю свои руки: сначала одну, потом другую, — и пока женщина, вскрикнув, отскакивает назад, я уже бегу, прихрамывая, в одной майке-алкоголичке, и скрываюсь в сыром бездонном мраке деревьев.

11 февраля. Запись в дневнике Дары

Сегодня на занятии группы коррекции, извиняюсь, на дополнительных занятиях, так как больше нельзя использовать выражение «группа коррекции», мисс Барнес продолжала бубнить о том, какие силы прилагают планеты, чтобы облететь вокруг солнца, а спутники вокруг Сатурна. Что все остальные орбиты являются своеобразными железнодорожными путями посреди великой огромной бездны, предотвращая столкновения и взрывы. И она сказала, что это одно из чудес физики, что абсолютно всё в этой вселенной должно продолжать двигаться по своей окружности, как если бы под тюремным заключением у своей собственной орбиты. Только я не думаю, что это чудо. Всё это довольно печально.

Моя семья именно такая. Они просто крутятся в спиралевидном круге, затягивая в прошлое всех остальных. Мне хочется кричать от безысходности. Остаётся лишь надеется на столкновение.

Личми сказал мне на прошлой неделе, что, возможно, в моей семье конфликтная ситуация. И это было сказано с таким серьёзным выражением лица, как будто он выдавал мне секретную информацию. Неужели он получил учёную степень по психологии просто для того, чтобы говорить очевидное дерьмо?

Меня зовут доктор Личми и я КЭП.

Сегодня я поймала Ники в своей комнате. Она вела себя так, будто бы просто ищет голубой кашемировый свитер, раньше принадлежащий маме. Как будто бы я могла поверить в это. Она знает, что я предпочла бы носить одни цепи, чем вещи пастельных цветов. И она прекрасно понимает, что я догадываюсь, что она знает всё это! Бьюсь об заклад, что это мама отправила её шпионить за мной и разузнать все, чтобы быть уверенной, что у меня нет никаких проблем.

На случай, если такое случится снова: ПРИВЕТ, НИКИ!!! ПРОВАЛИВАЙ ИЗ МОЕЙ КОМНАТЫ И ПРЕКРАТИ ЧИТАТЬ МОЙ ДНЕВНИК!!!

И чтобы сэкономить твое время, — косячки спрятаны в цветочном горшке, а мои сигареты лежат в ящике нижнего белья. Ах да, у Арианы есть друг, который знает, кто мог бы достать нам «Молли» в эти выходные. Не рассказывай маме и папе, иначе я расскажу им о том, что их маленький ангел не такой уж и ангел вовсе. Я слышала, чем вы занимались с Аароном в котельной в День Основателей Бала. Шалунишка-шалунишка. Не потому ли ты постоянно таскала с собой презервативы в сумке? Отлично.

И да, мы обе можем играть в эту игру Н.

Люблю.

Твоя маленькая сестричка.

21 июля. Ники

Это второй день моей карьеры в «ФанЛэнде», а я уже опаздываю. Выпиваю в один присест мамин кофе, который, кстати, подозрительно напомнил средство для прочистки водопроводных труб, когда слышу стук в дверь.

— Я открою!

Мама до сих пор в ванной. Наверное, проделывает всё, что она обычно делает по утрам: кремы и лосьоны, слои макияжа. Это превращает её из морщинистой тётки с мешками под глазами в ухоженную женщину средних лет.

Я всё равно собираюсь выходить, поэтому схватив свою сумку с подоконника, бегу вниз в холл, мимолётом заметив, что незнакомые садовые сапоги всё ещё валяются на протяжении всех пяти дней, как я вернулась домой. Неожиданно для себя злюсь: мама всегда доставала нас, чтобы мы всё за собой убирали, а сейчас её это совсем не волнует? Я поднимаю эти ботинки и бросаю в гардероб. Довольно большой кусок грязи отваливается с толстой резиновой подошвы.

На крыльце я совсем не ожидала столкнуться с копом, и на какое-то мгновение в груди у меня что-то сжимается, время останавливается и отматывается назад, — я думаю о Даре. Что-то случилось с Дарой.

Затем вспоминаю, что Дара вернулась домой вчера вечером. Я слышала громкий топот на лестнице, а потом отрывок скандинавского танцевального техно, как будто бы она нарочно пыталась мне досадить.

Женщина-полицейский держит мою любимую хоккейную толстовку.

— Вы Николь Уоррен? — она произносит моё имя, как будто это что-то отвратительно грязное.

Скорее всего она прочла старую лагерную нашивку, до сих пор находящуюся с изнанки у воротника.

— Ники, — автоматически поправляю я.

— Что случилось?

Мама спустилась до середины лестницы, она не до конца наложила макияж: тональный крем высветляет её лицо, ресницы ещё бледные, а брови практически незаметны, — как будто она натянула бледную маску. Она накинула банный халат поверх рабочих брюк.

— Не знаю, — отвечаю я.

В это же самое время говорит коп:

— Вчера вечером была вечеринка на стройплощадке возле реки Саскаватчи, — она поднимает вверх толстовку. — Мы сняли это с вашей дочери.

— Ники? — мама спускается вниз, сильнее затягивая пояс на халате. — Это правда?

— Нет. Вернее, я не знаю. Вернее… — я делаю глубокий вздох. — Меня там не было.

Коп переводит взгляд с меня на толстовку и снова на меня.

— Это ваша вещь?

— Очевидно, — говорю я и эта ситуация начинает меня раздражать, потому как я догадываюсь.

Дара. Вечно эта чёртова Дара. Несмотря на то, что случилось, она никак не может не попасть в неприятности. Как будто это её каким-то образом питает, как будто она получает энергию от всего этого хаоса.

— На ней моё имя. Но меня там не было. Прошлой ночью я была дома.

— Сомневаюсь, что толстовка сама пришла в «Дринк», — говорит коп, ухмыльнувшись, как будто произнесла анекдот.

Меня беспокоит то, что она называет это место «Дринком»[9]. Это мы его так зовём, идиотское, конечно, название, но не особо приятно, что она об этом знает, как будто бы доктор осматривает твою ротовую полость без перчаток.

— Ну, тогда это какая-то загадка, — говорю я, забирая у неё кофту. — Вы — полицейский. Вот и выясните.

— Ники! — голос мамы звучит твёрже. — Перестань.

Они обе уставились на меня, у обоих на лицах выражение разочарования. Не знаю, когда каждый взрослый учится такому взгляду. Может быть, это входит в учебную программу университета. Я чуть было не проговорилась о том как Дара использует решётку для роз в качестве лестницы. Что на самом деле это она украла мою кофту, а потом напилась и забыла её.

Но несколько лет назад, когда мы ещё были детьми, Дара и я поклялись, что никогда не предадим друг друга. Это не было формальным действием, как, например, клясться на мизинцах. Это было безоговорочное понимание, гораздо глубже того, что имеет форму.

Даже когда она начала попадать в неприятности, даже когда я нашла сигареты, потушенные об её подоконник, или пластиковый пакет с неизвестными таблетками, спрятанный в органайзере для ручек на её столе, я не рассказала родителям. Иногда меня убивало лежать и слушать скрип решёток, приглушённый смех снаружи и тихий рёв двигателя, удаляющегося прочь в ночи. Но я не могла заставить себя настучать на неё. Я чувствовала, что этим могу разбить что-то, чего уже никогда не склеить.

Как будто пока я продолжаю хранить её секреты, она будет в безопасности. Она останется моей.

Поэтому я отвечаю:

— Хорошо, хорошо. Я была там.

— Я не могу поверить, — мама делает пол оборота. — Сначала Дара. Теперь ты. Я, чёрт возьми, просто не могу поверить. Извините.

Последнее было сказано копу, которая даже не моргнула.

— Что в этом такого, мам? — нелепо, что я вынуждена оправдываться за то, чего не делала. — Все постоянно тусуются в «Дринке».

— Это незаконное проникновение на территорию посторонних лиц, — говорит коп.

Должно быть, сейчас она страшно собой гордиться.

— Это очень серьёзно, — голос мамы становится громче. Когда она по-настоящему злится, он звучит больше как свист. — После того, что случилось в марте, всё очень серьёзно!

— Если ты пила, — продолжает коп, они с мамой как дерьмовая парная команда, — Ты могла попасть в большие неприятности.

— Но я ведь не попала в них, — я смотрю на неё пристально, надеясь, что на сегодня она уже наигралась в плохого полицейского.

Но она стоит на своём, твёрдая и неподвижная, как глыба.

— Ты когда-нибудь посещала общественные работы, Николь?

Я уставилась на неё:

— Вы же не серьёзно, — говорю я. — Вы же не судья Джуди. Вы не можете заставить меня…

— Я не могу заставить тебя, — прерывает меня коп. — Но я могу задать тебе вопрос, и если ты неверно ответишь, я напишу рапорт, что ты находилась в «Дринке» вчера ночью. Толстовка это доказывает. — на секунду её взгляд смягчается. — Послушай. Мы просто хотим, чтобы вы, дети, были в безопасности.

— Она права, Ники, — говорит мама еле слышно. — Она просто выполняет свою работу.

Мама поворачивается ко полицейскому:

— Этого больше не повторится. Не так ли, Ники?

Я не собираюсь обещать им не делать того, чего я изначально и не делала.

— Я опоздаю на работу, — говорю я, вешая сумку на плечо.

На секунду коп смотрит на меня так, как будто не хочет отпускать. Затем она отступает в сторону, и я чувствую себя победителем, как будто мне на самом деле удалось избежать наказания за преступление. Но она всё же хватает меня за локоть, прежде чем я могу уйти:

— Подожди минутку.

Она суёт листовку мне в руку: судя по тому, как та была сложена, женщина повсюду таскала её в заднем кармане.

— Не забудь, — говорит она. — Ты помогаешь мне, я помогаю тебе. Увидимся завтра.

Я на ходу раскрываю листовку.

«Присоединяйтесь к поиску Мэдлен Сноу»

— Мы поговорим об этом позже, Ники! — кричит мама.

Я не отвечаю ей. Вместо этого вытаскиваю из сумки телефон и пишу СМС Даре, которая, как я уверена, ещё спит, разбросав запутанные волосы на прокуренной наволочке, с амбре от пива или водки, уж не знаю, чем её угощали вчера вечером.

«Ты мне должна. По полной программе»

ПОМОГИТЕ НАМ НАЙТИ МЭДЛЕН! ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К ПОИСКУ.

Привет всем!

Спасибо вам за поддержку, которую вы оказываете на сайте семье Сноу в последние дни. Это многое для нас значит.

Многие из вас интересуются, чем можно помочь. В настоящее время мы не принимаем пожертвования. Но пожалуйста, присоединяйтесь к поисковой операции 22 июля в 16:00! Сбор состоится на парковке у кафе «Большая ложка мороженого и сладостей» по адресу 66598, шоссе 101, Восточный Норуолк.

Пожалуйста, распространите это объявление среди друзей, родственников, соседей, и не забудьте подписаться на @FindMadelineSnow в Твиттере, чтобы получать последние новости.

Давайте вернём Мэдлен домой невредимой.

Я буду там!!!!!

комментарий от: allegoryrules в 11:05

Я тоже.

комментарий от: katywinnfever в 11:33

>>>> комментарий удален администратором <<<<

21 июля. Ники

Во вселенной есть одно простое правило, которое звучит следующим образом: если ты выходишь из дома поздно, то ты обязательно опоздаешь на свой автобус. Также опоздать на свой автобус можно, если идёт дождь, или если нужно поехать по очень важному делу, к примеру, на вступительный тест в университет или экзамен по вождению. Дара и я называем подобное везение «суперлажой», что означает в разы ухудшенную лажовую ситуацию.

Так вот, всё моё утро с уверенностью можно назвать «суперлажой».

К тому времени, как я достигаю «ФанЛэнда», я уже опаздываю почти на 25 минут. Ко всему прочему по пути вдоль берега образовалась «пробка». Я слышала, что два дня тому назад Мэдлен Сноу исчезла из машины своей сестры возле «Большой ложки мороженого и сладостей». Новости об её исчезновении разлетелись по всему штату. На пляже теперь даже больше туристов, чем обычно. Ненормально, что люди любят такие трагедии — наверное, благодаря чужим проблемам они забывают о «суперлаже» в своей жизни.

Парадные ворота открыты настежь, хотя до начала работы парка есть еще полчаса. В главном офисе тоже никого, полная тишина, за исключением тихого шума работающего холодильника, где хранились драгоценные бутылки диетической колы Донны. Я хватаю свою красную футболку из назначенного мне шкафчика — да, у меня есть свой шкафчик, совсем как в детском садике. Затем я быстренько проверяю свои подмышки на наличие неприятного запаха, — пока всё в норме, но после работы мне определенно нужно будет принять душ, так как термометр в форме попугая уже показывает 34 градусов жары.

Я выхожу на улицу, щурясь на ярком солнце, — ни души вокруг. Далее мне приходиться идти по дорожке, которая тянется мимо общественного туалета и ведёт к «Лагуне», так же известной как «Мартини», «Выгребная Яма» и «Писай-и-Играй», где находятся водные аттракционы. Ветер шевелит листья, как искусственные, так и натуральные. Я вспоминаю о Даре, — однажды она худая, как палка, бежала впереди меня по этой дорожке и весело смеялась. Затем свернув за угол, вижу работников парка — всех — они сидят полукругом во внешней сцене амфитеатра, где в парке проводятся вечеринки по поводу дней рождения или специальные представления. Мистер Уилкокс, словно безумец, вещающий о религии, стоит на перевернутом деревянном ящике. Пятьдесят пар глаз разом устремляются в мою сторону. Забавно, что даже среди такой толпы первым я замечаю именно Паркера.

— Уоррен, как мило с Вашей стороны присоединиться к нам, — грохочет мистер Уилкокс.

Но в его голосе не слышно ни капли злости. Я вообще не могу представить его разозленным, — это как представлять Санта Клауса голым.

— Давай, присаживайся, бери стульчик.

Только никаких стульчиков здесь, конечно же, нет. Я усаживаюсь по-турецки. Встретившись взглядами с Паркером, я улыбаюсь ему, но он неожиданно отворачивается.

— Мы как раз обсуждали наши планы на большой день, — говорит мистер Уилкокс, обращаясь ко мне. — Празднования 75-летия «ФанЛэнда»! Нам понадобятся абсолютно все руки на палубе, а так же мы задействуем волонтеров и некоторых новичков из местной школы. Торговые палатки и шатры будут работать вдвое больше, так как мы ожидаем более трёх тысяч посетителей в течение дня.

Мистер Уилкокс вещает об обязанностях специальной рабочей группы, о важности командной работы и организованности, словно нас ждал какой-то масштабный бой, а не вечеринка для кучки спиногрызов и их измученных родителей. Я слушаю его лишь вполуха, а мысленно присутствую на дне рождения Дары два года назад, когда она настояла на том, чтобы пойти в этот убогий клуб для малолеток возле Пляжа Чиппева, где тематика Хэллоуина торжествовала круглый год. Дара была знакома с диджеем — Гусем или Соколом, или что-то вроде этого. Помню, как она залезла на стол танцевать: ее маска болталась на шее, а искусственная кровь текла сверху вниз к её ключице. Дара всегда обожала такие вещи, — всякого рода переодевания: зеленый костюм на День Святого Патрика, кроличьи уши на Пасху. Она искала любой повод, чтобы сделать что-нибудь из ряда вон выходящее. Единственное, что ей плохо удавалось — это всё обычное.

После собрания мистер Уилкокс даёт мне инструкции касательно помощи Мод по подготовке парка. У Мод узкое лицо, будто прошедшее через тиски, короткие белокурые волосы с голубыми прядками, в ушах тоннели и хипповская одежда шестидесятых — длинная свободная юбка и кожаные сандалии, из-за чего её рабочая красная футболка смотрелась на ней еще более нелепо. Она выглядела как типичная «Мод»[10], — я так и видела, как она через 40 лет будет вязать чехол на сидушку для унитаза и проклинать всех соседских детей, чьи мячики попадают ей на крыльцо. К тому же её лицо было перекошено неизменной гримасой.

— Какой толк во всей этой репетиции? — спрашиваю я, пытаясь завязать разговор. Мы стоим напротив «Кобры» — самых больших и самых старых американских горок в парке.

Жмурясь на солнце, я наблюдаю за пустыми вагончиками, с грохотом проносящимися по извилистым рельсам. Издалека горка выглядит как змея.

— Им нужен разогрев, — отвечает она.

У нее на удивление низкий и хриплый голос, как у курильщицы. Она определенно — «Мод».

— Нужно их поставить на ноги, разбудить после сна, и удостовериться, что не возникнут никакие глюки.

— Ты говоришь о них так, словно они живые, — говорю я, шутя лишь наполовину, и от моих слов она хмуриться еще больше.

Мы нарезаем круги по парку, проверяя «Планк» и «Кружащийся дервиш», «Бухту пирата» и «Остров сокровищ», «Черную звезду» и «Мародера».

Солнце медленно всходит и парк официально открывается. Торговые палатки и аттракционы начинают свою работу, а воздух пропитывается запахом жареного теста. Семьи льются в парк потоком, маленькие дети машут бумажными флажками, которые мы раздаем у входа, мамочки орут им вслед: «Не спешите! Не спешите!».

Мистер Уилкокс стоит у главных ворот и ведет беседу с двумя полицейскими, они оба в одинаковых солнечных очках и оба хмурятся. Возле них стоит какая-то девочка, которая смутно кого-то мне напоминает. Ее светлые волосы собраны в высокий конский хвост, глаза у нее опухшие, словно она недавно плакала.

Вдалеке я замечаю Элис и Паркера, что-то рисующих на длинном баннере из полотна, растянутом между ними на тротуаре. Не могу различить, что там написано, — вижу только какие-то большие черно-красные буквы и синие пятна, наверное, цветочки. Паркер вновь без футболки, его волосы падают ему на глаза, мышцы на его спине сокращаются с каждым движением кисточки. Элис замечает, что я смотрю в их сторону и широко улыбаясь, машет мне рукой. Паркер тоже поднимает голову, но когда я машу ему, он, нахмурившись, вновь утыкается взглядом в баннер. Это уже второй раз за этот день, когда он избегает зрительного контакта со мной. Возможно, злиться, что я не пришла вчера на вечеринку.

— Вот и все, — произносит Мод, после того, как мы отправили вереницу отдельных лодок через «Корабль-Призрак» и наблюдали как они, пустые, без пассажиров, появились на другой стороне.

Внутри «Корабля-Призрака» раздавались слабые вопли и крики. Элис вчера сказала мне, что это аттракцион со спецэффектами, которые придают нужную атмосферу поездке.

— А как насчет этого? — я указываю на аттракцион в форме одинокого металлического пальца, указывающего вверх в небо.

На боку шестиместного экипажа написано «ВРАТА АДА». Судя по названию, видимо, он сначала взмывает вверх в небо, а потом стремительно падает вниз.

— А этот не работает, — отвечает она, отворачиваясь.

После её слов я осознаю, что это действительно так. «Врата Ада» выглядели, словно их не включали уже долгие годы: краска на металле потрескалась, а сам аттракцион имел печальный и брошенный вид забытой игрушки.

— Как так вышло?

Мод едва удерживается от вздоха:

— Он уже целую вечность не работает.

Почему-то я не хочу закрывать эту тему:

— Но почему?

— Одна девчонка упала с сиденья лет десять тому назад, — говорит Мод монотонным тоном, будто зачитывает самый скучный в мире список покупок.

По моей спине пробегают мурашки, несмотря на то, что мы стоим на солнце и сейчас, наверное, около 38 градусов жары.

— Она умерла?

Мод искоса на меня посмотрела:

— Да нет, она жила долго и счастливо, — ответила она, а затем, покачав головой, фыркнула. — Ну, конечно, она умерла. Высота этой штуки типа как 45 метров. Девочка упала с самой вершины. Прямо на этот тротуар. Бдыщь!

— Почему аттракцион не разобрали? — спрашиваю я.

Вдруг «Врата Ада» для меня перестали выглядеть печально, а стали выглядеть скорее зловеще, — поднятый палец не для привлечения внимания, а в качестве предупреждения.

— Уилкокс не станет этого делать. Он все еще хочет их вновь запустить. В любом случае, девочка сама была виновата. И это, кстати, доказали. Она не пристегнула ремень безопасности. Вместо этого она расстегнула его, словно всё это было какой-то шуткой, — пожала плечами Мод. — Теперь все они автоматизированы. Я имею в виду ремни.

Вдруг, перед моими глазами возникает Дара, не пристегнутая ремнем безопасности, летящая в пространстве: её руки вращаются в воздухе, её крик заглушает ветер и смех других детей. А потом авария: в голове раздаётся отрывок взрыва, крики, глухая стена из камней, появившаяся в свете фар и руль, выскользнувший из моих рук.

Я закрываю глаза, пытаясь отогнать прочь видения, вдыхая носом и выдыхая через рот воздух, отсчитывая при этом секунды, как научил доктор Личми. Это, пожалуй, единственная полезная вещь, которой он меня научил. Откуда мы ехали? Почему я ехала так быстро? Каким образом я потеряла управление?

Аварию как будто вырезали из моих воспоминании, словно удалив хирургическим путем. Даже пара дней до аварии исчезли во мраке, канули в глубокое, тягучее небытие: время от времени возникали новые образы или картинки, словно выглядывавшие из кучи бедлама в моей голове. Врачи сказали маме, что это, возможно, из-за сотрясения мозга и что память будет возвращаться ко мне постепенно. Доктор Личми уверил, что такого рода травмы требуют времени на заживления.

— Временами её отец приходит в парк и просто, типа как, стоит здесь, уставившись в небо. Будто надеется, что она упадет оттуда. Если увидишь его, просто позови Элис. Она единственная с кем он разговаривает. — Мод презрительно кривит губы, показывая свои зубы, которые удивительно маленькие, совсем как у ребенка. — Он однажды признался ей, что она напоминает ему его дочь. Жутко, да?

— Это печально, — говорю я, но Мод меня не слышит, потому как уходит прочь, шелестя своей юбкой.

Элис велит мне провести остаток утра, помогая на палатках, которые образовывали «Зеленый Ряд» (она объяснила, что их так назвали, так как абсолютно все деньги, переходящие из рук в руки, находились именно здесь). Я помогала раздавать плюшевых попугаев, чтобы дети не ревели, если у них не получалось попасть по деревянным акулам струей из водных пистолетов. К полудню я уже была вся вспотевшая, голодная и уставшая, а посетители всё прибывали и прибывали, — из ворот буквально рекой текли бабушки, дедушки, дети, празднующие чьи-то день рождения, подростки из лагерей, все в одинаковых ярко-оранжевых футболках, — головокружительный калейдоскоп из людей, людей и еще раз людей.

— Что случилось, Уоррен? — странно, но мистер Уилкокс совсем не вспотел. Более того, сейчас он даже выглядит свежее и лучше, чем утром, будто его тело взяли и целиком пропылесосили, а потом погладили утюжком. — Не достаточно жарко для тебя? Давай, почему бы тебе не взять себе немного еды и сделать перерыв в тенёчке? И не забудь о воде!

Я направляюсь на противоположенную сторону парка к беседке, которую Паркер вчера мне показал. Не особо горю желанием завести еще один разговор с Ширли или Принцессой, только вот все остальные беседки заполнены, и меня совершенно не привлекала идея пытаться пробиться сквозь толпу потных детей. Мне приходится вновь пройти мимо «Врат Ада». Невозможно пройти мимо, не бросив на него взгляд — аттракцион настолько высокий, будто он мог бы дотянуться до солнца и вонзить в него свой металлический шпиль. На этот раз передо мной возникает образ Мэдлен Сноу, той пропавшей девочки из новостей, и я представляю, как она летит в воздухе, а её волосы развеваются позади неё.

На восточной стороне парка потише, наверное, потому что здесь аттракционы уже более спокойные и находятся друг от друга подальше. Они разделены длинными дорожками вокруг ухоженной зеленой зоны парка и скамейками, удобно расположенными под высокими елями. Элис сказала, что эта секция «ФанЛэнда» также известна как «Дом Престарелых». Я и вправду вижу здесь в основном одних стариков: парочку пожилых людей, дрожащими ногами шагающих с внуками. Мужчину, дремлющего на скамейке, на чьем лице полным-полно старческих пятен. Женщину, сосредоточенно шаркающую в сторону ларька при помощи своих ходунков, в то время как молодая девушка возле нее едва скрывает свою нетерпеливость. Всего несколько человек едят в павильоне, сидя за металлическими столиками под металлическими тентами, и я с удивлением вижу Паркера за стойкой.

— Привет, — говорю, подойдя к окошку, и Паркер выпрямляется, а по его лицу проносится ураган различных эмоций, слишком быстрых для моего восприятия. — Не знала, что ты занят на гриле.

— А я и не занят, — коротко, не улыбаясь, отвечает он. — Ширли отошла пописать.

Возле окошка несколько дюжин разноцветных листовок, слоями, словно перья на стекле, рекламирующие разнообразные специальные мероприятия, скидки на спецпредложения и, конечно, юбилей. Новая листовка была недавно добавлена к этому вороху, и она явно выбивалась из общего ряда: зернистая фотография пропавшей девочки, Мэдлен Сноу, щербатое и улыбающееся лицо которой наклонено к камере. Большими печатными буквами над её изображением написано: ПРОПАЛА. Теперь мне кажется, что девушка с белокурым хвостиком, та, которая стояла с полицейскими и показалась знакомой, должна быть связана с Мэдлен Сноу: у них одинаковые широко посаженные глаза и тот же, слегка закругленный подбородок.

Я прикасаюсь пальцем к слову «ПРОПАЛА», словно я могу стереть его и вспоминаю историю, рассказанную Паркером про Донована, обычного парня, слоняющегося вокруг с улыбкой и коллекционирующего детское порно на компьютере.

— Собираешься что-нибудь заказать или как?

— У тебя все в порядке? — из осторожности я не смотрю на него. Мое горло все еще сухое и я хочу купить воды, но не хочу просить Паркера достать её. — Ты кажешься слегка…

— Слегка что? — он подается вперед, опираясь на локти. Глаза темные, неулыбчивые.

— Я не знаю. Злишься на меня или еще что-нибудь, — я глубоко вдыхаю. — Это из-за вечеринки?

Теперь очередь Паркера отводить взгляд — поверх моей головы, щурясь, словно что-то занимательное происходит в дали:

— Я надеялся, что мы могли бы, ну знаешь, по-настоящему потусоваться.

— Прости. — я не стала заморачиваться и указывать, что технически я не говорила, что буду там, а только обещала подумать об этом. — Я плохо себя чувствовала.

— Правда? Мне так не показалось, — он кривит лицо, и я вспоминаю, что провела с ним целый день на работе, смеясь, разговаривая и дурачась с уборочным шлангом, — он знает, что я чувствовала себя просто прекрасно.

— Я была не в настроении для вечеринки.

И подавно я не собираюсь рассказывать ему о своих чувствах, — что я надеялась, что Дара принесет мою записку, постучит полсекунды, прежде чем войти, одетая в один из своих топов без спинки и бретелек, бросающий вызов гравитации, и с густым слоем теней. Что она будет настаивать, чтобы я переоделась во что-нибудь более сексуальное, что она схватит меня за подбородок и силой накрасит, словно это я младшая сестра.

— Ты повеселился?

Он качает головой и что-то неразборчиво бубнит.

— Что? — я начинаю злиться.

— Забудь об этом.

Я замечаю Ширли, вразвалку идущую к нам и, как обычно, нахмуренную. Паркер, должно быть, увидел её одновременно со мной, потому что он попятился к двери, зажатой между фритюрницей и микроволновкой. Когда он открыл дверь, клин света просочился сквозь узкое пространство, касаясь ящиков с булочками для гамбургеров и возвышающихся стопок пластиковых крышек для газировки.

— Паркер…

— Я сказал, забудь. Серьезно. Ничего страшного. Я не злюсь.

А затем он исчез, обрисовавшись силуэтом на мгновение, прежде чем раствориться, и Ширли прошаркала на его место за прилавок, пыхтя в осветлённые волоски над верхней губой.

— Собираешься что-нибудь заказывать или просто пришла поглазеть?

Я обращаю внимание на большие тёмные круги, которые расплылись под её грудью, словно тени двух щупающих рук.

— Я не голодна, — говорю я и это правда, благодаря Паркеру.

22 Июля: Дара

В воскресенье, 19 июля, Сара Сноу вместе со своей лучшей подругой Кеннеди присматривали за Мэдлен Сноу. У Мэдлен был небольшой жар, но, несмотря на это, она потребовала купить ей мороженое из ее любимой лавки «Большая Ложка», расположенной на побережье. В конце концов, Сара и Кеннеди уступили ей.

Когда они все втроём достигли побережья, было уже десять вечера, и Мэдлен заснула в машине. Поэтому Сара и Кеннеди оставили девочку спать дальше на заднем сидении автомобиля и зашли в лавку вместе. Неизвестно, заперла ли Сара машину.

Очередь внутри была длинной. «Большая Ложка» была основана в конце 70-х, и с тех пор стала буквально достопримечательностью как для жителей округа Шорлайн, так и для десяти тысяч отдыхающих на побережье каждое лето. Сара и Кеннеди простояли там около двадцати пяти минут, прежде чем получили свой заказ: ореховый панч из пекана для Кеннеди, двойной шоколадный для Сары, клубничный с ванилью для Мэдлен.

Однако когда девушки вернулись к машине, они обнаружили, что дверца автомобиля была распахнута, а Мэдлен исчезла.

Полицейский лейтенант Фрэнк Хернандес, который рассказывал нам это, не выглядел как коп, скорее, как уставший отец, который тренирует футбольную команду сына после тяжелого поражения. Он был даже не в униформе, а в старых кроссовках и темно-синей рубашке поло. Отвороты его джинсов были грязными, и мне было интересно, был ли он среди тех парней на «Дринке» две ночи назад; возможно он именно тот полицейский, который арестовал Колина Дейси и заставил его провести ночь в приземистом маленьком здании участка в деловой части города. Слухи утверждали, что арест был связан с исчезновением Мэдлен. Копов начали поливать дерьмом в СМИ — ни зацепок, ни подозреваемых, — а так, мол, они решили доказать свою состоятельность, совершив набег на пивную вечеринку.

И Колин здесь, выглядит он скверно — побледневшим, прямо как измученный святоша. Я также замечаю Зои Хиддл и Хантера Дэвиса, — видимо, и их тоже заставили вызваться волонтёрами.

Несмотря на то, что Ники всё же прикрыла меня, когда у нашего крыльца объявился полицейский, она ясно дала понять, что вовсе не собирается отдуваться за вечеринку, на которой её даже не было. В этот раз я нашла записку на сидушке унитаза.

«Полицейский арестовал „меня“ в „Дринке“. Спасибо, что спросила разрешение взять мою толстовку. Раз уж „я“ ходила на вечеринку, „мне“ и волонтёрить сегодня. Парковка у „Большой ложки“ в 16.00. Повеселись. Н.»

— На данный момент мы всё еще надеемся на положительный исход, — заключает полицейский таким тоном, будто на деле всё обстоит как раз наоборот.

Он поднялся на бетонный отбойник, разделявший парковку «Большой ложки» от пляжа, чтобы выступить перед толпой. Я не ожидала, что людей будет настолько много, наверное, на парковке сейчас собралось около двухсот человек, а также три фургона службы новостей и кучка журналистов, потеющих под жарким солнцем, со своим тяжелым оборудованием. Возможно, это были те самые журналисты, написавшие всякие гадости о полицейских округа Шорлайн: сокращении бюджета и некомпетентности. Вместе со своими видеокамерами, прожекторами и микрофонами, нависающими над толпой, они выглядят как представители футуристической армии в ожидании команды пойти в атаку.

Чуть подальше от толпы стоит пара, и судя по виденным мной новостям, это семья Сноу. Мужчина выглядит так, будто весь день простоял на ветру: лицо покрасневшее, потресканное и опухшее. Женщина раскачивается на ногах и одной рукой, скорее клешней, сжимает плечо светловолосой девочки, которая стоит напротив. Это сестра Мэдлен — Сара, полагаю, а рядом Кеннеди — её лучшая подруга. У Кеннеди темные волосы с обрезанной челкой и одета она в ярко-красную майку, и, учитывая событие, такая расцветка майки выглядит неуместно жизнерадостно.

Я приехала пораньше, и толпа ещё не была такой большой, — тогда здесь слонялись лишь пара десятков человек, старающихся держаться подальше от желтой полицейской ленты вокруг места исчезновения. Нам всем пришлось зарегистрироваться, словно мы были гостями на чьей-то ужасной свадьбе. Я насмотрелась достаточно выпусков телепередачи «Закон и Правопорядок», и знаю, что копы, скорее всего, так и ждут возможности поймать какого-нибудь извращенца, пришедшего сюда покайфовать и блеснуть своим «умом и находчивостью» перед полицейскими. Если, конечно, здесь вообще есть такой человек.

По привычке я достаю свой телефон из сумки. От Ники и Паркера ни слова. Да, это и не удивительно. Но всё же в области живота нарастает чувство разочарования, как будто слишком быстро поднимаешься на холм.

— Вот как мы поступим — двигаемся на восток, образовав линию. Вы должны встать так близко друг другу, чтобы плечами касаться соседа, — полицейский вытягивает руки в стороны, как пьяница, пытающийся удержать равновесие. Не отрывайте глаз от земли, ищите всё, примечайте то, чего там быть не должно! Например, заколку, окурок сигареты, ободок, да что угодно. У Мэдди был любимый серебряный браслет с бирюзовыми вставками, и он был на ней, когда она исчезла. Если увидите что-нибудь похожее, дайте знать.

Он спрыгнул с бетонного разделителя, и толпа сразу среагирует как бассейн с водой, струясь наружу, растекаясь, — разбиваясь на мелкие группы. Поисковые отряды постепенно рассредоточиваются по берегу, ориентируясь на инструкции полицейских, а съемочные бригады фиксируют происходящее. Сверху мы выглядим, наверное, играющими в сложную игру, выстраивая затейливый узор «Али-бабы», когда расходимся в ряд в молчаливом призыве Мэдлен вернуться. Песок усыпан тем типом мусора, который скапливается на краю парковки: мягкие сигаретные пачки, пластиковые пакеты, банки из-под газировки. Мне становится интересно, является ли что-нибудь из этого важным. Я представляю себе безликого человека, сидящего снаружи в пятницу вечером, потягивающего теплую колу и глядящего на мигающие светлячки задних огней, мелькающие взад и вперед на парковке перед «Большой ложкой». Он наблюдает за двумя девушками, Кеннеди и Сарой, идущими, взявшись за руки, в теплое яркое сияние мороженицы, оставив маленькую девочку, свернувшуюся калачиком на заднем сидении автомобиля.

Я надеюсь, что она жива. Даже больше, я верю в это. Мне кажется, что именно в этом смысл поисковых отрядов, — не выискивание улик, а коллективная вера, наши совместные усилия. Только это сохраняет ей жизнь. Словно она фея Динь-динь, и всё что нам нужно делать — это продолжать хлопать.

Становится немного прохладнее, когда мы спускаемся к воде, но слепни и комары начинают донимать сильнее, выбираясь из своих гнезд в деревянных береговых сваях. Продвижение болезненно медленное, но даже в таком темпе по песку оно выматывает. Каждые несколько минут кто-нибудь кричит, и полицейские подбегают, приседают и щупают какой-нибудь мусор длинными, одетыми в белые перчатки пальцами: оборванный кусок ткани, пустую пивную банку, остатки чьего-нибудь обеда, вероятно выброшенные из проезжающей машины.

Копы находят серебряный браслет, правда, я вижу, как мать Мэдлен Сноу качает головой со сжатыми губами. Пляж длинною в четверть мили шириной. Нет ни одной точки, с которой он бы не просматривался или с парковки, или из домов и мотелей, расположенных высоко на дюнах. Невозможно представить, что здесь может случиться что-то плохое, на этой небольшой полоске земли, так близко к повседневному потоку автомобилей, ресторанов и людей, незаметно выскальзывающих перекурить на пляже.

Но здесь случилось это плохое, — исчез ребёнок. Ники и я раньше притворялись, что в лесу живут гоблины. Она говорила мне, что если я буду внимательно слушать, то обязательно услышу их пение.

«Если ты не будешь внимательной, они схватят тебя. Они заберут тебя в подземный мир и превратят в свою невесту,» — говорила она, щекоча мой живот, пока я не закричала.

И всего на секунду я представляю Мэдлен, исчезающую в воздухе, привлеченную тихой песней, которую никто из нас не мог услышать.

— Ты дочь Шэрон Уоррен, не так ли? — спрашивает женщина слева от меня.

Она нагло пялилась на меня последние десять минут, а я делала вид, что меня это не интересует. Её макияж слишком броский, на ногах туфли на танкетке, поэтому она пошатывается и машет руками, словно балансируя на бревне. Я собираюсь ответить отрицательно, но потом решаю, что в этом всё равно нет смысла:

— Угу.

— Я — Куки, — говорит она, уставившись на меня, как будто ждет, что я узнаю ее.

Конечно же, её зовут Куки[11], — того, кто мажет ярко-розовую помаду и обувает на ноги каблуки для поисков пропавшей девочки на пляже не могут звать по-другому.

— Куки Хендриксон, — добавляет она, когда я ничего не отвечаю. — Я тоже живу в Сомервилле. Я была в администрации школы Мартина Лютера Кинга, когда твоя мама была там директором. Я также знала и твоего дедушку. Великий человек. Я была… — тут она понижает голос, словно сообщает секрет, — на его похоронах.

Мой дедушка умер в прошлом декабре, на третий день после Рождества. Он всю жизнь жил в Сомервилле, к тому же два летних сезона работал на самой последней открытой мельнице, пока в пятидесятых и ее не прикрыли. Затем он принялся тренировать Малую Лигу, его даже как-то избрали городским председателем, но он оставил эту должность сразу же, как только он понял, что политика его не интересует. Мы с Ники называли его Пау-Пау. Половина Сомервилля пришла на его похороны в январе, так как его все очень любили. Вечером того же дня я, Ники и Паркер напились ликера «Южный Комфорт» в подвале Паркера. Ники пошла наверх за водой, и я начала плакать. Тогда Паркер меня приобнял, а я его поцеловала. Когда Ники вернулась, у неё было такое забавное лицо, словно она оказалась на вечеринке с кучкой незнакомцев.

Той ночью мы с Ники всё же легли спать вместе на одной кровати, как делали в детстве. Это было в самый последний раз.

— Как поживает твоя мама? — она говорит с сильным акцентом, словно мы в Теннесси.

Я давно приметила, что женщины так делают, когда собираются сказать что-то неприятное, словно выбросив все согласные, другим будет тяжелее разобрать, что конкретно они говорят. Приукрашенное лицо, приукрашенные слова.

— Я знаю, что она пережила небольшую… депрессию, — она произносит последнее слово так, словно это что-то неприличное.

— Она в порядке, — отвечаю я.

Мы снова останавливаемся, практически у воды. Океан переливается всеми цветами металла за короткими и темными полосами мокрого песка. Женщина — возможно репортер — проявляет интерес к нашему разговору. Она начинает подходить к нам, сжимая в руке мини диктофон.

— У нас всех всё хорошо.

— Рада слышать. Скажи маме, что Куки передавала привет.

— Простите, что прерываю, — репортер подошла к нам и сунула свой диктофон мне в лицо, совсем не выглядя при этом сожалеющей.

Она толстая и одета в нейлоновый костюм с большими потными пятнами под мышками.

— Я — Марджи. Работаю на «Шорлейн Блоттер», — она сделала паузу, словно ожидая, что я зааплодирую. — Я надеялась задать вам несколько вопросов.

Куки издает удивленный писк, когда репортер встает перед ней и заслоняет обзор.

— Разве вы не должны быть заняты чем-то полезным? — я скрещиваю руки. — К примеру, брать интервью у Сноу?

— Я ищу различные интересные истории, — отвечает она ровно.

У нее большие выпученные глаза, которые не часто моргают, что придает её бесстрастному лицу выражение особенно глупой лягушки, но она не глупа, это видно сразу.

— Я живу в пригороде Сомервилля. Ты ведь оттуда, правильно? Ты была в той страшной аварии. Это произошло недалеко, не так ли?

Куки рядом со мною издает неодобрительный вздох:

— Я уверена, она не хочет говорить обо всем этом, — она воркует, но подмигивание в мою сторону означает надежду, что я всё же захочу что-то рассказать.

Моя спина уже вся в поту, вокруг летают крупные слепни, жужжа в густых кустах. Внезапно, единственное чего я хочу, — это раздеться и принять душ, чтобы отмыть от себя события этого дня, отмыть знакомство с Куки и этой репортершей с глазами как у рептилии, лениво наблюдающих за мной, словно за насекомым, которого она готовится проглотить.

И дальше я замечаю полицейского, похожего издали на папу, — он машет руками и что-то кричит; я не могу разобрать что именно, но его жесты говорят сами за себя: «Мы закончили. Расходитесь по домам». Я чувствую огромное-преогромное облегчение.

— Послушайте, — говорю я и мой голос звучит пискляво, как у незнакомки, поэтому я прочищаю горло. — Я, как и остальные, просто пришла сюда помочь. Я и вправду думаю, что мы должны сфокусироваться на Мэдлен. Понимаете?

Куки что-то мурлычет себе под нос, что звучит одновременно одобрительно и разочарованно. Репортерша, Марджи, не двигаясь с места, продолжает держать свой дурацкий диктофон перед собой, как волшебную палочку. Я отворачиваюсь от нее и возвращаюсь в сторону парковки. Толпа медленно рассеивается, все разговаривают пониженными голосами, чуть ли не трепетным тоном, будто мы только что вышли из церкви, и никто не решался подать голос.

— Как по-твоему, что случилось с Мэдлен Сноу? — кричит мне вслед Марджи, ее голос звучит беззаботно, чересчур беззаботно.

Я замираю. Возможно, это просто разыгралось мое воображение, но мне кажется, что и толпа тоже замерла, будто на секунду, весь этот день останавливается и превращается в картинку в фильтре сепия — пятном серых и желтых оттенков и полоской серебряного моря.

Я поворачиваюсь, Марджи все еще не сводит с меня своего неморгающего взгляда.

— Может быть, ее просто все достали, — отвечаю я. Мое горло пересохло из-за жары и соленого воздуха. — Может быть, она просто хотела, чтобы ее оставили в покое?!

ВЫ НАМ НУЖНЫ!

Подпишите нашу петицию и присоединяйтесь к борьбе за безопасные улицы!

В воскресенье 19 июля девятилетняя Мэдлен Сноу была похищена из машины сестры прямо перед «Большой ложкой мороженого и сладостей», заведением округа Шорлайн. Это происходит в год, когда бюджет полиции был сокращен на 25 процентов по всем округам, оставив многие полицейские департаменты недоукомплектованными и с нехваткой финансирования.

Комиссар полиции Григорий Пуласки говорил о необходимости требовать, чтобы Законодательное собрание штата вернуло финансирование на старый уровень: «Когда времена становятся тяжелыми, люди впадают в отчаяние. Когда люди в отчаянии, они делают отчаянные вещи. Для того чтобы эффективно функционировать как единое целое, мы должны расширить наше присутствие на улицах, совершенствовать наши учебные программы, нанимать и удерживать лучшие кадры. Это требует затрат, разумеется».

Присоединяйтесь к борьбе за безопасность улиц. Подпишите петицию и заставьте Генеральную ассамблею принять меры.

Подпишите петицию!

Укажите полное имя:

Укажите индекс:

ПЕРЕДАЙТЕ НА РАССМОТРЕНИЕ

Рад, что кто-то, наконец, принимает меры. Переадресовал всем, кого я знаю. Будем надеяться, что город на самом деле прислушается.

комментарий от: soccerdadrules в 18:06

25 процентов?? Неудивительно, что все дома по соседству разрисованы граффити.

комментарий от: richardthefirst в 19:04

Граффити — это не преступление. Это вид искусства, урод.

комментарий от: iambanksky в 20:55

Сколько еще детей должно исчезнуть, чтобы Конгресс обратил внимание? Бедная Мэдди! И бедная Сара! Я не могу себе представить, как подавленно она себя чувствует.

комментарий от: mamabear27 в 12:00

Сара Сноу — лгунья.

комментарий от: anonymous в 13:03

22 июля. Дара

Слава Богу, я добралась до парковки, ни разу не столкнувшись с той репортершей. От Паркера до сих пор никаких сообщений, как и от Ники. Только жуткое СМС с неизвестного номера.

«Эй! В чем дело? Пытаюсь дозвониться. Ты умерла?»

Не ответив, я удаляю сообщение. Наверняка, это какой-нибудь урод, с которым я когда-то флиртовала.

Я вся липкая от пота, а ноги ужасно болят, поэтому я ковыляю по улице в сторону бензоколонки, пошатываясь. Там покупаю колу и почти за один глоток выпиваю её; затем направляюсь в уборную, на удивление чистую и в то же время холодную как морозильная камера. Несколько раз плещу водой из-под крана в лицо, попав при этом на волосы и футболку, но сейчас меня это мало беспокоит. После вытираюсь грубой коричневой бумажной салфеткой, которые можно найти только в общественных туалетах. Она как обычно с запахом сырой земли.

Я стараюсь не смотреться в зеркало слишком долго. Забавно, а ведь раньше мне нравилось любоваться собой, я могла перед выходом из дома часами стоять вместе с Арианой перед туалетным столиком моей мамы, поправляя макияж и строя смешные рожи. Я откидываю волосы через правое плечо, чтобы скрыть шрамы под подбородком, однако скрыть шрамы на щеке и висках никак не могу, хотела бы я, чтобы сейчас у меня с собой была толстовка Ники.

Мне становится немного лучше. Тем не менее, некоторое время ещё кручусь внутри магазина бензоколонки, осматривая полки всякого странного барахла, которое там обычно продаётся: диски с христианской рок-музыкой, солнцезащитные козырьки, пластиковые бритвы. Когда Паркер получил свои первые водительские права, за шесть месяцев до Ники, мы играли в одну игру, — залезали в машину, наведывались в местные ломбарды и бензоколонки, и соревновались, кто из нас найдет наиболее чудные вещи на продажу. Однажды на бензоколонке «Заправься и Езжай» Паркер нашел две старые погремушки, набитые сухими бобами и шкуру, покрытую толстым слоем пыли, висевшую позади кучи презервативов и таблеток-энергетиков. Ники он подарил лошадь, потому что она умела ездить верхом, а мне мишку, которого я назвала Брауни. Интересно, помнит ли он тот день. Чтобы он подумал, если бы узнал что я все еще сплю с мишкой Брауни.

Парковка напротив теперь была почти пустой, — и копы и фургоны службы новостей разъехались. Солнце опускалось все ниже над деревьями, и я могла разглядеть кусочек бухты, которая с этого ракурса выглядела как лужа посередине кучи предприятий и многоквартирных домов.

Когда я вышла наружу, к своему удивлению, я обнаружила Сару Сноу, стоявшую неподалеку. Прислонившись к задней части большого внедорожника, она курила сигарету, глубоко и часто затягиваясь. Затем, заколебавшись на секунду, она подошла ко мне.

— Привет, — она поднесла свою руку ко рту и быстро опустила, словно все еще курила невидимую сигарету, её пальцы дрожали. — Я тебя случайно не знаю?

Я ожидала услышать что угодно, но только не это. Покачав головой я ответила:

— Не думаю.

Но она не отвела от меня своих огромных глаз. У меня сложилось такое чувство, что она смотрела сквозь меня, но в то же время словно пронизывала своим взглядом.

— Ты кого-то мне напоминаешь.

— Может, ты знаешь мою сестру? — ответила я ей, несмотря на то, что это маловероятно.

— Ага, — кивает она. — Да, наверное.

Она отвела взгляд, и, прищуриваясь, посмотрела куда-то в сторону, вытирая руки о заднюю часть джинсов. Интересно, каково это, — стоять здесь, на пляже, среди незнакомцев, которые держат потную руку своего соседа и ищут твою сестру, выкрикивая ее имя.

— Послушай, — говорю, сопротивляясь неожиданному чувству удушья. Я никогда не была хороша в утешениях. — Мне очень жаль твою сестру. Я уверена… уверена, что с ней все хорошо.

— Думаешь? — она повернулась ко мне, и я увидела ее покрасневшее лицо, полное горя, страха и чего-то еще — злости?

Мне хочется поскорее отвернуться, однако она подходит ко мне ближе и так сильно сжимает мое запястье, что я чувствую сжатие каждого её пальца.

— Я очень старалась защитить ее, — выпаливает она внезапно. — Это я во всем виновата.

Она стоит так близко, что я чувствую ее дыхание, и от неё неприятно несет табаком.

— Врать тяжелее всего, не так ли?

— Сара!

Кеннеди стоит по ту сторону улицы, на краю парковки, одной рукой прикрывая глаза от солнца, и хмурит брови. Сара меняется в лице, отпускает мое запястье и прежде, чем я успеваю что-либо ответить, поворачивается и уходит, а её светлые волосы веером развиваются за плечами, оставляя после себя слабый запах сигарет.

9 февраля. Список благодарности Ники

Почему так тяжело найти пять вещей, за которые ты благодарен? Прошел всего месяц, а вести дневник благодарности уже самое тяжелое новогоднее решение, которое я когда-либо принимала, особенно после нашего дерьмового Рождества. Я могу придумать миллиард вещей, от которых я не в восторге. Например, Дара не разговаривает со мной с тех пор как застала меня за чтением своего дневника. Или то, что мама проводит все свое время на работе. Или то, что у папиной новой подружки зубы всегда испачканы помадой, даже с утра пораньше.

Ладно, плохое начало. Приступим. На сегодняшний момент:

1. Я благодарна, что на моих зубах никогда нет помады, потому что я ей не пользуюсь.

2. Я благодарна, что папа отдал мне «тойоту»! Ладно, ей двадцать лет и Паркер говорит, что обивка воняет кошачьим кормом, но она ездит, и теперь нам с Дарой не придется воевать из-за ключей.

3. Я благодарна за Перкинса, моего маленького пушистого колобка на ножках.

4. Я благодарна, что Марго Лесаль распустила этот дурацкий слух о том, что я и Аарон делали в котельной во время бала на Дне Основателей. Спасибо Богу за Марго. Она всегда стремится к наиболее очевидным слухам.

И:

5. Я суперэкстрамегаблагодарна за то, что никто не знает, что произошло на самом деле. Что никто никогда не узнает. Говорят, что правду придется рассказать. Во всяком случае, так говорит доктор Личми.

Но ведь еще и говорят, что чем меньше знаешь, тем крепче спишь.

15 февраля. Ники

РАНЕЕ

— Дара!

Я роюсь в кучке чистого белья, сваленной на моей кровати, ругаясь себе под нос. Плюшевый кот, которого Аарон подарил мне на День святого Валентина — «ты замурррчательная», — пищит он жутким высоким голосом, когда его сжимаешь — расположился между подушками, как будто бы наблюдая за мной блестящими глазами.

— Дара? Ты не видела мой синий свитер?

Никакого ответа сверху, никаких шагов, никаких признаков жизни. Боже! Уже семь часов. Никак не могу опоздать на классный час снова, — мистер Эрендейл уже угрожал оставить меня после уроков.

Из-за шкафа я хватаю метлу — или то, что раньше было метлой, во всяком случае, до того как Перкинс выцарапал большую часть щетины из неё — и стучу этим в потолок. Этот способ общения с Дарой, как я выяснила, куда более эффективный, чем кричать, звонить ей или даже посылать СМС, что обычно делает Дара, когда страдает от похмелья. (Не могла бы ты принести воды? Пожааааалуйста?)

— Я знаю, ты меня слышишь! — кричу я, подкрепляя каждое своё слово ударом в потолок.

Опять ничего. С проклятиями — громко, на этот раз — я засовываю свой телефон в карман, хватаю свою сумку и бегу по лестнице на чердак, перепрыгивая через две ступеньки. Дара утверждает, что все мои вещи слишком скучны для того, чтобы она захотела их позаимствовать у меня, однако в последнее время мои любимые свитера и футболки постоянно исчезали и появлялись со странными изменениями: запахом сигарет или травки, новыми пятнами или вовсе дырявые.

Дара бесится от того, что в ее двери нет замка, она всегда воинственно настаивает на том, чтобы мы стучались перед входом. Сейчас же я распахиваю дверь без предупредительного стука, надеясь, что это снова выбесит ее.

— Что за черт?

Она сидит в кровати, отвернувшись от меня, все еще в пижаме со спутанными волосами.

— Я зову тебя вот уже двадцать…

Но она поворачивается, и я не могу закончить предложение.

Её глаза покраснели, а опухшее лицо покрыто пятнами, как у перезрелого плода, челка спадает на влажный лоб, щеки покрыты прожилками туши, признак того, что она не смыла перед сном макияж и проплакала всю ночь.

— Господи!

Как обычно, комната Дары выглядит так, будто она стала жертвой короткого концентрированного цунами. Я три раза споткнулась обо что-то по пути к ее кровати. Батареи работают в полную мощь, поэтому в комнате душно, пахнет корицей, гвоздичным дымом и немного солоноватым потом.

— Что случилось?

Я сажусь рядом с ней и пытаюсь положить руку ей на плечо, но она отстраняется. Даже на расстоянии я чувствую тепло её кожи. Она судорожно вздыхает, но когда начинает говорить, ее голос звучит монотонно.

— Паркер бросил меня. Опять.

Она вдавливает кулаки в глаза, будто бы пытается физически остановить слезы.

— Счастливый День Святого Валентина, мать его.

Я в уме досчитываю до трех, чтобы не сказать ничего тупого. С тех пор, как они начали встречаться, или гулять, или что они там делают, они расставались уже три раза! И каждый раз Дара плачет и сердится, говоря мне, что больше никогда в жизни не заговорит с ним, а через неделю я вижу ее в школе, обхватывающую его за талию и тянувшуюся на цыпочках, чтобы что-то прошептать ему на ухо.

— Мне действительно жаль, — говорю я осторожно.

— Ох, не надо! — она поворачивается ко мне лицом. — Нет, это не так. Ты счастлива! Ты всегда говорила мне, что это не продлится долго.

— Я никогда не говорила такого, — сказала я, чувствуя быструю вспышку гнева. — Я никогда не говорила такого!

— Но ты думала так.

От плача глаза Дары превращаются из зеленых в мутные и желтые.

— Ты всегда считала, что это плохая идея. Тебе даже не нужно было говорить об этом.

Я держу свой рот на замке, потому что она права и нет смысла пытаться это отрицать.

Дара притягивает колени к груди и кладет голову между ними.

— Я его ненавижу, — говорит она, — чувствую себя идиоткой! — и потом, понизив голос, — Почему он не считает, что я достаточно хороша?

— Ну все, Дара…

Я теряю терпение от ее представлений, так как слышала весь этот монолог ранее.

— Ты знаешь, что это не так.

— Это так, — говорит она, теперь ее голос слаб.

Наступает тишина. Потом она продолжает, еще тише.

— Почему никто не любит меня?

В этом вся Дара, — она до чёртиков начинает вас раздражать, а секундой позже разбивает ваше сердце. Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до нее, но, передумав, одёргиваю её.

— Дарочка, ты знаешь, что это не правда, — говорю я, — Я люблю тебя. Мама любит тебя. Папа любит тебя.

— Это не считается, — говорит она. — Вы, ребята, должны любить меня. Это почти незаконно не делать этого. Вам придется любить меня, если вы не хотите отправиться в тюрьму.

Ничего не могу с собой поделать, — я смеюсь. Дара поднимает гневный взгляд на меня, буквально прожигая во мне дыры, и, прежде чем отвести его, краснеет.

— Прекращай, Дара!

Я снимаю свою сумку и бросаю рядом на пол, — торопиться смысла нет.

— У тебя друзей больше, чем у любого моего знакомого.

— Они не настоящие друзья, — говорит она. — Просто знакомые.

Я не знаю, хочется ли мне ее обнять или же задушить.

— Это смешно, — говорю я, — Давай сейчас тебе это докажу.

Я хватаю ее мобильный телефон с прикроватной тумбочки, где он лежал рядом с кучей мятых салфеток, испачканных губной помадой и тушью для ресниц. Она никогда не заботилась о том, чтобы поменять свой пароль: 0729. 29 июля, ее день рождения, единственный пароль, который она когда-либо использовала, единственный пароль, который она могла запомнить. Я открываю галерею и начинаю листать её фотографии: Дара на домашних вечеринках, Дара на пивных вечеринках, Дара на танцевальных вечеринках, Дара на вечеринках с бассейном.

— Если все так сильно тебя ненавидят, тогда кто эти люди?

Я нахожу смазанное фото Дары и Арианы, по крайней мере, мне кажется, что это Ариана — на девушке рядом с Дарой тонна макияжа, а качество фотографии ужасное, поэтому сложно сказать, что это именно Ари — они окружены ребятами, которым наверняка примерно за двадцать. Один из них обнимает Дару, на нем модная кожаная куртка, парня можно было бы назвать даже симпатичным, если бы не его волосы, приподнятые гелем в форме шипов. Интересно, когда была сделана эта фотка? И встречалась ли тогда Дара с Паркером.

Дара убирает подушку от своего лица и садится, пытаясь выхватить свой телефон.

— Какого черта? — Она закатывает свои глаза, когда я держу телефон вне досягаемости. — Ты серьезно?

— Господи!

Я встаю и делаю вид, что обескуражена фотографией.

— Ариана в этой рубашке выглядит как неряшливый шмель. Хорошие друзья обычно не позволяют своим друзьям сочетать желтый и черный.

— Отдай.

Я отступаю назад, поддразнивая её; Даре приходится встать.

— Ха, — говорю я, уклоняясь от нее всякий раз, когда она пытается забрать телефон, — Ты вылезла из постели.

— Это не смешно, — говорит Дара, но, по крайней мере, она не выглядит как забытая кукла, брошенная на горе подушек и старых простыней; ее глаза сверкают от злости. — Это не шутка.

— Кто этот парень? — я нахожу еще одну фотку с парнем в кожаной куртке.

Похоже, она была сделана внутри то ли бара, то ли подвала, — в каком-то темном и заполненным людьми месте. На этой фотке, которая определенно является селфи, Дара притворяется, будто собирается поцеловать камеру, а «Кожаная Куртка» стоит позади и смотри на нее; что-то в выражении его лица заставляет меня нервничать, — обычно так выглядит Перкинс, когда обнаруживает в доме новую крысиную нору.

— Он так смотрит на тебя, будто хочет съесть.

— Это Андре, — ей, наконец, удается выхватить свой телефон из моих пальцев. — Он — никто.

Она жмет на кнопку «удалить». И с силой проводит пальцем по экрану, удаляя следующую фотку, и еще одну, и другую.

— Они все — никто. Они не имеют никакого значения.

Она снова плюхается в кровать, удаляя фотографии, яростно тыча в телефон, словно пытается физически отправить изображения в небытие и бурчит что-то, чего я не могу разобрать. Но по её выражению лица я понимаю, что мне это не понравится.

— Что ты сказала?

К настоящему моменту я полностью пропустила классный час[12] и также опаздываю на первый урок. Меня оставят в школе после занятий, всё из-за Дары, все потому, что она не может оставить что-нибудь целым, хорошим и нетронутым, все потому, что она должна копать, взрывать и экспериментировать, как ребенок создающий беспорядок на кухне, притворяясь поваром, думая, что из этого выйдет что-то хорошее.

— Я сказала, что ты не понимаешь, — не глядя, произнесла она. — Ты ничего не понимаешь.

— Тебе хоть нравится Паркер? — Спрашиваю я, потому что сейчас ничего не могу поделать, не могу сдержать гнев. — Или это было, чтобы посмотреть, получится ли у тебя?

— Он мне не нравится, — отвечает она, становясь очень тихой. — Я люблю его. Я всегда любила его.

Мне очень хочется напомнить ей, что так же она говорила о Джейкобе, Митсе, Бренте и Джеке. Вместо этого я говорю:

— Послушай. Я считала это плохой идеей вот как раз из-за этого. Из-за того, что…,- я пытаюсь подобрать подходящие слова. — Вы раньше были лучшими друзьями.

— Он был твоим лучшим другом, — выкрикивает она в ответ и ложится, снова подтянув колени к груди. — Он всегда любил тебя больше.

— Да это просто смешно, — говорю я на автомате, хотя, на деле, я тоже всегда так считала.

Поэтому я была потрясена, когда Дара его поцеловала, а он ответил на ее поцелуй. Даже если мы трое всегда гуляли вместе, он был моим лучшим другом, моим другом из разряда: «лекарство-от-скуки», «буду-щекотать-тебя-пока-ты-не-захлебнешься-колой», «болтаем-обо-всем-на-свете». Дара тоже была моим другом. Тогда я была центральным звеном нашей дружбы, той, на которой держалось все наше общение. Пока Дара не заняла это место.

Дара отводит взгляд и ничего не говорит. Я уверена, в своих мыслях она представляется себе трагичной Джульеттой, которая позирует для последнего посмертного фото.

— Слушай, мне жаль, что ты этим расстроена.

Я поднимаю свою сумку с пола.

— И я сожалею о том, что я, вероятно, не понимаю. Но я опаздываю.

Она по-прежнему молчит. Бесполезно сейчас ее спрашивать, пойдет ли она в школу, понятно, что нет. Хотела бы я, чтобы мама хоть наполовину вела себя так же строго по отношению к Даре, как ведет себя в своей школе, где некоторые старшеклассники, скорее всего, называют ее «эта упрямая стерва».

Я уже на полпути к двери, когда Дара снова начинает говорить.

— Просто не притворяйся, хорошо? Я терпеть не могу, когда ты так делаешь.

Когда я оборачиваюсь к ней, она смотрит на меня со странным выражением лица, будто знает очень смачный, очень секретный секрет.

— Притворяться в чём? — произношу я.

На секунду солнце заходит за тучу, и в комнате Дары становится темнее. Это как если бы кто-то закрыл окна, и сейчас, в полумраке, она выглядит словно незнакомка.

— Не притворяйся, что ты не рада. Я тебя знаю, — продолжает она. — Ты ведешь себя, словно ты вся такая хорошая. Но в глубине души, ты никудышная, как и все мы.

— До свидания, Дара, — говорю я, выходя в коридор.

Я так сильно хлопнула за собой дверью, что та чуть не слетела с петель. С удовлетворением я услышала как что-то внутри — рамка? Ее любимая чашка? — падает на пол с характерным звоном. Дара не единственная, кто умеет ломать вещи.

23 июля. Ники

ПОСЛЕ

— Знаешь, а он ведь все еще в рабочем состоянии.

Я только осознала, что пялилась на «Врата Ада» до тех пор, пока Элис не подкралась сзади. Я сделала шаг назад и чуть не наступила в малярный лоток.

Элис запястьем убрала волосы со лба. Ее лицо раскраснелось от жары, и глаза выглядели светло-карими, почти желтыми.

— «Врата», — сказала она, кивая в сторону длинного металлического шипа. — Аттракцион все еще в рабочем состоянии. Уилкокс делает осмотр каждое лето. Он решил снова запустить его. Думаю, он чувствует себя плохо со дня его закрытия, ведь это означает, будто во всем виноват он. То есть, в смерти девочки. Он хочет доказать, что аттракцион безопасен.

Она пожала плечами, почесывая свою татушку под левым ухом пальцем с застывшей голубой краской.

Так как нам сегодня не надо проверять аттракционы, весь персонал занимается уборкой всех доказательств вандализма прошлой ночи. Где-то незадолго до закрытия парка парочка идиотов разукрасили некоторые вывески баллончиками для граффити, изобразив на них известную часть мужского органа. Этим утром Уилкокс казался совершенно спокойным. Позже мне сказали, что такое случается в парке хотя бы один раз за все лето.

— Он каждый год ходатайствует в «Консультативное управление парков», — Элис садится на маленькую скамейку в форме пня.

Ее редко можно увидеть сидящей — она обычно все время в движении, всегда что-то показывает или выкрикивает указания, всегда навеселе. Ранее, этим же утром, я видела, как она взбирается на «Кобру» за детским рюкзаком, который каким-то необъяснимым образом застрял среди шестеренок и как паук качался между опорными конструкциями. Пока она взбиралась, внизу собралась небольшая компания сотрудников «ФанЛэнда», некоторые подбадривали ее, некоторые просили ее не лезть туда, другие же пришли разведать ситуацию для мистера Уилкокса и Донны. Я наблюдала за Паркером. Его взгляд был устремлен вверх, руки уперты в бедра, глаза сверкали, и я почувствовала…что? Точно уж не ревность. Ревность — сильное чувство, которое скручивает твой желудок и разъедает тебя изнутри. Скорее, я чувствовала пустоту, как бывает, когда ты долгое время очень голодна, но привыкаешь к этому. Он когда-нибудь испытывал такое же чувство по отношению к Даре? А может до сих пор испытывает? Не знаю. Единственное, в чём я уверена, — он был моим лучшим другом, а теперь даже не смотрит в мою сторону. А мой второй лучший друг даже не разговаривает со мною. Или это я не разговариваю с ней.

Вчера вечером, поддавшись давнему рвению, я пошла на чердак, чтобы просто проведать ее и увидела, что она повесила на дверь новую табличку. Сделана она была из плотной цветной бумаги салатового цвета и украшена сердечками и криво нарисованными бабочками. Табличка гласила: ДАЖЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НЕ ДУМАЙ!

— Очень по-взрослому! — крикнула я, обращаясь к закрытой двери, а в ответ услышала приглушенный смех.

— Отец той девочки, его фамилия Ковласки, кажется, как-то так, с окончанием на «-ски», он приходит сюда каждый год и настаивает на том, чтобы аттракцион оставался закрытым, — продолжает Элис. — Кажется, я понимаю его. Хотя, аттракцион очень веселый. По крайней мере, был таким. Когда его включают, на нем зажигаются маленькие огоньки, и он становится похож на что-то вроде Эйфелевой Башни.

Она замолкает. А потом вновь продолжает.

— Говорят, что по ночам она до сих пор кричит.

Несмотря на то, что сегодняшний день был скучен и уныл, а погода была безветренной и жаркой, мои волосы на затылке встали дыбом.

— Что ты имеешь в виду?

— Глупо, конечно, — улыбается Элис. — Просто так утверждают наши «старички», работающие в ночную смену. Ты еще не была в ночной смене?

Я качаю головой. Ночные работники, так же известные в «ФанЛэнде» как «могильщики», отвечают за ежедневное закрытие парка, сторожат ворота, чтобы никто не вломился в парк, выбрасывают мусор, опустошают жироуловители, смотрят за аттракционами, отправляя их на ночной сон. Я уже слышала страшные истории от других работников о переменах в парке после полуночи.

— На следующей неделе буду, — говорю я. — Ночью перед юбилейным праздником. — и днем рождением Дары.

— Везет, — говорит она.

— А как же та девчонка? — напоминаю я ей, мне стало очень любопытно.

Как ни странно, но для меня было облегчением разговаривать о девочке, умершей давным-давно, от которой остались лишь отголоски и воспоминания. Всё утро все то и делали, что разговаривали только о Мэдлин Сноу. Ее исчезновение вызвало всеобщий переполох. Ее лицо было на каждой газете, листовки с ее изображением, как грибы, множились в числе изо дня в день и висели где только можно.

Мама тоже не могла никак успокоиться. Этим утром я обнаружила ее перед телевизором. Она пялилась в экран, зажав в руках кружку кофе, который вообще не пила. А волосы у нее были уложены лишь наполовину.

— Первые 72 часа после исчезновений наиболее важны, — без конца повторяла она. Уверена, это она услышала из предыдущих новостей о Мэдлин. — Если ее все еще не нашли…

В верхнем углу экрана телевизора стояли цифровые часы, которые отсчитывали сколько времени прошло с исчезновения Мэдлин из автомобиля: 84 часа на тот момент, и эта цифра лишь росла.

Элис поднялась, разминая ноги, хотя она и сидела-то всего лишь минут пять.

— Да это просто очередная страшилка, — сказала она, — которую обычно рассказывают новичкам, чтобы до смерти их напугать. У каждого парка должен быть свой призрак. Это как бы закономерность такая. Я сотни раз закрывала здешние лавки и ни разу не слышала «её крики».

— А мистер Ковласки… — слова застревают у меня в горле, словно комок. — он не говорил, что ты напоминаешь ему его дочь?

— Ах, это, — машет она рукой. — Все думают, что он сошел с ума. Но это не так. Он просто одинок. А когда люди одиноки, они совершают безумные вещи. Понимаешь?

На какой-то момент ее взгляд будто пронзает меня и мне становится немного неловко. Такое чувство, будто ей известно что-то о Даре, о моих родителях, о том, как все у нас пошло наперекосяк.

Тут на тропинке, ведущей к нам, появляется Мод. Она идет, сгорбившись, словно полузащитник, готовившийся к броску.

— Меня прислал Уилкокс, — говорит она, подходя к нам и немного запыхавшись. Она выглядит недовольной, очевидно из-за того, что ее послали передать сообщение. — Кристал не пришла сегодня.

Элис мгновенно стала вся такая деловая.

— В каком смысле она не пришла?

Мод в ответ нахмурилась.

— В прямом. А представление начинается через 15 минут. Там уже, типа как, детей сорок собралось.

— Придется отменить, — говорит Элис.

— Ни в коем случае!

У Мод на футболке я замечаю значок с надписью «БУДЬ ВЕЖЛИВ ИЛИ ПРОВАЛИВАЙ». Это выглядит, во-первых, лицемерно, а во-вторых, явно не разрешено правилами дресс-кода «ФанЛэнда».

— Они уже заплатили. Ты прекрасно знаешь, что Донна не возвращает денег.

Элис откидывает голову назад и закрывает глаза, как она делает, когда обдумывает что-нибудь. У неё тонкая шея и резко выраженный кадык, как у парня. Но всё же в ней, несомненно, есть что-то привлекательное. Её мечта, как она однажды мне рассказала, управлять «ФанЛэндом» после мистера Уилкокса.

— Я хочу здесь состариться, — сказала она. — Я хочу умереть прямо на чёртовом колесе. На самом верху. Потому что так я быстрее достигну звёзд.

Не могу себе представить, как можно хотеть остаться в «ФанЛэнде» и не знаю, что она в этом находит: эти бесконечные толпы людей, переполненные мусорные мешки, липкая масса раздавленного картофеля фри и мороженного, размазанного по полу павильонов, туалеты, забитые тампонами и пластиковыми заколками. Но в последнее время я не могу представить чего хочу сама. Раньше я была уверена наверняка, — это колледж при Университете Массачусетс, затем двухгодичный перерыв после его окончания для занятия социальными науками или, возможно, изучения психологии. Но это было до сеансов с доктором Личми, Шэрил с покрашенными губной помадой зубами и аварии. И эти мечты, как и мои воспоминания, кажутся неосуществимыми, застрявшими в полнейшей темноте где-то вне досягаемости.

— Ты можешь сделать это.

Элис поворачивается ко мне. Это было настолько неожиданно, что мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что она говорит серьёзно.

— Что?

— Ты можешь это сделать, — повторяет она. — У тебя с Кристал один размер. Костюм тебе подойдёт.

Я в изумлении смотрю на неё.

— Нет, — говорю я. — Ни за что.

А она уже схватила меня за руку и ведёт к главному офису.

— Это займёт десять минут, — говорит она. — Тебе даже ничего не нужно говорить. Тебе просто нужно сидеть на горе и хлопать в ладоши под музыку. У тебя прекрасно получится.

Раз в день группа служащих «ФанЛэнда» делает музыкальное представление для маленьких детей в большом амфитеатре. Тони Роджерс выступает в роли поющего пирата, а Хизер Минкс, ростом 125 сантиметров в обуви на платформе, в огромном рябоватом костюме попугая, аккомпанирует ему различными своевременными воплями. Есть также русалка — Кристал, обычно втиснутая в блестящий хвост из пайеток и красивый нейлоновый топ с длинными рукавами с изображением чашечек бюстгалтера в виде морских раковин. И эта русалка должна хлопать и петь сольно.

Я не была на сцене со второго класса. И это была катастрофа. Во втором классе в нашей постановке «Маленький цыплёнок» я совершенно забыла свою реплику. Тогда в отчаянной попытке подсмотреть реплику из под крыльев костюма цыплёнка до того как закончится музыкальный номер, я врезалась в Гарольда Лиу, — всё закончилось его выбитым зубом.

Я попыталась освободить свою руку от захвата Элис, но она оказалась цепкой и сильной. Не удивительно, что сегодня утром она очистила аттракцион «Кобра» ровно за пять минут.

— Ты не можешь поручить Мод сделать это?

— Шутишь?! Да ни за что! Она всех детей распугает! Ну, давай же, сделай это ради меня! Ты и глазом не успеешь моргнуть, как все закончиться!

Она чуть ли не силой затолкала меня в главный офис, который сейчас пустовал. Обойдя картотечный шкаф, наклонилась, чтобы достать костюм русалки из угла, куда его кладут после каждого выступления, аккуратно сложив и поместив в полиэтиленовый пакет. Вытащив костюм из этого пакета, она встряхнула хвост и я почувствовала слабый запах плесени. Блестки хвоста поблескивали в тусклом свете, а я боролась с огромным желанием развернуться и убежать.

— Это обязательно? — спросила я, хоть и наверняка знала ответ, а она даже не стала утруждать себя им.

— Начало в пять, — сообщила она, одним плавным движением расстегивая замок, соединяющий хвост с поясом. — Поэтому рекомендую тебе начинать переодеваться.

Спустя семь минут я уже стояла с Роджерсом позади толстого покрова из глянцевых искусственных листьев, служащих в качестве импровизированного занавеса. Хизер уже была на сцене, выполняя свою часть представления — ходила с напыщенным видом и махала крыльями, позволяя детям дергать свои перья на хвосте.

Амфитеатр был переполнен: дети смеялись и хлопали в ладоши, прыгали в своих креслах, а их родители использовали это развлечение как повод заняться своими делами, набирая что-то в смартфонах, повторно нанося солнцезащитный крем, даже если дети извивались во все стороны, прокалывая коробки с соком маленькими соломинками.

Я наблюдала за белоснежно-белой собакой размером чуть больше крысы, — она облаяла Хизер, пытаясь на неё наброситься, когда та подходила ближе. Хозяйка собачонки, толстая женщина в бирюзовом и уже мокром от пота костюме, с трудом удерживала её на коленях.

Костюм русалки узкий, и в нём ужасно трудно маневрировать. Мне пришлось передвигаться утиной походкой по дорожке малюсенькими шаркающими шажками под пристальным взглядом различных посетителей парка. Кажется, меня сейчас стошнит.

— Когда изменится темп, это будет нам знаком, — сказал Роджерс, и в его дыхании я заметила запах пива. Он наклонился и обхватил рукой меня под колени. — Готова?

— Что ты делаешь?

Я попыталась быстро отскочить в сторону, но из-за костюма мне удалось лишь слегка подпрыгнуть. В один миг Роджерс взял меня на руки и понёс, как жених переносит невесту через порог.

— Русалки не ходят, — практически зарычал он, а затем застыл в широкой улыбке, обнажающей его дёсны, и мы вышли сквозь искусственную листву на сцену, как раз когда темп музыки сменился.

Здесь дети издают пронзительные визги, когда Роджерс наклоняется и опускает меня на большой плоский камень. На самом деле это окрашенный бетон, построенный для этой сцены с русалкой.

— Маши, — он снова рычит мне в ухо. А потом, выпрямившись, сияет улыбкой, обращаясь к толпе детей.

Мои щеки уже болят от улыбки, а в груди завязывается тугой узел страха. Я практически голая сверху, а внизу одета в чертов рыбий хвост перед сотней незнакомых людей.

Я поднимаю руку и быстро машу. И когда несколько детей машут в ответ, чувствую себя немного лучше. Снова машу руками, добавив экспериментальное покачивание парика — по моему мнению, худшей части костюма (массивный вонючий клубок светлых волос с приклеенными ракушками) — и девочка в переднем ряду наклоняется к своей маме и громко говорит, пытаясь перекричать музыку:

— Мамочка, ты видела красивую русалку?

Дара была бы в восторге.

Роджерс начинает исполнять свою песню и постепенно моя нервозность проходит. Всё, что мне нужно делать — просто сидеть и жестикулировать, двигать ногами так, чтобы хвост шлёпался об камень, хлопать в ладоши и покачиваться в такт музыке. Я даже подпеваю на припеве: «ФанЛэнд — это место, где исполняются мечты… Веселье, солнечный свет, а также новые друзья…».

Мы как раз дошли до последнего куплета, когда это произошло. Эта та часть песни, где звучит сводка правил «ФанЛэнда». Пират Пит только что пропел трель о запрете бегать и начал напоминать о вреде разбрасывания мусора. Когда дело дошло до строчки «Не будь лентяем, подними свою жевательную резинку!», Хизер с важным видом подошла к краю сцены, наклонилась и показала свой плоский, покрытый перьями зад толпе. Все взорвались от смеха. Собака в первом ряду залаяла так яростно и начала вырывается так сильно, что мне показалось, она вот-вот загорится. Внезапно, вырвавшись из рук хозяйки, собака прыгает на Хизер. Хизер кричит, пока собака рычит и целиться зубами в ее зад. К счастью, костюм плотный и собаке удается лишь набрать полную пасть перьев и клочков ткани. Хизер в панике кружится, пытаясь вырваться из собачьей хватки. Дети все визжат от смеха, очевидно, не осознав, что это не часть представления. Роджерс тем временем стоит с открытым ртом, совершенно потеряв такт музыки. Полная женщина пробивается к сцене и тут я поднимаюсь помочь, забыв, что на мне костюм русалки и что мои ноги буквально приклеены друг к другу. Естественно, при попытке сделать шаг вперед, я грохаюсь лицом вниз на землю, сбивая свои ладони об тротуар.

Амфитеатр взрывается новой волной смеха. Я едва разбираю чьи-то крики «Русалка! Русалка!», которые затем сливаются с ревом толпы. Перевернувшись на спину после двух неудачных попыток, мне удается подняться на ноги. Полная женщина все еще пытается отцепить свою собаку от задницы Хизер. Роджерс как может развлекает толпу. Я семеню до кулис настолько быстро, насколько позволяет костюм, совершенно наплевав на то, что русалки не умеют ходить, и что песня еще не закончилась. Скрывшись за листьями пальмы, я сразу же снимаю хвост. Кто-то протягивает руку, чтобы остановить меня.

— Эй, там, полегче! «ФанЛэнд» ограничивает своих сотрудников в одном падении лицом вниз в сутки.

Паркер.

— Очень смешно.

— Да ладно, не злись. Детям понравилось.

Не могу сказать, что он сильно старался не рассмеяться. Это первый раз, когда он смеётся надо мной, после того, как я прокололась с вечеринкой.

— Давай же. Я хочу помочь.

Я стою неподвижно, пока он берёт застёжку молнии и опускает её вниз по ногам, осторожно вытягивая ткань из металлических зубов. Его пальцы слегка касаются моих лодыжек, и внутри меня вспыхивает чувство, подобное трепету. Стоп. Стоп. Стоп. Он теперь принадлежит Даре.

— Спасибо.

Я скрещиваю руки на груди, ясно осознавая тот факт, что на мне до сих пор тонкая нейлоновая футболка, которая заставляет мою грудь походить на ракушки. Он выпрямляется, перебрасывая хвост русалки через плечо.

— Я не знал, что ты пытаешься заполучить место на сцене, — говорит он, все еще улыбаясь.

— На самом деле я подумываю сосредоточиться на профессиональном самоунижении, — отвечаю я.

— Хммм. Хорошая цель. У тебя для этого достаточно умений. Хотя я слышал, что это значительно труднее.

На его щеке появляется ямочка, та, что слева, самая заметная. Когда я была маленькой, лет пяти или шести, однажды он поспорил, что я не поцелую его туда, а я поцеловала.

— Ну да.

Я пожимаю плечами и смотрю в сторону, чтобы не смотреть на его ямочку, которая напоминает мне о других вещах и временах, о которых мне лучше забыть.

— У меня природный талант.

— Похоже на то. — Он делает шаг ближе, слегка подталкивая меня локтем. — Пойдём. Давай я отвезу тебя домой.

Я чуть не отвечаю ему отказом, — сейчас всё по-другому и кроме того, нет смысла притворяться. Прошли те дни, когда я сидела, сложив босые ноги на приборную панель его автомобиля, а Паркер притворялся, что злится из-за отпечатков пальцев ног на лобовом стекле, в то время как Дара, свернувшись калачиком на заднем сидении, жаловалась, что у неё никогда не было дробовика. Прошли те дни выискивания всякой странной хрени на прилавках 7-11 и заправках, распития одного напитка на троих, или просто катания на машине без причины и места назначения, с опущенными стёклами, чтобы слышать шум океана где-то в стороне и стрекот сверчков в ночи. Пути назад нет. Все это знают.

Но внезапно Паркер перекидывает свою руку на моё плечо, от него исходит лёгкий запах смеси мягкого хлопка и груши.

— Знаешь что? Я даже разрешу тебе положить ноги на приборку. Даже если они воняют рыбой.

— Они не воняют, — говорю я, отойдя от него, но не могу сдержаться и смеюсь.

— Ну что скажешь? — говорит он, потирая нос, а затем убирает волосы за ухо, что является признаком того, что он чего-то на самом деле хочет. — В память о прошлом?

И в эту секунду я верю, действительно верю, что возможно мы можем вернуться назад.

— Хорошо, — отвечаю я. — В память о прошлом. Но…, — я поднимаю палец вверх. — Но тебе лучше даже не заикаться о той тупой видеоигре, в которую ты всегда играешь. Я уже получила свою порцию страданий на сегодня, большое спасибо.

Паркер притворяется обиженным.

— «Древняя цивилизация» не просто игра, — говорит он. — Это…

— Стиль жизни, — заканчиваю я за него. — Я знаю. Ты говорил мне миллион раз.

— Ты знаешь, — говорит он, пока мы идем в сторону парковки, — что у меня ушло два года игры, чтобы построить мою первую арену?

— Я надеюсь, это не то, о чем ты говоришь на первом свидании.

— Вообще-то на третьем. Не хочу показаться навязчивым.

Именно тогда, идя рядом с Паркером с этим тупым костюмом русалки, покачивающимся между нами и отбрасывающим блики нам в глаза, план на день рождения Дары начинает приобретать форму.

14 февраля. Запись в дневнике Дары

Паркер бросил меня сегодня. Снова. Счастливого Дня Святого Валентина, мать его.

Странно, но все время, пока он говорил, я смотрела на ожог на его плече и думала о том, как в девятом классе мы держали зажигалку пока она не раскалилась, а затем сделали одинаковые отметки на коже, поклявшись, что всегда будем лучшими друзьями. Все мы. Все трое. Но Ники не стала этого делать, даже после того, как мы буквально умоляли её, даже после того, как она выпила пару глотков чистого ликера «Южный комфорт» и её чуть не стошнило. Думаю, именно поэтому люди считают её более разумной.

Он назвал это ошибкой. Ошибкой. Словно написал неверный ответ в тесте по математике. Словно повернул налево вместо права.

«Я даже не нравлюсь тебе по-настоящему», — еще одна вещь, которую он сказал. И ещё: «Мы дружили раньше. Почему бы нам не остаться друзьями?»

В самом деле, Паркер! У тебя 2300 баллов за тест по определению академических способностей. Так подумай над этим!

Мы говорили почти два часа. Или я должна сказать: он говорил. Я не помню даже половины того, что он сказал. Тот ожог продолжал отвлекать меня, маленький шрам в виде полумесяца, как улыбка. И я продолжала думать о боли, когда зажигалка впервые прикоснулась к моей коже, такая горячая, что казалась поначалу ледяной. Странно, как можно ошибиться в двух таких разных ощущениях. Холодное и горячее. Боль и любовь.

Но, полагаю, в этом-то весь смысл, не так ли? Может, именно поэтому я продолжаю думать о том случае с зажигалкой. А вот и то, о чем вам не расскажут: 90 % времени, когда вы влюблены, кто-то всегда обжигается.

23 июля. Дара

Когда я возвращаюсь домой после очередного дня абсолютного безделья, убивания времени катанием на велосипеде и пролистыванием журналов в «CVS», а также прикарманиванием редкого блеска для губ, я удивлена увидеть Ариану на крыльце с пластиковым пакетом под мышкой. Она оборачивается, когда я въезжаю на газон.

— О, — произносит она, как будто не ожидала меня увидеть. — Привет.

Сейчас начало девятого, мама должна быть дома. Но свет виден только в окне спальни Ники. Может, мама на кухне, сидит босиком, задвинув рабочие туфли под стол, ест суп прямо из консервной банки, освещаемая голубым светом от экрана телевизора. Она охвачена поиском Мэдлин Сноу. Впрочем половина штата охвачена им, хоть новости все те же: ничего. Прошло четыре дня.

Я снова вспоминаю то, что мне сказала Сара Сноу вчера: ложь — самая трудная часть. Что она имела в виду?

Я не спеша кладу велосипед на лужайку, не донеся его до стойки и заставляя Ариану томится в ожидании, пока я дойду до крыльца. Даже не припомню, когда она последний раз здесь появлялась. Ариана выглядит незнакомкой, несмотря на то, что на ней сейчас вся та же ее обычная одежда — черные кроссовки на платформе, потертые обрезанные шорты, настолько короткие, что карманы торчат снизу, как конверты, винтажная застиранная футболка. Ее волосы, намазанные гелем, висят как сосульки, словно она ненадолго засунула голову в банку от «Cool Whip»[13].

— Что ты здесь делаешь? — Ариана вздрагивает. Мои слова звучат скорее как обвинение, а не как вопрос.

— Нуууу, — она подносит палец к нижней губе, эхо её старой привычки: Ариана сосала большой палец до третьего класса. — Увидев тебя на вечеринке, я кое-что вспомнила. У меня для тебя куча всего.

Она пихает мне в руки пластиковый пакет, выглядя при этом смущённой, как будто в нём порно или чья-то отрезанная голова.

— Половина из этого кажется мусором, даже не знаю. Но может быть тебе понравится что-нибудь.

Внутри пакета куча разных вещей: клочки бумаг для заметок, подставки под коктейли и картонные подставки все в надписях, блестящие розовые стринги, наполовину пустой блеск для губ, туфли на ремешках, которые, кажется, порваны, почти пустая бутылка спрея для тела «Berry Crème». Мне потребовалась минута, чтобы осознать, что всё в этом пакете принадлежит мне, вещи, которые я, должно быть, оставляла дома у Арианы за многие годы, вещи, которые должно быть закатились под передние сиденья её автомобиля.

Внезапно, стоя на крыльце перед тёмным домом с тонким пластиковым пакетом из продуктового магазина битком набитым моими вещами, я понимаю, что вот-вот заплачу. Ариана ждёт, что я что-нибудь скажу, но я не могу говорить. Если начну, то меня прорвёт.

— Хорошо. Она обнимает себя, пожимая плечами. — Ну… мы же ещё увидимся?

«Нет», — хочу сказать я, — «Нет». Но наблюдаю за ней, пересекающей лужайку, и когда она уже находится на пол пути к красно-коричневой «Тойоте», унаследованной от сводного брата, которая всегда пахнет ею, ароматизированными сигаретами и кокосовым шампунем, чувствую, как моё горло сдавливает огромный кулак, и два слова выскакивают прежде, чем я успеваю пожалеть об этом.

— Что случилось?

Арина застывает, одна её рука в сумке, в которой она искала ключи. На этот раз она не оборачивается.

— Что случилось? — снова спрашиваю я, на этот раз громче. — Почему ты не звонила? Почему ты не приходила узнать, всё ли со мной в порядке?

Она поворачивается. Даже не знаю, чего я ожидала — может быть, сожаления? — но я совершенно не готова к тому, что вижу: её лицо как застывшая форма. К ужасу, тот факт, что она вот-вот заплачет, заставляет меня почувствовать себя немножечко лучше.

— Я не знала, что сказать. Я не знала, что я могла сказать. Я чувствовала…, — она прерывается и плачет, взахлёб, даже не пытаясь скрыть этого.

У меня некий шок. Я не видела плачущую Ариану с пятого класса, когда мы подговорили Ники помочь нам проколоть уши, а Ники так нервничала, что её рука соскользнула и воткнула английскую булавку прямо в шею Арианы.

— Извини. Я виновата. Я была ужасной подругой. Может быть… может, было бы лучше…

Вся моя злость сменилась жалостью.

— Перестань, — говорю я. — Перестань. Ты была прекрасной подругой. Давай же, — говорю я, когда она перестаёт плакать. — Всё в порядке.

Даже не заметив, я уже подошла к ней. Когда я её обняла, то почувствовала её выступающие рёбра. Она такая худая, что кажется ненастоящей. Я думаю о птицах, скелетах и побеге.

— Извини, — говорит она снова и отступает, потирая рукой нос. Ариана выглядит уставшей, как будто не спала несколько дней. — Я только что все по глупости испортила.

— Добро пожаловать в клуб, — говорю я, что наконец-то заставляет её засмеяться. Похоже, что резкий, низкогортанный смех Арианы достался ей в наследство от дедушки-дальнобойщика, проехавшего всю страну и курильщика, выкуривающего всю свою жизнь по две пачки сигарет в день.

Фары, ненадолго ослепляя нас из-за поворота, говорят о приближающемся автомобиле. Только тогда я понимаю, какая тишина на улице. Обычно, даже в сумерки, дети носятся по дворам, кричат, играя с мячом, гоняются друг за другом по лесу. Но в тот момент, когда Шерил вытаскивает голову из окна пассажирского сиденья и вопит: «Юуухууу!», я вспоминаю, что мы с папой договорились поужинать сегодня.

Ариана сжимает моё запястье.

— Пойдём гулять, окей? Погуляем, только ты и я. Можем пойти поплавать в «Дринке» или ещё что-то придумаем.

Я состроила гримасу.

— С меня пока хватит «Дринка».

Ариана становится такой огорчённой, что я быстро добавляю.

— Конечно. Что-нибудь придумаем.

Даже произнеся это вслух, всё же я знаю, что этого не будет. Мы никогда не строили планов. Тусоваться с Арианой было частью моего ритма, так же обыденно, как лечь спать. Как будто авария разрезала мою жизнь. Сейчас всё делится на ДО и ПОСЛЕ.

Сигналит папа. Он ещё не выключил фары, и кажется, что мы на экране кино. Ариана поворачивается к машине, поднимает руку к глазам, но не движется. Мои родители всегда любили Ариану, но с тех пор как она сбрила половину волос на первом курсе старшей школы и начала жульничать с мастерами тату, чтобы бесплатно сделать татуировку, они стали испытывать к ней неприязнь. «Какой стыд!», — любит говорить мама. — «Она была такой милой девушкой!»

Сейчас моя очередь извиняться.

— Извини, — говорю я. — Очевидно, папа решил забрать меня на ужин.

Ариана закатывает глаза. Я рада, что она перестала плакать, сейчас она больше похожа на ту, какой была раньше.

— Я понимаю, поверь.

Родители Арианы развелись, когда ей было 5 лет, и с тех пор у нее было отчимов и «дядей» больше, чем я могла вспомнить.

— Не забудь, что я обещала о встрече, ладно? Позвони мне в любое время. Я серьезно.

Она так старалась, что я заставила себя улыбнуться.

— Конечно.

Она поворачивается и идет обратно к своему автомобилю, немного морщась, от света фар автомобиля моего отца. У меня появилось отчаянное желание побежать за ней, скользнуть на переднее сидение её машины и попросить нажать на педаль газа, нырнув в темноту, оставляя папу и Шерил и эту кучу сонных домов и пустых газонов позади.

— Ари! — зову я.

Когда она смотрит, я поднимаю пакет.

— Спасибо.

— Без проблем, — она улыбается, хотя по-прежнему выглядит грустной. — Мне всегда нравилось, когда ты называла меня «Ари».

Затем она уехала.

Марджи Никольс

Неужели полиция, наконец, добилась какого-то продвижения в деле Мэдлин Сноу? Источники, близкие к данным о расследовании сообщили репортеру, что мужчина по имени Николас Сандерсон, сорока трёх лет, бухгалтер, имеющий дом в престижном районе на берегу Бухты Герон, представляет некий «интерес» для расследования.

Что же все это значит? Фрэнк Эрнандес, стоящий во главе поисков Мэдлин Сноу, прокомментировал эту ситуацию:

— Мы ищем возможную связь между Сандерсоном и семьей Сноу. Вот и все. Больше ничего сказать не могу.

Больше ничего не может сказать? Неужели? Немного покопавшись в этом деле, я сумела разузнать, что Николас Сандерсон и его жена отдыхают в 70 километрах от места проживания Сноу. Они посещают разные церкви. Мистер или миссис Сноу так же ни разу не пользовались бухгалтерскими услугами Сандерсона. У Николаса Сандерсона нет детей, как и нет никакой связи со Спрингфилдом, где живут Сноу.

Так в чем же заключается их связь? Напишите свое мнение в комментарий.

Это ни о чем не говорит. Сандерсон мог встретить Мэдлин где угодно — во время отдыха на пляже, шопинга в Уолмарте, выбирайте. Возможно, он познакомился с ней в сети. У сестры Мэдлин ведь есть машина, да?

комментарий от: bettyb00p в 10:37.

Почему вы считаете, что здесь есть связь? Копы просто хватаются за соломинку, ИМХО.

комментарий от: carolinekinney в 11:15.

Этот парень — монстр!!! Хотел взять с меня 3 тыс., только за одни налоги! Мошенник!

комментарий от: alanovid в 14:36.

bettyb00p права. В наше время во всем виновата сеть. Мэдлин сидит в Фэйсбуке?

комментарий от: runner88 в 15:45.

Ее там нет. Я проверила.

комментарий от: carolinekinney в 15:57.

Даже если и так, эти извращенцы всегда находят какой-то способ.

комментарий от: bettyb00p в 16:02.

Посмотреть остальные 107 комментариев

23 июля. Дара, время 20:30

До моего четырнадцатилетия родители водили нас с Ники в пиццерию «У Сержио» каждые пару недель. «У Сержио» расположен между стоматологией и детским обувным магазином, который, казалось бы, никто никогда не посещал. Вообще-то, Сержио никакого и в помине не было, а владельца и вовсе звали Стив. Да и к Италии Стив ближе всего подобрался, когда два года жил с соседями-итальянцами в Куинсе, округе Нью-Йорк.

Чеснок у них был консервированным, сыр «Пармезан» находился в герметичном контейнере в измельченном виде, что позволяло хранить его в кладовой годами, даже в случае ядерной катастрофы. Скатерти были бумажными, и к каждому столовому набору полагался цветной мелок.

Зато фрикадельки здесь пышные и большие, как мячики для софтбола, а пицца всегда нарезана внушительными кусками, слоистая, а паста зити сдобренна расплавленным сыром, хрустящим и поджаренным по краям, как я люблю. Мне здесь нравится. «У Сержио» — наше место. Даже после того, как мама и папа начали избегать общего времяпровождения, ссылаясь на позднюю работу, или на то, что простудились, или еще что-нибудь, мы с Ники ходили вместе. За $12.95 мы покупали две колы и большую пиццу и просили еще салат-бар вдобавок.

В «Иль Соди», ресторане, который выбрала Шерил, льняные скатерти и букеты свежих цветов по центру находились на каждом столике. Деревянные полы отполированы и так скользят, что даже поход в уборную заставляет меня нервничать. Официанты снуют между столиков, измельчают перец в перцемолке и натирают тонкие ломтики сыра на пасту, порции которой так малы, что кажутся ненастоящими. Все выглядят возбужденными и задерганными, как впрочем все богатые, напоминая гигантские куски ирисок, готовых принять нужную форму. Шерил живет в Эргремонте, рядом с Мэйн Хайтс, в доме, который унаследовала от последнего мужа, умершего от неожиданного сердечного приступа за день до пятидесятилетия.

Я слышала эту историю раньше, но почему-то Шерил снова нуждается в том, чтобы поведать мне ее, как будто ждет моего сочувствия: телефонный звонок из больницы, ее стремительный приезд к его постели, сожаления о том, что у неё не было возможности сказать ему так много. В это время отец сидит рядом и вертит в руках запотевший стакан виски со льдом. Я не знаю, когда он начал выпивать. Он никогда не пил больше одной или двух бутылок пива во время барбекю; и всегда говорил, что алкоголь для тех, кто не умеет веселиться.

— Конечно, это было просто губительно для Эйвери и Джоша.

Джош — восемнадцатилетний сын Шерил. Он поступил в Университет Дьюка, и она находит хитроумные способы вовлечь это практически в каждый разговор. Однажды я его видела, на ужине-знакомстве с новой «семьей» в марте, — клянусь, он просидел весь ужин, пялясь на мои сиськи. Эйвери пятнадцать, в ней примерно столько же веселья, как в лейкопластыре, и она также прилипчива.

— Честно говоря, хотя мы потеряли Роберта пять лет назад, я не думаю, что мы когда-нибудь закончим горевать. Надо дать себе время.

Я бросаю взгляд на отца: считает ли он это подходящим разговором для праздничного ужина? Но он старательно избегает моего взгляда, уткнувшись в телефон под столом. Несмотря на то, что этот ужин был его идеей — он хотел несколько «драгоценных минут» со мной, чтобы убедиться, что «всё в порядке», именно поэтому, думаю, он не пригласил Ники, он не проронил ни слова, с тех пор как я села.

Шерил в то время щебетала дальше.

— Мне бы хотелось, чтобы ты поговорила с Эйвери. Возможно, мы могли бы устроить день для девочек. Я отведу вас в СПА. Как тебе такая идея?

Я бы предпочла провести день, втыкая иголки под ногти, но в этот самый момент отцовский взгляд встречается с моим, предупреждая и одновременно приказывая. Поэтому приходится улыбнуться и хмыкнуть в ответ.

— Я это обожаю. И Эйвери понравится.

Три вещи о Шерил: она любит все, что связано с «девчачьей болтовней», «процедурами спа» и «совиньон блан». Она откидывается назад на стуле, когда появляются официанты и ставят перед нами одинаковые тарелки, с чем-то, похожим на ростки фасоли.

— Немного зелени, — уточняет Шерил, когда видит мое лицо, она настояла, чтобы сделать заказ самой. — С кервелем и свежим шнитт-луком. Давай, уплетай.

Уплетай — неправильное выражение. Я прикончила тарелку этого кроличьего корма на раз-два, и не смогла удержаться от воспоминания «ешь-сколько-влезет» в салат-баре «У Сержио»: фосфорно-светящиеся ломтики сыра чеддер, гордые лотки салата айсберг, индивидуальные коробочки магазинных сухариков, маринованные зеленые бобы и даже свекла, которая по нашему с Ники мнению, напоминала на вид разрытую могилу.

Интересно, где сегодня ужинает Ники.

— Так как проходит лето? — спросила Шерил, когда тарелки опустели. — Я слышала, ты работаешь в «ФанЛэнд».

Я бросаю еще один взгляд на папу. Шерил даже не может отличить Ники и меня. Боже мой, а нас ведь всего двое! Я ведь не спрашиваю, нравится ли Эйвери учиться в Университете Дьюка. Но, спустя миг, папа вновь возвращается к своему телефону.

— Все отлично, — отвечаю я.

Нет никакого смысла откровенничать с Шерил о том, что мы с Ники избегаем друг друга, что мои мысли гнетут меня, что мама летает в облаках, и не отрывается от телевизора.

— Только послушайте, — неожиданно подает голос папа. — Полиция сообщила, что мужчина, Николас Сандерсон, сорока трех лет, бухгалтер, имеющий дом в престижном районе на берегу Бухты Герон представляет…

— Ох, Кевин, — вздыхает Шерил. — Не здесь и не сейчас. Можешь хоть раз обойтись без своего телефона?

— …некий «интерес» для расследования, — папа поднимает глаза, моргая, будто только-только проснулся ото сна. — Интересно, и что все это значит?

— Уверенна, в «Блоттере» непременно напишут об этом, — отвечает Шерил, краем глаза посмотрев на свои идеально ухоженные ногти с французским маникюром. — Он просто помешан на всем этом, — сообщает она мне.

— Да, и мама тоже, — не знаю почему, но мне доставляет удовольствие говорить о маме при Шерил. — Она словно не может говорить о чем-либо другом.

Шерил качает головой. А я поворачиваюсь к папе, меня внезапно осенило одной идеей.

Я до сих думала о словах Сары Сноу: «Ты кого-то мне напоминаешь».

— Сноу когда-нибудь жили в Сомервилле?

Он хмурит брови и возвращается к своему телефону.

— Даже не знаю.

Значит, это — тупик. Шерил, которая обычно не может сидеть молча больше пяти секунд, вдруг подпрыгивает:

— Это ужасно. Просто ужасно. Мой друг Льюис теперь не пустит своих близняшек никуда одних. Лишняя осторожность не помешает…,- тут она понижает свой голос, — … если у нас тут маньяк гуляет по улицам.

— Мне очень жаль ее родителей, — говорит папа. — Жить одной надеждой… в неведении…

— Думаешь, было бы лучше знать? — Спрашиваю я.

Папа вновь устремляет свой взор на меня. Глаза у него красные, налитые кровью, интересно, пьян ли он уже? Он не отвечает на мой вопрос.

— Давайте сменим тему, хорошо? — Говорит Шерил в тот самый миг, когда появляется официант, на этот раз он несет порции спагетти размером с наперсток, выложенные на огромных тарелках. Шерил хлопает в ладоши, и большой рубин сверкает на одном из ее пальцев.

— Ммм, выглядит очень аппетитно. Спагетти со стеблями чеснока и свежей черемшой! Я просто обожаю черемшу! А вы?

После ужина папа сначала отвозит Шерил, — верный знак того, что он хочет поговорить со мной, что весьма забавно, учитывая его абсолютную молчаливость во время ужина, а еще потому, что я на девяносто процентов уверена, что он, подбросив меня домой, тут же обратно поедет в «Эгремонт». Мне вдруг безумно хочется его спросить: «Интересно, каково это, спать в постели покойного мужа Шерил?».

Пока мы едем, его туловище слегка наклонено вперед, а костяшки его пальцев так сильно сжимают руль, что побелели. И я задаюсь вопросом, это от того что он выпил, или потому, что ему не хочется смотреть в мою сторону?

Однако он не произносит ни слова, пока мы не подъезжаем к моему дому. Дома, как обычно, горит свет в нескольких комнатах: в спальне Ники и в ванне на верхнем этаже. Папа останавливается на парковке и, откашлявшись, произносит:

— Как дела у мамы?

Неожиданно. Вовсе не этого вопроса я от него ждала.

— Отлично, — отвечаю я, и это не совсем ложь, по крайней мере, теперь она ходит на работу вовремя… Почти всегда…

— Это хорошо. Я волнуюсь за нее. И за тебя, — он все еще мертвой хваткой держится за руль, будто может улететь в открытый космос, если разожмет пальцы, и вновь кашляет, — Мы должны обсудить двадцать девятое число.

Весьма типично для него упоминать о моем дне рождения, называя число, словно речь идет о записи к стоматологу. Папа — секретарь в суде, что означает, что он изучает страхование и риски. Иногда он смотрит на меня, словно я неудачная инвестиция, которую ему пришлось вернуть.

— Что именно обсудить? — спрашиваю я.

Если он собирается делать вид, что это какие-то пустяки, то и я последую его примеру.

Он весело смотрит на меня и произносит:

— Твоя мама и я… — он замялся.

— В общем, мы планировали собраться все вместе. Можем сходить поужинать в «У Сержио».

Не помню, когда папа и мама вместе находились в одной комнате в последний раз. Кажется, это было в течение нескольких дней после аварии, и то, они сидели на противоположных сторонах крошечной больничной палаты.

— Мы будем в четвером?

— Ну, у Шерил работа, — отвечает он, извиняясь, словно будь она не на работе, я бы пригласила ее.

Наконец он разжимает мертвую хватку с руля и поворачивается ко мне:

— Как думаешь? Это хорошая идея? Мы хотели как-то отметить этот день.

Мне хочется сказать: «Черта с два!», но папа, на самом деле, вовсе не ждет моего одобрения. Он трет глаза под очками.

— Господи, семнадцать лет. Я помню, когда… Помню, когда вы обе были младенцами, такими крошечными, что я до ужаса боялся держать вас на руках… Мне всегда казалось, что я раздавлю вас или сломаю вам что-нибудь…

Голос папы звучит хрипло. Должно быть, он более пьян, чем мне показалось.

— Звучит отлично, пап, — быстро отвечаю я. — Думаю, «У Сержио» прекрасно подойдет для этого.

К счастью, он берет себя в руки.

— Правда?

— Конечно. Это будет… особенным днем, — произношу я, целую его в щеку и отстраняюсь прежде, чем он успеет сжать меня в крепких объятиях. — Езжай домой осторожно, ладно? Машины полиции повсюду.

Странно давать наставления одному из родителей. Это смело можно добавить к списку двух тысяч других вещей, пошедших наперекосяк из-за развода, а может из-за аварии, а может, из-за всего вместе.

— Ах да, — папа вновь сжимает руль, встряхнув головой, словно устыдившись своего минутного порыва. — В розыск объявлена Мэдлин Сноу.

— Мэдлин Сноу, — повторяю я и выпрыгиваю из машины.

Я смотрю, как папа разворачивается, машу его едва различимому силуэту в окне, когда он проезжает мимо и тоже машет мне рукой. Смотрю до тех пор, пока его задние фары не превращаются в крошечные яркие красные точки, как огоньки от зажженной сигареты. Улица вновь становится тихой и спокойной, разве что кое-где слышен стрекот сверчков.

Я думаю о Мэдлин Сноу, потерявшейся где-то во мраке, в то время как пол штата ищет ее. И меня осиняет идея.

28 июля. Ники

Оказалось, что моё выступление в роли русалки было не таким уж неудачным, — детям показалось это настолько забавным, что мистер Уилкокс решил поставить комедию, и я стала неотъемлемой частью представления. Так как мы не могли рассчитывать на то, что настоящая собака будет каждый раз вгрызаться в перья на хвосте Хизер, Уилкокс потратился на большую куклу щенка с развевающимися ушами. Поэтому Хизер одновременно стала играть две роли: прыгать в своем костюме с куклой щенка на правой руке до кульминационного момента, когда собака хватает её за пятую точку.

К сожалению, я застряла в роли русалки на ближайшее будущее. Никто другой не смог бы влезть в костюм с хвостом, а Кристалл, как оказалось, не вернется к работе. Ходят слухи, что ее арестовали за что-то действительно плохое; Мод утверждает, что в той истории замешана полиция.

— Родители её поймали за позированием для какого-то порно сайта, — поведала Мод, жестикулируя с ломтиком жареной картошки в руках. — Ей платили за то, что она выкладывала свои обнаженные фото в сеть.

— Да ладно. — Дуглас, тощий и остроносый, как хищная птица, качает головой. — У неё даже сисек нет.

— И что? Некоторым парням это нравится.

— Я слышала, что она встречалась с каким-то стариком, — добавила Ида. — Её родители пришли в ужас, когда узнали об этом. Сейчас она под домашним арестом.

— Она всегда кичилась своими деньгами, — задумчиво сказала Элис. — И у неё реально всегда были хорошие вещи. Помните те часы, усыпанные маленькими бриллиантами?

— Это был сайт, — настаивает Мод. — У подружки моего кузена брат — полицейский. Там сотни таких девушек. Старшеклассниц.

— Разве Доновану арестовали не за это же? — Спросила Дуглас.

— За позирование? — Выдала Ида.

— За доступ, — Дуглас закатил глаза. — Мечта извращенца.

— Точно. — Мод забросила в рот картошку фри, потом окунула палец в густую кучку кетчупа на тарелке, — так она всегда ела картофель фри, поочередно: вначале картошку, потом кетчуп.

— Я не верю во все это, — проговорила Элис, и Мод с жалостью посмотрела на неё.

— Можешь не верить, — парировала она. — Очень скоро все докажут. Вот увидишь.

Хуже всего было то, что костюм русалки нуждался в специальной чистке, которую нельзя было делать чаще одного раза в неделю. Уже после трёх дней носки он начинал ужасно вонять, и я старалась держаться от Паркера как можно дальше. Спустя несколько выступлений я поняла, что совсем не против находиться на сцене. Роджер показал мне, как смягчать падение, — он был драматическим актером в колледже, о чем сообщил мне без намека на иронию и смущение, — и после очередного представления небольшая кучка детей протягивает мне ладошки с просьбой дать автограф. Я пишу: «Сохраняйте спокойствие! С любовью, русалка Мелинда». Без понятия, откуда взялась «Мелинда», но звучит это хорошо. Перевоплощение в Мелинду спасает меня от уборки в «Бассейне для писанья» или от оттирания блевотины с «Крутящегося Дервиша».

Я медленно осваиваюсь в «ФанЛэнд»: больше не теряюсь в парке, знаю короткие пути, — если повернуть за Кораблем-Призраком, то выходишь к бассейну с волнами, а прогулка в темноте по туннелю сэкономит пять минут временина пути от «Лагуны» к «Сухим землям». Также я узнала другие секреты: Роджер пьет на работе, Ширли всякий раз не может закрыть свой павильон как надо, так как не справляется с неисправным замком на задней двери, и, в результате, некоторые из старших работников таскают время от времени пиво из холодильников, пользуясь этим. Харлан и Ева сваливают свою работу на летних сотрудников и используют насосную как собственную спальню.

С каждый днем мы все тщательнее готовимся к вечеринке по случаю Дня основания парка: надуваем горы шаров и пытаемся сложить их в кучи на любой пригодной поверхности; чистим и покрываем лаком игровые автоматы; развешиваем баннеры с рекламой мероприятия и специальными акциями; проводим по-военному строгие маневры, чтобы уберечь от истребления енотами (источник наибольшего беспокойства мистера Уилкокса) корн-догов и сахарной кукурузы, которыми забиты все павильоны. Мистер Уилкокс становится все более взволнованным, словно он принимает все больше и больше кофеиновых таблеток. Наконец, за день до вечеринки, он почти вибрирует от энтузиазма, даже не может больше говорить целыми предложениями, а только повторяет случайные фразы, типа: «Двадцать тысяч человек! Семьдесят пять лет! Старейший независимый парк в штате! Детям до шести лет сахарная вата бесплатно!». И этот энтузиазм заразителен. Весь парк гудит вместе с ним; звук воспринимается, хоть и не слышен; предвкушение, как в момент, когда сразу все сверчки начинают петь в ночи. Даже постоянно угрюмое выражение лица Мод стало нормальным.

Четверо из нас назначены могильщиками в ночь перед вечеринкой: Гэри, парень с кислым лицом, работающий в одном из киосков при трех сменившихся управляющих «ФанЛэнд», — этот факт он громко повторял каждый раз, когда мистер Уилкокс оказывался рядом; Кэролайн, аспирантка, которая провела четыре лета в парке и которая пишет работу о роли спектаклей в истории американских развлечений; я и Паркер. Наше с ним общение снова наладилось: обедаем вместе, и перерыв тоже проводим друг с другом. За эти шесть недель Паркер стал для «ФанЛэнд» неисчерпаемым источником идей по дизайну и проектированию парка.

— Ты это всё по ночам изучаешь, когда приходишь домой? — Спрашиваю я его однажды после того, как он идет и рассуждает о разнице между потенциальной и кинетической энергией и её применении к водным горкам.

— Конечно, нет. Не будь смешной, — сказал он. — Я слишком занят, играя в «Древние Цивилизации», и каждый знает, что лучшее время для учебы — первая половина утра.

Когда становится нестерпимо жарко, мы снимаем нашу обувь и засовываем ноги в бассейн с волнами, обливаем волосы холодной водой позади насосной, становясь насквозь мокрыми и счастливыми. Он познакомил меня с «классическим обедом Паркера» — пиццей, залитой соусом, который мы обычно подаем к кукурузным чипсам.

— Ты отвратителен, — говорю я, наблюдая, как он мастерски запихивает большой кусок себе в рот.

— Я кулинарный эксперт, — отвечает он, ухмыляясь так, чтобы я могла видеть пережеванную еду у него во рту. — Многие нас не понимают.

Закрытие парка — самая тяжелая работа. Как только ворота закрываются за семьей последних посетителей, некоторые работники спешат скинуть свои футболки и улизнуть через боковой выход — будто бы длинная змея, сбросившая красную кожу, — до того, как их смогут позвать помогать закрывать парк. Закрытие заключается в освобождении всех ста четырех мусорных баков и замены в них мешков; двойную проверку каждой душевой кабины, чтобы убедиться, что никакой перепуганный ребенок не отбился от своих измотанных родителей. Предстояло вымести мусор в каждом павильоне; проверить, чтобы все входы-выходы были заперты. А ещё исследовать бассейны на предмет плавающего мусора; увеличить уровень хлорки, так как вода за день была разбавлена детской мочой и смывшимся солнцезащитным кремом; закрыть телеги с едой, чтобы уберечь её от нашествия енотов и убедиться, что никакого мусора не осталось, который может привлечь животных.

Гэри раздает нам инструкции, словно генерал, отдающий приказы армии перед боем. Мне сегодня досталась уборка мусора в «Зоне Б» — территории от павильона «Затопленный корабль» и за аттракционом «Врата Ада».

— Удачи, — шепчет Паркер, подойдя так близко, что я чувствую его дыхание на своей шее, пока Гэри раздает пластиковые перчатки и промышленные мусорные мешки, размером и весом напоминающие парус. — Помни, дыши ртом.

Он не шутил, — мусор в парке представлял из себя отвратительную мешанину из полусгнившей еды, детских подгузников и еще чего хуже. Это был тяжёлый труд и уже через час мои руки болели от усилий, что я прилагала, чтобы дотащить полные мусорные мешки на парковку, где Гэри грузил их в контейнеры. Парк выглядел волшебно в электрическом свете прожекторов. Дорожки казались светлыми полосками среди темноты, и едва мерцали в лунном свете, почти иллюзорные, словно феи, что могут в любой момент исчезнуть. Периодически издалека до меня доносились голоса Кэролайн и Паркера, которые переговаривались между собой, а так, не считая гудящего ветра в кронах деревьев, стояла тишина.

Я двигалась в тени «Врат Ада», когда услышала это, — тихое жужжание и распевный шепот, и замерла. «Врата Ада» возвышались передо мной, — сталь и тень, словно башня из серебряной паутины. Я вспомнила, о чём говорила Мод: «Говорят, она все еще плачет по ночам».

Ничего. Ничего, кроме сверчков, скрывающихся в траве и шелест ветра. Было почти одиннадцать, а я устала. Вот и все. Но как только я начинаю снова двигаться, звук повторяется, как тихий плач или как будто кто-то тихонько поет. Я осматриваюсь по сторонам, — позади меня сплошная стена деревьев, которая отделяет «Врата Ада» от «Затонувшего Корабля». Живот скручивает в узел, ладони вспотели. Прежде, чем я слышу это снова, волоски на моих руках встают дыбом, словно что-то невидимое притронулось ко мне. На этот раз звук изменился, стал еще более протяжным и приглушённым, будто рыдания раздавались из-за трех запертых дверей.

— Эй? — Выдавливаю я.

Внезапно звук прекращается. Это мое воображение, или всё же что-то двигается в тени, словно призрак?

— Эй? — снова произношу немного громче.

— Ники? — Из темноты материализуется Паркер, внезапно ступив на свет. — Ты закончила? Меня дома ждет наполовину достроенный римский храм.

Я испытываю такое облегчение, что бросаюсь его обнимать, просто, чтобы почувствовать какой он реальный и живой.

— Ты слышал это? — спрашиваю я парня.

Паркер, как я заметила, уже сменил свою рабочую футболку. Его старый рюкзак из вельвета, настолько потрепанный, что трудно сказать, какого он цвета, переброшен через одно плечо.

— Слышал что?

— Думаю, я слышала… — я резко себя обрываю, внезапно поняв, как глупо это прозвучит: «Думаю, я слышала привидение. Думаю, я слышала, как маленькая девочка зовет отца, падая в пустоту». — Ничего.

Затем снимаю перчатки, после которых мои пальцы воняют кислятиной, и отбрасываю с лица волосы внутренней стороной ладони.

— Забудь.

— Ты в порядке?

Паркер так всегда делает, когда не верит мне: опускает подбородок и смотрит на меня из-под бровей. Я помню Паркера в возрасте пяти лет, — он точно также смотрел на меня, когда я сказала ему, что без проблем перепрыгну Старый каменный ручей. Тогда я сломала лодыжку: неверно оценила высоту берега, поскользнувшись, рухнула прямо в воду, и Паркер нес меня домой на спине.

— В порядке, — коротко говорю я. — Просто устала.

Это была правда, — неожиданно я ощутила себя измотанной до самых зубов.

— Помощь нужна? — Паркер указывает на два мешка, валяющиеся около, — последний груз, который я должна была оттащить к пикапу. Не дожидаясь моего ответа, он закидывает самый тяжелый мешок на свободное плечо.

— Я сказал Гэри, что мы закончили, — говорит он. — На самом деле я хочу по-быстрому тебе кое-что показать.

— Мусорный бак? — Я поднимаю оставшийся мешок на плечо, так же, как это сделал Паркер, и следую за ним. — Думаю, мне хватило вида мусора на всю оставшуюся жизнь.

— Прекращай. Неужели кому-то может не нравиться мусор? Это же невозможно!

Керолайн как раз отъезжает, когда мы добираемся до парковки. Её маленькая «Акура» и «Вольво» Паркера — последние авто на стоянке. Она опускает стекло, чтобы помахать нам, когда проезжает мимо. Паркер загружает мусорные мешки в контейнер, забрасывая их, как закоренелый моряк сети. Затем берет меня за руку — беспечно, неосознанно, так, как он делал это, когда мы были детьми, и была его очередь выбирать, в какую игру мы будем играть. «Давай, Ники. Сюда». Дара следовала за нами, хныкая, что мы идем слишком быстро, жалуясь на грязь и комаров.

Столько лет прошло с тех пор, как я держала Паркера за руку. Внезапно я паникую, вспоминая, что моя ладонь все еще потная.

— Ты серьезно? — говорю, когда Паркер тянет меня обратно к воротам.

Не существовало такого места в «ФанЛэнд», которого я бы не видела. А на данный момент, не было и дюйма в «ФанЛэнд», который я бы не отскребала, чистила или изучала на предмет мусора.

— У меня смена в девять.

— Просто доверься мне, — отвечает он.

И правда, я не особо сильно то и хотела сопротивляться. Его рука прекрасно ощущалась: такая знакомая, и в то же время совершенно новая, словно песня, которую смутно помнишь.

Мы огибаем «Лагуну», оставляя позади «Врата Ада», металлические шпили которого вырастают на безопасном расстоянии над широкими аллеями деревянных палаток, шатров и темных деревьев, будто далеким городом. Теперь, с Паркером рядом, я не могу вспомнить, почему мне было страшно. Здесь нет приведений. Ни здесь, ни где-то еще; никого в парке, кроме нас двоих.

Паркер ведет меня к бассейну с волнами, искусственный пляж которого сделан из бетонных камней. Вода, гладкая и неподвижная, выглядит как одна длинная тень.

— Хорошо, — произношу я. — Что теперь?

— Жди здесь.

Паркер выпускает мою руку, но ощущение от его прикосновения — теплота, трепетное чувство — остается еще на секунду, прежде чем исчезнуть.

— Паркер…

— Я тебя просил довериться мне. — Он уже отвернулся, трусцой убегая от меня. — Разве я обманывал тебя когда-то? Не отвечай, — добавляет быстро, прежде чем я успеваю отреагировать.

Затем он исчезает, слившись с темнотой. Я подхожу к кромке воды, ступая прямо в кроссовках в мелководье, немного раздраженная тем, что Паркер оставил меня одну здесь после смены, но испытывая облегчение от того, что снова всё нормально, и что Паркер может снова раздражать меня.

Неожиданно рев мотора нарушает тишину. Я отпрыгиваю назад, взвизгивая, когда воду освещает подсветка снизу: неоново-оранжевая, желтая, фиолетовая, голубая, — вода переливается всеми цветами. Волны поднимаются на дальней стороне бассейна и медленно подкатывают ко мне, перемешивая все цвета. Я отступаю, когда волна добирается до моих ног, разбиваясь в розовые брызги.

— Видишь? Говорил тебе, что волноваться не о чем.

Паркер вновь появляется, прыгающим силуэтом на фоне сумасшедшей подсветки бассейна.

— Ты выиграл, — отвечаю.

Я никогда не видела бассейн таким; даже не знала, что так может быть. Лучи света, мерцающие и прозрачные, поднимаются прямо к небу, и у меня внезапно возникает парящее чувство счастья, словно я тоже луч света.

Мы с Паркером сбрасываем обувь, закатываем джинсы и почти до колен опускаем ноги в воду, наблюдая, как движутся волны, изменяя цвет. Думаю, что Даре это понравилось бы, и чувство вины из-за это накатывает на меня. Паркер откидывается на локти, и его лицо практически скрывается в тени.

— Помнишь последний бал в День основания? Когда мы ворвались в бассейн, и ты подбила меня прыгнуть с вышки?

— А ты попробовал затащить меня в воду прямо в платье, — продолжаю я.

Разряд боли проносится в моей голове. Машина Паркера. Запотевшее лобовое стекло. Лицо Дары. Я зажмуриваю глаза, словно могу заставить картинку исчезнуть.

— Эй, — он садиться, чуть задевая моё колено. — Ты в порядке?

— Да.

Я снова открываю глаза. Очередная волна, на этот раз зеленого цвета, окатывает мои ноги. Подтягиваю колени к груди и обнимаю их.

— Завтра день рождения Дары.

Лицо Паркера меняется, счастливое выражение исчезает.

— Черт. — Он смотрит в сторону, потирая глаза. — Я забыл. Не могу поверить.

— Да, — я царапаю искусственную гальку ногтем.

Так много хочется сказать, хочется спросить о том, о чем никогда не спрашивала его. Чувствую себя так, словно в груди шар, который может взорваться в любую секунду.

— Я словно почти…потеряла её.

Он поворачивается ко мне, его лицо искажается от горя.

— Да, — говорит он. — Да, я знаю.

А потом шар взрывается.

— Ты все еще любишь её? — Испытываю странное облечение от того, что спросила его об этом.

Паркер на долю секунды выглядит удивленным, потом, почти сразу, выражение его лица меняется.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Забудь, — говорю я, поднимаюсь на ноги.

Краски потеряли свою магию. Это просто лучи света, глупые лучи света с глупым светофильтром внутри, — зрелище для людей слишком тупых, чтобы понимать разницу. Как костюм русалки, сделанный из дешевых блесток и клея.

— Я устала, хорошо? Я просто хочу домой.

Паркер тоже встает, кладет руку мне на плечо, когда я разворачиваюсь в направлении парковки.

— Подожди.

Я стряхиваю его руку.

— Перестань, Паркер. Забудь об этом.

— Подожди. — На этот раз его голос останавливает меня; глубоко вдохнув, он продолжает, — Я любил Дару, хорошо? И я все еще люблю. Но…

— Но что? — Я обхватываю себя руками за талию, сжавшись от ощущения, что меня может вырвать.

Какая мне разница? Паркер может любить, кого хочет. Он может любить даже мою сестру. Почему бы ему не любить её? Как и всем остальным.

— Я никогда не был влюблен в неё, — говорит он немного тише. — Я…не думаю, что я когда-нибудь влюблялся.

Последовала долгая пауза. Он смотрел на меня, словно ожидая, что я хоть что-то скажу, — прощу или поздравлю его, а может и то и другое. Что-то происходило между нами, какое-то безмолвное сообщение, которое я не могла расшифровать. Внезапно я осознала, что мы стоим близко друг к другу, так близко, что даже в темноте я могу разглядеть щетину на его подбородке, и красное пятнышко в углу его левого глаза, словно отметку ручкой.

— Хорошо, — наконец произношу я.

Паркер выглядит окончательно разочарованным.

— Хорошо, — как эхо повторяет он.

Я жду около воды, а Паркер выключает волны в бассейне. Затем мы возвращаемся на парковку в полной тишине. Я пытаюсь услышать голос, распевный шепот призрака в темноте, может быть зовущего кого-то, а может, просто желающий быть услышанным хоть кем-то. Но ничего не слышу, кроме наших шагов и ветра, и сверчков, прячущихся в полной темноте и поющих без всякой причины.

28 июля. Сообщение от Паркера Даре

«Привет. Я не знаю, зачем пишу тебе. На самом деле, я знаю зачем. Я действительно скучаю по тебе, Дара».

28 июля. Дара

До того, как мы родились, спальня была внизу, совмещенная с ванной, в которой было огромное джакузи и отвратительные золотые светильники. Спальня потом была переделана под гостиную, а затем в кладовку, где мы хранили разное дерьмо, из которого выросли: измельчители бумаги, сломанные факсы, разбитые айпады, старые телефонные кабели, кукольный домик Ники, которым она грезила ровно пять секунд, прежде чем решила, что куклы — это для «желторотиков».

Но ванная все еще была там. Джакузи перестал работать, когда мне было пять, и родители не побеспокоились, чтобы заменить его, хотя вода, льющаяся потоком из всех четырех кранов, своим громоподобным шумом создавала тот еще эффект. Мыльница была в форме зубчатой раковины. Еще была выемка, куда можно было положить ноги. Около десяти лет мама хранила один и тот же флакон соли для ванны с лимоном и вербеной, с перекошенной от пара и воды этикеткой, на которой давно невозможно было что-то прочесть.

Когда мы с Ники были маленькими, то использовали ванну, чтобы складывать туда купальники или плавали там вместе, притворяясь, что мы русалки в своей лагуне. Каким-то образом тот факт, что мы были одеты в купальники, а иногда и в очки для плавания, делало наше общение жестами и подмигиваниями через пузырьки еще более веселым. Мы были настолько маленькими, что могли легко вытянуться рядом друг с другом, валетом, словно две сардинки в банке.

Сегодня я вновь полностью исполнила ритуал: включила все четыре крана, добавила полторы ложечки соли для ванны, дождалась, пока вода станет настолько горячей, чтобы кожа порозовела, и по очереди выключила краны. Затем сделала глубокий вдох и погрузилась под воду. Боль почти мгновенно испарилась. Мое разбитое тело парило в невесомости, волосы развивались позади, задевая плечи и руки, словно усики. Я прислушиваюсь, но все, что слышу — это биение сердца, которое звучит одновременно и громко и будто издалека. Но потом к первому ритму присоединяется второй.

Бум. Бум. Бум.

Звук долетает даже под воду. Кто-то стучится, нет, ломится во входную дверь. Я поднимаюсь, всё ещё задержав дыхание. Стук прекращается, и на мгновение с надеждой думаю, что кто-то просто ошибся, — какой-нибудь пьяный подросток перепутал наш дом с домом своих друзей. Или, может быть, это чья-то тупая шутка. Но потом стук повторяется, немного тише, но так же настойчиво. Это не может быть Ники; я почти уверена, что Ники уже дома и спит, несомненно, психологически настраивая себя на наш завтрашний семейный ужин. Кроме того, Ники знает, что запасной ключ лежит под искусственным камнем рядом с клумбой, как и в других семьях Америки.

Раздраженная, вылею из ванны, осторожно передвигаясь на негнущихся ногах. Дрожа вытираюсь полотенцем, потом надеваю хлопковые трусики и старую футболку, которую носил мой отец в колледже. Волосы остались мокрыми, — нет времени просушить их. Я хватаю свой телефон с крышки унитаза. На часах половина первого ночи.

В коридоре решетчатые окна пропускают лунный свет, создавая геометрические узоры. Кто-то двигается за стеклом, подсвеченный лампочкой на крыльце. На секунду я отступаю назад, испугавшись; подумав, совершенно иррационально, о Мэделин Сноу, вспомнив истерические слухи об извращенцах и охотниках на девочек, застигнутых врасплох. Потом кто-то прижимает руку к стеклу и заглядывает внутрь, и мое сердце сжимается. Паркер. Даже до того, как я открыла дверь, мне стало ясно, что он пьян.

— Ты, — он тяжело опирается о стену, скорее всего для того, чтобы удержать себя на ногах: одну руку вытянул вперед, словно собирался дотронуться до моего лица, я отскочила назад, тем не менее, его рука задержалась в воздухе, а пальцы парили, словно бабочки. — Я так рад, что это ты.

Я проигнорировала слова, проигнорировала то чувство, что от них стало хорошо, и как сильно хотела услышать их.

— Что ты здесь делаешь?

— Я пришел увидеться с тобой. — Он выпрямляется, проводит рукой по волосам, немного покачиваясь. — Дерьмо. Прости. Я пьян.

— Это очевидно.

Я выхожу на крыльцо, дверь закрывается позади меня, и скрещиваю руки на груди, желая, чтобы на мне сейчас не было старой футболки моего отца, чтобы мои волосы были не мокрыми, и чтобы, Бога ради, на мне был лифчик.

— Прости. Просто все это дерьмо с днем рождения реально выбило меня из колеи.

Паркер смотрит на меня так, как только может он: подбородок опущен, огромные глаза с густыми ресницами, которые на ком-то другом выглядели бы по-женски, полная верхняя губа, по форме напоминающая сердечко.

— Помнишь, в прошлом году, когда мы поехали вместе в Восточный Норфолк? И Ариана отобрала пиво у того слабака, который работал в 7-11. Как его звали?

Память тут же откликнулась: мы с Паркером стоим на парковке и умираем со смеху, потому что Метти Карсон ссал в мусорный бак рядом с салоном красоты, хотя внутри был туалет. Я не помню, почему Метти был там. Может потому, что он предложил принести бластер, который стащил у своего младшего брата.

Паркер не дождался от меня ответа.

— Мы пытались пробраться в тот жуткий маяк на Сиротском пляже. И у нас была водная битва. Я замочил тебя. Я полностью тебя облил. Мы ждали рассвет. Я никогда не видел рассвет, такой как тот. Помнишь? Он был практически…

— Красный. Да. Я помню.

Было холодно, а в глазах у меня было полно песка. Тем не менее, я была счастливей, чем когда-либо помнила, а может, такой счастливой вообще не была никогда ранее. Паркер одолжил мне свой свитер (Национальный день числа пи[14]), он у меня до сих пор где-то валяется. Ариана и Мэтти уснули на большом плоском камне, прижавшись друг к другу под пледом, а Ники, Паркер и я сидели бок о бок, накинув на наши плечи одеяло для пикника, как огромный плащ, допивая по кругу последнюю банку пива, зарыв пальцы ног в холодный песок, пытаясь пускать камушки по волнам. Небо было серое, потом тускло медное, словно старая монета. А потом, неожиданно, солнце вырвалось из-за океана, электрически красное, и ни один из нас не мог произнести ни слова, — мы просто смотрели и смотрели, пока не стало слишком ярко, а глаза не начали болеть.

И я начинаю злиться на Паркера за то, что воскресил в памяти воспоминание о той ночи, что я так яро пыталась забыть; за его совершенные губы, за его улыбку и за те неистовые глаза; за то, что даже стоя рядом с ним, чувствую невидимое притяжение между нами. Мой учитель по химии назвал бы это магнетизмом. Поиск своей пары.

— Ты пришёл, чтобы сказать это? — Я смотрю в сторону, надеясь, что он не догадается, как это больно для меня, находиться рядом с ним, как сильно я хочу его поцеловать; если я не стану сердиться, если не буду сердиться, боль только усилится. — Чтобы совершить путешествие в прошлое почти в час ночи в среду?

Он щурится, потирая лоб.

— Нет, — говорит он. — Нет, конечно, нет.

Я чувствую себя виноватой. Никогда не могла выдержать, если Паркер выглядел несчастным. Но напоминаю себе, что он сам виноват, он тот, кто появился из ниоткуда через столь долгое время.

— Послушай. — Паркер покачивается и невнятно произносит слова, не проглатывая их, конечно, но так, словно и не старается говорить четко. — Мы можем где-нибудь поговорить? Пять минут. Десять, максимум.

Парень двигается к двери, но я не могу позволить ему зайти, рискуя разбудить маму или еще хуже — Ники. Она никогда ничего не говорила о нас с Паркером, но я видела по её лицу, как сильно сестра не одобряет наши отношения. Хуже, я видела сожаление, и знала, о чем она думает. Однажды даже слышала, что сказала её подруга Иша, — они находились в комнате Ники, а я спускалась по решетке, и Иша неожиданно повысила голос: «Она не красивее, чем ты, Ники. Просто она сует свои сиськи всем под нос. Знаешь, люди жалеют её». Я не слышала ответа Ники. В этот момент она встала, и её взгляд скользнул по окну, и клянусь, она видела меня, — замершую, сжимавшую решетку двумя руками; затем она задернула шторы.

— Пошли, — говорю, хватая Паркера за руки и стаскивая с крыльца.

Я удивилась, когда он неловко сжал мою руку, и вырвалась, снова скрестив руки на груди, — прикасаться к нему было болезненно.

Моя машина была не заперта. Я открыла пассажирскую дверь и жестом пригласила его сесть внутрь. Он замерз.

— Итак?

Он уставился на машину так, словно никогда прежде её не видел.

— Здесь?

— Ты сказал, что хочешь поговорить.

Я обошла машину, открыла дверь со стороны водителя и села. Помедлив, он тоже залез внутрь. Когда обе двери закрылись, стало очень тихо. Обивка слабо пахла плесенью. Я до сих пор сжимала свой телефон, и половина меня желала, чтобы он зазвонил и нарушил эту тишину. Паркер провёл руками по приборной панели.

— Эта машина, — произнес он. — Сколько времени прошло с тех пор, как я последний раз сидел в ней.

— Так что? — Подсказываю я.

В машине душно, и настолько тесно, что при каждом движении мы задеваем друг друга локтями. Мне не хочется думать о том, что мы делали тут раньше, и чего мы не делали, чего мы никогда не делали.

— Ты хотел что-то сказать мне?

— Да. — Паркер проводит руками по волосам, которые немедленно принимают прежнее положение. — Да, хотел.

Я выдерживаю паузу, но он молчит, даже не смотрит на меня.

— Уже поздно, Паркер. Я устала. Если ты просто пришел…

Внезапно он поворачивается ко мне, и слова застревают у меня в горле; его глаза сверкают как звезды. Он настолько близко, что я могу чувствовать тепло его тела, словно мы уже обнимаемся, даже больше — целуемся. И мое сердце начинает чаще биться.

— Я пришел поговорить с тобой, потому что мне нужно сказать тебе правду. Мне нужно рассказать тебе.

— О чем ты?

Он перебивает меня.

— Нет. Моя очередь. Послушай, ладно? Я лгал. Я никогда не говорил тебе, никогда не объяснял.

В бесконечной паузе, которую он делает, чтобы вздохнуть, прежде чем снова заговорить, может поместиться весь мир.

— Я люблю. Я влюблен. — Голос Паркера опускается до шепота, а я не дышу, мне страшно пошевелиться, страшно, что если я шевельнусь, то все исчезнет. — Может быть, я всегда любил, но был слишком глуп, чтобы это понять.

«Тебя», — думаю я. Единственное слово, которое мне хочется услышать, единственное, о чем я могу мечтать сейчас, — «тебя». Может быть, на подсознательном уровне он услышал меня. Может быть, в параллельной реальности Паркер знал, потому что он произнес это.

— Я люблю тебя, — и его руки оказываются на моей шее, скользят по лицу и волосам. — Всю жизнь, это всегда была ты.

Затем он целует меня. И в эту секунду я понимаю, что все те усилия, которые прикладывала, чтобы забыть то, что он меня волновал, все те минуты, часы, дни, проведенные в воспоминаниях о нас, кусочек за кусочком, — были потрачены впустую. В ту секунду, когда его губы прикоснулись к моим, сначала неуверенно, словно он сомневался, хочу ли я этого, в ту секунду, когда его пальцы запутались в моих волосах, я поняла, что бесполезно притворяться.

Я люблю Паркера. Я всегда любила Паркера.

Прошли месяцы с тех пор, как мы целовались, но не было никакой неловкости, никакого напряжения, как с другими парнями. Это было просто: как дышать, как толкать, как тянуть, как отдавать, как брать и снова отдавать. На вкус он как сахар с чем-то еще, чем-то глубоким и пряным. В определенный момент мы прерываемся, чтобы отдышаться. Я уже не держу в руке телефон, без понятия, куда он делся, да и мне все равно.

Паркер отодвигает волосы с лица, поглаживая нос, и проводит по щеке большим пальцем руки. Мне интересно, смог ли он почувствовать шрамы, кожа на которых была гладкой, но словно чужой, и я невольно отпрянула.

— Ты такая красивая, — говорит он, но я понимаю, что он имеет в виду, и от этого мне становится плохо; давно, целую вечность, на меня так никто не смотрел, как он.

Я покачала головой.

— Я теперь уродина.

Мое горло сжимается, слова с трудом проталкиваются наружу.

— Нет, — он берет мое лицо в руки, заставляя посмотреть на него. — Ты прекрасна.

На этот раз я поцеловала его. Напряжение ослабло: снова я почувствовала тепло, ощутила себя счастливой и умиротворенной, словно плавающей в самом прекрасном в мире океане.

Паркер считает, что я красива. Паркер любил меня все это время. Я больше не буду несчастной.

Одной рукой он отодвигает ворот моей футболки, целуя меня от ключицы до самой шеи, проводит губами по подбородку, двигаясь к уху. Мое тело начинает дрожать, но в то же время мне жарко. Я хочу все, сейчас же, немедленно, и понимаю, что сегодня та самая ночь. Прямо здесь, в моей дурацкой машине, воняющей плесенью. Я хочу его. Хватаюсь за его футболку и притягиваю ближе, он издает что-то среднее между стоном и вздохом.

— Ники, — шепчет он.

Мгновенно все мое тело становится ледяным. Я отпускаю его, отскочив назад так, что голова ударяется об стекло.

— Что ты сказал?

— Что? — Он тянется снова ко мне, а я сбрасываю его руки. — В чем дело? Что не так?

— Ты назвал меня именем сестры.

Неожиданно чувствую тошноту. То, что я старалась отрицать — чувство в глубине души, что я недостаточно хороша и никогда такой не буду — возникает снова, словно чудовище поднялось из недр для того, чтобы поглотить моё счастье.

Он смотрит на меня, потом качает головой, вначале медленно, потом быстрее, набирая обороты, как будто отрицая.

— Никогда, — говорит он; на секунду вижу промелькнувшее чувство вины на его лице, и понимаю, что права, что все именно так. — Никогда. Я никогда бы…что за черт, я имею в виду, почему бы я..?

— И, тем не менее, ты сделал это, я слышала.

Затем выскакиваю из машины и, не заботясь о том, что могу разбудить кого-то, хлопаю дверью так сильно, что, кажется, гремит вся машина.

Он не любит меня. Он никогда меня не любил. Все это время он любил её. А я была просто утешительным призом.

— Подожди. Серьезно, остановись. Подожди.

Паркер уже вышел из машины и пытается перехватить меня прежде, чем я доберусь до дверей дома. Он хватает меня за запястье, а я, вырываясь, поскальзываюсь на траве, выворачивая лодыжку, и острая боль поднимается до самого колена.

— Отпусти.

Начинаю рыдать, даже не осознавая этого. Паркер останавливается и смотрит на меня со смесью ужаса и жалости, и, наверное, вины.

— Оставь меня одну, хорошо? Если ты меня так любишь, если хоть немного заботишься обо мне, просто сделай мне одолжение. Оставь меня, черт возьми, одну.

К чести Паркера, он это и делает: не следует за мной к крыльцу, не пытается снова остановить меня. А я, как только оказываюсь внутри, прижимаю лицо к холодному оконному стеклу, делая глубокий вздох, чтобы остановить рыдания, и вижу, что он уходит, не задерживаясь.

16 февраля. Ники

РАНЕЕ

— Повтори еще раз. — Аарон прикусил мочку моего уха зубами и слегка сдавил. — Во сколько твоя мама возвращается домой?

Он заставил меня повторить это уже трижды.

— Аарон! — Смеясь, отвечаю я. — Нет!

— Пожалуйста. — Настаивает он. — Это так сексуально звучит.

— Её не будет. — Сдаюсь я. — Она не ночует сегодня дома.

Аарон улыбнулся и провел губами от моей шеи к подбородку.

— Думаю, это самые горячие слова в английском языке.

Что-то жесткое и неприятное врезалось мне в поясницу, вероятно, этикетка диванной подушки. Я проигнорировала это, пытаясь вернуться в нужное настроение, что бы это ни означало. Никогда не понимала этой фразы: «сексуальное настроение». Звучит, будто настроение зависит от твоего выбора, например, какие брюки надеть. Мы с Дарой однажды решили, что «сексуальное настроение» — это обтягивающий кожаный комбинезон. Но, в большинстве таких случаев, я чувствую себя как в растянутых спортивных штанах. И когда Аарон перемещает свой вес, раздвигая коленом мои ноги, я вскрикиваю.

— Что? — Он садится и немедленно извиняется. — Прости. Я сделал тебе больно?

— Нет.

Теперь я начинаю стесняться и отодвигаюсь назад, инстинктивно прикрыв грудь рукой.

— Прости. Что-то впилось мне в спину. Ничего страшного.

Аарон улыбается. Его волосы, черные и шелковистые, отросли, — он откидывает их с глаз.

— Не прикрывайся. — Говорит он, слегка отстраняя мою руку от груди. — Ты прекрасна.

— Ты мне льстишь, — отвечаю я.

Аарон красавец: мне нравится, какой он высокий и какой маленькой я чувствую себя рядом с ним; нравится, как занятия баскетболом натренировали его плечи и руки; нравится цвет его кожи, кремово-золотистый, как свет, проходящий сквозь осенние листья; нравятся его глаза и отросшие шелковистые прямые волосы. Мне нравятся только отдельные моменты, деления на компасе, точки диаграммы. Но когда всё сходится в общую картину любви к нему, я не могу его воспринимать. Или не хочу. Не знаю, почему, и важно ли это.

Аарон обнимает меня за талию, отклоняется назад и одновременно сажает меня к себе на колени, так что я оказываюсь сверху. Потом он снова целует, тщательно исследуя мой рот языком, его руки медленно проходятся вдоль моей спины. Он дотрагивается до меня так, как он делает всегда: с настороженным оптимизмом, словно я зверек, который может отпрыгнуть из-за его неосторожных движений. Я пытаюсь расслабиться, пытаюсь освободить свой разум от глупых картинок и мыслей, но внезапно оказывается, что все, на чем я могу сосредоточиться — это телевизор, все еще включенный, и по которому идут старые выпуски шоу покупок в каком-то известном продуктовом магазине. Поэтому отстраняюсь на секунду, и Аарон позволяет заметить свое расстройство.

— Прости. Просто я не уверена, что смогу это сделать под саундтрек к «Цене покупки».

Парень тянется к пульту, который лежит на полу рядом с нашими рубашками.

— Хочешь переключить?

— Нет. — Я начинаю слезать с него. — Точнее, я просто не уверена, что смогу сделать это. Прямо сейчас.

Он хватает меня за ремень и улыбается, но его глаза темнее, чем обычно, да и дышит он тяжелее, но не от раздражения.

— Давай, Ники, — шепчет он, — Мы никогда не бываем одни.

— Что ты имеешь в виду? Мы всегда одни.

Аарон откидывает с глаз волосы и приподнимается на локтях.

— Не совсем. Не так, как сейчас. У меня такое чувство, что ты все время бежишь от меня. — Он кладет руку мне на талию и ложиться обратно, потянув за собой.

— Чего ты хочешь? — Выпаливаю я, прежде чем могу себя остановить; он колеблется, его губы отодвигаются от моих, и сам он отодвигается, чтобы посмотреть на меня.

— Знаешь, все думают, что мы с тобой спим с Ночи Основателей, — произносит он.

Сердце в моей груди начинается биться, как у кролика.

— И?

— И… — он снова целует мою шею, медленно перемещаясь к уху, — Если все уже и так думают…

— Ты не можешь говорить об этом всерьез.

На этот раз я встаю с его коленей. Он тяжело вздыхает.

— Только на четверть, — говорит он, приподнимаясь с дивана так, чтобы сесть, скрестив ноги.

Аарон упирается локтем одной руки в колено, а вторую руку кладет мне на бедро.

— Ты до сих пор не сказала мне, что произошло с тобой в Ночь Основателей. — Он по-прежнему улыбается, но глаза улыбку уже не излучают. — Мистическое исчезновение подружки.

Его рука движется по моему бедру, он дразнит меня, пытаясь превратить все в шутку и вернуть меня в нужное настроение.

— Волшебная исчезающая девушка…

— Я не могу сделать это.

Даже не представляла, что смогу произнести эти слова, до того, как они вырвались из меня, но инстинктивно я испытала облегчение. Словно все это время тащила что-то тяжелое у себя внутри, а теперь тяжесть исчезла, отступила, испарилась.

Аарон вздыхает и убирает руку.

— Все в порядке. Мы можем просто посмотреть телек.

— Нет. — Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох, думая о руках Аарона, его улыбке, о том, как он выглядит на баскетбольной площадке: неуловимый, загорелый и прекрасный. — Я имею в виду, я не могу. Ты и я. Это никогда не случится вновь.

Аарон откидывается назад, будто я ударила его.

— Что? — Он начинает качать головой. — Нет, ни за что.

— Да.

Теперь, когда ужасные переживания позади, мой живот скручивает от чувства вины и сожаления. Что, черт возьми, со мной не так.

— Мне жаль.

— Почему?

Его лицо такое открытое в этот момент, а сам он выглядит потерянным и уязвимым, что часть меня хочет обнять и поцеловать его, сказать, что я пошутила. Но я не могу. И сижу, положив руки на колени, пальцы онемели и словно перестали быть моими.

— Не могу поверить, что это правда, — говорю я. — Но я не та девушка, которая нужна тебе.

— Кто сказал? — Аарон снова начинает тянуться ко мне. — Николь…

Но он замолкает, когда видит, что я не двигаюсь и даже не смотрю на него. Ужасно долгие секунды мы сидим рядом друг с другом, воздух между нами наполняется чем-то холодным, словно открылось невидимое окно, и буря залетела в комнату.

— Ты серьезно, — наконец произносит он.

Это не вопрос. Его голос меняется. Теперь он звучит, как незнакомец.

— Ты не передумаешь.

Качаю головой. Мое горло саднит, и я понимаю, что если посмотрю на него, то сдамся: начну плакать, или умолять его простить меня. Больше ничего не говоря, Аарон встает. Он подхватывает свою рубашку и рывком натягивает её через голову.

— Не могу поверить. А весенние каникулы? А Вирджиния Бич?

Несколько парней из баскетбольной команды планировали поехать в марте в Вирджинию Бич. Моя подруга Одри собиралась ехать туда со своим парнем Фишем; мы с Аароном говорили о том, чтобы снять вместе домик на пляже. Представляли вечеринки на пляже и долгие дни со вкусом соли. Я воображала, как буду просыпаться с открытыми окнами, в которые будет залетать холодный ветерок с океана, представляла теплые руки, обвитые вокруг моей талии… Но не его руки.

— Прости, — повторяю я.

Мне нужно опустить руки вниз и подобрать рубашку, так как начинаю остро ощущать свою наготу, словно в темной комнате неожиданно стало светлее. Всего пять минут назад мы целовались, наши ноги были переплетены, а потрепанный диван прогибался под весом наших тел. И хотя из нас двоих я всё испортила, именно я чувствую головокружение и дезориентацию, словно смотрю фильм в быстрой перемотке. Может поэтому натянула рубашку наизнанку, но не было сил переодеть её. С лифчиком я даже не стала возиться.

— Не могу поверить. — Говорит Аарон наполовину для себя; когда он сердиться, он говорит намного тише. — Я признался тебе в любви. Я купил тебе то дурацкое чучело кота на День Валентина…

— Не дурацкое, — автоматически отвечаю, хотя так и есть, но я считаю, что в нем что-то есть.

Кажется, он не слушает меня.

— Что скажет Фиш? — Он зарывается пальцами в волосы, но они тут же падают обратно ему на глаза. — Что скажут мои родители?

Я не отвечаю. Просто сижу, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Сижу, охваченная выходящими из-под контроля чувствами. Что, черт возьми, не так со мной?

— Ники… — голос Аарона становится мягче.

Я поднимаю глаза: он уже в зелёной куртке, которую получил по программе «Среда обитания человека» в Новом Орлеане летом после второго курса, и которая загадочным образом пахнет океаном. В этот момент я почти готова сдаться. Даже знаю, что он думает о том же: «К черту все. Давай представим, что ничего не произошло».

Наверху хлопает дверь, затем раздаётся голос Паркера:

— Эй, кто-нибудь дома?

И момент был упущен, скатился в тень, как насекомое, скрывающееся от шагов. Аарон развернулся что-то бормоча.

— Что ты сказал?

Мое сердце снова забилось, словно зудящий кулак, который хочет ударить что-нибудь.

— Ничего. — Он застегивает свою куртку и не смотрит на меня. — Забудь.

Паркер словно почувствовал нас. Он начал спускаться вниз по лестнице, прежде чем я успела остановить его и замер, увидев Аарона. Его взгляд прошелся по мне и моему лифчику, по-прежнему валяющемуся на ковре. Вначале его лицо побелело, а секунду спустя, стало полностью красным.

— Вот дерьмо. Я не знал. — Он кинулся к выходу. — Простите.

— Все нормально.

Аарон посмотрел на меня, — я знаю его в любом настроении, но это выражение лица не в состоянии понять. Злость, определенно. Но что-то еще, что-то глубже, будто он, наконец, нашел ответ на сложную математическую задачу.

— Я уже ухожу.

Парень перешагивал по две ступеньки за раз, а Паркер вжался я в стену, чтобы дать дорогу. Они с Паркером никогда не нравились друг другу. Не знаю почему. В тот момент, когда они встретились на лестнице, атмосфера наэлектризовалась, опасность повисла в воздухе; я испугалась, что Аарон ударит Паркера, или наоборот. Но мгновение спустя Аарон продолжил подниматься.

Паркер не сдвинулся с места, даже после того как входная дверь закрылась за Аароном.

— Прости, — сказал он. — Надеюсь, я вас не прервал.

— Нет.

Мои щеки покраснели. Мне хотелось наклониться и поднять свой дурацкий розовый лифчик с ромашками, как у двенадцатилетней, или засунуть его под диван, но это только привлекло бы внимание. Так что мы оба делали вид, что не замечаем его.

— Окей, — Паркер растянул слово, давая понять, что знает, что я вру.

Секунду он не произносил ничего, потом спустился с лестницы, медленно подходя ближе, словно я животное, которое может быть бешеным.

— Ты в порядке? Ты кажешься…

— Кажусь какой? — Я уставилась на него, испытывая гнев.

— Забудь. — Он остановился в десяти шагах от меня, расстроенной и разозленной; следующие слова он произнёс очень осторожно, словно каждое из них было стеклом, которое могло порезать его рот. — У вас с Аароном все в порядке?

Я чувствовала себя глупо, сидя на диване, в то время как он стоял. В этой ситуации я находилась в невыгодном положении, поэтому тоже встала, скрестив руки на груди.

— У нас все в порядке. Я в порядке.

Я планировала рассказать Паркеру о разрыве в ту секунду, как увидела его дурацкие Surf Siders{Пр. редактора: мужская повседневная обувь в спортивном стиле} на лестнице. Думала, смогу ему сказать и, может быть, даже рассказать почему; поплакать и признаться, что со мной что-то не так, что я не знаю, что такое быть счастливой и что полная идиотка.

Но теперь я не могу рассказать ему. Не могу.

— Дары нет дома, — сказала я.

Паркер вздрогнул и отвернулся, сжав челюсти. Даже в середине зимы на его коже загар. Я хочу, чтобы он выглядел хуже. Хочу, чтобы он выглядел настолько плохо, насколько я себя чувствую.

— Ну, ты же пришел к ней, не так ли?

— Господи, Ники, — он снова поворачивается ко мне. — Нам нужно, не знаю, обсудить это, что ли. Поговорить.

— Не понимаю, о чем ты, — отвечаю я, сильно сжимая ребра руками; если не буду держать себя, то просто развалюсь.

— Ты понимаешь, о чем я. Ты моя лучшая подруга. Или была ей. — Одной рукой он обводит пространство между нами: длинный подвал, где мы годами строили форты из подушек и соревновались, кто сможет дольше выдержать щекотку. — Что случилось?

— Случилось то, что ты начал встречаться с моей сестрой. — Это прозвучало громче, чем я хотела.

Паркер сделал шаг ко мне.

— Я не хотел обидеть тебя, — тихо проговорил он.

На секунду я захотела сократить расстояние между нами и зарыться в мягкое место между его рукой и плечом; рассказать ему, какой глупой я была, дать ему подбодрить меня отвратительным исполнением песни Синди Лопер или какой-нибудь историей о самом большом гамбургере в мире или сооружении из зубочисток.

— Не хотел обидеть никого из нас. Это просто…произошло. — Теперь он практически перешел на шепот. — Я пытался прекратить.

Я сделала шаг назад.

— Не очень усердно ты пытался.

Знаю, что поступаю как сучка, но меня это не волнует. Он тот, кто все разрушил. Тот, кто поцеловал Дару. Тот, кто продолжает целовать её. Тот, кто не перестает говорить ей «да», и неважно сколько раз они расставались.

— Я передам Даре.

Паркер меняется в лице. И в этот момент я понимаю, что причинила ему боль, может быть такую же, как и он мне. Я ощущаю триумф, хотя от него почти тошнит. Так же, как, например, поймать насекомое между складками салфетки и раздавить его. Теперь Паркер выглядит разозленным, словно его кожу натянули на камень.

— Да, хорошо. — Он делает два шага назад, прежде чем развернуться. — Скажи ей, что я приходил повидаться. Скажи, что волнуюсь за неё.

— Конечно.

Мой голос звучит незнакомо, словно доносится из трубы протяженностью несколько миль. Я порвала с Аароном. И для чего? Мы с Паркером больше не друзья. Я везде облажалась. Чувствую себя больной.

— О, и Ник! — Паркер замирает на ступеньке, выражение его лица трудно определить, на секунду я думаю, что он пытается снова извиниться. — Твоя рубашка надета наизнанку.

После этого он ушел, поднявшись вверх по лестнице, оставив меня одну.

29 июля. Поздравительная открытка от Ники Даре

С Днем Рождения, Д.

У меня для тебя сюрприз. Сегодня в 22.00 в «ФанЛэнд». Чему быть, того не миновать. Увидимся за ужином.

С любовью, Ники

P.S. Это того стоит.

29 июля. Ники

ПОСЛЕ

В день рождения Дары я проснулась раньше будильника. Сегодня ночью мы с Дарой вернем все назад: снова станем лучшими подругами, всё исправим.

Я вылезаю из кровати, натягиваю чистую футболку «ФанЛэнд» и джинсовые шорты, собираю волосы в хвост. Все тело болит. За то недолгое время, что я провела в «ФанЛэнд», я стала сильнее, спасибо уборке мусора, очистке «Крутящегося Дервиша» и пробежками по вызывающим клаустрофобию туннелям парка. Мои плечи болят как после занятий хоккеем на траве. У меня появились мускулы, а также синяки, которые я старалась не замечать.

Из коридора слышу шум душа в маминой ванной. На этой неделе она ложиться в восемь вечера, сразу после вечерних новостей. Сюжеты о поисках Мэделин Сноу являются главной целью просмотра: скрывает ли что-то Николас Сандерсон — главный подозреваемый полиции; хорошо или плохо, что полиция до сих пор не нашла тело; может ли девочка быть еще живой. Можно подумать, что Мэделин — её ребенок.

На цыпочках поднимаюсь на чердак, как будто Дара может испугаться, услышав мое приближение. Всю прошедшую ночь я думала о том, что скажу ей, даже репетировала слова перед зеркалом в ванной.

Прости. Я знаю, ты ненавидишь меня. Пожалуйста, давай начнем все с начала.

Удивительно, но дверь в спальню Дары была приоткрыта. Я тихо открываю дверь ногой. В мутной полутьме комната выглядела как чужая таинственная планета, все поверхности как будто были покрыты мхом и представлялись неопознанными холмами. Кровать Дары была пуста. Поздравительная открытка, которую я оставляла прошлой ночью, по-прежнему лежала на её подушке. Не могу понять, читала она её, или нет.

В течение многих лет Дара засыпала в кабинете. Мы находили её на следующее утро на диване, закутанную в одеяла перед включенным телевизором, где рекламные ролики вещали о кухонном ноже «все-в-одном» или о теплом сидении для унитаза. Однажды, в прошлом году, я уловила на лестнице запах рвоты и обнаружила, что перед тем, как она уснула, её стошнило в один из индийских горшков мамы. Я убрала за ней, а также вытерла уголки рта Дары влажным полотенцем, сняла пушистые, как гусеницы, накладные ресницы с её щек. В тот момент она очнулась, посмотрела на меня полуоткрытыми глазами и, улыбаясь, сонно сказала, назвав прозвищем, которое сама и дала в детстве: «Привет, Ракушечка». Такая роль у меня была — семейный уборщик; всегда подтирать дерьмо за Дарой.

Доктор Личми как то сказал, что, возможно, мне самой это нравится. Он говорил, что, вероятно, помощь другим людям в решении их проблем не дает мне думать о собственных. С психотерапевтами всегда такая беда: платишь им за советы, которые другие люди дадут тебе бесплатно.

Я несусь вниз по лестнице, и не утруждаясь на этот раз соблюдать тишину. Боль в левом колене буквально убивает меня, — мне нужна тугая повязка или что-то типа неё. Я уже спустилась, а мама только что вышла из ванной, вытирая волосы полотенцем; она была одета только в рабочие брюки и лифчик. Увидев меня, она замерла.

— Ты была в комнате Дары?

Мама пристально разглядывает меня, словно не верит, что это я, а не кто-то другой. Выглядит она ужасно, — бледная и невыспавшаяся.

— Да.

Я направляюсь в свою комнату, чтобы обуться, и мама следует за мной. Она останавливается в дверном проеме в ожидании приглашения.

— Что ты там делала? — Осторожно спрашивает она.

И из этого следует, что она не упустила из вида, как мы с Дарой прекрасно наловчились не пересекаться друг с другом, освобождая комнаты до того, как одна из нас войдет туда следующей, или по очереди засыпая и просыпаясь. Я засунула ноги в кроссовки, которые за лето деформировались воды и пота.

— Сегодня её день рождения, — ответила я, будто мама не знала об этом. — Просто хотела поговорить с ней.

— О, Ники, — мама обняла себя. — Я была такой эгоисткой. Я даже никогда не задумывалась о том, как тебе может быть тяжело здесь. Быть дома.

— Я в порядке, мама.

Ненавижу, когда мама так делает: только что все нормально, но происходит какая-то путаница и все рушится.

— Хорошо. — Она надавливает пальцами на веки, как это бывает при головной боли. — Это хорошо. Я люблю тебя, Ники. Ты же знаешь это, верно? Я люблю тебя и волнуюсь за тебя.

— У меня все хорошо. — Я вешаю сумку на плечо и прохожу мимо нее. — Все прекрасно. Увидимся вечером. В семь тридцать. «У Сержио».

Мама кивает.

— Думаешь… думаешь, это была хорошая идея? Я про сегодня. О том чтобы собраться вместе?

— Думаю, это была великолепная идея, — отвечаю я.

И если подсчитать, вру за это утро уже в третий раз.

Дары не было в кабинете, хотя одеяло все еще валялось на диване, а около дивана лежала пустая банка «Колы», из чего следовало, что часть ночи она провела здесь. В этом вся Дара: таинственная и недисциплинированная, всегда появляется и исчезает, когда ей вздумается, совершенно не заботясь о том, что другие люди будут волноваться за неё. Наверное, она отправилась на раннюю вечеринку по случаю своего дня рождения и теперь спит на диване случайного парня. Или рано проснулась от редкого приступа раскаяния и через двадцать минут появится на пороге, насвистывая, без макияжа, держа большой пакет, полный пончиков с корицей и сахаром от «Sugar Bear» и пластиковые стаканчики с кофе.

Снаружи термометр уже показывал тридцать семь градусов по Цельсию. На этой неделе жара бьет все рекорды, воздух раскалился, как в печи. Как раз то, что нам сегодня надо. Бутылку воды я выпила еще до того, как добралась до остановки. Кондиционер в автобусе работал на полную мощность, но солнце через окна превратило салон в неисправный холодильник с затхлым воздухом.

Женщина рядом со мной читала газету, одну из тех толстых, напичканных сомнительными флаерами, купонами и листовками о распродажи в ближайшем дилерском центре «Тойота». Что не удивительно, заголовки по-прежнему пестрили «делом Сноу». На первой странице была зернистая фотография Николаса Сандерсона, покидающего вместе со своей женой полицейский участок: оба шли, наклонив головы, как под проливным дождем. Заголовок гласил: «Николас Сандерсон только что был освобождён от подозрений в причастности к исчезновению Сноу».

— Чертовски досадно, — прокомментировала женщина, качая головой так, что её подбородок тоже затрясся.

Я отвернулась и уставилась в окно, где показались побережье с его торговой суматохой и белый плоский, как диск, океан.

Вывеска «ФанЛэнд» была частично скрыта огромным количеством воздушных шаров, словно разноцветным облаком. Неподалеку стоял со скучающим видом курящий тонкую коричневую сигарету владелец «Бумеранга», крупнейшего в Вирджинии магазина фейерверков. За свои девять дней в «ФанЛэнд» я все еще не могла понять сумасшедшего графика работы «Бумеранга», — кто будет покупать фейерверки в восемь утра?

Внутри парка царил хаос. Даг вел группу добровольцев — девять из них были не старше тринадцати — к амфитеатру. Он кричал, чтобы его услышали, что не удивительно в постоянной болтовне десяти-двенадцатилетних детей. Даже с расстояния в двадцать шагов, я могла услышать, как Донна орёт в телефон, вероятно так общаясь с поставщиком еды, который забыл доставить тысячу булочек для хот-догов. Поэтому нужно было держаться подальше от офиса, а сумку, полагаю, смогу занести позже. Даже мистер Уилкокс выглядел несчастным. Он прошел мимо меня по тропинке вниз к колесу обозрения и едва проворчал что-то в ответ на мое приветствие.

— Не обращай на него внимание. — Элис, уже порядком вспотевшая, с длинным свертком салфеток под мышкой, коснулась моей спины, пробегая мимо. — У него с утра стресс. Паркер позвонил и сказал что болен, поэтому сейчас проблемы с персоналом.

— Паркер заболел?

Я вспомнила, как он выглядел вчера около волнового бассейна: разноцветные всполохи от лучей, стремящихся в небо, до неузнаваемости меняли его лицо.

Элис опередила меня уже шагов на двадцать.

— Думаю, да. — Она обернулась, но продолжала шагать вниз. — У Уилкокса уже была вспышка гнева. И даже не думай приближаться к Донне. Кто-то обделил её утренней дозой счастья.

— Хорошо.

Солнце ослепляло. Все цвета выглядели перенасыщенными, словно кто-то прибавил контраст на огромном пульте. Я чувствовала себя странно неловко насчет Паркера и того, как мы расстались прошлой ночью. Почему я так расстроилась?

У меня снова перед глазами появляется Дара, её машина, ночь, дождь тяжело шлёпает по листьям, словно небеса разорвались на кусочки. Я мигаю и трясу головой, пытаясь выбросить это из памяти.

— Ты уверена, что он в порядке? — Окрикиваю я Элис, но она уже далеко и не слышит меня.

В десять утра ясно, что даже мистер Уилкокс недооценил толпу. Парк еще никогда не был так забит, несмотря на температуру тридцать девять градусов выше нуля. Я наполняла свою бутылку водой полдюжины раз, но всё еще не сходила в туалет, жидкость прямо испаряется из моей кожи.

В качестве специального развлечения и так как наш маленький музыкальный номер произвел сенсацию, ну, по крайней мере, в толпе шестилеток, мы сделали три выступления: в десять тридцать, в полдень и в два тридцать. В перерывах между шоу я боролась с хвостом русалки и валялась в приемной офиса, единственном помещении с работающим кондиционером. Я слишком устала от борьбы с жарой и уже не волновалась по поводу того, что мое белье увидит Донна. Хизер же сняла свой костюм попугая и ходила по комнате, оставаясь только в лифчике и трусиках, обмахивая подмышки и проклиная погоду. Слишком жарко, чтобы есть. Слишком жарко, чтобы улыбаться. А люди все продолжали прибывать: торопясь, вливаясь, переваливаясь через ворота парка. Поток разных людей: дети с родителями и бабушками-дедушками, девочки-подростки, одетые в топы от бикини и короткие шорты, их делающие вид, что скучают бойфренды без рубашек и в шортах поверх плавок.

К тому времени, как наступает два тридцать, я едва могу натянуть улыбку на лицо. Пот катится между моих грудей, из-под колен, и из мест, о которых я даже не знала, что они могут потеть. Солнце неумолимо, оно как огромное увеличительное стекло, и я чувствую себя муравьем, зажаривающимся под ним. Зрители же кажутся просто одним размытым пятном.

Хизер изображала атаку на куклу. Как раз в этот момент начинает происходить странное, — исчезают все звуки. Я могу лишь видеть, как смеются зрители, — тысяча темных пещер — открытых ртов, но никаких звуков, словно кто-то разорвал связь мозга с моими ушами. Ничего, кроме глухого гула, раздающегося в ушах, как если бы я летела в самолете в нескольких тысячах футов над землей.

Мне хотелось что-то сказать, — я знала, что должна что-то сказать. И когда пришло время встать и вмешаться, чтобы спасти Хизер от собаки, я не смогла вспомнить, что я должна говорить, я не могла вспомнить, как снова слышать. Но я заставила себя встать. По крайней мере, я так думала, что встала. Внезапно я оказалась снова на земле, но не лицом вперед, как обычно падаю, а на боку; красное и раздутое лицо Роджера появилось передо мной. Он что-то кричал — я видела, как двигаются его губы: широко и настойчиво; потом лицо Хизер появилось рядом с его лицом, уже без птичьей головы и с прилипшими ко лбу волосами. Затем я стала невесомой, поплыла параллельно голубому небу, раскачиваясь, будто на руках отца. У меня заняло минуту, чтобы понять, что Роджер несет меня так же, как перед выступлением. Я слишком устала, чтобы протестовать, да и зачем, русалки ведь не ходят. А потом его хриплый голос прорвался сквозь статические помехи мозга:

— Сделай глубокий вдох.

Прежде чем я успела спросить, для чего это нужно сделать, его руки отпустили меня, и я начала падать. Когда я ударилась о воду, то испытала шок, — практически электрический и замораживающий. Произошла жесткая перезагрузка, и все чувства вернулись. Хлорка залила мой нос и глаза. Под водой хвост стал невероятно тяжелым и цеплялся к моим ногам, как водоросли. Бассейн был плотно забит детьми и плотами, маленькие ножки вспенивали воду, тела, проплывающие надо мной, на мгновения закрывали свет. Роджер бросил меня прямо в костюме в волновой бассейн, и я ударилась об его дно. Прежде чем всплыть на поверхность, я увидела её: наполовину в воде, глаза широко открыты, а светлые волосы облаком плавают вокруг её головы, — все это на мгновение привиделось в просветах между скрещенных ног детей, плещущихся под грохот волн.

Мэделин Сноу.

Забыв, что под водой, я открыла рот, чтобы закричать, и только после этого выплыла на поверхность, выплевывая воду из обожжённого хлоркой горла. Звуки вернулись вместе с остальными чувствами и наполнили воздух визгом, смехом и шумом искусственных волн, разбивающихся о бетон. Я барахталась в сторону отмели, периодически оборачиваясь и разглядывая толпу в поисках Мэделин. В волновом бассейне было более шестидесяти детей. Среди них была куча блондинов: ныряющих, выскакивающих из воды с улыбками, выплевывающих воду изо рта, как из фонтанчика, — все были очень похожи друг на друга.

Где она?

— Ты в порядке? — Роджер сидел на корточках на краю бассейна, все еще не сняв шляпу пирата. — Стало лучше?

И именно тогда снова замечаю её, — она подтягивается на руках на палубу, худая как рельса. Я ныряю за ней лицом в воду, таща за собой бестолковый хвост, и плыву по-собачьи. Кто-то зовет меня по имени, но мне нужно добраться до цели.

— Мэделин.

Я хватаю её за руку, и она падает обратно в воду, удивленно взвизгнув. Как только ребенок оборачивается, я вижу, что это не Мэделин. Это девочка одиннадцати-двенадцати лет с неровными зубами и грубо обстриженной челкой.

— Прости, — говорю я, быстро отпуская её, но её мать — женщина с косичкой и джинсовых шортах, на вид около сорока лет, уже бежит, хлопая сандалиями по мокрому асфальту.

— Эддисон? Эддисон! — Она падает на колени около бортика бассейна и протягивает руки к дочери, глядя на меня, как на извращенку. — Вылезай немедленно.

— Простите, — снова произношу я.

Женщина бросает на меня еще один презрительный взгляд, а её дочь, Эддисон, вылезает из бассейна. За постоянным смехом и криком снова слышу свое имя; обернувшись, я вижу нахмурившегося Роджера, который огибает бассейн, пытаясь пробиться ко мне. Внезапно почувствовав усталость, выбираюсь из воды и плюхаюсь на настил, а мой хвост бьется о тротуар. Маленькая девочка в подгузниках, глядя на это, весело смеется. Чувствую себя полной идиоткой.

— Что происходит? — Роджер садиться рядом со мной. — Ты опять собираешься упасть в обморок?

— Нет. Мне показалось, что я видела…, — я замолкаю, понимая, как смешно это прозвучит: «Мне показалось, я видела под водой Мэделин Сноу».

Я встала и расстегнула молнию, придерживая хвост сверху, чтобы меня не арестовали за непристойное поведение. Мне стало немного лучше, когда мои ноги больше не были прижаты друг к другу.

— Я действительно упала в обморок?

Роджер тоже поднялся.

— Упала как груда камней, — ответил он. — Не волнуйся, детишки подумали, что это часть представления. Ты что-нибудь ела сегодня?

Я покачала головой.

— Слишком жарко.

— Давай, — сказал он, положив мне руку на плечо. — Уведём тебя с солнца.

По пути обратно в офис мы встретили двух клоунов и жонглера. Все они были от субподрядчика местной развлекательной компании, хотя и Даг тоже где-то рядом в наряде волшебника показывает карточные фокусы в плотном кольце восторженных детей.

Люди все прибывали и прибывали. Их было так много, что я задумалась, — как здесь может собраться столько отдельных жизней, историй, потребностей и разочарований. Глядя, как толпа извивается вокруг настила, пока «Крутящийся Дервиш» набирает обороты вокруг своей оси, подбрасывая своих пассажиров в крутом эллипсе и разбрасывая звуковые волны криков и воплей, у меня наступил момент истины: все поисковые отряды, все выпуски новостей, все двадцати четырех часовые сводки и комментарии на @FindMadelineSnow бессмысленны.

Мэделин Сноу исчезла навсегда.

Я застала Элис в офисе, крутящуюся под кондиционером. Слава Богу, Донны тут не было. Телефон разрывался от звонков, пронзительно трезвоня по четыре раза, а потом переключался на голосовую почту: «Привет! Добро пожаловать в Сказочную Страну!». А затем замолкал. Роджер настоял на том, чтобы я выпила три стакана холодной воды и съела половинку сэндвича с индейкой прежде, чем уйду со смены.

— Чтобы домой добралась без приключений, — прорычал он, стоя надо мной и просверливая сердитым взглядом, будто пытаясь заставить меня переварить все это быстрее.

— Ты же вернешься на фейерверк? — спросила Элис.

Она поставила туфли на стол, и в маленькой комнате запахло кислятиной. Элис объяснила, пожав плечами, что она работала на «Кобре», а какая-то девушка, покачиваясь после карусели, с улыбкой повернулась и стошнила прямо на туфли Элис.

— Я вернусь, — ответила я. — Будь уверена.

Парк в честь юбилейного вечера продлил часы работы до десяти, а фейерверк состоится в девять. Я начала нервничать, ведь осталось всего несколько часов. Сегодня мы вместе с Дарой разбудим зверя. Сегодня мы прокатимся на «Вратах Ада» к звездам.

22 февраля. Запись в дневнике Дары

Мы с Арианой пошли в «Лофт», чтобы потусить с ПиДжеем и Тайсоном. А затем она провела всю ночь, засовывая язык Тайсону в горло и пытаясь убедить нас пойти купаться голышом, хотя было всего десять градусов тепла. Там был еще другой парень — владелец клуба «Бимер» в Восточном Норфолке. Он притащил хорошего шампанского. Все твердил, что я могла бы стать моделью, пока я не сказала ему перестать нести чушь. Модели метра на три выше. Хотя он был милый. Старый, но определенно симпатичный. Он сказал, что если мне будет нужна работа, то я могу подработать у него официанткой и легко иметь две, а то и три сотни в день!!! Это, безусловно, намного лучше, чем нянькаться с Яном Саливаном каждый день, пытаясь помешать ему заталкивать кота в микроволновку или поджигать спичками гусениц. Клянусь, когда малыш вырастет, он станет серийным убийцей.

ПиДжей был в плохом настроении, потому что надеялся получить грибы, но, думаю, что его просто кинули. Вместо этого мы просто пили шампанское Андре и какое-то дерьмо, напоминающее на вкус смесь лакрицы и спирта одновременно, которое Ариана привезла из Франции.

Знаю, доктор Лизни говорил мне, чтобы я пыталась избегать переживаний, но признаться — не получается. Всю ночь я думала о Паркере. Какого черта он начал вести себя так, словно я чумой болею? Словами «горячий» и «холодный» его не опишешь. Больше подходит «равнодушный» и «бесстрастный».

Я долго недоумевала от маленьких намеков и знаков, которые он подавал мне в последние недели, пока все неожиданно не стало ясно. Я была такой идиоткой. Паркер влюблен в другую.

Ники. 19:15

Я встретилась с мамой и папой «У Сержио», куда они оба приехали после работы. Понятия не имею, как Дара планировала добираться до ресторана, но когда я заехала переодеться, дома её не было. Кондиционер работал на полную, свет не горел. Дом был старый и, кроме того, имел свой собственный характер, ритм, набор скрипов, стонов и других мистических звуков, а так же он имел свою собственную температуру, которая сегодня установилась в пределах двадцати семи градусов.

Я приняла холодный душ, задохнувшись, когда ледяная струя обдала мне спину, надела самую классную вещь в своем гардеробе — льняное платье, которое Дара ненавидит, постоянно твердя, что в нем я словно на свадьбу собираюсь или похожа на девственницу, которую вот-вот принесут в жертву.

Ресторан «У Сержио» был в десяти минутах ходьбы (пятнадцати, если идти медленно как я, чтобы не вспотеть). Я обошла дом и прошла по заднему двору, поглядывая, как обычно, на дуб, в надежде увидеть развевающийся в ветвях красный флаг, — секретное послание от Паркера. Но там ничего не было, кроме листвы, блестевшей как изумруд в лучах заходящего солнца. Затем прошла в самую гущу кустарника, отделяющего наш участок от соседей. Было очевидно, что Дара в последнее время наведывалась сюда. На это указывали надломленные ветки и притоптанная трава. И вышла на Олд Хикори за два дома от жилья Паркера. Я решила посмотреть, все ли с ним в порядке. Было не похоже, что он просто так отлынивал от работы. Его машина стояла на подъездной дорожке, но в доме было тихо; я не могла понять, там ли он. Занавески на его окнах — белые в голубую полоску, которые Паркер сам выбрал, когда ему было шесть — были опущены. Я позвонила в дверь и стала ждать, то скрещивая, то опуская руки, и ненавидела себя за то, что очень нервничала.

Мне показалось, что штора в комнате Паркера пошевелилась. Тогда, сделав шаг назад, я вытянула шею, чтобы лучше было видно, — шторы действительно немного колыхались. Безусловно, внутри кто-то был. Я приложила руки ко рту и выкрикнула его имя, как делала, когда мы были маленькими, и нам нужно было, чтобы он спустился поиграть с нами в стикболл или был нашим третьим в прыжках через двойную скакалку. На этот раз штора не шелохнулась. И его лицо не появилось в окне. Наконец, развернувшись, я пошла на улицу, чувствуя себя некомфортно, словно кто-то наблюдал за тем, как я уходила. Но на углу обернулась, и снова, могу поклясться, занавески дернулись, как если бы их кто-то задвинул. Я отвернулась в разочаровании, тем более что уже опаздывала, но было слишком жарко, чтобы торопиться. Совсем скоро, через двадцать минут, я буду сидеть рядом с Дарой, и ей придется заговорить со мной. Другого выбора у неё не будет.

Мой желудок поднялся практически к горлу. И тогда, почти когда я добралась до Верхнего Парка, я увидела её: она ждала в очереди на автобус № 22, на котором я езжу в «ФанЛэнд», пропуская выходящую старушку. Галогеновые лампы автобусной остановки делали её кожу почти белой, превращая глаза в темные впадины. Сестра обнимала себя. С расстояния она казалась почти ребенком. Я остановилась посреди дороги.

— Дара! — закричала я. — Дара!

Она подняла взгляд, и выражение её лица стало обеспокоенным. В следующее мгновение я помахала ей рукой, но так как стояла далеко в тени, она меня не увидела. Последний раз, бросив взгляд через плечо, Дара вошла в автобус, и двери со скрипом закрылись, автобус отъехал.

Мой телефон завибрировал, — это был звонок от отца, который, вероятно, хочет отчитать меня за опоздание. Я нажала кнопку «отбой» и продолжила идти к ресторану, пытаясь перебороть плохое предчувствие. Автобус № 22 едет через центр Сомервилля, но не раньше, как сделает петлю вокруг парка. Если сестрёнка планировала появиться на ужине, быстрее было бы дойти пешком. Но как она может пропустить ужин в честь своего дня рождения? Может быть, сегодня её беспокоит спина, или колени пошаливают. Тем не менее, я бессознательно замедляюсь, опасаясь, что приду, а её еще не будет. Но в то же время понимаю, что она не придёт.

Без пятнадцати восемь я подхожу к ресторану, в животе все переворачивается: обе машины, и папы и мамы, припаркованы рядом, словно это просто еще один семейный ужин. Словно я перенеслась назад во времени: сейчас войду и увижу, как отец проверяет свои зубы в отражении полированного ножа, пока мама ругает его; увижу Дару, которая порхает взглядом в салат-баре, сосредоточенно и с художественной точностью выбирая гренки и маринованные зеленые бобы. Вместо этого я вижу лишь маму, одиноко сидящую за столиком. Отец стоит в углу, одна рука на бедре, а вторая прижимает телефон к уху. Пока я смотрю, он, слегка нахмурившись, сбрасывает звонок, и набирает снова. Дара не отвечает. На секунду я чувствую тошноту. Потом во мне поднимается гнев.

Я плетусь вокруг салат-бара, проталкиваясь через обычную толпу посетителей: детей, тыкающих друг друга карандашами, родителей, расслабляющихся с бокалом вина, размером с пивную кружку. Когда я подхожу к столу, папа поворачивается и беспомощно показывает что-то маме жестами.

— Я не могу до них дозвониться, — говорит он. — Я не могу дозвониться ни одной из них.

В этот момент он как раз меня замечает.

— А, вот и ты, — говорит он, подставляя щёку, грубую и пахнущую средствами для бритья. — Я звонил.

— Извини.

Я сажусь на место напротив мамы, рядом с пустым стулом, предназначенным для Дары. «Лучше будет сказать сразу», — думаю я.

— Дара не придёт.

Мама пристально смотрит на меня.

— Что?

Я делаю глубокий вдох.

— Дара не придёт, — повторяю я. — Не нужно оставлять ей место.

Мама по-прежнему смотрит на меня, будто у меня вторая голова выросла.

— Что ты…?

— Йо-ху! Ники! Шэрон! Кевин! Простите меня.

Я поднимаю взгляд и вижу тетю Джеки, двигающуюся к нам, ловко лавируя между столиками, прижимая огромную разноцветную кожаную сумку к груди, чтобы она не слетела и не перебила стаканы. Как всегда на ней были разноцветные крупные украшения («Кристаллы», — однажды поправила она меня, когда я спросила, для чего она носит столько камней), так что она немного смахивала на человеческую версию рождественской ёлки. Волосы у тети Джеки были длинные, доходили почти до половины ягодиц, она их носила распущенными, и они свободно раскачивались.

— Простите, простите, простите, — повторяла она.

Когда она наклонилась поцеловать меня, я уловила запах сырой земли.

— Ужасные пробки. Как дела?

Тетя Джеки на мгновение сжала лицо мамы, прежде чем поцеловать её.

— Я в порядке. — Ответила мама, слабо улыбнувшись.

Тетя Джеки с минуту изучала её лицо, прежде чем отпустить.

— Что я пропустила?

— Ничего. — Отец взмахнул салфеткой и подставил щеку Джеки, точно в такой же манере, как до этого мне; она смачно чмокает в щёку, специально преувеличивая звук, а папа осторожно вытирает её, когда тетя не видит. — Ники только что проинформировала нас, что её сестра не придёт.

— Не сердись на меня, — говорю я.

— Никто не сердится, — беспечно отвечает тетя Джеки, присаживаясь рядом со мной. — Никто не сердится, верно?

Тогда отец повернулся к официантке и жестом заказал еще выпивки. Он уже выпил виски — в стакане остался почти растаявший лед, а на бумажной салфетке отпечатались следы от стакана.

— Я…я не понимаю. — Взгляд мамы был расфокусирован, — верный признак того, что у неё был плохой день и она принимала успокоительные. — Я думала, мы все договорились провести хороший вечер. В семейном кругу.

— Может быть, Ники хотела сказать, — тетя Джеки бросила на меня предупреждающий взгляд, — что Дара еще не приехала. Это её день рождения, — добавляет она, когда я открываю рот, чтобы возразить. — Её любимый ресторан. И она присоединится к нам.

Внезапно мама начала плакать. Эта перемена была неожиданна для меня. Люди всегда говорят в таких случаях, что лица перекашиваются, но мамино — нет; её ярко-зелёные глаза сверкали перед тем, как начали литься слёзы, но в остальном, она выглядела нормальной. Мама даже не пыталась прикрыть лицо, просто сидела и плакала как маленький ребёнок, с открытым ртом, шмыгая носом.

— Мама, пожалуйста, — я дотронулась до её руки, она оказалась холодной.

Люди уже начали пялиться. Мама давно уже не вела себя так в присутствии посторонних.

— Это всё из-за меня, — сказала она. — Это была ужасная идея, тупая. Я думала, что если мы пойдём в «Сержио», это поможет… Я думала, что всё будет как раньше. Но здесь только трое из нас…

— Что это я, нарезанный тофу? — Затараторила тетя Джеки, но никто не улыбнулся.

Гнев начал двигаться во мне с новой силой: вдоль моей спины, по шее, вниз по груди. Я должна была знать, что она сольется. Я должна была знать, что она найдет способ испоганить и этот вечер.

— Это все вина Дары, — выпалила я.

— Ники, — быстро одёрнула тетя Джеки, словно я выругалась.

— Не делай еще хуже, — резко ответил отец; он повернулся к маме и положил руку ей на спину, но тут же отдернул её, будто обжёгся. — Все будет хорошо, Шэрон.

— Все плохо, — и её голос перешёл в рыдания, — вот теперь половина ресторана точно пялилась на нас.

— Ты права, — сказала я. — Все плохо.

— Николь, — отец буквально выплюнул мое имя. — Достаточно.

— Ладно, — сказала тетя Джеки, и её голос прозвучал низко и успокаивающе, как будто она разговаривала с кучкой детей. — Все успокойтесь, хорошо? Давайте все успокоимся.

— Я всего лишь хотела провести приятный вечер. Вместе.

— Перестань, Шэрон.

Отец повернулся так, будто снова хотел дотронуться до нее, но его рука опустилась на стакан виски, который поставила перед ним официантка прежде, чем быстро удалиться. Двойной, судя по размеру.

— Это не твоя вина. Идея была прекрасная.

— Все не хорошо, — повторила я немного громче, нет смысла говорить тише, все уже и так смотрели на нас.

Официант шел к нам с кувшином ледяной воды, но, поймав взгляд мамы, развернулся обратно и скрылся в кухне.

— Нет смысла притворяться. Вы всегда так делали, оба. — Закончила она свою мысль.

Наконец, мама перестала плакать. Она посмотрела на меня, приоткрыв рот; глаза у неё стали теперь мутные и красные, а папа с такой силой схватил стакан, что я не удивилась бы, если бы этот стакан треснул.

— Ники, дорогая, — начала тетя Джеки, но отец перебил её.

— О чем ты говоришь? Делали — что?

— Притворялись, — ответила я. — Делали вид, что ничего не изменилось. Притворялись, что ничего страшного не происходит.

Я смяла свою салфетку и бросила её на стол, внезапно почувствовав смесь отвращения и сожаления, что сама пришла сюда.

— Мы больше не семья. Мы в этом все убедились, когда ты ушел, папа.

— Достаточно, — произнёс отец. — Ты слышишь меня?

Чем сильнее сердился папа, тем тише становился его голос. Сейчас он разговаривал практически шепотом. Его лицо покрылось красными пятнами, будто кто-то его душил. А самое жуткое, что мама была по-прежнему полностью спокойной.

— Она права, Кевин, — невозмутимо сказала она, а взгляд проплыл мимо моей головы.

— А ты, — я не могла предотвратить это, не могла остановиться, никогда еще не была так рассержена; то чувство, когда всё кипит внутри, как будто что-то черное и ужасное, как монстр растёт в груди, и хочется плакать, плакать и плакать. — Ты половину времени находишься на другой планете. Думаешь, мы ничего не замечаем, но это не так. Таблетки, чтобы уснуть. Таблетки, чтобы проснуться. Таблетки, чтобы поесть и таблетки, чтобы не есть много.

— Я сказал — достаточно.

Вдруг отец наклонился через стол и с силой схватил меня за запястье, переворачивая стакан с водой маме на колени. Тетя Джеки закричала. Мама взвизгнула и отскочила назад, роняя с грохотом стул. Глаза отца стали огромными, они были налитые кровью; он так крепко сжал моё запястье, что слезы потекли из глаз. Ресторан погрузился в полную тишину.

— Отпусти её, Кевин, — очень спокойно произнесла тетя Джеки. — Кевин.

Она положила свою руку поверх его и оторвала пальцы отца от моего запястья. Менеджер — парень по имени Кори (Дара однажды флиртовала с ним) — медленно начал двигаться к нам, очевидно, находясь в шоке. Наконец, отец отпустил меня. Его руки упали на колени. Он моргнул.

— Господи. — Краски схлынули с его лица. — О, мой Бог, Ники, прости. Я никогда… я не понимаю, что на меня нашло.

Моё запястье горело огнём, и я понимала, что сейчас разревусь окончательно. Этой ночью я должна была наладить отношения с Дарой. Отец снова потянулся ко мне, на этот раз прикасаясь к моему плечу, но я встала так резко, что стул скрипнул по полу. Кори замер посреди ресторана, словно боясь, что и его вовлекут в этот фарс, если он подойдет ближе.

— Мы больше не семья, — повторила я шепотом, потому что попробуй я заговорить громче, горло могло сжаться в судорожных рыданиях. — Вот почему Дара не здесь.

Я не осталась смотреть на реакцию родителей. В ушах начался гул, точно такой же, как сегодня днем, перед тем как я упала в обморок. Я не помню, как прошла через ресторан и вырвалась под ночное небо, но вдруг я оказалась на улице на противоположной стороне парковки, побежала через газон, глубоко глотая воздух. Я жаждала взрыва, конца света, какого-нибудь киношного бедствия, желала, чтобы темнота сгустилась, как вода, над нашими головами.

Николь Уоррен «American Lit-Adv»[15]. 28 февраля «Затмение»

Задание: В романе «Убить пересмешника» мир природы часто используется как метафора человеческой натуры во многих затронутых в книге проблемах (страх, предубеждение, справедливость и т. д.). Пожалуйста, напишите текст объемом 800 — 1000 слов о событиях в мире природы, которые могут иметь метафорическую значимость, использую некоторые поэтические приёмы (аллитерация, символизм, антропоморфизм), которые мы прошли в этом разделе.

Однажды, когда мы с Дарой были детьми, родители взяли нас на пляж наблюдать за солнечным затмением. Это было еще до того, как открыли казино в Шорелайне и до того, как был построен Норвалк, и как появилась длинная цепочка мотелей и семейных ресторанов, а позже стрип-клубов и баров. «ФанЛэн» уже был, как и оружейный магазин; а больше ничего, только песок с галькой, береговая линия и небольшие дюны, как взбитые ветром сливки, с пятнами выгоревшей на солнце травы.

На пляже сотни других семейств устраивали пикники, расстилали на песке покрывала, пока диск луны лениво наползал на солнце, будто медленно притягиваясь магнитом. Помню, как мама чистила апельсин. Помню горький запах смолы. Помню, как папа сказал: «Смотрите, смотрите, девочки, начинается!» Еще помню темноту: небо стало серым, как мел, а затем наступили сумерки, но быстрее, чем любые другие сумерки, которые я видела прежде. Неожиданно нас поглотила тьма, будто мир открыл рот, и мы провалились в черную глотку.

Все зааплодировали. В темноте образовалось маленькое созвездие из вспышек, — это люди начали фотографироваться. Дара схватила меня за руку и начала плакать. И моё сердце остановилось. В этот момент я подумала, что мы навсегда потеряемся в темноте, зависнем в месте между ночью и днем, солнцем и землей, сушей и волнами, которые затащат землю обратно под воду.

Даже после того, как луна начала сползать с солнца, и дневной свет снова показался, яркий и неестественный, Дара не прекращала рыдать. Родители подумали, что она раскапризничалась, потому что хочет спать или мороженное, и, в конце концов, нам купили по рожку, слишком большому, чтобы его можно было съесть, и который капал нам на колени по пути домой.

Но я поняла, почему она плакала. Потому что в тот момент я тоже это почувствовала, — чистый сильнейший ужас, что темнота останется навсегда, что луна прекратит свое движение, что баланс никогда не будет восстановлен.

Видите, даже тогда я знала, — это не трюк, не шоу. Иногда день и ночь меняются местами. Иногда низ становится верхом, любовь превращается в ненависть, и то, что ты думаешь, находится у тебя под ногами, вдруг подбрасывает тебя в воздух. Иногда люди перестают любить тебя. И это тоже своего рода темнота, которую не изменить, и неважно, сколько лун поднимется, освещая небо слабым светом.

Ники. 20:35

Распахиваю входную дверь с такой силой, что она врезается в стену, но я слишком зла, так что меня это не заботит.

— Дара? — Выкрикиваю её имя, хотя интуитивно чувствую, что она не вернулась домой.

— Привет, Ники. — Тетя Джеки выходит из кабинета, держа в руках стакан с чем-то, что выглядит как неоново-зеленая тина. — Смузи?

Должно быть, она приехала к нам домой прямо из ресторана. Родители послали её поговорить со мной?

— Нет, спасибо.

Я действительно не в настроении общаться с тетей Джеки и выслушивать её «мудрости», которые всегда звучат так, словно написаны под крышкой бутылки: «Позволь правде окружить тебя. Сфокусируйся на окружении. Иди, или тебя потащат». Но она расположилась перед лестницей, перегораживая проход к моей комнате.

— Ты заночуешь у нас?

— Подумываю об этом, — отвечает она, делая большой глоток смузи, оставляя зеленые усы над губой. — Ты ведь понимаешь, это не способ получить ответы. Только, если ты действительно хочешь поговорить с ней.

— Думаю, я знаю свою сестру, — говорю я раздраженно.

Тетя Джеки пожимает плечами.

— Как скажешь.

Она смотрит на меня несколько секунд таким взглядом, как будто не может решить — раскрыть мне тайну или нет.

— Что? — недоумеваю я.

Она наклоняется и ставит коктейль на лестницу. Потом выпрямляется, берет меня за руку.

— Знаешь, она не сердится на тебя. Она просто скучает по тебе.

У неё были холодные руки, но я не одёрнула свою.

— Она тебе это сказала? — Тетя Джеки кивнула. — Ты говорила с ней?

— Почти каждый день, — пожала плечами тетя Джеки. — Я долго беседовала с ней сегодня утром.

Я вырываюсь, делая шаг назад, почти спотыкаясь о сумку тети Джеки, которая валялась, как мёртвое тело, посреди гостиной. Дара всегда смеялась над тетей Джеки из-за её запаха пачули, из-за её вегетарианских отваров и из-за её бесконечных разговоров о медитации и реинкарнации. А теперь они лучшие подруги?

— Она не говорила мне об этом.

— А ты спрашивала? — Произносит она с жалостью во взгляде. — Старалась ли ты по- настоящему?

Я не отвечаю, прохожу мимо тети Джеки, перешагивая по две ступеньки за раз, поднимаясь в комнату Дары, которая по-прежнему темна и пуста. Поздравительная открытка так и лежит на подушке, точно там же, где и утром. Её не было дома с прошлой ночи? Куда она могла пойти? Наверное, к тети Джеки. Или, может быть, (внезапно ответ стал настолько очевидным, что я не могла поверить в то, как не додумалась до него прежде) она с Паркером. Они, вероятно, вместе устроили какое-нибудь сумасшествие в стиле Дары, типа, добраться до Северной Каролины и обратно за 24 часа, или заночевать в отеле Восточного Норфолка, кидая картофельные чипсы из окна чайкам.

Я вытащила телефон и набрала номер Дары. Спустя пять гудков звонок переключился на голосовую почту. Так что, либо она занята, и если она с Паркером, я даже не хочу знать, чем она занята, или игнорирует меня. Поэтому я пишу ей.

«Встретимся напротив Врат Ада в „ФанЛэнд“ в 10 вечера».

Затем, нажимаю кнопку «отправить». Ну вот. Я спрошу, и как сказала тетя Джеки, я должна это сделать.

Тетя Джеки ушла в кабинет. Я забегаю на кухню за ключом от машины Дары. Наконец, я отыскиваю запасной в ящике со всяким барахлом среди кучи маркеров и полдюжины спичечных коробок.

— Ты куда-то идешь? — Спрашивает тетя, когда я уже у двери.

— На работу, — отвечаю и ухожу, не дожидаясь ее следующей фразы.

Машина Дары пахнет землей и чем-то странным, будто грибок завелся в подушках сидений. Прошел уже месяц с тех пор, как я была последний раз за рулем автомобиля, и паническая дрожь проходит сквозь меня, когда я поворачиваю ключ в замке зажигания. Последний раз я вела машину в ночь аварии, вниз по мрачной части 101-го шоссе по каменисто-ухабистому побережью, с толстыми гнездами песчаника и высокими кривыми сливовыми деревьями. Не хотела бы я вернуться туда. Это дорога в никуда.

Выруливаю на дорогу, осторожно объезжая мусорные баки, чувствуя себя за рулем неудобно и немного нервно. Но спустя несколько минут расслабляюсь. Открыв окна, выехав на шоссе и набрав скорость, я ощущаю, как напряжение в моей груди немного ослабевает. Дара до сих пор не ответила на моё сообщение, но это ничего не значит. Она никогда не могла устоять перед сюрпризом. Кроме того, автобус № 22 идет прямо к «ФанЛэнд». Вероятно, она пропустила ужин, чтобы добраться до парка немного раньше.

В «ФанЛэнд» парковка была все еще забита, хотя я сразу заметила, что толпа изменилась: стало меньше минивэнов и грузовиков, больше подержанных Аккордов, из которых доносились низкие басы, или через прикрытые окна которых тянулся сладковатый дымок, а подростки сновали туда-сюда, подвыпившие или обкурившиеся. Не успела я припарковаться, сразу начала выглядывать Дару, немного пригнувшись через тонированное окно, пытаясь не выглядеть так, словно разыскиваю кого-то.

— Эй, дорогая. Прекрасная задница! — Кричит парень из соседней машины, а его друзья заливаются смехом.

Я слышу вскрик девушки с заднего сиденья: «Ничего подобного!».

Трое парней, может быть немного младше меня, стоят перед «Бумерангом», тушат бенгальские огни прямо о тротуар и бросают петарды с такой силой, что они могут взлететь в облаке газа. Фейерверк начинается. Как только я прохожу в ворота «ФанЛэнд», огромный поток золотых искр взмывает в небо, таща за собой длинные щупальца, словно морское чудовище поднимается к небесам. Следующий залп был голубым, потом красным, но коротким, частыми вспышками, как маленькие разноцветные кулаки.

Дара должна быть здесь. Она должна была прийти.

Я протискиваюсь сквозь толпу, которая заполняет «Зеленую Аллею», выстраиваясь в очередь, чтобы попробовать закинуть мяч в корзину или попробовать свои силы с молотом. Всё вокруг в огнях и вспышках света, повсюду раздаются звонки, означающие начало или окончание игры. Дети, кричащие от радости или разочарования. Небо горит зеленым, фиолетовым или поразительно голубым, словно фейерверк достиг такой высоты, что чудесным образом превратился в пепел на облаках. Интересно, как они определяют на какую высоту его надо запускать.

Я поворачиваю к «Вратам Ада», — они тоже освещены вспышками, а верхушка блестит, как новогодняя елка. Газоны переполнены семьями с покрывалами для пикника. Я обхожу карусель, когда кто-то обхватывает меня рукой за шею. Я оборачиваюсь, думая, что это Дара, и испытываю разочарование, когда вижу Элис, смеющуюся и растрёпанную, её волосы выбились из косы. Я сразу же понимаю, что она немного выпила.

— Мы сделали это! — Говорит она, поднимая руки, словно пытаясь обнять небо, аттракционы и все вокруг.

Я вспоминаю, как она говорила, что хочет умереть на вершине «Колеса обозрения».

— Куда ты идешь?

— Мне кое-что нужно, — отвечаю я.

Элис сменила свою рабочую футболку; теперь она одета только в топ от купальника, который открывает еще две тату, — концы крыльев выглядывают из-под завязок. Я никогда прежде не видела её без униформы, и сейчас она выглядела почти незнакомой.

— Выпей немного, — говорит она, как будто поняла, что я имела в виду, потом протягивает мне фляжку из заднего кармана. — Ты выглядишь так, будто тебе это необходимо.

— Что это? — Открываю бутылку и принюхиваюсь.

Элис смеется, когда на моем лице появляется гримаса.

— Джем-о. Джеймсон. Давай, — настаивает она, подталкивая меня локтём. — Сделай глоток. «ФанЛэнд» сегодня празднует! И на вкус это не так плохо, клянусь.

Я делаю глоток, не потому что «ФанЛэнду» семьдесят пять лет, а потому что она права — мне нужно это. А затем немедленно начинаю кашлять, словно проглотила жидкость для зажигалок.

— Это отвратительно, — выдавливаю я.

— Поблагодаришь меня позже, — отвечает она, поглаживая меня по спине.

Она права, — почти сразу тепло разливается от моего желудка к грудной клетке, оседая где-то за моими ключицами, будто смех, который я пытаюсь удержать.

— Хочешь пойти посмотреть с холма? — Предлагает она. — Оттуда самый лучший вид. Даже Роджер притащился, — она понижает голос, — Мы по очереди навещаем технический сарай.

— Я скоро буду, — уклоняюсь я.

Внезапно все безумство того, что я собираюсь сделать — что мы с Дарой собираемся сделать — обрушивается на меня. Делаю еще один глоток «Джеймсона» прежде чем вернуть фляжку Элис.

— Идем сейчас, — настаивает она. — Ты не найдешь нас.

— Скоро, — повторяю я. — Обещаю.

Она пожимает плечами и убегает по дорожке.

— За тебя, — кричит она и высоко поднимает фляжку, что мгновенно находит цветное отражение в небе, — на этот раз залп ослепляет розовыми угольками. — С юбилейной вечеринкой!

Я поднимаю воображаемый стакан и наблюдаю, как девушка сливается тенью с остальной толпой. Потом кратчайшим путем пробираюсь через ту часть леса, что изолировала «Врата Ада», — эта часть парка была когда-то запланирована как тропические экзотические заросли. Если сойти с дорожки, то чувствуешь себя так, словно вступил в другой мир. В отличие от других дико заросших участков, этому было позволено расти особенно буйно, поэтому мне приходилось убирать со своего пути лианы и подныривать под толстые широкие листья пальметты, которые шлепали по мне, как руки, когда я проходила мимо них.

Почти мгновенно все звуки стали звучать приглушенно, как через тонкий слой воды; мошки и сверчки жужжали из невидимых мест, и я чувствовала прикосновения к своим рукам тоненьких мохнатых крылышек мотыльков. Я проталкивалась через заросли, немного спотыкаясь в темноте, не сводя глаз с мерцающих «Врат Ада». Где-то далеко слышался гул музыки и шум толпы, — финал празднества. Вдруг в небе появилось лоскутное одеяло всех цветов, цветов без названия: голубо-зелено-розовое и оранжево-фиолетово-золотое, — будто фейерверк стал гуще и быстрее. С левой стороны раздался шелест и приглушенный смех. Обернувшись, я вижу парня, подтягивающего штаны, и девушку, со смехом тянувшую его за руку. Я замираю, испугавшись, что они могут подумать, будто я шпионю за ними, и двинулась дальше только тогда, когда осталась одна.

Последние залпы салюта взлетают в высь, а я почти выбираюсь из зарослей под вспышку зеленого, которая освещает облака, похожие на мутный океан. Тут я вижу кого-то перед «Вратами Ада», кого-то, кто смотрит на вершину аттракциона. Моё сердце переворачивается. Дара. Завиток зеленого света вспыхивает снова, но ничего не видно, кроме темного неразборчивого силуэта на фоне стали. Я уже на середине пути между нами, когда понимаю, что это не Дара. Конечно, нет: поза не та, рост и одежда тоже. Но уже поздно останавливаться, я уже почти закричала, когда человек обернулся. Он. Я в ужасе отпрыгиваю назад, не зная, что сказать и как извиниться. Лицо его было очень худым и покрыто щетиной, которая в полутьме казалась размазанной тенью на его щеках. Его глаза казались впавшими, они были странно расширены, будто бильярдные шары, наполовину торчащие из лузы. И хотя я никогда прежде его не видела, я немедленно узнала его.

— Мистер Ковласки, — рефлекторно сказала я самой себе.

Может быть, мне нужно было окликнуть его. Иначе встретить его здесь, было слишком ужасно. Примерно так же мы с Дарой давали монстрам в нашем шкафу глупые имена, чтобы уменьшить их могущество и не бояться их: одного мы назвали Тимми, второго — Сабрина. И в этом человеке было что-то пугающее, он был таким изможденным и призрачным. И смотрел он не на меня, а будто на фотографию с изображением чего-то страшного.

Прежде чем он успел что-то сказать, появилась Мод, протолкнувшись мимо меня. Она сразу взяла мистера Ковласки за руку, будто они партнеры по кадрили. Её, должно быть, специально отправили, чтобы перехватить его. Как только он начал двигаться, я поняла, что он пьян. Он идет очень осторожно, как могут только люди, которые хотят казаться трезвыми.

— Пойдемте, мистер Ковласки, — голос Мод звучит на удивление весело (забавно, как только ей удается казаться счастливой в кризисной ситуации?). — Шоу окончено. Парк скоро закроется. Вы на машине сюда приехали? — Он не отвечает ей. — Как насчет чашечки кофе, прежде чем вы уедете?

Когда они проходят мимо меня, я, обняв себя руками, отворачиваюсь. Его глаза как две ямы. Теперь чувствую себя так, словно только я вижу страшные вещи, видела каждый раз, когда пыталась помочь Даре, обезопасить и прикрыть её. Сколько раз я врала родителям ради неё, обыскивала её комнату в поисках пакетиков с наркотиками или зеленых шишек, конфисковала её сигареты, а затем, смягчившись, возвращала их обратно, когда она обнимала меня и клала подбородок на мою грудь, хлопая темные шелковистыми ресницами. Временами я находила её без сознания в ванной и тащила обратно в постель, пока она выдыхала зловонные пары водки. А ещё писала записки с извинениями за неё в тренажерный зал или на занятия по математике, чтобы у неё не было проблем с прогулами. А сколько сделок я заключила с Богом, в существовании которого я, быть может, даже не верила, когда знала, что она поехала кататься пьяная и обкурившаяся в компании случайных уродов и лузеров, которые кружились вокруг неё как снегопад. Это были парни, которые работали вышибалами в клубах или управляющими в дрянных барах; они вешались на девочек из средней школы, потому что их ровесницы были слишком умны, чтобы даже заговорить с ними. Если Дара вернется домой в целости и сохранности, я обещала больше никогда ни о чем не просить снова. Пока ничего плохого не случится с Дарой, обещала быть супер хорошей. И то, что случилось на Балу в честь Дня основателей, никогда не произойдет снова. «Я клянусь, Господи. Лишь бы с ней все было хорошо!»

Какой глупой я была, когда думала, что Дара придет, что она снова притянется ко мне, как магнит, как это было, когда мы были детьми. Она, наверное, сейчас где-то в Восточном Норфолке, пьяная и довольная, или пьяная и несчастная или обкуренная, празднует свой день рождения, позволяя какому-нибудь парню запустить руку себе между ног. Может быть, Паркер и есть тот парень.

Теперь, когда фейерверк окончен, парк начинает пустеть. Я уже заметила за работой семерых уборщиков, включая мистера Уилкокса; они будут убирать сегодня ночью. Доказательством их труда являются мусорные мешки, сложенные у ворот, а также собранные башенкой стулья.

Двое охранников встали у ворот, чтобы убедиться, что парк освобождается. Парковка постепенно пустела. Мальчишки, что стояли перед «Бумерангом», ушли, но в воздухе еще ощущался запах от петард. Когда, наконец, залезла в машину Дары, я чувствовала усталость по всему телу, тупую боль в суставах и в глазных яблоках.

— Счастливого дня рождения, Дара, — громко выкрикнула я.

Потом вытащила телефон из кармана. Ничего удивительного, она никогда не отвечала на мои сообщения. Просто не понимаю, что заставляет меня звонить ей. Простое желание услышать её голос? Нет. Потому что я в бешенстве? Нет, точно нет, я слишком устала, чтобы злиться. Потому что я хочу знать, была ли я права, или она просто забыла об ужине и до сих пор сидит на коленях Паркера, теплая, навеселе и громогласная, а он держит одной рукой её за талию и целуют между лопатками? Возможно.

На втором гудке я слышу рингтон; слегка приглушенный звук раздается в машине, и в этот момент я не могу понять, что происходит. Я засовываю руку в пространство между водительским сиденьем и дверью. Нащупав пальцами холодный металл, достаю телефон Дары, который каким-то образом оказался там. Не удивительно, что она пользуется машиной, хотя не должна этого делать. Дара не была лучшей ученицей, — она получит «А+» по нарушению правил. Но странно, что она отправилась куда-то без телефона. Мама всегда шутила, что Даре надо пришить эту штуку к руке, а Дара всегда отвечала, что как только ученые найдут способ это сделать, она будет первая.

Мой палец завис над иконкой текстовых сообщений. Мне вдруг стало не по себе. Однажды, когда я была в пятом классе, решала тест (помню, я заполняла страны Европы в контурной карте) и только дошла до Польши, когда почувствовала неожиданную острую боль в груди, словно кто-то схватил мое сердце и сжал его. И я поняла, ощутила, — что-то случилось с Дарой. Я встала, стул упал, а я ничего не замечала, пока все не начали пялиться, и пока учитель, мистер Эдвардс, не попросил меня сесть на место. Я села, потому что не могла объяснить, что случилось. Я подписала расположение Германии и Польши и даже не помню, вроде Бельгию, но это не имело значение, потому что в середине урока завуч зашла в дверь, лицо у неё было натянуто, как нейлоновый чулок, и жестом попросила меня следовать за ней. Оказалось, во время перерыва Дара попыталась залезть на забор, что отделял асфальтобетон от индустриального комплекса — фабрики по производству ас-компонентов. На верхушку забора она залезла на глазах у учителя, который попросил её спуститься; Дара потеряла равновесие и упала с десяти футов, приземлилась на тупую с ржавыми краями оцинкованную трубу, валяющуюся по непонятной причине в кустах, эта труба частично вошла ей в грудную клетку. Сестра молчала по пути в госпиталь. Она даже не плакала, просто ощупывала пальцами трубу и пятна крови на своей футболке, словно была очарована ими. Врачу удалось успешно вытащить металл и наложить швы так, что шрамы были практически невидимы, а после, в течение нескольких недель, она хвасталась, сколько противостолбнячных уколов ей сделали.

Теперь, в этой машине, ко мне вернулось то чувство, — ужасное сжимающие давление в груди. И я поняла, я знала, что Дара угодила в беду. До сих пор я предполагала, что она просто наплевала на нас сегодня. А если не так? А если случилось что-то плохое? Если она напилась и уехала куда-то, а проснувшись, не может найти дорогу домой? Если один из её дружков попытался напасть на неё, а она убежала без телефона? Если, если, если. Это барабанный бой последних четырех лет моей жизни.

Я зашла в «Фейсбук». Фото в профиле Дары было старым, с Хэллоуина, когда мне было пятнадцать, и Дара, Ариана, Паркер и я отправились на вечеринку к старшеклассникам, рассчитывая, что все будут пьяные и не заметят. На фото мы с Дарой обнимаемся щека к щеке, красные потные и счастливые. Хотелось бы мне использовать эту фотографию, как туннель, чтобы пройти сквозь неё и вернуться обратно.

Куча поздравительных сообщений на стене:

Мы любим тебя! Счастливого дня рождения! Сделай фотку для меня, когда будешь сегодня на вечеринке!

Она не ответила ни на одно из них. Неудивительно, учитывая, что она без телефона. Что теперь? Я не могу позвонить ей. Беру обратно свой телефон и ищу номер Паркера, думая, что, в конце концов, он может быть с ней или, по крайней мере, знать, куда она отправилась. Но через два гудка включается голосовая почта. Давление нарастает, сжимая мои легкие, будто воздух выкачивается из машины. И хотя я знаю, что она убьет меня за то, что я просмотрю её фотографии, я захожу в сообщения, пропуская свое, которое отправила раньше, несколько от Паркера. Не уверена, что конкретно ищу, но чувствую, что приближаюсь к разгадке. Нахожу десятки сообщений с номеров и имен, которых не знаю: фото Дары с огромными глазами, расширенными и черными зрачками, словно это дыры, фото на различных вечеринках, о которых я и знать не знала, что они были. На размытом снимке, может, я ошибаюсь, видно голое мужское плечо. Я изучаю фото минуту, пытаясь понять, не Паркер ли это, потом понимаю, что нет, и двигаюсь дальше. Следующее сообщение и фотографии, предлагающиеся к нему, заставляют мое сердце остановиться. Это полностью профессиональные снимки, со стилистом и светом. Дара сидит на красной софе в комнате, свободной от другой мебели. В одном углу находится светильник, есть окно, но такое грязное, что через него невозможно ничего разглядеть. Дара в нижнем белье, руки лежат по бокам, её грудь с маленькими темными пятнышками сосков смотрит прямо в камеру. Взгляд сестры сфокусирован на чем-то слева от камеры, голова наклонена, как часто происходит, когда она слушает. Я немедленно представляю, как кто-то стоящий позади камеры — может быть, больше чем один — дает ей инструкции: «Опусти свои руки, сладкая. Покажи нам, что у тебя есть».

Следующее фото сделано крупным планом, — виден только её торс. Она отклонила голову назад, глаза полузакрыты, капельки пота скатываются по шее на ключицы. Обе фотографии отправлены с незнакомого мне номера, по коду — Восточный Норфолк, 26 марта.

День перед происшествием. Я словно приземлилась на землю после долгого падения. Воздух вышел из меня, но все же, странно, я испытываю облегчение, от того, что, наконец, коснулась твердой земли, от понимания. Вот оно. Так или иначе, эти фото содержат тайну происшествия, и объясняют последующее поведение Дары: молчание и исчезновение. Не спрашивайте меня, откуда я знаю. Я просто знаю. Если вы не понимаете это, значит у вас никогда не было сестры.

2 марта. Запись в дневнике Дары

Все всегда обвиняют меня в том, что я люблю быть в центре внимания. Но знаете что? Иногда я просто хочу исчезнуть.

Помню, однажды в детстве Ники рассердилась, потому что я сломала её любимую музыкальную шкатулку, подарок от Мамочки. Я сказала ей, что сделала это не специально, но это была неправда. Я признаю, что ревновала. Мамочка мне ничего не дарила. Это же не удивительно, да? Ники всегда была любимчиком.

Но после этого я чувствовала себя плохо. Очень плохо. Помню, что я убежала и спряталась в домике Паркера на дереве, планируя жить там всегда. Конечно, я проголодалась уже примерно через час и слезла вниз. Никогда не забуду, как приятно было увидеть маму и папу, рыскающих вместе по улице с фонариком и выкрикивающих моё имя. Думаю, что это на самом деле хорошая идея с исчезновением. Та часть, где люди тебя ищут и просят тебя вернуться домой.

Ники. 22:15

Кулак ударяет по окну и я, взвизгнув, подпрыгиваю. Свет от фонарика скользит по стеклу. Охранник жестом показывает мне, чтобы я опустила окно.

— Вы в порядке? — Спрашивает он.

Я узнаю в нем одного из мужчин, которые стояли у ворот, чтобы убедиться, что все организованно вышли. Вероятно, он получил инструкции проверить и парковку тоже. Мой взгляд упал на отметки на приборной панели. Я просидела в машине больше двадцати минут.

— Я в порядке.

Охранник смотрит так, словно не верит мне. Он направляет фонарик мне в лицо, практически ослепляя меня, вероятно, чтобы проверить мои зрачки и убедиться, что я не пьяная или обкуренная.

— Действительно все нормально. Я сейчас уеду.

— Тогда хорошо, — говорит он, негромко стукнув по моей машине для выразительности. — Только убедитесь, что закончили слать сообщения до того, как выедете на дорогу.

Я поняла, что до сих пор сжимаю телефон Дары в руке.

— Обещаю, — отвечаю я.

Он разворачивается удовлетворенный и уходит обратно к воротам.

Я нашла номер с кодом Восточного Норфолка, с которого пришли две почти обнаженные фотографии. Затем вставила этот номер в новое сообщение. Минуту я сидела, подбирая слова, печатая и стирая. Наконец, останавливаюсь на простом: «Эй, ты поблизости?». Безумная игра, выстрел в темноте. Я даже не жду ответа. Но почти немедленно телефон Дары звенит. Я ощущаю прилив адреналина даже в кончиках пальцев.

«Кто это?»

Игнорирую это.

«Посмотри еще раз наши фото. Они очень горячие»

Вытираю пот со лба внутренней стороной руки. Минуту телефон молчит. Мое сердце бьется так сильно, что я могу его слышать. Потом, когда я почти сдалась и завела машину, телефон прозвенел.

«Серьезно, кто это?»

Я неосознанно задерживала дыхание. Потом выдыхаю большой поток воздуха, чувствуя себя как воздушный шарик, который проткнули. Умом я понимаю, что эти фотографии могут ничего не значить. Дара напилась, сняла с себя всю одежду, позволила сделать несколько снимков, о которых фотограф уже может и не помнить. Конец истории. Я не могу объяснить ноющего настойчивого чувства, что с этим связано что-то, что прояснит события последних четырех месяцев, поможет понять. То же самое чувство, будто пытаешься вспомнить песню, которая крутиться в голове где-то вне досягаемости.

Я написала «ДАРА» заглавными буквами и отправила.

Прошла минута, потом две. Несмотря на то, что лицо охранника было в тени, я могла поспорить, что смотрел он на меня.

Динь: «Думаешь, это гребанная шутка?»

Прежде чем я смогла понять, что ответить, пришло следующее сообщение.

«Не знаю, что ты там придумала или в какие игры играешь, но лучше бы тебе быть осторожней»

А потом еще.

«Это серьезное дерьмо, и чтобы ты не задумала, тебе лучше держать рот на замке или…»

Охранник снова идет ко мне. Я с силой бросаю телефон Дары в подстаканник, будто хочу разбить и его, и сообщения в нем. Завожу машину и нахожу себя на полпути на побережье, прежде чем понимаю, что направляюсь домой. Я ехала слишком быстро — шестьдесят пять в соответствии со спидометром — поэтому жму на тормоз, кровь стучит в ушах, а воздух врывается в окна, донося далекий шум прибоя.

Что это значит: «Думаешь, это гребанная шутка?».

Вспоминаю Дару ранее, — она заходит в автобус, руки скрещены, подпрыгивает при звуке своего имени.

«Тебе лучше держать рот на замке или…!!!»

В какой ад Дара втянула себя на этот раз?

28 июля. Дневник Дары

ДОРОГАЯ НИКИ, Я НАЧАЛА ИГРУ. ОНА НАЗЫВАЕТСЯ «ПОЙМАЙ МЕНЯ, ЕСЛИ СМОЖЕШЬ». Д.

Ники. 22:35

Думаю, хорошо бы выпить галлон кофе. Чувствую себя супер напряженной, нервной и встревоженной. По дороге домой я все время смотрю в зеркало, ожидая увидеть незнакомца на заднем сиденье, который угрожающе смотрит на меня.

Как только я вошла в дом, то сразу увидела, что вещи тети Джеки пропали. Вероятно, она решила после всего уехать домой. Мама спала в кабинете, её ноги запутались в одеяле; верный признак того, что засыпала она под снотворным. Экран телевизора освещал комнату голубым светом, отражая движущиеся картинки на стены и потолок, словно комната погрузилась под воду. Загорелый телеведущий серьезно смотрел в камеру над пылающей красной строкой с надписью «ЗАГОВОР СНОУ? ПОВОРОТ В ДЕЛЕ МЭДЕЛИН СНОУ».

На экране ведущий новостей говорил: «После перерыва мы покажем интервью соседки Сноу, Сьюзан Хардвелл».

Я выключаю телевизор, благодарная тишине. Сколько раз я это слышала за последнюю неделю? Когда человек исчезает, самые важные — это первые семьдесят два часа. Я видела Дару прямо перед ужином несколько часов назад, она заходила в автобус. С ней не было большой сумки, у неё нет телефона. Так куда, черт возьми, она собралась?

В комнате Дары я включаю весь свет, чувствуя себя немного лучше; менее тревожно, когда весь беспорядок освещен и очевиден. На этот раз я точно знаю, что искать. Несмотря на нытье Дары о праве на частную жизнь, она слишком ленива, чтобы лучше прятать личные вещи. Поэтому нахожу её дневник там же, где и всегда, в самом маленьком ящичке её расшатанного столика, под кучей ручек, старых телефонных зарядок, презервативов и фантиков от жвачки.

Затем сажусь на её кровать, которая ужасно стонет подо мной, будто протестуя против моего вторжения, и открываю на коленях её дневник. Мои ладони чешутся, как происходит всегда, когда я нервничаю. Но я под воздействием того же самого неописуемого инстинкта, который завладел мной много лет назад во время глупого теста по географии. У Дары проблемы. Проблемы уже давно. И только я одна могу помочь ей.

Почерк сестры прыгает на бумаге, страницы дневника смяты, покрыты нацарапанными заметками, бессмысленными рисунками и случайными замечаниями.

«Это случилось, — гласит заметка, датированная началом января. — Паркер и я реально встречаемся».

Я перелистнула страницы на неделю вперед. Встречи, расставания, жалобы на маму, папу, доктора Личми и на меня. Здесь было все: злость и триумф. Всё переплеталось аккуратным пересечением чернил. Что-то из этого я уже видела (однажды я читала её дневник, после того, как я узнала от своей подруги Иши, что она и Ариана подсели на кокаин). Прочла её заметку обо мне, полную насмешек, по поводу того, что произошло на Балу в День основателей. Я тогда собиралась рассказать родителям, что их маленький ангел не такой уж и ангел на самом деле. Если бы только она знала.

15 февраля: Счастливый день после Дня Святого Валентина. Хотелось бы мне взять того, кто придумал этот праздник, вывести на задний двор и по старинке выпороть. А еще лучше, подвесить Купидона и засунуть стрелы в его тупую толстую задницу!

28 февраля: Паркер влюблен в кого-то еще. Это немного разбивает мне сердце.

2 марта: Думаю, исчезновение действительно прекрасная вещь. Особенно та часть, где люди ищут тебя и умоляют вернуться домой.

Я замедлилась, когда дошла до 26 марта. В этот день с номера из Восточного Норуолка были отправлены фотографии тем парнем, который угрожал мне (угрожал Даре) советуя держать рот закрытым. Эта запись была относительно короткой, всего несколько строк.

26 марта: Сегодня еще одна вечеринка! Андре был прав. Становится легче. Последний раз я работала три часа и заработала около двухсот баксов чаевых. Остальные девушки тоже хороши, но одна из них предупредила меня, чтобы я не слишком сближалась с Андре. Думаю, она просто ревнует, потому что очевидно, что я нравлюсь ему больше других. Он говорил мне, что продюссирует шоу на TV. Представьте, что будет с Ники, когда она узнает, что у меня свое собственное реалити-шоу? Она просто умрет. Тогда Паркер почувствует себя в дерьме по-настоящему.

Я слышала это имя. Дара упоминала об Андре при мне. И у неё есть его фото на телефоне. Я перевернула следующую страничку. Запись Дары в утро аварии еще короче.

Черт возьми. Я действительно думала, что покончила с ним. Но сегодня я проснулась с дерьмовым чувством. Ариана говорит, что я просто должна пойти и поговорить с Паркером. Не знаю. Может и должна. Может Лизни Меня был прав. Я просто не могу найти другой выход. Или я, наконец, должна вырасти.

Перед глазами снова появляются картинки той ночи: льет дождь и отражается стальным цветом на капюшоне Паркера; фары разрезают мир на куски света и тени; во взгляде Дары триумф, будто она первой пересекла финишную черту.

Вперед. Записи прекратились на некоторое время. Я перевернула несколько пустых страниц. У Дары были переломы правого запястья после аварии; она не могла держать ни ручку, ни вилку. Следующая запись — последняя — от вчерашней даты, и написала всеми заглавными буквами, как заголовок или крик.

ДОРОГАЯ НИКИ, Я НАЧАЛА ИГРУ. ОНА НАЗЫВАЕТСЯ «ПОЙМАЙ МЕНЯ, ЕСЛИ СМОЖЕШЬ». Д.

Секунду я ничего не могла делать, просто ошеломленно смотрела, читая сообщение снова и снова, разрываясь между облегчением и злостью. Злость победила. Я захлопнула дневник и, встав, зашвырнула его через комнату, где он стукнулся об окно и, падая, ударился о пустой стакан для карандашей.

— Думаешь, это гребанная игра? — Громко закричала я, а потом неожиданно почувствовала холод, будто кто-то подул мне в спину.

Это были почти те слова, что неизвестный написал мне в сообщении: «Думаешь, это гребанная шутка?»

Я встала, перешагивая через груды барахла, в поисках хоть чего-то, может быть, какого-нибудь ключа, который подсказал бы, куда она ушла и почему. Ничего. Только обычная одежда и мусор, такой торнадо-хаос Дара за собой оставляла везде. Четыре новые картонные коробки валялись в углу. Предполагаю, мама, наконец, попросила её разобрать свои вещи, но коробки были пустые. Я пнула одну из них, испытывая удовлетворение, когда она перелетела через всю комнату и с глухим стуком упала у противоположной стены. Я проигрываю. Глубоко вздохнула. Стоя в углу, снова оглядела комнату, мысленно пытаясь представить, каким я все тут видела несколько дней назад. Это как наложить картинки вместе и найти, что не совпадает. А потом что-то щелкнуло. Пластикового пакета под её кроватью, я уверена, не было неделю назад.

Внутри пакета были случайный набор вещей: щипцы для завивки, спрей для волос дорожного размера, блестящие стринги, которые я передвинула мизинцем, не уверенная — чистые они или грязные. Четыре визитные карточки разных людей, от маляра до секретаря. Я выложила их на кровать, одну за другой, надеясь найти что-то типа послания. Последняя визитка принадлежала бару «У Бимера». Я знала это место. Прямо 101-у шоссе, на полумилю южнее «ФанЛэнд» и в миле от того места на побережье, где мы с Дарой попали в аварию.

Я перевернула визитку, и тогда весь мир заострился и сократился до воронки на имени Андре, и на нескольких номерах, нацарапанных шариковой ручкой. Снова испытала небольшой приступ боли, как выстрел из скрытой части моего мозга. Я узнала этот номер. Я переписывалась с ним меньше, чем два часа назад.

«Тебе лучше держать свой рот на замке или…!!!»

Самое страшное, что я даже не испугалась. Я не чувствовала ничего.

Не было еще и одиннадцати, поездка до «У Бимера» займет меньше двадцати минут. Достаточно времени.

Ники. 23:35

Как только я заезжаю на парковку бара «У Бимера», то чувствую разочарование. Я надеялась увидеть еще один ключ, непосредственный знак того, что Дара связана с этим местом. Но «У Бимера» выглядел как еще один из десятков баров, которыми усеян Восточный Норуорлк. Только находился он в стороне, совсем около Сиротского пляжа, где смертельно сильное течение, поэтому и посетителей, которые появляются только по особой необходимости, здесь должно быть мало. Однако, на парковке было полно автомобилей.

Флайеры в темном окне пестрили рекламой: «Дамская вечеринка», коктейль «Похотливый Сосок», VIP вечеринка «Затмение» (довольно банальное название). Здесь были даже бархатные веревки перед входом со стеклянными дверями, что выглядело смешно, учитывая, что никакой очереди не наблюдалось. На парковке был лишь одинокий посетитель, одетый в грязные джинсы и футболку «Будвайзер»; он курил сигарету, болтая по телефону; должно быть задержался. Я смотрю, как «Будвайзер» гасит окурок об ведро, предположительно оставленное для этой цели, выдыхая дым через нос, наподобие дракона. Собираюсь выйти из машины и последовать за ним, когда дверь открывается, и появляется вышибала, имеющий формы приблизительно размером с горбатого кита. Он перехватывает «Будвайзера» за руку, а тот показывает амбалу, вероятно, свою печать посетителя, и вышибала вновь уходит. Я не рассчитывала, что удостоверение личности будет необходимо. Но, конечно, должна была. На мгновение волна усталости проходит сквозь меня, я уже подумываю развернуться и поехать в направлении дома, оставив Дару катиться ко всем чертям. Но упрямая часть меня отказывается сдаваться так быстро. По крайней мере, у Дары не было подделки, насколько я знаю. Она всегда хвасталась, что это ей не нужно, так как она может пофлиртовать по дороге к бару. Если она смогла это сделать, я тоже смогу.

Я опускаю зеркало, сожалея, что на мне простая майка и шорты, и что я не переоделась, прежде чем выйти снова из дома. И никакого толкового макияжа, кроме туши и блеска для губ, — выглядела я бледной и юной. Осматриваюсь вокруг и перелажу на заднее сиденье, где находится огромное количество разной одежды и другого мусора, точно также как и в комнате Дары. Мне не понадобилось много времени, чтобы найти блестящий короткий топ, блеск для губ, и даже трехцветную палетку теней для глаз тёмного цвета. Я набираю тёмный оттенок на большой палец, стараясь вспомнить, что Дара всегда говорила в те редкие моменты, когда убеждала меня позволить ей сделать мне макияж. Тогда я выходила из ванной комнаты неузнаваемой и всегда немного стеснялась, как будто она натягивала на меня чужую кожу. Недолго думая, растушёвываю на верхних веках, а более тёмный цвет накладываю в складку века. Наношу блеск для губ, распускаю волосы из хвостика и пальцами расчёсываю их, а затем, убедившись, что на парковке нет людей, надеваю топ. Блестящий топ Дары настолько короткий, что мой бюстгальтер, к счастью, чёрный, а не тот жёлтый с принтом и пятном от кофе прямо над левым соском, который я обычно ношу, выглядывает из под топа. В последний раз смотрю на своё отражение в зеркале и испытываю потрясение. Одетая в одежду Дары, с макияжем Дары, я похожа на неё куда больше, чем я могла бы себе представить. Делаю глубокий вздох, хватаю сумку и выхожу из машины. По крайней мере, я переобула кроссовки, чтобы пойти на ужин, зная, что папа будет читать лекции. У моих золотых гладиаторских сандалий есть даже небольшое подобие каблука.

Вышибала появляется даже раньше, чем я протягиваю руку к двери, по-видимому, он выскользнул из темноты за стеклянными панелями, которые расположены как при подъёме на поверхность при подводном плавании. Из-за двери доносятся многочисленные звуки: хип-хоп музыка, женский смех, болтовня десятков человек.

— Удостоверение личности, — говорит он скучающим голосом.

Его глаза опущены и полузакрыты как у ящерицы. Я выдавливаю из себя улыбку. Выглядит так, как будто кто-то душит меня садовым шлангом.

— Уверен? — Я задираю подбородок так, как всегда делает Дара, когда чего-то хочет, и прищуриваюсь, глядя на него, но сама чувствую, что моя левая нога дёргается. — Я на пять минут. Даже меньше. Я только зайду отдать подруге её бумажник.

— Удостоверение личности, — повторяет он, как будто даже не слышал моего объяснения.

— Послушай… — начинаю я.

Он придерживает открытую дверь одной ногой, и я даже могу различить за его спиной часть бара, тускло освещаемого ужасной новогодней гирляндой не по сезону. Несколько девушек собрались группой, потягивая напитки. Может быть, среди них есть Дара? Слишком темно, чтобы разобрать.

— Я пришла сюда не для того, чтобы пить, понятно? Я просто ищу подругу. Можешь за мной проследить. Я зайду и выйду.

— Без удостоверения личности ты не войдешь.

Он пальцем указывает на табличку на двери, которая гласит: «ПРЕДЪЯВИ УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ». Под ней ещё одна: «НИКАКИХ ТУФЕЛЬ, НИКАКИХ РУБАШЕК, ИНАЧЕ — БОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ».

— Ты не понимаешь, — начинаю сердиться.

Через секунду резкая вспышка гнева, потом что-то щёлкает, и я осознаю, что оказалась в её коже, хотя не понимаю этого до конца. Встряхиваю волосами и залезаю в задний карман, вытаскивая визитку, которую нашла в комнате Дары.

— Меня пригласил Андре.

Это огромный риск, ведь я не знаю кто такой Андре и работает ли он тут. Он может оказаться случайным парнем, которого Дара встретила в баре. На фото в телефоне Дары он был одет в кожаную куртку и смотрел на Дару с таким выражением, которое мне совсем не понравилось. Возможно, этот Андре схватил первую попавшуюся визитку, чтобы записать свой номер. Но сейчас я полагаюсь на инстинкт, прислушиваюсь к глухому жужжанию где-то глубоко в моём мозге. Зачем записывать номер? Почему не прислать его сообщением или просто записать его в телефон Дары? В этом номере скрывается сообщение, я уверена в этом: секретный шифр, приглашение, предостережение.

Вышибала рассматривает визитку и, кажется, проходит целая вечность. Он медленно вертит её в руке: переворачивает с лицевой стороны на заднюю, с задней стороны на лицевую. А я терпеливо жду, стараясь сильно не выдавать своё волнение. Затем он снова смотрит на меня, — что-то переменилось в его взгляде, — глаза осматривают моё лицо, опускаются вниз к груди. Я борюсь с желанием скрестить руки. Он больше не скучает, он оценивает.

— Заходи, — бормочет он.

Интересно, ограничивается ли его словарный запас лишь словами, которые нужны ему для работы: удостоверение личности, заходи, нет.

Локтём амбал немного приоткрывает дверь, так что мне хватает места лишь протиснуться. Поток воздуха от кондиционера и сильный запах алкоголя приветствуют меня. Мой желудок сжимается. Что я делаю? Но намного важнее, — что делает Дара?

Стоит сильный шум, я не могу разобрать, что произносит вышибала, когда основа начинает говорить. Но он берет меня за локоть и жестом указывает следовать за ним вглубь помещения.

В баре много людей, большинство из них мужчины, которые выглядят, по крайней мере, на десять лет старше для того, чтобы так шуметь и напиваться, как они это делают. Они сидят в красных виниловых кабинках, смонтированных на приподнятом помосте. Один из мужиков ощупывает свою девушку, которая потягивает ярко-розовый напиток из самого большого бокала, который я только видела. Диджей в углу играет плохую хауз-музыку. Одновременно на четырех телевизорах, висящих над баром, идёт бейсбол, как будто бар «У Бимера» не определился с направлением: европейский трэш-клуб или спорт-бар. Мой личный сигнал опасности вырывается наружу. Что-то не так с этим местом, как будто оно ненастоящее место, а искусственное, наспех созданное для того, чтобы что-то за собой скрывать.

Я выглядываю Дару или кого-нибудь, похожего на её друга. Но все девушки здесь старше, от 20 до 30 лет. В своём дневнике Дара упоминала, что работает на Андре. Но все официантки, втиснутые в микромини-юбки и узкие короткие топики с логотипом бара «У Бимера» (две груди, которые, по моему мнению, выглядят как соски, украшают их грудь, но это выглядят скучно, или ошеломляет, или лишь раздражает) также старше. Я думаю о той фотографии Дары на софе: она откинулась назад, её глаза стеклянные. У меня в желудке снова всё скручивается.

Мы идём по узкому коридору, который ведёт к туалетам. Стены обклеены разноцветными флайерами: «Счастливые часы по средам!», «Золотая вечеринка четвёртого июля!», «Каждую субботу вход для девушек бесплатный!», — и ещё множество странных монохроматических вывесок с рекламой «Затмение» и других фотографий. Одна моя половина надеется увидеть фотографию Дары, а другая молится, чтобы её не было. Но на стене порядка пятиста фотографий, все практически одинаковые: загорелые девушки в коротких топиках, изображающих поцелуи на камеру; парни с рюмками текилы. Да и мы идём слишком быстро, чтобы я смогла разобрать более десятка лиц.

В конце коридора показалась дверь с табличкой «Частный сектор». Вышибала дважды тихо стучит. В ответ на приглушенный приказ, который я опять не смогла расслышать, он открывает дверь. В кабинете, загромождённом коробками с пластиковыми соломинками и барными салфетками с напечатанным логотипом бара «У Бимера», не без удивления вижу сидящую за столом женщину.

— Кейси, — говорит вышибала. — Девушка пришла к Андре.

Проследив, как я вхожу внутрь, он немедленно нас оставляет. Закрытая дверь заглушает почти весь шум из бара. Но в ноги отдаёт пульсирующий ритм басов.

— Садись, — говорит женщина, Кейси, не отрывая глаз от экрана компьютера. — Подожди секунду. Эта чёртова система…

Она так стучит по клавиатуре, как будто хочет забить её до смерти. Затем резко отталкивает клавиатуру в сторону. На вид ей лет сорок, у неё каштановые волосы с белыми промелированными полосками и пятно или что-то подобное — от шоколада? — на верхней губе. Она выглядит как школьный психолог, за исключением её глаз, очень ярких, неестественного оттенка голубого.

— Хорошо, — говорит она. — Чем я могу тебе помочь? Дай-ка отгадаю. — Она глазами осматривает меня, остановившись на груди, как это делал вышибала. — Ты ищешь работу.

Я решаю, что моим лучшим будет ничего не говорить, и просто киваю.

— Тебе восемнадцать? — спрашивает она; я снова киваю. — Хорошо, хорошо. — Она становится расслабленной, как будто я прошла тестирование. — Такие законы, сама знаешь. Тебе должно исполниться двадцать один, чтобы работать официанткой, поэтому мы не подаём еду. Но на частных вечеринках мы должны отклоняться от правил. Она говорит так быстро, что я с трудом успеваю понять её. — Ты должна написать заявление и подписать документы, где ты подтверждаешь, что говоришь нам правду о своём возрасте.

Она через стол протягивает мне лист бумаги. Очевидно, что она не будет спрашивает у меня удостоверение личности. В заявлении мне нужно заполнить только своё имя, номер телефона и адрес электронной почты, а также подтвердить подписью, что совершеннолетняя. Когда я начала работать в «ФанЛэнд», я думала, что они попросят меня пройти тест на ДНК.

Склоняюсь над документами и делаю вид, что озадачена ими, хотя на самом деле пытаюсь выиграть время и придумать свой следующий ход.

— У меня нет опыта работы официанткой, — говорю я извиняющимся тоном, как будто это только сейчас пришло мне в голову.

За Кейси расположено несколько серых картотечных шкафов, некоторые из них приоткрыты, так как содержимое больше не помещалось. И я знаю, что где-то среди всех этих документов и счетов скрывается заявление Дары с уверенно поставленной подписью. Уверена, она сидела здесь, на этом стуле. Может быть, она работала здесь до аварии. И это не совпадение, что в ночь своего дня рождения она исчезла, не взяв свой мобильный телефон. И всё ведёт к этому месту, к этому офису и к Кейси с её радостной улыбкой и холодными сверкающими глазами. К Андре. К тем фотографиям и его угрозам.

«Думаешь, это гребанная шутка?»

Мне нужно всё узнать. Кейси улыбается.

— Если ты можешь идти и одновременно жевать резинку, то всё будет отлично. Как я сказала, мы не просим наших официанток подавать еду. Это противозаконно. — Она откидывается на стуле. — Кстати, как ты узнала о нас?

Её голос остаётся весёлым, но я чувствую высокую ноту, скрытую за этой непринуждённостью. На долю секунды мой разум абсолютно пуст; я не придумала легенды, понятия не имею, что именно должна знать. Чувствую, будто неуклюже барахтаюсь, пытаясь ухватиться за что-нибудь в холодной воде, но всё, что попадается — это грубые образы, тупые лезвия, совсем никаких деталей.

— Я встретила Андре на вечеринке. Он упомянул об этом, — выпалила я.

— Аааа, — кажется она немного расслабилась. — Да, Андре — наш генеральный директор и специалист по подбору персонала. Он ответственный за наши особые мероприятия. Хотя, должна тебя предупредить, — она снова наклоняется вперёд, скрестив руки на столе, притворившись заинтересованным школьным психологом прежде, чем взорвать бомбу, если ты не сдашь экзамен по химии и не поступишь в колледж. — В ближайшее время у нас не запланировано вечеринок. Я не могу сказать, честно говоря, когда мы будем готовы устроить их снова.

— О. — Я делаю все возможное, чтобы выглядеть разочарованной, хотя до сих пор точно не уверена, что она имеет в виду под «вечеринками». — Почему нет?

Кейси слегка улыбается, но выражение её лица остаётся настороженным.

— Мы улаживаем некоторые неполадки, — говорит она. — Проблемы с персоналом.

Она делает легкий акцент на первом слове, и я не могу перестать думать о сообщении, которое мне (Даре) прислал Андре: «Тебе лучше держать рот на замке, иначе!!!»

Дара — одна из его проблем?

На секунду я представляю, что Кейси прекрасно знает, кто я такая и для чего пришла. Затем, к счастью, она отворачивается, переводя внимание на компьютер.

— Не буду докучать тебе подробностями, — отвечает она. — Если хочешь продолжать, напиши свой номер телефона и мы тебе позвоним, когда ты будешь нужна.

Она указывает на заявление на той странице, которую мне нужно заполнить, дав мне понять, что я свободна. Но я еще не могу уйти, не тогда, когда я ничего не узнала.

— Андре здесь? — Отчаянно спрашиваю, перед тем, как принять это решение. — Могу ли я с ним поговорить?

Она печатала на компьютере, но прервалась; её пальцы неподвижно зависают над клавиатурой.

— Ты можешь с ним поговорить. — Когда она смотрит на меня, то прищуривает глаза, как будто между нами большое расстояние; я отворачиваюсь, покраснев, но надеясь, что она не заметит моей схожести с Дарой; сейчас я жалею, что накрасилась на манер сестры. — Но он скажет тебе о том же самом.

— Пожалуйста, — умоляю я, а потом, так, чтобы она не подозревала, насколько я в отчаянии, быстро добавила, — Просто мне очень нужны деньги.

Кейси пристально разглядывает меня немного дольше, чем положено. Затем, к моему удивлению, она улыбается.

— А кому они не нужны? — соглашается она, подмигнув. — Ну, хорошо. Ты знаешь, где его найти? Вниз по лестнице, на противоположной стороне от девушек. Но не говори, что я тебя не предупреждала. И не забудь оставить мне своё заявление, прежде чем уйдёшь.

— Не забуду, — отвечаю я, встав со стула так быстро, что он заскрипел по полу. — Я имею в виду, спасибо.

Вернувшись в холл, на секунду останавливаюсь, потеряв ориентацию в темноте. Прямо передо мной наверху крутится диско-шар, откидывая фиолетовые лучи на пустой танцпол. Музыка играет так громко, что начинает болеть голова. Зачем сюда кто-то приходит? Зачем сюда приходила Дара? Я закрываю глаза и вспоминаю день перед аварией. Странно то, что единственное, что приходит — это образ машины Паркера, запотевшее лобовое стекло и стук дождя по нему.

Мы не хотели, чтобы…

Я снова открываю глаза. Две девушки быстро выходят из уборной, держась за руки и хихикая. Как только они начинают спускаться в коридор, я проскальзываю вслед за ними, сразу заметив темную нишу напротив знака «ЖЕНЩИНЫ» и лестницу, ведущую вниз в подвал. Винтовая лестница огибает маленькую пустую лестничную площадку и переходит с деревянной на бетонную. Ещё несколько шагов, и я оказываюсь в длинном коридоре без отделки; стены здесь из шлакоблока, а бетонный пол забрызган краской. Весь подвальный этаж кажется забытым и неиспользуемым. В фильмах ужасов именно здесь бы умерла блондинка в первом эпизоде.

Начинаю дрожать от внезапной прохлады. Здесь внизу холодно и подвальный запах отдаёт сыростью. Простые цоколи с электрическими лампочками свисают в беспорядке с потолка, музыка раздаётся глухим стуком, как будто в отдалении слышится биение сердца чудовища. В дальнем конце коридора нагромождены коробки, а сквозь одну приоткрытую дверь я вижу комнату, где, должно быть, переодеваются сотрудники. Там страшные серые шкафчики с врезанными замками, несколько пар кроссовок под лавкой, и одиноко звенящий мобильный телефон, демонстрирующий вращение на четверть оборота по деревянной лавке во время звонка. Ко мне приходит раздражающее ощущение, что за мной наблюдают, и я оборачиваюсь, ожидая, что кто-то на меня набросится. Никого нет. Но моё сердце всё ещё продолжает сильно биться.

Я уже хочу вернуться наверх, думая, что неправильно поняла указания Кейси, когда в конце коридора внезапно резко раздаются голоса, заглушая музыку. Но даже так я не могу расслышать ни единого слова, но сразу понимаю, что это спор. Поэтому продолжаю идти по коридору, двигаясь осторожно и сдерживая дыхание. С каждым шагом зуд по коже усиливается, как будто невидимые люди прильнули и дышат в спину. И тогда я вспоминаю случай, как в детстве Паркер подбил меня и Дару на спор пройти через кладбище «Крессида Сёкл» ночью.

— Но идите бесшумно, — сказал он тихим голосом, — а то они вылезут и…

Неожиданно он схватил меня за талию, я закричала. После этого он не мог сдержать хохот; а я до сих пор боюсь зайти на кладбище. Вдруг, если зайду, из могилы появится рука и, схватив меня, повалит на сырую землю.

Прохожу мимо ещё одной полностью раскрытой двери, за которой обнаруживается грязная ванная комната, с чем-то липким и похожим на толстых гусениц в трещинах стен. Сейчас голоса становятся громче. Остаётся последняя дверь, закрытая, на несколько метров дальше. Это, должно быть, кабинет Андре. Голоса внезапно затихают, а я замираю, затаив дыхание, переживая, услышали ли они меня, и обдумывая, постучаться ли мне в дверь или развернуться и убежать.

Потом слышу тихий, но отчётливый женский голос.

— Полицейские допрашивали меня около четырех часов. И у меня не было ничего, чтобы сказать им. Я не могла им ничего рассказать.

Мужской голос (Андре?) отвечает.

— Так почему ты беспокоишься, черт возьми?

— Она моя лучшая подруга. Она была пьяна. Она даже не помнит, как пришла домой. И ее сестра пропала без вести. Конечно, я чертовски волнуюсь.

Мое сердце пропускает удар, я понимаю, что речь о Сноу.

— Тише! Не неси эту чушь собачью! Ты пытаешься прикрыть свою задницу. Но ты знала, во что ввязываешься, когда регестрировалась.

— Ты говорил, что все будет конфиденциально. Ты говорил, что никто не узнает.

— Я сказал тебе говорить тише.

Но слишком поздно. Её голос становится похож на свисток кипящего чайника.

— Так что произошло той ночью? Раз ты что-то знаешь, ты должен рассказать. Ты должен мне рассказать.

Наступает тишина. Мое сердце жестко барабанит в горле, как кулак, пытаясь пробить себе путь.

— Хорошо. — Ее голос дрожит, пропуская регистры. — Хорошо. Тогда не говори мне. Я думаю, ты можешь просто подождать, пока полиция выбьет тебе дверь.

Ручка двери начинает двигаться, я отскакиваю, прижавшись к стене, как будто так меня не заметят. Затем раздаётся какой-то скрежет, может, звук откинутого стула, и дверная ручка замирает.

— Я не знаю, что случилось с этой маленькой девочкой, — шипит Андре; то, как он произносит словосочетание «маленькая девочка», вызывает у меня тошноту, как будто я съела что-то испортившееся. — Но если бы знал, ты на самом деле думаешь, что это разумно прийти сюда и изображать Нэнси Дрю? Ты думаешь, что я не знаю, как загладить проблемы?

Наступила короткая пауза.

— Ты угрожаешь мне? Потому что я не боюсь тебя. — Последнее предложение, видимо, ложь; даже через дверь я могла слышать, что голос девушки дрожит.

— Тогда ты тупее, чем я думал, — говорит Андре. — А сейчас убирайся из моего офиса.

Прежде чем я успеваю отойти или среагировать, дверь с силой открывается, ударившись об стену, и девушка в спешке выбегает. Её голова опущена, но мне удаётся её сразу узнать: бледная кожа, прямая чёрная чёлка и красная губная помада, как будто она пришла на кинокастинг пробоваться на роль вампира из 1920-х. Это лучшая подруга Сары Сноу, девушка, которая, предположительно, покупала с ней мороженое в ночь исчезновения Мэделин. Она грубо толкает меня и даже не останавливается, чтобы извиниться, и прежде чем я успеваю окрикнуть её, исчезает, быстро поднявшись по лестнице. Я хочу последовать за ней, но Андре уже видел меня.

— Чего ты хочешь?

Его глаза налиты кровью; выглядит он усталым и нетерпеливым. Это он — парень с фотографии, парень в кожаной куртке. «Он никто, — сказала Дара несколько месяцев назад. — Они все никто. Они не имеют значения».

Но она ошибалась на счет этого одного.

Я стараюсь смотреть на него так, как это сделала бы Дара. Он старше, наверное, немного за двадцать, его волосы редеют, хотя он и укладывает их гелем, чтобы скрыть это. Его даже можно назвать симпатичным, одним из тех, кто чистит зубы зубной нитью. Его губы слишком тонкие.

— Кейси послала меня сюда, — выпалила я. — Я имею в виду, я искала ванную комнату.

— Что? — Андре смотрит на меня недоверчиво.

Он занимает практически весь дверной проём. Он крупный, ростом под два метра, а руки как у огромного дровосека. Моё сердце бьётся, сильно. Он знает, что случилось с Мэделин Сноу. Это не подозрение. Это точно. Он знает, что случилось с Мэделин Сноу и он знает, где Дара. Он избегает проблем. До меня доходит, что никто меня не услышит, если я закричу. Музыка наверху играет слишком громко.

— Ты ищешь работу? — Спрашивает Андре, не дождавшись от меня ответа, и я понимаю, что всё ещё держу в руках дурацкое заявление о приёме.

— Да. Нет. То есть, я пыталась; запихиваю заявление в сумку. — Но Кейси сказала, что вы сейчас не устраиваете вечеринок.

Андре смотрит на меня с боку, как змея наблюдает за мышью, которая приближается ближе и ближе.

— Мы не устраиваем, — говорит он, осматривая всё моё тело, медленно, подобно длительному аккуратному прикосновению, затем улыбается (мегаваттная улыбка кинозвезды, улыбка, которая заставляет людей сказать «да»). — Но, может, ты зайдёшь и присядешь? Никто не знает, когда мы снова начнём.

— Хорошо, — быстро отвечаю я. — Я не… я имею в виду, что мне нужна работа прямо сейчас.

Андре продолжает улыбаться, но что-то в его взгляде изменилось. Как будто отключилось дружелюбие. Сейчас его улыбка холодная, изучающая, недоверчивая.

— Эй, — говорит он, указывая на меня пальцем, и у меня в животе что-то ёкает, — он меня узнал, он понял, что я сестра Дары, он знает, что я пришла её искать, и всё это время он меня обманывал. — Эй. Ты кажешься знакомой. Я тебя знаю?

Я не отвечаю. Не могу. Он знает. Бессознательно иду вниз по лестнице, двигаясь так быстро, как только можно, стараясь не побежать, перепрыгивая через две ступеньки. Выскочив на танцпол, наскакиваю на парня в тёмно-фиолетовом костюме, от которого сильно разит одеколоном.

— Что за спешка? — бросает он мне вслед, смеясь.

Я уворачиваюсь от вереницы девчонок, пьяно семенящих на каблуках и подпевающих словам песни. К счастью, вышибалы не было на месте, вероятно, уже было слишком поздно для новых посетителей. Вырываюсь в густой ночной воздух, наполненный влагой и свежестью, глубоко и радостно вдыхаю его, будто только что вынырнула из воды.

На парковке всё еще полно машин, расставленных как фигуры в игре «Тетрис», бампер к бамперу, слишком много машин для того количества людей, находящихся в баре. На секунду я дезориентируюсь, не могу вспомнить, где припарковалась. Я выуживаю брелок из сумки, открываю машину, успокоившись, услышав знакомый звуковой сигнал, и вижу мигающие фары в ожидании меня. Медленно плетусь к авто, пробираясь между других машин. Неожиданно меня ослепляет свет фар. Маленький тёмный «Фольксваген» проезжает мимо меня, от колёс летит гравий. Когда он равняется с фонарём, я вижу сидящую за рулём подругу Сары Сноу. Её имя, услышанное и прочитанное десятки раз за последние десять дней, вдруг всплывает в моей памяти.

Кеннеди.

Я стучу рукой по её багажнику, пока она не успела отъехать.

— Подожди!

Она жмёт на тормоз. Обегаю машину к водительской стороне, держа руку на капоте, как будто это не позволит ей уехать.

— Подожди.

Я даже не успела придумать, что сказать. Но у неё есть ответы; я это точно знаю.

— Пожалуйста.

Я прикладываю руку к стеклу. Кеннеди отстраняется на несколько сантиметров, как будто ожидает, что я пролезу через окно и побью её. Но через секунду опускает окно.

— Что? — Она держится за руль обеими руками, как будто боится, что он выпрыгнет из рук. — Что ты хочешь?

— Я знаю, что ты сказала неправду о той ночи, когда исчезла Мэделин. — Слова выскакивают у меня изо рта прежде, чем я успеваю обдумать их, а Кеннеди резко вздыхает. — Ты и Сара приходили сюда.

Это утверждение, а не вопрос, но Кеннеди кивает, движение настолько незначительное, что я практически этого не замечаю.

— Откуда ты узнала? — Проговаривает она шёпотом; сейчас она выглядит испуганной. — Кто ты?

— Моя сестра, — мой голос ломается; я сглатываю привкус опилок; у меня тысяча вопросов, но ни один не приходит на ум. — Моя сестра работает здесь. Ну, во всяком случае, раньше работала. Я думаю… я думаю она попала в беду. Я думаю, с ней могло случиться что-то плохое.

Я смотрю на лицо Кеннеди, чтобы уловить признаки одобрения или вины. Но она смотрит на меня, уставившись своими огромными запавшими глазами, как будто я тот, кого стоит бояться.

— То же, что случилось с Мэделин.

Сразу понимаю, что сказала это зря. Сейчас она не выглядит испуганной. Она выглядит злой.

— Я ничего не знаю, — отвечает она твёрдо, как будто это строчка, которую она постоянно повторяет, и начинает поднимать стекло. — Оставь меня.

— Подожди. — В отчаянии просовываю руку в узкое отверстие между дверью машины и окном; Кеннеди издаёт недовольное шипение, но всё-таки снова опускает стекло. — Мне нужна твоя помощь.

— Я говорю тебе. Я ничего не знаю, — она снова уступает, как внизу в кабинете Андре, голос становится выше, дрожит. — Я рано ушла в ту ночь. Я думала, что Сара уехала домой. Она была пьяна. Вот что я думала, когда пришла на парковку и увидела, что дверь машины открыта, что она была слишком пьяна и забыла её закрыть. Что она повезла Мэдди домой на такси.

Я представляю себе машину, открытую дверь, пустое заднее сидение. Свет, отбрасываемый от кафе «У Бимера» как сейчас, приглушённый звук музыки, отдалённый плеск волн. Вверху по улице виднеется заострённая крыша «Эпплби», несколько сдаваемых в недорогую аренду квартирных домов вдоль берега, закусочная и магазин с товарами для сёрфинга. Через улицу грязная лачуга, бывший магазин футболок, сейчас находящийся в залоге. Всё настолько обычное, не меняющееся. Практически невозможно поверить во все эти ужасные вещи, трагедии, перипетии мрачных сказок. На секунду она здесь, а в следующую секунду её уже нет.

Даже не осознавая этого, я опираюсь на машину, как будто это поможет мне держаться на ногах. К моему удивлению Кеннеди выходит из машины и берёт меня за руку. Её пальцы ледяные.

— Я не знала, — хоть она и говорит шёпотом, её выдаёт высокая нота, крещендо. — Я не виновата. Это не моя вина.

У неё огромные тёмные глаза, цвета неба. Секунду мы стоим так, на расстоянии десяти сантиметров, уставившись друг на друга, и для себя я знаю, что мы друг друга понимаем.

— Ты не виновата, — отвечаю я, потому что она хочет, или ей это нужно, чтобы я так сказала.

Она убирает руку и тихо вздыхает, как будто весь день шла пешком и наконец-то присела.

— Эй!

Я оборачиваюсь и замираю. Андре только что вышел из главного входа. В контрастном свете он кажется тенью.

— Эй, ты!

— Чёрт. — Кеннеди запрыгивает на сидение. — Уезжаем, — говорит она мне, её голос низкий и настойчивый.

Когда оконное стекло с жужжанием поднимается, и она убеждается в этом, гравий отскакивает от шин её машины. Мне приходится отпрыгнуть назад, чтобы он в меня не попал; я ударяюсь голенью о номерной знак и чувствую острую боль в ноге.

— Эй, ты. Стой!

В панике мои движения замедлены. Я плетусь по парковке, жалея, что сейчас не в своих кроссовках. Моё тело кажется мне громоздким, жирным и чужим, как в ночных кошмарах, когда ты пытаешься убежать, но обнаруживаешь, что не сдвинулся с места даже на сантиметр.

Андре быстрый. Я слышу шум его шагов по гравию, отдающему рикошетом по припаркованным машинам. Наконец-то я дохожу до своего автомобиля и быстро запрыгиваю внутрь. Пальцы трясутся так сильно, что я попадаю ключом в зажигание с третьей попытки. Затем переключаю коробку передач на задний ход.

— Стой! — Андре стучит по окну ладонями, лицо искажено от гнева, и я вскрикиваю от испуга, давлю на газ, отъезжая от него, хоть он уже и барабанит кулаком по капоту. — Стой, чёрт возьми!

Я переключаю коробку передач на передний ход, выкручиваю колёса влево, мои ладони вспотели, хотя всё тело дрожит от холода. Из горла непроизвольно раздаётся хныканье, звуковые спазмы. Он делает последний рывок ко мне, как будто хочет броситься под машину, но я уже мчусь прочь по направлению к трассе 101, наблюдая, как скорость на спидометре медленно ползёт вверх. Давай, давай, давай!

Всё еще жду, что он появится на дороге, но проверив в зеркало заднего вида, вижу лишь пустую трассу. Затем дорога поворачивает и уводит меня прочь от бара «У Бимера», прочь от Андре, домой.

30 июля. Ники, 0:35

Я выезжаю на трассу «Спрингфилф», где мы с Дарой брали уроки музыки, пока наши родители не осознали, что таланта в этой области у нас абсолютно никакого. Все еще опасаясь, что Андре может меня преследовать, я петляю по улицам. Наконец, останавливаюсь на парковке позади Макдональдса, который открыт 24 часа в сутки, и успокаиваюсь, увидев движения персонала за прилавком, смеющеюся молодую пару с бургерами за столом у окна.

Вытащив свой телефон, тут же ищу различные сведения по делу Мэделин Сноу. Сначала выскакивают самые недавние материалы, куча новых постов в блогах, комментариев и статей. Что известно семье Сноу?

Первая статья, которую я открываю, была размещена на «Блоттере» всего пару часов назад, в 22:00. Заголовок гласит: «Расследование по делу Мэделин Сноу окружают новые вопросы».

Полиция недавно выяснила, что показания Сары Сноу касательно ночи исчезновения ее сестры могут быть неполноценными, или, возможно, даже выдуманными. По словам соседки семьи Сноу, Сьюзаны Хардвелл, Сара Сноу вернулась домой почти в пять часов утра, причем вернулась она явно в нетрезвом состоянии. «Она проехалась прямо по моей лужайке, — рассказала нам Хардвелл, указав на помятую и грязную траву около почтового ящика. — От нее всегда были лишь проблемы. Не то, что младшая. Мэделин была ангелочком».

Так где же была Сара все это время? И почему она соврала?

Закрываю статью и вытираю потные ладошки о шорты. Это похоже на то, что Кеннеди рассказала о Саре: она была пьяной в ночь исчезновения сестры, может, напилась на одной из таинственных «вечеринок» Андре. Я прокручиваю результаты поиска и нахожу статью о Николасе Сандерсоне, мужчине, которого ненадолго задерживали в связи с исчезновением Мэделин Сноу, а потом быстро отпустили. Не совсем уверена, что конкретно ищу, но у меня смутное навязчивое чувство, что я приближаюсь и кружусь вокруг ужасной правды, натыкаясь на неё, но не могу охватить в полной мере. Я едва могу держать телефон, руки трясутся. И уже прочла половину статьи, прежде чем поняла, что смысл доходит до меня через слово. Полиция никогда формально не арестовывала мистера Сандерсона, при этом они не объясняют ни причину вызова его на допрос, ни последовавшего освобождения. Супруга мистера Сандерсона отказывается от комментариев… «…но мы уверены, что в ближайшее время нас ждет прорыв в этом деле», — заявляет старший лейтенант Фрэнк Эрнандес из департамента полиции Спрингфилда.

Под статьей двадцать два комментария.

«Будем надеется», — гласит первый, по-видимому, в ответ на последнее заявление лейтенанта Эрнандеса.

«Эти полицейские не просто бесполезны. Они не стоят ни доллара потраченных на них налогов», — пишет некто Freebird337.

Кто-то еще отвечает на этот комментарий: «Люди вроде тебя заставляют меня хотеть взяться за оружие, и если копы не схватят меня, может быть я так и сделаю».

И ниже аноним написал: «он любит молодых девушек».

Я смотрю на эти четыре слова снова и снова, — «он любит молодых девушек». Без заглавной буквы, без знаков препинания, словно тот, кто писал, хотел сделать это как можно быстрее. Тошнота скручивает мой желудок и, внезапно, я понимаю, что вспотела. Включаю кондиционер в машине, слишком напуганная, чтобы открыть окно, представляя, что если сделаю так, черная рука может появиться из ниоткуда и задушить меня хваткой монстра.

Почти час ночи, но я все равно набираю домашний номер. Все больше и больше я убеждаюсь, что Дара влезла во что-то опасное, во что-то, в чём участвует и Андре, и Сара Сноу, и Кеннеди, и, может быть, даже Николас Сандерсон, кем бы он, черт возьми, не был. Может быть, Дара выяснила, что Андре ответственен за то, что случилось с Мэделин. Может быть, Андре решил убедиться, что сестра будет держать рот на замке.

Прижимаю телефон к уху, щека становится влажной от пота. Через некоторое время включается автоответчик, — голос Дары, жесткий и неожиданный, предлагает звонящему говорить сейчас или замолчать навсегда. Быстро вешаю трубку и набираю еще раз. Ничего. Мама, наверное, спит, наглотавшись снотворного.

Я попыталась дозвониться на сотовый отцу, но звонок сразу уходил на голосовую почту, — верный признак того, что у него проводит ночь Шерил. Чертыхаясь, нажимаю отбой, выбрасывая из головы образ Шерил, подтянутой и веснушчатой, разгуливающей голой по дому отца. Соберись! Что дальше? Мне нужно с кем-нибудь поговорить.

Полицейская машина подъезжает к Макдональдсу, из неё, смеясь над чем-то, вылезают два парня в униформе. Один из них кладет руку на петлю на ремне рядом с кобурой, словно пытаясь привлечь внимание. И следующий мой шаг становиться очевидным. Я снова залезаю в телефон, чтобы проверить имя, — лейтенант Фрэнк Эрнандес, офицер по делу Мэделин Сноу. Мой телефон, разряжаясь, мигает мне предупреждающим световым сигналом. Тогда я делаю последний по навигатору поворот и оказываюсь перед полицейским участком, неуклюжим каменным зданием, похожим на фантазию ребенка о том, как должна выглядеть старая тюрьма. Территория стоянки обнесена забором, и её кто-то уже попытался сделать менее мрачной, насадив полосы газона и разбив узкие клумбы. Я припарковалась на улице.

Спрингфилд в четыре раза больше Сомервиля. И даже в час ночи четверга полицейский участок гудит: двери с шипением открываются и закрываются, впуская или выпуская полицейских, некоторые из них тащат скрюченных пьянчуг или подростков под чем-то, или мужчин с татуировками и угрюмыми глазами, которые смотрятся тут более уместно, чем эти жалкие цветочные клумбы. Внутри ярко горят флуоресцентные лампы, освещая большое офисное пространство, где десятки столов стоят вплотную друг к другу, а толстые кабели тянутся от компьютера к компьютеру. Стопки бумаг раскиданы буквально везде, бумаги в лотках для входящих и исходящих документов перемешались, будто по зданию недавно прошелся ураган, переполошив все эти листики. В участке очень шумно: телефоны звенят через каждые две секунды, а еще откуда-то доносятся звуки включенного телевизора. Меня посещает то же самое чувство, которое я испытала, когда стояла на парковке «У Бимера», пытаясь представить себе исчезновение Мэделин Сноу на фоне «Эпплби», — как такое возможно, чтобы необъяснимые вещи происходили в обыденные дни, как всё это могло сосуществовать бок о бок?

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спрашивает женщина у регистратуры, чьи волосы так сильно затянуты в пучок, что причёска выглядит, будто паук вцепился ей в голову.

Я делаю шаг вперед и прислоняюсь к стойке регистратуры, непонятно из-за чего, чувствуя себя неловко.

— Мне… мне нужен Лейтенант Фрэнк Эрнандес, — отвечаю я ей тихим голосом.

Позади меня сидя спит какой-то мужчина, его голова качается в такт неслышного ритма, наручниками за одну руку он прикован к ножке стула. Мимо проходит группа копов, тараторящих о бейсбольном матче.

— Это по поводу Мэделин Сноу.

Брови женщины, выщипанные почти на нет, слегка приподнялись. Я забеспокоилась, что она будет расспрашивать меня дальше, или откажет, или — такая возможность пришла мне в голову только сейчас — скажет, что он ушел домой. Но она ничего из этого не делает. Потом снимает телефонную трубку с древнего черного зверя, который выглядит так, словно был спасен со свалки когда-то в прошлом столетии, набирает номер и тихо говорит. Затем встает, скользя немного боком, чтобы вместить живот, первый раз показав, что беременная.

— Пойдем. Следуй за мной.

Она ведет меня по коридору, вдоль стен которого находятся картотечные шкафы, многие из них частично открыты и набиты таким количеством файлов и бумаг (в основном именно бумагами), что похожи на отвисшие челюсти монстров, демонстрирующих ряды кривых зубов. Обои здесь странного желтого цвета, закопченные сигаретным дымом. Мы проходим мимо небольших кабинетов и оказываемся в зоне застекленных офисов, большинство из которых пусты. Место в целом производит впечатление кучи квадратных аквариумов. Женщина останавливается перед дверью, на которой висит табличка «Старший лейтенант Эрнандес».

Эрнандес — я узнаю его по фотографиям в Интернете — показывает что-то на экране своего компьютера. Другой полицейский, волосы которого такие рыжие, что кажутся пламенем, опирается на стол, а Эрнандес поворачивает к нему монитор, чтобы было лучше видно. Меня начинает кидать то в жар, то в холод, словно меня сжигают заживо.

Женщина стучит и сразу же открывает дверь, не дождавшись разрешения войти. Мгновенно Эрнандес разворачивает монитор, чтобы непосвящённым не было видно, что там на экране. Но поздно. Я уже увидела кучу фотографий девушек в бикини или топлесс, лежащих или сидящих на ярко-красном диване. Все фотографии были сделаны в той же комнате, где фотографировали Дару.

— Кое-кто хочет тебя видеть, — сказала женщина из приемной, ткнув пальцем в мою сторону. — Говорит, это по делу Мэделин Сноу. — Она произносит это почти виновато, будто выругалась в церкви. — Как, ты сказала, тебя зовут, дорогая?

Я открываю рот, но мой голос застрял где-то позади миндалин.

— Ники, — наконец произношу я. — Николь.

Эрнандес кивает рыжеволосому полицейскому, и тот сразу же выпрямляется, реагируя на невысказанный приказ.

— Дай мне минуту, — говорит Эрнандес; его лицо выглядит уставшим и помятым, как застиранное одеяло. — Входи, — обращается он теперь ко мне. — Присаживайся. Можешь пройти вперед и устроиться где-нибудь.

Стул, приставленный к его столу, завален папками. Рыжеволосый бросает на меня заинтересованный взгляд, когда проходит мимо, и я улавливаю запах табака и жвачки. Женщина из приемной удаляется, оставив меня наедине с Эрнандесом.

Я все еще не двигаюсь. Эрнандес пристально смотрит на меня. Глаза у него красные.

— Все в порядке, — просто говорит он, будто мы старые друзья и шутим. — Не садись, если тебе не хочется. — Он откидывается на спинку стула. — Ты сказала, что у тебя есть информация об исчезновении Сноу?

Он вежлив, но его вопрос ясно дает понять, что он не думает, что я смогу сообщить ему что-то важное. Этот вопрос он задавал десятки раз, может сотни, когда случайные женщины пытались обвинить в исчезновении Мэделин своего бывшего мужа, или случайные дальнобойщики по дороге во Флориду сообщали, что видели странную блондинку на заправке.

— Думаю, я знаю, что произошло с Мэделин, — быстро говорю, прежде чем успеваю передумать. — И те фотографии, которые вы рассматривали… Я знаю, где они были сделаны.

Но как только я произношу это, то понимаю, что «У Бимера» не видела похожей комнаты, что была на фото Дары. Могла ли я пропустить дверь или еще одну лестницу?

Правая рука Эрнандеса мгновенно напрягается на подлокотнике. Но он хороший коп, даже не вздрогнул.

— Ты знаешь? — Даже его голос не выдает никаких признаков — верит он мне или нет.

Внезапно, к моему удивлению, он встает. Он немного выше, чем я ожидала; комната неожиданно сужается, словно стены затягиваются вокруг моего тела, как целлофан.

— Может быть, воды? — Спрашивает он. — Пить хочешь?

Я отчаянно пытаюсь заговорить. Каждую секунду мне кажется, что воспоминания о том, что произошло «У Бимера» просто исчезнут, испарятся как жидкость. Но в горле сухо, и раз уж Эрнандес предложил воды, я понимаю, что отчаянно хочу пить.

— Да, — отвечаю я. — Конечно.

— Чувствуй себя как дома, — говорит он, показывая на кресло.

На этот раз я понимаю — это не только приглашение, но и приказ. Он берет папки с бумагами и перекладывает их на подоконник, и даже двигаясь с бумагами в руках, показывает уверенную силу.

— Я сейчас вернусь.

Затем исчезает в коридоре, а я присаживаюсь. Мои голые бедра прилипают к искусственной кожи кресла. Я задумываюсь, — не было ли ошибкой прийти или все же Эрнандес поверит мне. Интересно, пошлет ли он отряд на поиски Дары? Все ли с ней хорошо?

Он возвращается спустя минуту, в руках держит маленькую бутылочку воды комнатной температуры. Тем не менее, я жадно выпиваю половину бутылки. Он садиться напротив меня, нависнув над столом и скрестив руки на груди. За стеклянной стеной кабинета рыжеволосый коп просматривает на компьютере какой то файл, а его губы сложены так, будто он свистит.

— Ненавижу это гребанное место, — говорит Эрнандес, перехватив мой взгляд; я удивлена, услышав от него это слово, думаю, он это сделал, чтобы показать, что похож на меня (сработало, слегка). — Будто в аквариуме. Хорошо. Так что ты знаешь о Мэделин?

В его отсутствие у меня было время подумать, что сказать. Я делаю глубокий вдох.

— Думаю… думаю её старшая сестра работала в месте на берегу под названием «У Бимера», — говорю я. — Как и моя сестра.

Эрнандес выглядит разочарованным.

— «У Бимера»? — повторяет он. — Бар на 101-ом шоссе? — Я киваю. — Они работали там официантками?

— Не официантками, — отвечаю я, вспомнив, как женщина, Кейси, смеялась, когда я сказала ей, что не имею опыта работы («Если ты одновременно можешь идти и жевать жвачку, то всё в порядке»). — Кем-то другими.

— Что? — Он пристально смотрит на меня, как кошка, которая собирается прыгнуть на игрушку.

— Я не уверена, — признаюсь я. — Но… — делаю глубокий вдох. — Но это возможно связано с теми фотографиями. Я не знаю. — Начинаю путаться и теряю нить; как-то это связано с тем баром и красным диваном, но в баре не было красного дивана, по крайней мере, такого, как на фотографиях. — Мэдлин не просто растворилась в воздухе, не так ли? Может быть, она увидела то, что не должна была видеть. А теперь моя сестра… Она тоже пропала. Она оставила мне записку…

Он выпрямляется, дико встревоженный.

— Какого рода записку?

Я качаю головой.

— Это был своего рода вызов. Она хотела, чтобы я нашла её. — Видя его замешательство, добавляю. — Она такая. Драматическая. Но почему она сбежала на свой собственный день рождения? С ней случилось что-то плохое. Я чувствую. — Мой голос сорвался, я сделала еще глоток воды, прогоняя спазм в горле.

Эрнандес берется за дело. Он хватает блокнот и ручку, снимая колпачок зубами.

— Когда в последний раз ты видела свою сестру? — спрашивает он.

Я взвешиваю в уме, — сказать ли Эрнандесу, что видела Дару рано вечером, заходящую в автобус. Но решаю, что не стоит об этом упоминать. Без сомнения, он скажет, что у меня паранойя, что она, вероятно, с друзьями, и мне нужно подождать 24 часа, прежде чем делать заявление.

— Я не знаю. Вчера утром?

— Назови мне её полное имя.

— Дара. Дара Уоррен.

Его рука замирает, будто его поразил невидимый удар. Но потом он плавно дописывает оставшуюся часть имени. Когда коп снова поднимает взгляд на меня, я впервые замечаю, что у него темно-серые глаза.

— Ты из…?

— Сомервилля, — отвечаю я, и он кивает, словно так и думал.

— Сомервилль, — повторяет он.

Далее делает еще несколько пометок в своем блокноте, прикрывая бумагу так, чтобы я не видела, что он там пишет.

— Хорошо. Я помню. Не вы ли попали в аварию этой весной?

Я делаю глубокий вдох. Почему все всегда вспоминают об аварии? Похоже, это уже стало моим определяющим признаком, как косоглазие или заикание.

— Да, — подтверждаю я. — С Дарой.

— Двое из моих людей получили вызов. Это было на 101-ом шоссе, не так ли? Рядом с Сиротским пляжем. — Он не дождался моего ответа; вместо этого написал еще несколько слов и, оторвав лист бумаги, аккуратно сложил его. — Плохой участок дороги, особенно после дождя.

Я сжимаю подлокотник.

— Разве Вы не должны искать мою сестру? — Спрашиваю я, понимая, что это звучит грубо, но мне всё равно.

Кроме того, если бы я и хотела отвечать на его вопросы, я все равно не смогла бы. К счастью, он пропускает мой вопрос мимо ушей. Кладет обе руки на стол, чтобы встать и вылезти из-за стола.

— Дай мне минутку, — говорит он. — Жди здесь, хорошо? Хочешь еще воды? Или содовой?

Я начинаю терять терпение.

— Я в порядке, — отвечаю ему.

Эрнандес похлопывает меня по плечу, когда проходит мимо к двери, словно мы приятели. Или, может быть, он хотел подбодрить меня? Потом выходит в коридор, закрывая за собой дверь. Через стекло я вижу, как его перехватывает рыжеволосый коп в холле. Эрнандес протягивает ему записку, и они перебрасываются парой слов, слишком тихо, чтобы я могла расслышать. Ни один из них не смотрит на меня — и у меня такое ощущение, что это преднамеренно. А через минуту оба идут через холл и исчезают из поля зрения. В офисе душно. Оконный кондиционер гоняет тепловатый воздух по комнате, шевеля бумаги на столе Эрнандеса. С каждой прошедшей минутой мое нетерпение возрастает, внутри начинается зуд. Такое ощущение, что происходит что-то неправильное, что Дара в беде, и что мы должны остановить это. Но Эрнандес всё не возвращается. Я встаю, отталкивая кресло от стола, слишком нервная, чтобы усидеть на месте.

Блокнот Эрнандеса — тот, куда он записывал, пока я говорила — лежит на столе, а на верхнем листе отпечаток с тем, что он писал. Подхваченная желанием увидеть то, что он записывал, я беру блокнот, оборачиваясь через плечо, чтобы удостовериться, что Эрнандес не вернулся. Некоторые слова было не разобрать. Но очень четко я смогла увидеть — «позвонить родителям», и под этой надписью чётко — «авария».

Злость поднялась внутри меня. Он не слушал. Он просто терял время. Мои родители ничем не помогут, они ничего не знают.

Я кладу блокнот на место, иду к двери и выхожу в холл. Из переднего офиса доносятся обрывки разговоров и телефонные звонки. Я нигде не вижу Эрнандеса. Но мимо меня проходит с огромной сумкой, перекинутой через плечо, женщина, которую я узнаю. У меня занимает ровно секунду вспомнить её имя. Марджи, кажется, репортер, которая комментировала дело Мэделин Сноу на берегу для местного телевидения.

— Подождите! — окликаю я её.

Очевидно, она не слышит меня и продолжает идти.

Постойте! — кричу я немного громче.

Полицейский с мутными глазами подозрительно смотрит на меня из-за другой стеклянной стенки офиса, но я продолжаю.

— Пожалуйста. Мне нужно поговорить с Вами.

Она останавливается, положив руку на дверь, ведущую к парковке, осматривает комнату в поисках того, кто звал её, потом делает шаг в сторону, чтобы пропустить полицейского, ведущего перед собой пьяного. Пьяный мужчина бросает на меня взгляд и бубнит что-то, что я не могу разобрать — это звучит как счастливого Рождества — прежде чем коп направляет его дальше по коридору.

Я догоняю Марджи, ощущая нехватку кислорода. В стеклянных дверях наши отражения выглядят как мультяшные призраки: большие темные глазницы, белые, как полотна, лица.

— Мы встречались? — Её глаза быстро оценивают, но на лице остается улыбка.

Женщина в регистратуре, та, которая провожала меня к Эрнандесу, смотрит на нас, нахмурившись. Я поворачиваюсь к ней спиной.

— Нет, — тихо говорю я. — Но я могу помочь Вам. И Вы тоже можете мне помочь. — На её лице не отражаются эмоции: ни удивление, ни волнение.

— Помочь мне как?

Марджи минуту изучает меня, словно раздумывая, — можно мне доверять или нет. Потом указывает головой направо, показывая, чтобы я следовала за ней наружу подальше от пристального взгляда секретаря. Это настоящее облегчение — покинуть полицейский участок с застоявшимся запахом пережженного кофе, перегара и отчаяния.

— Сколько тебе лет? — спрашивает она, становясь деловой, как только мы останавливаемся на тротуаре.

— Это имеет значение? — парирую я.

Она щелкает пальцами.

— Ники Уоррен. Верно? Из Сомервилля.

Я не стала спрашивать, откуда она знает меня.

— Так Вы поможете мне?

Она не отвечает прямо.

— Почему ты так заинтересована?

— Из-за сестры, — отвечаю я.

Если она уклоняется от ответа, то и я могу. Марджи репортер, а я хочу, чтобы история о Даре пока не появлялась на местном телевидении. До тех пор, пока мы не будем знать больше. До тех пор, пока у нас не останется другого выбора. Она разводит руками — словно говоря: «Давай, покажи мне, что у тебя есть».

Тогда я рассказываю ей о моей поездке в бар, о разговоре, который я подслушала в офисе Андре. Я говорю ей, что почти уверена, что Сара Сноу работала на Андре, делая что-то незаконное. Пока я говорю, её лицо меняется. Она верит мне.

— Похоже, — пробормотала она. — Мы знаем, что Сары не было дома почти до пяти утра понедельника. Она изначально соврала об этом. Она боялась неприятностей.

— А если Мэделин Сноу увидела что-то, чего не должна была видеть? — предполагаю я. — И Андре решил…? — Я замолкаю, не могу заставить себя произнести фразу «избавиться от неё».

— Может быть, — говорит Марджи, но хмуриться; она не убеждена. — Это притянуто за уши. Копы всё знают о «У Бимера». Но никогда не обвиняли Андре в чем-то серьезном, тем не менее. Несколько штрафов тут и там от департамента здравоохранения. А в прошлом году восемнадцатилетнему подростку, прошедшему по поддельному удостоверению личности, делали промывание желудка. Но убийство девятилетнего ребенка? — Она вздыхает; неожиданно она выглядит лет на двадцать старше. — Что ты хочешь от меня?

Я не колеблюсь.

— Мне нужно узнать, где были сделаны фотографии, — говорю я это так, что получается приказ, а не просьба.

Выражение её лица становится настороженным.

— Что за фотографии?

Актриса из неё неважная.

— Фотографии на красном диване. Нет смысла притворяться, что Вы не понимаете.

— Как ты узнала об этих фото? — Спрашивает она, опять увиливая от ответа.

Я колеблюсь, все еще не уверена насколько могу доверять Марджи. Но мне нужно заставить её сказать, где сделаны те фотки. Дара связана с этим местом. Чего бы она не боялась, от чего бы не бежала — все это тоже связано с этим местом.

— Моя сестра была на одной из них, — наконец говорю я.

Она выдыхает: длинный низкий свист. Потом трясет головой.

— Никто не знает, — отвечает она. — Фотографии пришли с защищенного паролем сайта. Только для членов, суперзасекреченный. На них девочки-подростки, большинство из них до сих пор не опознаны. Сара Сноу была одной из них.

И Кристал, подумала я, русалка, которая покинула «ФанЛэнд» после того, как её родители нашли фотографии, где она позировала на каком-то порно сайте, если верить рассказу Мод. Кристал в возрасте Дары: семнадцать исполниться этим летом. Все начинает приобретать ужасный смысл.

— Удача улыбнулась копам, когда они допрашивали одного из членов. — Она делает паузу, многозначительно смотрит на меня, и я понимаю, что это бухгалтер, который был задержан для допроса полицией, Николас Сандерсон, и вспоминаю комментарий от анонимного пользователя: «он любит маленьких девочек». — Но он не знал больше ничего. Это частный сайт. Каждый заинтересован в секретности: создатель, участники, даже девушки.

Всплеск тошноты поднимается из моего желудка к горлу. Моя младшая сестра. Вспоминаю, как у неё был воображаемый друг Тимоти — Говорящий Кролик; он ходил с нами везде, но любил сидеть около окна, поэтому Дара всегда садилась в центре. Когда все пошло не так? Когда я потеряла её?

— Это Андре.

Я преодолеваю гнев и отвращение, готова изрезать ему лицо канцелярским ножом, готова выцарапать ему глаза.

— Я уверена, что это он. У него может быть другое помещение, что-то частное.

Марджи кладет руку мне на плечо. Прикосновение удивляет меня.

— Если это он, если он тот, кто за все в ответе, полиция поймает его, — мягко говорит она. — Это их работа. Уже поздно. Иди домой, ложись спать. Твои родители уже, вероятно, волнуются о тебе.

Я отскакиваю.

— Я не могу спать, — отвечаю я, чувствуя дикое желание ударить кого-то или закричать. — Вы не понимаете. Никто не понимает.

— Я понимаю, — говорит она, обращаясь ко мне нежно и ободряюще, будто я бездомная собака и она волнуется, что я могу укусить или убежать. — Могу я рассказать тебе одну историю, Николь?

«Нет», — хочу сказать я. Но она продолжает, не дождавшись моего ответа.

— Когда мне было одиннадцать, я подбила младшую сестру переплыть реку Грин. Она хорошо плавала, и мы вместе делали это десятки раз. Но на половине пути к другому берегу она начала задыхаться и захлебываться. И ушла под воду. — Взгляд Марджи проходил сквозь меня, будто она все еще видела, как тонет её младшая сестра. — Врачи диагностировали у неё эпилепсию. Первый приступ застал её в воде. Поэтому она начала тонуть. Но после приступы начали преследовать её все время. Она сломала ребро, когда упала по пути в школу. Она все время была в синяках. Незнакомые люди думали, что с ней плохо обращаются. — Женщина покачала головой. — Я думала, это моя вина… что я каким-то образом спровоцировала её болезнь. Потому что заставила её рисковать.

Теперь она снова посмотрела на меня. На долю секунды я увидела собственное отражение в её глазах, увидела себя в ней.

— Я была одержима её безопасностью. Старалась не выпускать сестру из вида. Это почти убивало меня. И это почти убивало её. — Марджи слегка улыбнулась. — Тем не менее, она поступила в колледж в Калифорнии. После окончания, переехала во Францию. Встречалась с парнем по имени Жан-Пьер, вышла за него замуж, получила французское гражданство. — Она пожала плечами. — Полагаю, ей было необходимо уйти от меня, и не могу сказать, что виню её.

Не знаю, ожидала ли она, что её рассказ заставит меня почувствовать себя лучше, но это не так. Теперь я почувствовала себя еще хуже. Марджи положила обе руки мне на плечи, немного наклонившись, чтобы мы смотрели друг другу в глаза.

— Вот что я думаю, — сказала она. — Это не твоя вина.

— Николь!

Я оборачиваюсь и вижу Эрнандеса, направляющегося к нам по улице, а в руках у него два стаканчика кофе и пакет из «Данкин Донатс»[16]. На его лице убедительно приветливая улыбка тренера из спортзала.

— Говорят, что полицейские как пончики? Я подумал, мы могли бы съесть по одному, пока ждем.

Холодный пот течет по моему телу. Он не собирается помогать мне. Он не собирается помогать Даре. Никто не будет помогать.

Я бегу, быстро дыша, сердце бьется о ребра. Слышу свое имя, выкрикиваемое снова и снова, потом звуки становятся бессмысленными: только ветер, шум океана, невидимо бьющегося где-то долеко.

Е-майл от доктора Леонарда Личми Шерон Мауфф, 5 марта, 10:30 вечера

Дорогая миссис Мауфф,

Первоначально я отправлял это письмо несколько недель назад на старый электронный адрес, который был у меня в файле. Предполагаю, Вы вернулись к своей девичьей фамилии? Когда письмо вернулось обратно, я запросил Ваш новый адрес у секретаря телефонной компании. Прошу прощения за пропущенный вызов. Я только что увидел, что пропустил Ваш звонок сегодня утром. Могли бы Вы сказать, когда Вам удобнее пообщаться со мной? У меня есть несколько существенных вопросов, которые я хотел бы обсудить с Вами, особенно в преддверии нашей семейной сессии шестнадцатого числа.

С уважением,

Леонард Личми, доктор философии.

Е-майл от Шерон Мауфф Кевину Уоррену, 6 марта, 3:00 дня

Кевин,

Вчера я получила очень пространное письмо от доктора Личми и не смогла связаться с его офисом. Он разговаривал с тобой?

Шерон.

P.S. Не имею понятия, где твои клюшки для гольфа и думаю, что тебе неуместно просить меня искать их.

Е-майл от Кевина Уоррена доктору Леонарду Личми, 6 марта, 3:16 дня

Доктор Личми,

Моя бывшая жена только что проинформировала меня, что Вы недавно связывались с ней по поводу «значимых вопросов». Какие-то проблемы с Дарой, о которых я не знаю? И почему Вы также не связались со мной? Несмотря на то, что Шерон может заставить Вас поверить в обратное, я все еще член семьи. Уверен, что оставлял Вам телефон моего офиса и номер сотового на такой случай. Пожалуйста, дайте мне знать, если мне нужно еще раз выслать или назвать номера моих телефонов.

Кевин Уоррен.

Е-майл от доктора Личми Кевину Уоррену, 6 марта, 7:18 вечера

Дорогой мистер Уоррен,

Мои волнения связаны не с Дарой, а с Николь. В случае, если Вы претендуете на участие в обсуждении, то я бы предпочел обсудить все вместе с Вами и Шерон, желательно в моем офисе. Надеюсь, Вы будете присутствовать на семейной сессии 16-го?

В то же время, у меня до сих пор есть Ваш номер и я пытался связаться с Вами в тот же вечер.

С уважением,

доктор Леонард Личми, доктор философии.

Е-майл от Кевина Уоррена Шерон Мауфф, 7 марта, 10:00 вечера

Шерон,

Я, наконец, переговорил с доктором Личми. Ты уже с ним разговаривала? Если говорить честно, я не очень впечатлен. Он предложил, что ты и я могли бы извлечь выгоду из этого клуба анонимных алкоголиков, например, помочь «направить наши импульсы на коррекцию Дары». Я сказал ему, что он единственный, кто должен корректировать её. Он сказал, что больше беспокоиться за Ники. Потому что Дара более активна, принимает наркотики, общается Бог знает с кем, она выражает свои эмоции и, следовательно, более здорова, чем Ники, которая не причинила ни дня беспокойства за всю свою жизнь. Разве это не прелестный парадокс? Он пытался убедить меня, что раз Ники никогда не показывает признаков того, что у неё проблемы, значит у неё действительно проблемы. И вот за это мы платим 250 долларов в час (кстати, ты должна мне свою долю за февраль, пожалуйста, выпиши чек). Полагаю, что он знает, о чем говорит. Просто я не убежден в этом. Ники прекрасная старшая сестра, и Дара должна быть счастлива, что Ники есть у неё.

Увидимся шестнадцатого. Надеюсь, мы сможем вести себя цивилизованно.

Кевин.

P.S. Я не имел в виду, что ты должна искать мои клюшки. Я просто спросил, не видела ли ты их. Пожалуйста, не воспринимай все в штыки.

Ники. 1:45

Как только я вернулась на шоссе, то схватила телефон и набрала номер Паркера. На секунду испугалась, что не смогу связаться с ним, — мой телефон мигал каждые пять секунд и показывал 2 % зарядки. Давай, давай, давай же. Потом раздались гудки: четыре, пять, шесть, — прежде чем звонок перешел на голосовую почту.

— Давай, — громко сказала я и ударила ладонью по рулю; потом сбросила звонок и набрала снова: три гудка, четыре, пять. Прямо перед тем, как я снова хотела сбросить звонок, Паркер ответил.

— Алло? — Прохрипел он.

Я разбудила его. Не удивительно. Сейчас примерно 2 часа ночи.

— Паркер? — Горло свело так, что я с трудом произнесла его имя. — Мне нужна твоя помощь.

— Ники? — Слышу шорох, будто он садиться. — Боже мой. Который час?

— Слушай меня, — продолжаю я. — Мой телефон сейчас сядет. Я думаю, что у Дары проблемы.

Возникла короткая пауза.

— Ты думаешь… что?

— Сначала я подумала, что она играет со мной, — торопилась я. — Но теперь думаю, она вовлечена во что-то крупное. Во что-то очень плохое.

— Где ты? — Когда Паркер заговорил снова, его голос был встревожен, он полностью проснулся, я знала, что он уже вылез из кровати.

Я могла расцеловать телефон, могла поцеловать его, хотела его поцеловать. И этот факт был огромный и твёрдый, как айсберг, неожиданно выскочивший из темной воды.

— 101-е шоссе. В южном направлении.

Я ощутила головокружение, словно дорога перед фарами превратилась на самом деле в длинную яму, а я падала.

Ты не дашь мне делать все одной, не так ли? Ты всегда была лучше, чем я.

Голос Дары снова возник у меня в голове, голос громче, чем просто воспоминание. И теперь я поняла, вспомнила. Она говорила это мне. Я уверена, говорила. Но в ту секунду, когда я попыталась вспомнить в связи с чем, поручни моей памяти соскользнули в воду, а мой разум окутало холодной неопределенной темнотой.

— Ты за рулем? — Голос Паркера стал выше и недоверчивее. — Тебе нужно остановиться. Сделай мне одолжение и остановись, ладно?

— Мне нужно найти её, Паркер, — мой голос охрип; телефон начал пищать еще интенсивнее. — Мне нужно помочь ей.

— Где именно ты находишься? — Повторил он.

Его комната встала у меня перед глазами: старая лампа в форме бейсбольной рукавицы бросает теплый конус света на темно-синий ковер; смятые простыни, которые всегда слегка пахнут сосной; вращающееся кресло; кучи книг, видео игр и растянутых футболок. Я представила, как одной рукой он надевает рубашку и роется под кроватью в поисках кед.

— Я направляюсь к Сиротскому пляжу.

Потому что это единственное о чем я могу думать. У Андре должно быть второе помещение, частное место, куда он приводит девушек фотографироваться. И ответ на мой вопрос находится вдоль пляжа, рядом с баром, может даже внутри него. У них может быть второй подвал, или я где-то пропустила дверь, или вход, который находится ближе к воде. Мне нужны доказательства. Во мне растет чувство, что все было изначально запланировано, по крайней мере, Дарой. Она устроила так, что я нашла её телефон с фотографиями. Она оставила мне подсказки, чтобы я смогла ей помочь. Это был крик о помощи.

— Сиротский пляж?

На том конце я слышу как открывается и с щелчком закрывается дверь. Теперь я представляю, как он двигается вдоль коридора, ориентируясь на ощупь и двигая рукой по стене с обоями с выцветшими лентами и цветами (презираемый им дизайн).

— Там, где отмечали прошлый день рождения Дары? Где мы нашли маяк?

— Да, — отвечаю я. — Там еще бар прямо около дороги, он называется… — слова превращаются в пыль у меня во рту.

Неожиданно приходит понимание. Изображения и слова мигают в моей голове: неоновая вывеска «У Бимера», коктейльные салфетки, на логотипе которых две фары, луч света, — и теперь я точно знаю, куда Андре водил девушек, где проходят его вечеринки, где он фотографировал Дару, Сару Сноу и где что-то ужасное случилось с Мэделин.

— Как называется бар? — Голос Паркера теперь звучит отдаленнее и тоньше, он, скорее всего, на улице, торопиться через газон, придерживая телефон плечом и подбородком, роясь в кармане джинсов в поисках ключей.

— Ники, ты там?

— О Боже. — Я так крепко сжимаю телефон, что болят костяшки пальцев, и именно тогда он полностью разряжается. — Дерьмо!

Ругательство, произнесенное вслух, заставляет чувствовать себя лучше. Потом я вспоминаю про телефон Дары и чувствую прилив надежды. Держа одной рукой руль, пытаюсь нащупать его в подстаканнике, но там ничего нет, кроме застаревшей массы жвачки и бумажек, заполняющих подстаканник на четверть. С отчаянием я провожу рукой по пассажирскому сиденью. Ничего.

Именно тогда животное — енот или опоссум, слишком темно, чтобы сказать точно — вылетает из подлеска и, сверкнув глазами, замирает прямо перед моими колесами. Я выворачиваю руль на соседнюю полосу, не проверяя наличие встречного движения, ожидая жесткий удар о капот. Но через секунду я возвращаю контроль над ситуацией, выкручиваю руль обратно, чтобы не пробить ограждение, и несусь мимо пляжных домиков, резко остановившись практически у воды. Когда я смотрю в зеркало заднего вида, то вижу темную фигурку, пробегающую через дорогу. Значит цел. Тем не менее, не могу отогнать приступ паники, ужас вышел из-под контроля, перевалил за грань.

Я могла оставить телефон Дары в доме, когда заходила проверить её комнату. Это означает, что я действительно одна. Все ответы там, внизу, на пустынном участке пляжа между баром и местом аварии. Течение делает это место смертельным для пловцов. Но там ответы на то, что случилось с Мэделин Сноу, на то, почему изменилась моя сестра, ответы на то, что случилось той ночью четыре месяца назад, когда мы отчалили от края земли в темноту. И маленький настойчивый голосок в моей голове умолял меня вернуться обратно, говоря мне, что я не готова узнать правду. Но я проигнорировала его и продолжила путь.

Дара. 2:02

Снаружи маяк выглядел заброшенным. Он поднимался над строительными лесами как палец, указывающий на луну. Узкие окна заколочены серой фанерой, и вывески гласили, что место закрыто для посещений. «ВНИМАНИЕ!!! ТОЛЬКО В КАСКЕ!». Но никакого строительства тут не было долгое время, даже деформированная от непогоды вывеска была в разводах соли и разрисована граффити с чьей-то подписью. Мне нужно было взять фонарик.

Я не помнила, как заходить. Только то, что тут секретная дверь, как проход в другой мир. Повертевшись по пляжу, немного попрыгала по береговым валунам. Даже издалека, стоя за этими валунами, я видела, как горят огни «У Бимера», растянувшись по берегу как сверкающее насекомое. Время от времени я слышала, как по трассе проезжают машины, видела, как свет от фар скользил по камням, несмотря на то, что скрылась из виду за густой оградой пляжных трав — песколюбов и карпобротусов, росших возле отбойника.

Сейчас прилив. Чёрная тина плещется между камней, волны вспениваются в метре от того места, где я стою, образуя бассейны между скал при отливе. Это уединённое место, которое никто не догадается проверить, хотя, в трёхстах метрах вниз по дороге начинаются огни и хаос Восточного Норуолка.

Я пролезаю под строительными лесами, проводя рукой по изгибам маяка, и краска отпечатывается на моих пальцах. Единственная дверь заколочена досками, как и все окна. Но я продолжаю обходить маяк кругом. Я была здесь ранее. Здесь должен быть ещё один вход. Если только… Неожиданно мне в голову приходит одна мысль. Если только Андре, зная, что копы продвигаются в расследовании, не замёл свои следы.

Но в то мгновение, когда я думаю об этом, мои пальцы нащупали что-то, — неровную очень маленькую щель на деревянной поверхности. Под строительными лесами настолько темно, что я с трудом могу различить свои руки, исследующие поверхность маяка. Вот это место, спрятанное ото всех глаз и заколоченное гвоздями, как будто давным-давно ураган вырвал глыбу от стены, а потом в спешке её кто-то заделал. Я толкаю. Дерево отодвигается на сантиметр, издаёт скрип, когда я прислоняюсь к нему. Здесь находится дверь, специально вырезанная в стене, а затем замаскированная приколоченными досками. Но как бы я её не толкала, она не поддаётся. Может быть, она заперта изнутри? Я просовываю пальцы в почти незаметный стык, и вскрикиваю, уколовшись об острый гвоздь. Засовываю палец в рот, чувствуя вкус крови. Всё так, как я и думала. На самом деле, дверь не заколочена гвоздями, они просто вбиты в дверь, а потом согнуты, наклонены параллельно двери. Но она всё же не открывается.

В отчаянии пинаю дверь (мне это необходимо), а затем отпрыгиваю, так как она отлетает со скрипом, повиснув на петлях. Ну конечно. Не от себя. Нужно было потянуть на себя. Чувствую за собой какое-то движение. Оборачиваюсь. Поднимается ветер, на берег обрушивается очередная волна, между гладкими тёмными камнями разбиваясь в пену. Я осматриваю пляж, но не вижу ничего, лишь тёмные очертания старых валунов, дикие заросли травы и тусклые огни бара «У Бимера», мерцающие вдалеке сине-серебристым цветом.

Затем проскальзываю в маяк, нагнувшись за покрытым песком камнем, который сможет придерживать дверь приоткрытой. Теперь хоть немного света попадает в тёмное помещение. Кроме того, это пригодится Ники, если она сможет найти меня.

Внутри воняет несвежим пивом и сигаретным дымом. Я делаю шаг вперед, нащупываю выключатель и что-то — бутылка? — откатывается в сторону. Потом сталкиваюсь с торшером и едва успеваю его поймать, до того как он упадет на пол. Лампа, запущенная генератором, еле-еле освещает винтовую лестницу, ведущую на верхние этажи маяка. Комната пустая, за исключением нескольких пивных банок и бутылок, сигаретных окурков и, странно, мужских шлёпанцев. Дюжина следов пересекали комнату по толстому слою опилок и штукатурки. Муравьи роились вокруг брошенного в углу пакета из Макдональдса. Я перетащила лампу ближе к лестнице, которая в свете стала похожа на змею, а потом я начала взбираться вверх.

Красный диван унесли из помещения наверху. Даже до того, как я смогла найти другую лампу, уже поняла, что какой-то большой предмет недавно тащили через комнату — на пыльном полу остались видимые следы — и двигали вниз по лестнице. Но лампы остались, четыре из них с огромными колбами, как лампы для кино, и старый журнальный столик с темными окружностями пятен от стаканов. Кондиционер стоял в углу, его решетка вся была в пыли, пеноблоки и фанерные доски сложены у стены, вероятно, планировался ремонт, который так и не сделали. В другом углу валялся женский бюстгальтер с принтом пчелок на чашках.

На секунду я задерживаюсь на середине комнаты, борясь с желанием заплакать. Как я сюда попала? Как каждая из нас попадал сюда? Теперь все кончено: ложь, напряжение, подлость.

Помню, как мы с сестрой гонялись на велосипедах, — кто быстрее доберется до дома. На последнем повороте мыщцы моих бедер и ног горели, я желала не просто остановиться, но и сдаться, перестать крутить педали, позволить инерции нести меня последний квартал. То же самое испытываю и сейчас, — не триумф победы, а облегчение, что уже не надо стараться. Но остаётся еще одна вещь, которую я должна сделать.

Перемещаюсь по комнате в поисках чего-то, что свяжет Андре и Мэделин Сноу. Не знаю, что именно хочу увидеть. Но правда всегда выходит наружу. Эта фраза всё время крутиться в моей голове. Нет. Истина делает тебя свободным. Кровь возьмет свое. Кровь. У стены на полу замечаю малиново-коричневое пятно. Я присаживаюсь на корточки, ощущая легкую тошноту. Пятно размером с ладонь ребенка, почти впиталось в доски. Невозможно сказать, насколько старое или свежее оно.

Внизу хлопает дверь. Я быстро встаю, сердце клокочет в горле. Внизу кто-то посторонний. Ники не захлопнула бы дверь. Она бы двигалась тихо и осторожно. Здесь только одно место, где можно спрятаться: позади фанеры и пеноблоков в углу рядом с лестницей. Двигаясь так тихо, как могу, и морщась всякий раз, как пол поскрипывает подо мною, я забираюсь в узкое темное пространство между строительными материалами и стеной. Пахнет плесенью и мышиными экскрементами. Я неудобно присаживаюсь на корточки и жду, стараясь услышать звуки внизу, — может чье-то движение, шаги или дыхание. Ничего. Ни шепота, ни скрипа, ни дыхания. Я считаю до тридцати, затем в обратном порядке до нуля. Наконец, вылезаю из своего тайника. Наверное, всего лишь ветер захлопнул дверь.

Когда выпрямляюсь, то замечаю отблеск чего-то серебряного, спрятанного под фанерой. Пальцами достаю это. Мир сжимается в узкую точку, места тут не больше, чем для вытянутой руки ребенка. Это браслет Мэделин Сноу. То, ради чего мы так тщательно обыскивали берег, когда я присоединилась к поисковому отряду. Её любимый браслет. Поднимаюсь на трясущихся ногах, сжимая браслет. Теперь я на открытом месте.

— Что за черт?

Голос Андре стал для меня полнейшей неожиданностью. Я не слышала, как он подошел. Он стоял на лестнице, сжав перила так, что побелели костяшки пальцев, его лицо искажала чудовищная ярость.

— Ты, — выплевывает он, а я не могу пошевелиться, не могу отреагировать. — Какого черта ты тут делаешь?

Он делает два шага ко мне, отпуская перила. Я не думаю, просто бегу. Пролетаю мимо него, он откидывается назад, открывая мне достаточно пространства, чтобы я оказалась на лестнице. Вниз, вниз, вниз. Металлические ступени клацают как зубы под весом моих шагов, небольшая боль поднимается от лодыжек к коленям.

— Эй! Остановись! Стой.

Я мчусь на пляж, рыдания рвутся из моей груди, поворачиваю направо, слепо бегу по берегу. Андре вылетает из маяка за мной.

— Послушай. Послушай. Я просто хотел поговорить с тобой.

На одном из камней я теряю равновесие и случайно роняю браслет. В течение одной ужасной секунды не могу найти его; слепо ползу по мокрому песку, омываемому прибоем, вода просачивается сквозь мои пальцы и возвращается обратно в океан. Могу различить позади меня барабанящие шаги Андре и его гневное дыхании. Мои пальцы натыкаются на металл. Браслет. Хватаю его, вскакиваю на ноги, игнорируя сильную боль в ногах, и мчусь по склону к шоссе. Высокая песчаная трава колет мою голую кожу, но я игнорирую и её тоже. Затем взбираюсь между камней, используя толстые веревки из пляжной травы, чтобы подтянуть себя. Под ногами сыпется песок, грозя свалить меня вниз. Здесь настолько густая растительность, что я едва могу разглядеть трассу. Вижу лишь быстрые вспышки фар автомобилей, которые скользят по широкой стене из вьющихся лиан и униол. Продолжаю пробиваться вперед сквозь растительность, защищая одной рукой лицо. Я чувствую себя сказочным рыцарем, пытавшимся боем пробиться через заколдованный лес, который становится все гуще и гуще. Но это никакая ни сказка.

Андре, бранясь, тоже ломиться через заросли. Но падает. Я решаюсь оглянуться и вижу, как яростно качается трава, по мере того, как Андре пытается пробиться вперед. Наконец, заросли заканчиваются, и я сразу попадаю на трассу. Гладкая поверхность тротуара блестит, словно луна.

Пригнувшись, прохожу еще пару футов до дороги, наступая на пустые банки и пластиковые пакеты. Перепрыгнув через отбойник, поворачиваю налево, дальше от Сиротского Пляжа, дальше от бара «У Бимера» в сторону пустого побережья, где были недостроенные дома, деревянные доски которых уже образовали некое подобие огромных камней. Там, во мраке я могу избавиться от его преследования, могу прятаться здесь, пока он не сдастся.

Иду вниз по дороге, держась ближе к дорожному отбойнику. Одна из машин на быстрой скорости с шумом проноситься мимо меня, сигналя мне, из окон гремят с басы. Где-то вдалеке звучат полицейские сирены, — кто-то ранен или умер, еще одна разрушенная жизнь. Я оборачиваюсь. Андре тоже добрался до трассы. Лица не разглядеть, слишком темно.

— Господи Боже! — кричит он. — Ты что совсем сошла с…

Что бы он там ни сказал, его дальнейшие слова глушит свист еще одной машины. Теперь больше сирен. Я не была так далеко на юге с ночи аварии и все выглядит незнакомым: по одну сторону шоссе острые камни, поднимающиеся от пляжа; по другую — скалистые холмы и сосны. Бежала ли Мэдлен Сноу этим путем? Поймал ли он её и вернул назад в маяк? Визжала ли она?

Я еще раз оглядываюсь, но позади меня лишь пустая дорога: Андре либо сдался, либо упал. Сбавляю шаг, становится тяжело дышать, мои легкие горят. Все тело охватывает боль. Чувствую себя деревянной куклой, которую разрубили пополам.

Ночь становится очень тихой. Если бы только не эти визжащие сирены, звук которых приближался, мир казался бы картиной, написанной масляными красками, абсолютно неподвижным, покрытый кромешной тьмой. Должно быть, именно здесь Ники и я разбились. Меня охватывает странное ощущение, будто ветер проходит сквозь меня. Только вот здесь нет никакого ветра: листья деревьев неподвижны. Но все же, по моей спине бегут мурашки.

— Останавливай.

Яркие вспышки памяти, картины внезапно подсвечиваются, словно кометы в темноте.

— Нет. Не остановлю, пока мы не поговорим.

— Больше никаких разговоров. Никогда.

— Дара, пожалуйста. Ты не понимаешь. Я сказала, останавливай.

Дорожный отбойник на расстоянии около десяти футов от меня был искривлен в сторону от трассы. Кусок металла был начисто снесен. Поблекшие шелковые ленты висят вдоль оставшихся концов отбойника. Они слегка колыхаются, словно сорняки, встревоженные невидимым толчком ветра. Слегка искривленный деревянный крест помещён в землю, а поверхность большого обработанного камня, стоявшего сразу за пробоиной, покрыта клочками бумаги, кусками ткани, сувенирами и письмами. Несколько свежих букетов сложены в кучу возле креста, и даже на расстоянии несколько футов я узнаю плюшевую зверушку Арианы — мистера Стивенса, ее любимого медвежонка. Она даже покупает ему подарок на каждое Рождество, и каждый раз какой-нибудь другой аксессуар, наподобие зонтика или каски. У мистера Стивенса новый аксессуар — лента на шее с посланием, написанным маркером на ткани. Мне приходится присесть, чтобы прочесть его.

С Днем рождения, Дара. Я каждый день по тебе скучаю.

Время разверзлось, замедлилось, успокоилось. Только сирены нарушали тишину.

Записки, деформированные от воды и теперь нечитаемые, выцветшие шелковые цветы и брелоки, и в центре всего этого… фотография. Моя фотография. Фото из ежегодника на втором курсе старшей школы. Та, которую я всегда ненавидела. Та, на которой мои волосы слишком короткие. Под фото размещена блестящая металлическая табличка, прикрученная к камню.

Покойся с миром, Дара Жаклин Уоррен. Ты будешь жить в наших сердцах вечно.

Теперь сирены кричат, настолько громко, что я чувствую их шум даже зубами, настолько громко, что даже думать не могу. А затем, одновременно, звуки возвращаются в мир в порывах ветра, в шуме дождя, идущего со стороны океана, откидывая меня назад. Мир вспыхивает вспышками из красного и белого. Красного и белого. Сирены замолкают. Все будто в замедленном движении, даже крупные капли дождя замирают в воздухе, струйки воды, застывают в диагональном направлении. Три машины останавливаются у обочины. Люди бегут в мою сторону, превратившись в безликие тени в ярком свете фар.

— Ники! — кричат они. — Ники! Ники!

Беги. Слово приходит ко мне с дождем, мягким потоком ветра на моем лице. Так я и делаю.

Ники

РАНЕЕ

Лето, когда мне было девять, выдалось дождливым. Неделями дождь шел, казалось, без остановки. Дара даже заболела пневмонией, её легкие чавкали и хрипели, словно жидкость в них попала жидкость. В первый солнечный день, который казался бесконечным, Паркер и я пересекали парк в направлении Старой Каменной Бухты, обычно мелкой, с плоским дном, примерно в два фута глубиной, а теперь превратившуюся в рокочущую бушующую речку, выкатившуюся из берегов и превратив округу в болото.

Несколько подростков постарше собрались побросать пустые банки, чтобы посмотреть, как течение будет их вертеть и подбрасывать. Один из них, Айдан Дженнигс, стоял на мостках, подпрыгивая вверх-вниз, пока вода не поднялась выше деревянной опоры и не залила ему ноги. А потом в одно мгновение и Айдан, и мостки исчезли. Это случилось так быстро и без звука; гнилая древесина провалилась, Айдана затащило в водоворот с расколотым деревом и бурлящей водой, и все, крича, бросились за ним.

Память такая же. Мы тщательно строим мосты. Но они слабее, чем нам кажется. И когда они рушатся, воспоминания возвращаются, затапливая нас.

В ночь аварии тоже шел дождь. Но всё произошло не из-за него.

Он ждал меня возле дома после вечеринки у Арианы, поднимаясь и спускаясь с крыльца, его дыхание кристаллизовалось на воздухе, капюшон был натянут на голову и бросал тень на лицо.

— Ники. — Его голос охрип, словно он давно не разговаривал. — Нам нужно поговорить.

— Эй. Я скучала по тебе на вечеринке.

Я старалась не подходить близко к нему, направляясь к двери и на ходу роясь онемевшими от холода пальцами в сумке в поисках ключей. Дара настаивала, чтобы я осталась посмотреть на костер. Но дождь усилился, и огонь не разгорался: только почерневшее топливное масло, журналы, раздавленные бумажные стаканчики и окурки.

— Подожди. — Он схватил моё запястье прежде, чем я открыла дверь; его пальцы были холодные, а выражение лица я не могла понять. — Не здесь. У меня дома.

Я не замечала припаркованной машины рядом на улице, пока он не махнул на неё рукой. Она была скрыта несколькими редкими соснами, как будто преднамеренно. Он шел на несколько шагов впереди меня, засунув руки глубоко в карманы, сгорбившись под моросившим дождем, как будто был зол. Может быть, мне надо было ответить «нет». Может быть, мне надо было сказать, что я устала для разговоров. Но это был Паркер, мой лучший друг, мой на все времена лучший друг. С другой стороны, я же не знала, что будет дальше.

Дорога до его дома заняла пятнадцать секунд. Тем не менее, они тянулись вечность. Он вел машину в тишине, его руки сжимали руль. Лобовое стекло запотело; дворники двигались по стеклу, сметая потоки воды вниз к капоту. Только после парковки он повернулся ко мне.

— Мы так и не поговорили о том, что случилось в День Основателей, — произнес он.

Печка в машине была включена, поток теплого воздуха взъерошивал ему волосы под бейсболкой, надпись на которой гласила: «Будьте ботанами. У нас есть число Пи».

— То есть? — Осторожно спросила я; помню, как сильно сжалось мое сердце тогда.

— Значит… — Паркер барабанил пальцами по ноге, верный признак того, что он нервничал. — Для тебя это ничего не значит?

Я промолчала. Мои руки мертвым грузом лежали на коленях; они были похожи на огромных раздувшихся существ, вынесенных на берег прибоем. На балу в честь Дня Основателей Паркер и я прокрались в бассейн и взобрались на стропила в поисках пути на крышу. И нам, в конце концов, это удалось, — мы обнаружили дверь, она вела через старый театр. Мы пропустили танцы и находились в обществе друг друга около часа, заливаясь смехом без всякой причины и распивая бутылку виски «Crown Royal», которую Паркер стащил из тайника своего отца. А потом он взял мою руку в свою. В том, как он смотрел на меня в тот момент, уже не было ничего смешного. В ту ночь мы чуть не поцеловались. А когда позднее начали расползаться слухи о том, что я пропустила танцы ради того, чтобы перепихнуться с Аароном в котельной, я позволила всем думать, что это и вправду было так.

Свет на крыльце его дома из-за дождя представлялся безумными узорами. Некоторое время Паркер хранил молчание.

— Хорошо, послушай. Последние месяцы наши отношения стали весьма странными. Не спорь, — сказал он, когда я открыла свой рот, чтобы возразить. — Это правда. И это я виноват. Боже, я знаю. Во всем виноват я. Я никогда не должен был… ну, как бы там ни было. Я просто хотел объясниться. По поводу Дары.

— Ты не обязан.

— Но мне это нужно, — произнес он с внезапной настойчивостью. — Послушай, Ники. Я облажался. А теперь… я не знаю, как все исправить.

Все мое тело покрылось мурашками, как если бы мы все еще стояли снаружи возле потухшего костра и наблюдали, как дождь гасит пламя, превращая его в дым.

— Уверена, она простит тебя, — сказала я.

Мне было плевать на то, что это прозвучало грубо. Я и вправду была сердита. На протяжении всей моей жизни Дара брала и портила все.

— Ты не понимаешь, — он снял свою бейсболку, проведя рукой по волосам так, что они поднялись, будто наэлектризованные, вопряки притяжению. — Я никогда не должен был… Господи! Дара мне как младшая сестра.

— Это отвратительно, Паркер.

— Но это так. Я никогда… просто так вышло. Все это неправильно. Всегда было неправильным. Просто я не знал, как это прекратить.

Он не мог спокойно сидеть. Вновь натянул бейсболку на голову. Повернулся ко мне лицом, а потом будто не мог выдержать взгляда, и тут же отвернулся.

— Я не люблю ее. То есть, люблю. Но не в этом смысле.

На мгновение воцарилась тишина. Я не видела лица Паркера, лишь его профиль, свет скользил по его щеке. Дождь барабанил по лобовому стеклу, будто это были сотни крошечных ног, в панике убегавших отсюда к чему-то лучшему.

— Почему ты рассказываешь мне все это? — Произнесла я.

Паркер вновь повернулся ко мне. Его лицо исказилось от боли, будто невидимая сила ударила ему в грудь, сбив дыхание.

— Мне жаль, Ники. Пожалуйста, прости меня, — его голос дрожал. — На ее месте должна была быть ты.

Время словно замерло. Я была уверена, что ослышалась.

— Что?

— Я имею в виду, это именно ты. Вот что я пытаюсь сказать.

Его рука нашла мою, а быть может это моя рука нашла его. Его прикосновение было мягким, крепким и знакомым.

— Теперь… теперь ты понимаешь?

Не помню, я ли поцеловала его или он меня. Какое это имело значение? Важно было лишь то, что это случилось. Важно было лишь то, что я хотела этого. За всю жизнь я никогда ничего так сильно не хотела. Паркер снова был моим. Паркер, парень, которого я всегда любила. Дождь все еще шел, но теперь он звучал приятно и ритмично, будто биение невидимого сердца. Бегущие капли разукрасили лобовое стекло, превратив внешний мир в одно расплывшееся пятно. Я могла провести так вечность. Но потом Паркер резко отстранился, когда за моей спиной прозвучал глухой удар.

Дара. Ее раскрытая ладонь на пассажирской стороне окна, пустые глаза в тени, волосы, прилипшие к щекам, а на лица эта странная улыбка. Злорадствующая. Ликующая. Будто знала, что она здесь обнаружит.

Какое-то мгновение Дара не отрывала свою ладонь от окна, словно ждала, что я поднесу туда свою ладонь, почти как в игре.

«Будь моим отражением, Ники. Повторяй за мной».

Возможно, я немного сдвинулась, возможно, я окликнула ее. Она опустила свою руку, оставив отпечатки своих пальцев на стекле. Но затем они исчезли, как и она. Дара запрыгнула в автобус прежде, чем я смогла догнать ее. Двери наглухо закрылись, когда я была еще в половине квартала от нее, крича в след. Может быть, она слышала меня, а может — нет. Ее лицо было белым, а футболка темной от дождя. Стоя под флуоресцентными лампами, она выглядела как на фото в негативе с красками не в тех местах. Затем автобус укатился прочь, скрывшись за деревьями, словно ночь раскрыла свои объятия и поглотила его.

Мне понадобилось двадцать минут на то, чтобы догнать автобус на 101-ой трассе на своей машине. Прошло еще двадцать минут прежде, чем сестра вышла из автобуса и шла мимо мигающих рекламных щитов, изображавших пиво «Bud Light» и видео для взрослых, вжав голову в плечи и скрестив руки на груди. Куда она направлялась? В бар «У Бимера» повидаться с Анрде? Вниз к Сиротскому Пляжу и маяку? Или она просто хотела уйти дальше, заблудиться в скалистых пляжах Восточного Норуолка, где берег граничил с бурным морем? Я следовала за ней еще половину мили, моргая ей фарами и сигналя, прежде чем она согласилась сесть в машину.

— Поехали, — сказала она.

— Дара, послушай. То, что ты видела…

— Я сказала, поехали.

Но когда я начала выкручивать руль, поворачивая к дому, она наклонилась и дернула руль в другом направлении. Я ударила по тормозам. Сестра не дрогнула. Она даже не моргнула. Она не казалась злой или расстроенной. Дара просто сидела, капли стекали на обивку, но она смотрела прямо перед собой.

— Туда, — указала она на юг, где-то у черта на куличках.

Но я сделала так, как она сказала. Я просто хотела объясниться. Дорога была плохая; покрышки скользили, когда я ускорялась и снова притормаживала. Мой рот пересох. Я не могла придумать ни одного извинения.

— Мне жаль, — произнесла я, наконец. — Это не было… Я имею в виду, это не было тем, на что было похоже.

Она ничего не ответила. Дворники работали постоянно, но я все равно с трудом различала дорогу, почти не видя света фар, разбивающего дождь в брызги.

— Мы не собирались. Мы просто говорили. На самом деле, мы говорили о тебе. Он мне даже не нравится.

Ложь — одна из самых больших, которую я когда-либо ей говорила.

— Дело не в Паркере, — ответила она, практически первые произнесенные ею слова, после того, как она села в машину.

— Что ты имеешь в виду?

Я хотела на неё посмотреть, но боялась оторвать глаза от дороги. Я даже не знала, куда мы едем — смутно узнала «7-11», где мы останавливались прошлым летом, чтобы купить пива по дороге на Сиротский пляж.

— Дело в тебе и во мне. — Голос Дары низкий и холодный. — Ты не можешь позволить мне иметь ничего собственного, не так ли? Тебе всегда надо быть лучше. Ты всегда хочешь побеждать.

— Что? — Я была так поражена, что не могла даже спорить.

— Не изображай из себя святошу. Ты все поняла. Это еще одна часть твоего большого спектакля. Идеальная Ники и ее никчемная сестра!

Она говорила так быстро, что я едва понимала ее. Мне показалось, что она уже приняла какое-то решение.

— Отлично! Хочешь Паркера? Забирай! Он мне не нужен! И ты тоже мне не нужна! Останови машину.

Мне понадобилось пара секунд, чтобы осознать ее просьбу. Когда я поняла, чего она хочет, Дара уже начала открывать дверь, несмотря на то, что машина еще была в движении. Внезапно, с безнадежной ясностью я поняла, что не могла ее выпустить. Если бы я это сделала, то потеряла бы.

— Закрой дверь, — я нажала ногой на газ, и она плюхнулась назад в кресло; теперь мы ехали слишком быстро, и она не могла выпрыгнуть. — Закрой дверь.

— Останови машину.

Быстрее, быстрее. Несмотря на то, что я едва видела дорогу. Несмотря на то, что шел ливень стеной, звуча так громко, будто это были аплодисменты в конце пьесы.

— Нет. Не остановлю, пока мы не поговорим.

— Больше никаких разговоров. Никогда.

— Дара, прошу. Ты не понимаешь.

— Я сказала — останови машину!

Она дотянулась до руля и дернула его в свою сторону. Задняя часть машины вышла на встречную полосу. Я ударила по тормозам, выворачивая руль налево, пытаясь вернуться в свою полосу. Но было слишком поздно. Нас закрутило поперек полос.

«Мы умрем», — подумала я. Затем мы ударились в ограждение, прорвали его со взрывом стекла и металла. Из двигателя шел дым. На долю секунды мы зависли в воздухе, в безопасности. В тот момент моя рука нашла руку Дары в темноте.

Я помню, было очень холодно. Я помню, она не кричала и ничего не говорила, не издавала ни звука.

А затем уже ничего не помню.

Ники. 3:15

ПОСЛЕ

Я не понимала куда направляюсь и как далеко убежала. А потом увидела Пирата Пита со светящимися глазами и с поднятой в приветствии рукой. «ФанЛэнд». Взгляд Пирата, маячившего за деревьями, казалось, следовал за мной, пока я бегала по парковке, превращенной штормом в атолл: куча сухих бетонных островков, окруженных глубокими колеями воды, в которых плавал старый мусор.

Снова сирены, такие громкие, что, кажется, обладают физической силой; они словно просовывают руку глубоко в голову и раздвигают занавес, открывая быстрые вспышки воспоминаний, слов, картинок.

Рука Дары на окне, следы её ладони.

«Покойся с миром, Дара».

«Больше никаких разговоров. Никогда».

Нужно отсюда уйти, уйти прочь от этого шума, прочь от этих ярких вспышек. Мне нужно найти Дару, чтобы доказать, что всё это неправда.

Это не правда. Не может ею быть.

Мои пальцы распухли от холода, непослушные. Я тыкаю в клавиатуру, дважды неправильно набираю код, прежде чем замок открывается прямо перед тем, как первая из трех машин врывается на парковку, разрывая тьму всполохами света от фар. На секунду замираю в этом свете, как насекомое на стекле.

— Ники! — Снова эти крики.

Это имя — и знакомое и нет — словно птичья трель из леса. Я проскакиваю в ворота и бегу, чувствуя вкус соли во рту, бросаюсь вправо, хлюпая по лужам, образовавшимся из-за наклонных плоскостей. Минуту спустя ворота снова открываются, голоса преследуют меня, перекрывая барабанящий шум дождя.

— Пожалуйста, Ники. Ники, подожди.

Там вдалеке среди деревьев мелькает свет. Фонарик? В моей груди поднимается чувство, которое я не могу описать, ужас от того, что что-то произойдет, как в тот момент, когда мы с Дарой повисли, сцепившись руками, а фары авто освещали скалу.

«Покойся с миром, Дара».

Невозможно.

— Дара! — Мой голос срывается от дождя. — Дара! Это ты?

— Ники!

Вперед! Мне нужно добраться, нужно доказать им, нужно найти Дару. Я пробираюсь среди деревьев, выбирая кратчайший путь, следую за призрачным светом, который останавливается, а потом пропадает у подножья «Врат Ада», словно вдруг погасшее пламя свечи. Листва прилипает ко мне, будто толстые языки облизывают мои голые руки и лицо. Грязь проникла в мои сандалии и теперь отлетает назад на икры. Ужасный шторм, единственный за это лето.

— Ники. Ники. Ники.

Теперь слова кажутся бессмысленным напевом, как стук дождя по листьям.

— Дара! — Кричу я.

Снова мой голос поглощает воздух. Выскакиваю из-за деревьев на аллею, ведущую к «Вратам Ада», где пассажирские вагончики все еще стоят на своём месте, накрытые тяжелым синим брезентом. Люди кричат, окликая друг друга. Оборачиваюсь. Позади меня мелькают быстрые вспышки фонариков, и я представляю, что это луч маяка стремиться через темное море, передавая азбукой Морзе сигнал бедствия. Но я не могу понять сообщение. Поворачиваюсь обратно к «Вратам Ада». Именно тут я видела свет, я уверена в этом; именно туда отправилась Дара.

— Дара! — Кричу так громко, как могу, моё горло раздирает от усилий. — Дара!

Грудь словно заполнена камнями: легкими и тяжелыми одновременно. Там стучится истина, угрожая затопить меня, угрожая снести меня.

«Покойся с миром, Дара».

— Ники!

Потом замечаю это, — рывок, движение под брезентом, и облегчение разрывает мне грудь. Всё это было испытанием, чтобы посмотреть, как далеко я зайду, как долго буду играть. Уже всё, она здесь, она ждет меня.

Снова бегу, задыхаясь от облегчения, плачу, но теперь не потому, что я в печали, а потому что она здесь и я нашла её, и теперь игра окончена, мы сможем идти домой вместе, как раньше.

В одном из углов завязки брезента ослаблены. Умница Дара! Нашла место, чтобы спрятаться от дождя. Поднимаюсь над ржавым металлическим покрытием и ныряю под брезент в темноту старых потрескавшихся сидений. И я сражена запахом жвачки, старых гамбургеров, грязных волос и неприятным запахом изо рта. А потом вижу ее. Она отскакивает назад, словно боится, что я ударю ее. Ее фонарик стучит об землю, и металл вибрирует в ответ. Застываю, боясь пошевелиться, боясь спугнуть ее.

Не Дара. Слишком маленькая, чтобы быть Дарой. Слишком юная, чтобы ею быть.

И даже прежде, чем я подобрала и включила фонарик, осветив обертки от «Твинки» и смятые банки из-под содовой, пустые фантики от «МилкиВей» и коробки из-под гамбургеров, — всё то, что еноты натащили сюда за прошедшие несколько дней; даже до того, как свет фонарика высветил пальчики в розово-фиолетовых шлепанцах, скользнул выше к пижамным штанишкам с Диснеевскими принцессами и, наконец, приземлился на личико в форме сердечка с широко распахнутыми светло-голубыми глазами, на бледную копну спутанных светлых волос; даже до того, как голоса настигли нас, и кто-то отбросил брезент, позволив ночному небу нависнуть над нами, — даже до этого я знала.

— Мэделин, — шепчу я, и она хныкает или вздыхает, я не могу точно сказать. — Мэделин Сноу.

Онлайн-журнал «Настоящий тинейджер»

Статья номера:

ЭТО СЛУЧИЛОСЬ СО МНОЙ!

КТО-ТО ПРОДАВАЛ МОИ ОБНАЖЕННЫЕ ФОТО В ИНТЕРНЕТЕ.

Интервью: Сара Сноу

Журналист: Мэган Донахью

Все, что я помню… Я очнулась, не имея представления о том, как добралась до дома и ни малейшего представления о том, что случилось с моей сестрой.

Мы с лучшей подругой Кеннеди как-то тусовались в торговом центре в субботу, когда этот парень подошел к нам, сказав, что мы обе настоящие красавицы. Он спросил, не были ли мы моделями. Поначалу я подумала, что он просто к нам подкатывает. Ему было около 24 лет, он был довольно красив. И сказал, что его зовут Андре.

Потом оказалось, что Андре владеет баром «У Бимера» в Восточном Норфолке и спросил, не хотим ли мы заработать, показываясь на вечеринках.

(Примечание издателя: Эндрю Маркенсон был мэнеджером бара «У Бимера» вплоть до своего недавнего ареста; законные владельцы, «Фреш интеретеймент», поспешили снять с себя любую ответственность и осудили деятельность мистера Маркенсона).

По началу, это не заслуживало доверия, но он сказал, что будут и другие девушки, а нам придется только разносить спиртное, быть дружелюбными и собирать чаевые. Парень казался таким милым и просто, знаете, нормальным. Было легко ему доверять.

Первые вечеринки были такими, как он описывал. Все, что нам приходилось делать, это красиво одеваться и прогуливаться, разнося напитки, быть милыми с парнями, которые приходили, и через пару часов мы уходили, унося порядка двух сотен баксов. Мы не могли в это поверить.

Там всегда работали другие девушки, обычно четыре или пять за смену. Я почти ничего о них не знаю, кроме того, думаю, что они тоже были старшеклассницами. Но Андре был осторожен, говоря, что нам должно быть восемнадцать, хотя он никогда не просил доказательств, так что я всегда полагала, что он вроде как знал, что мы были несовершеннолетними, но просто притворялся, и мы тоже делали вид.

Я помню ту девушку, Дару Уоррен. Она запомнилась мне, потому что погибла в автокатастрофе спустя несколько дней после одной из вечеринок. Странно, что именно её сестра, Николь, стала той, кто нашла Мэдди.

(Примечание редактора: Мэделин Сноу, после исчезновения которой 19 июля было начато крупнейшее в округе расследование).

С ума сойти, верно? Во всяком случае, Андре всегда казался приятным и рассказывал нам о своей жизни, что он продюсер клипов и ищет таланты для TV-шоу и так далее, хотя я догадывалась, что это всё ложь. Он иногда брал с собой одну из девушек, чтобы привезти еду? Возвращался с бургерами и картофелем фри на всех. У него была действительно крутая машина. И он всегда делал нам комплименты, говоря, что мы достаточно красивы, как модели и актрисы. Теперь я понимаю, что он просто пытался заработать наше доверие.

В апреле, мае и июне не было вечеринок. Не знаю почему. Может из-за полиции или чего-то такого? В это время он рассказывал нам, что занят на других проектах и намекнул, что скоро будет помогать с отбором на TV-шоу. Это тоже было ложью. Но в то время у меня не было поводов ему не доверять.

Позже, в июне «Затмения» начались снова.

(Примечание редактора: «Затмение» — название частных вечеринок, проходящих два раза в месяц, за которые гости платили значительный членский взнос).

Ночью, когда всё случилось, моя бабушка заболела, и родители поехали в Теннесси навестить её в госпитале, так что я должна была нянчиться с Мэдди, хотя уже сказала, что буду на работе. Мне нужны были деньги, потому что я рассчитывала купить новую машину и, хотя знаю, что прозвучит глупо, я действительно хотела этого. На вечеринках было весело и легко, и мы чувствовали себя особенными, понимаете? Потому что мы были избранными.

Мэдди должна была быть в постели к девяти, так что, в конце концов, мы с Кеннеди решили оставить её одну. Вечеринки обычно заканчивались после полуночи, мы подумали, что она просто поспит на заднем сидение машины. Обычно она спала везде, даже под ураган.

Но только не в ту ночь. Андре был особенно мил со мной в ту ночь. Он угостил меня рюмочкой особенного сладкого ликера, по вкусу похожего на шоколад. Кеннеди была в бешенстве, потому что я была за рулем, да и я понимала, что это глупо, но решила, что одна рюмка не навредит. Но потом начали происходить странные вещи.

Не могу объяснить, но у меня начала кружиться голова. Что происходило потом, не могу вспомнить. Это было так, будто я смотрю фильм, но половины кадров не хватает. Кеннеди уехала раньше, потому что у неё испортилось настроение из-за того, что какой-то парень нахамил ей. Но я этого тогда не знала. Мне просто хотелось прилечь.

Андре сказал, чтобы я шла в его офис и легла там на диван, что я могу там спать столько, сколько хочу.

Это было последнее, что я помню до следующего утра. Я проснулась от тошноты. Моя машина была припаркована наполовину на газоне соседей. Моя соседка, миссис Хардвелл, была очень рассержена. Я не могла поверить, что доехала до дома. Это было так, словно кто-то вырезал часть моих воспоминаний.

Когда я поняла, что Мэдди пропала, мне захотелось умереть. Я была дико напугана и понимала, что это моя вина. Поэтому я соврала о том, что мы делали. Оглядываясь назад, понимаю, что должна была сразу всё рассказать родителям и полиции, но я была настолько смущена, мне было стыдно, думала, что смогу сама найти способ всё исправить.

Теперь я знаю, что произошло, что Мэдди проснулась и пошла за мной на маяк, где у Андре был «офис». Только это не офис, а просто место, где он фотографировал девушек, чтобы потом выкладывать в сеть их фотографии. Полиция думает, что меня накачали наркотиками, поэтому я ничего не помню.

Думаю, Мэдди испугалась и решила, что я умерла! Она всего лишь ребенок. Она подумала, когда увидела меня лежащей без движения, что Андре убил меня. Вероятно, она закричала, потому что он заметил её. Она была в ужасе, что он убьет и её тоже, поэтому побежала. Она была так напугана, что он придет за ней, что пряталась несколько дней, воруя еду и воду, выбираясь на несколько минут только ночью. Спасибо, Господи, что нам вернули её домой в целости и сохранности.

Сначала я не думала, что смогу когда-либо простить себя, но после длительных разговоров с другими девушками, кто прошел через подобные ситуации…

< < Страница 1 из 3 > >

Е-майл от доктора Майкла Хуенг доктору Леонарду Личми, 7 августа

Дорогой Доктор Личми,

Насколько я понимаю, Вы в этом году ранее непродолжительное время наблюдали Николь Уоррен. Недавно она стала моей пациенткой в Восточной мемориальной береговой клинике, и я бы хотел обсудить с Вами свое первое впечатление касательно её душевного состояния, потому что ей, без сомнения, необходимо постоянное наблюдение, которое она сейчас и получает.

Физически Николь здорова. Кажется спокойной и идет на контакт, хотя очень стеснительно. Кажется, она страдает некоторыми крупными диссоциативными расстройствами, которые я все еще пытаюсь диагностировать точнее. Предварительно, хотя думаю, что данный вывод еще подлежит обсуждению, я бы сказал, что присутствуют элементы обоих МПД/ДИД[17] и деперсонализационное расстройство, без сомнения являющееся следствием травм после аварии и смерти сестры. Кроме того есть признаки наследственной психологической предрасположенности, хотя не все стандартные характеристики были выявлены.

В какой-то момент после аварии, думаю, когда она вернулась в Сомервилль после нескольких месяцев и столкнулась с доказательствами отсутствия сестры, она начала периодически жить сознанием своей погибшей сестры, разбавляя происходящее различными совместными воспоминаниями, основанными на глубоком понимании привычек сестры, её личности и предпочтениях. Со временем это начало прогрессировать, бред усиливался, превращаясь в зрительные и слуховые галлюцинации.

В настоящее время, хотя она и признает, что её сестра мертва, у неё остается немного невосстановленных воспоминаний о событиях, которые произошли, когда она использовала психику сестры, и я надеюсь, что со временем это пройдет благодаря консультациям и правильной комбинации лекарств.

Пожалуйста, позвоните мне в любое время для обсуждения.

Спасибо,

Майкл Хуенг

O: 555-6734

Восточная мемориальная береговая клиника

66–87 бульвар Вашингтона

Main Heights

Это сообщение может содержать конфиденциальную и/или секретную информацию. Если Вы не предполагаемый получатель (или получили это сообщение по ошибке), пожалуйста, немедленно сообщите отправителю или сотрите это сообщение. Любое несанкционированное копирование, раскрытие или распространение материалов данного сообщения строго запрещено.

Е-майл от Джона Паркера Ники Уоррен, 18 августа

Привет, Ники.

Как дела? Может, это глупый вопрос. Может, писать письмо тоже было глупо. Я даже не уверен, что ты его получишь. Я пытался позвонить тебе, но не смог.

Я уезжаю на сборы меньше чем через неделю. Сумасшествие! Надеюсь, меня не съедят заживо в метро какие-нибудь гигантские крысы. Или не нападут радиоактивные тараканы. Или не изобьют волосатые спортивные хипстеры.

В любом случае, твоя мама сказала моей маме, что тебя не будет несколько недель или больше. Ужасно, что не смогу увидеть тебя. Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше. Дерьмо. Тоже звучит глупо.

Боже, Ники. Я даже не могу представить, через что ты прошла.

Думаю, я должен сказать «пока», и я думаю о тебе. Много.

— П.

Е-майл от Джона Паркера Ники Уоррен, 23 августа

Привет!

Не уверен, что ты получила последнее письмо. Завтра великий день. Я лечу в Нью-Йорк. Думаю, что рад, но действительно хотел бы увидеть тебя или хотя бы поговорить, прежде чем улечу. Твоя мама говорила, что я просил позвонить мне? Она сказала, что навестит тебя, и я попросил её передать сообщение, но не уверен, что она это сделала. Я звонил на собственный телефон, чтобы убедиться, что он работает, ага.

В любом случае, пожалуйста, пиши. Или звони. Или отправляй голубиную почту. Неважно.

Случайно не помнишь, когда мы были детьми, я привязывал красный флаг на дуб, когда хотел, чтобы ты и Дара встретились со мной в форте? Не знаю почему, но это на днях пришло мне в голову. Забавно, когда ты ребенок, странные вещи кажутся тебе логичными. Будто все намного сложнее, но в то же время проще. Я брежу, знаю.

Я буду скучать по «ФанЛэнд». Буду скучать по Сомервиллю. А больше всего буду скучать по тебе.

Целую — П.

Мемориальный госпиталь Восточного Шорлейна

Бульвар Вашингтон 66–87

Мэйн Хайтс

Выписной эпикриз (форма Q-55)

Полное имя пациента: Николь С. Уоррен

Идентификатор пациента: 45-110882

Консультирующий психиатр: Доктор Майкл Хуенг

Консультирующий врач: Доктор Клэр Винник

Дата госпитализации: 30 июля

Текущая дата: 28 августа

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ:

Пациент показал значительные улучшения за последние тридцать дней. Изначально пациент имел признаки диссоциативного расстройства ПТСР[18] или ПТД[19]. Пациент казался раздражительным и неготовым к групповой или персональной терапии.

Доктор Хуенг рекомендовал 100 мл золофта и амбиен для улучшения сна. В течение нескольких дней самочувствие пациента значительно улучшилось, появился аппетит и готовность взаимодействовать с другими пациентами и консультантами.

Пациент понимает, почему она поступила в клинику и стремиться справиться с ситуацией. Пациент больше не страдает галлюцинациями.

Предположительный курс дальнейшего лечения:

100 мл золофта раз в день для лечения депрессии и терапия индивидуальная и семейная у психиатра доктора Леонарда Личми.

Рекомендации:

Выписка

Е-майл от Ники Уоррен Джону Паркеру, 1 сентября

Привет, Паркер,

Прости, что не смогла тебе позвонить или написать. Какое-то время я не очень хорошо себя чувствовала. Хотя сейчас мне лучше. Я дома.

Но теперь ты в Нью-Йорке. Надеюсь, ты хорошо там проводишь время.

— Ники

P.S. Конечно, я помню про твой красный флаг. Иногда я все еще ищу его.

2 сентября

ПОСЛЕ

Дорогая Дара,

Я уже дома. В конце концов, они выпустили меня из психушки. На самом деле, все было не так плохо, за исключением того, когда приходили мама с папой. Они так смотрели на меня, будто боялись, что если попытаются прикоснуться ко мне, я рассыплюсь в пыль. Нам пришлось пройти семейные сеансы и произнести множество установок, вроде «я тебя слышу и уважаю твое мнение» и «я вижу, как тебя сердит, что я…» и т. д. Тете Джеки понравилось бы.

Врачи были очень милыми, у меня получалось высыпаться, мы занимались декоративно-прикладным творчеством, словно нам снова пять лет. Я и подумать не могла, сколько всего можно сделать из палочек от эскимо.

В любом случае, доктор Личми говорит, что всякий раз, когда я хочу поговорить с тобой, я должна писать письмо. Именно этим я сейчас и занимаюсь. За исключением того, что каждый раз, когда я сажусь писать, я даже не знаю, с чего начать. Так много я хочу сказать. И также много я хочу спросить, хотя я знаю, что ты не ответишь.

Так что я начну с основного. Мне очень жаль, Дара. Очень, очень жаль.

Я по тебе скучаю. Пожалуйста, возвращайся.

С любовью,

Ники

26 сентября

— Туда.

Тетя Джеки хлопнула ладонью по последней картонной коробке, сильно набитой, перетянутой скотчем слишком узким ремнем, как толстяк, и промаркированной жирной надписью «Гудвилл»[20]. Она выпрямилась, и внутренней стороной запястья откинула волосы с лица.

— Так выглядит лучше, не правда ли?

Комната Дары, то есть прежняя комната Дары, совершенно неузнаваема. Давненько я не видела пола за слоем мусора и одежды, теперь же он был начисто вымыт и пах чистящим средством «Пайн-сол». Старого коврика больше нет, как нет и мешков, наполненных испачканными и порванными джинсовыми шортами, протертыми сандалиями, выцветшим нижним бельем и растянутыми бюстгальтерами. Одеяло с леопардовой расцветкой, которое Дара приобрела за свои собственные деньги после отказа мамы купить его ей, было заменено одеялом с узорами цветочков, найденным тетей Джеки в бельевом шкафу. Даже вещи Дары были упакованы, большую часть собирались отдать на пожертвование; в ее шкафу висели десятки пустых вешалок, качаясь, будто их толкнула невидимая рука.

Тетя Джеки обняла меня и слегка сжала.

— Ты в порядке?

Слишком расстроенная, чтобы говорить, лишь киваю в ответ. Я больше не уверена кто я. Тетя Джеки предложила упаковать остальные вещи самой, и доктор Личми считает, что это пойдет мне на пользу. К тому же, я хотела посмотреть, могла ли сохранить что-нибудь из этих вещей? Доктор Личми дал мне обувную коробку и велел заполнить ее. Около трех дней мы разбирали гору из старых вещей Дары. Поначалу я хотела оставить все: разжёванные ручки, контактные линзы, сломанные очки, — все чего она касалась, любила или пользовалась. Но увидев битком заполненную обувную коробку менее чем за десять минут, я вывалила оттуда все и начала заново.

В конце концов, я сохранила только две вещи: ее дневник, и небольшую золотую подкову в виде ожерелья, которое она любила носить в особых случаях. «На удачу», — всегда говорила она.

Окна открыты, чувствуется сентябрьский легкий бриз. Сентябрь — месяц, который пахнет почтовой бумагой и карандашными опилками, осенними листьями и машинным маслом. Месяц, который пахнет прогрессом, движением вперед. На этой неделе папа с Шэрил переезжают, а завтра я вынуждена отправиться на встречу с Эйвери, дочкой Шэрил. Мама в Калифорнии, в гостях у старого друга с работы, пьет вино в Сономе и ходит на велосипедные прогулки. Паркер уехал учиться в колледж в Нью-Йорке, вероятней всего не спит до утра, заводит новых друзей, мутит с симпатичными девчонками и забывает обо мне. Мэделин Сноу пошла в четвертый класс, по словам Сары, она любимица всей школы. «ФанЛэнд» закрывается на сезон. Я единственная, кто никуда не исчез.

— И последнее.

Тетя Джеки отходит от меня, извлекая из своего кошелка что-то, похожее на прядь лобковых волос. Еще немного повертев это, она достает тяжелую серебряную зажигалку «Зиппо» и поджигает весь пучок.

— Шалфей, — объясняет она, медленно вырисовывая круги. — Очищающий.

Задерживаю дыхание, чтобы удержаться от приступа кашля, при этом мне хочется смеяться и плакать. Интересно, что сказала бы на это Дара? Разве не может она просто покурить какую-нибудь травку и покончить с этим? Но у тети Джеки такой серьезный вид, что я не могу что-либо сказать ей против. Наконец, она заканчивает ходить по комнате и вытряхивает ветки шалфея в окно, тлеющие угольки огня падают на решетку с вьющимися розами.

— Все, — объявляет она с улыбкой, которая не касается ее глаз.

— Ага, — обнимаю себя, вдыхая воздух и пытаюсь уловить запах Дары среди ужасной вони этого шалфея, среди запаха осени и чистого аромата вымытой комнаты.

Но ее запаха больше нет.

Внизу тетя Джеки заваривает нам в кружках чай улун. Она гостит у нас уже две недели.

— Хочу помочь, — весело объявила она, показавшись на нашем крыльце с длинными волосами, заплетенными в косички, неся с собой огромное количество бесформенных сумок, обшитых различными заплатками, как какая-нибудь ненормальная версия Мэри Поппинс. — Пусть ваша мама отдохнет.

Она потихоньку сверху донизу привела в порядок дом. Словно наше жилище — это зверь с линяющей шерстью. Начала тётя с нового расположением мебели в гостиной («у вас не по фэншуй»), закончив с неожиданным появлением кучи комнатных растений в каждом уголке дома («дышать стало намного легче, правда?») и холодильником, набитым соевым молоком и свежими овощами.

— Итак, — она располагается у окна и подтягивает к себе колени, совсем как Дара. — Ты поразмыслила над нашим разговором?

Тетя Джеки предложила провести сеанс. Она сказала, что это поможет мне напрямую поговорить с Дарой, рассказать все, что мне хочется ей сказать, извиниться и попросить у нее прощения. Она клянется, что постоянно так общается с Дарой. Тетя Джеки по-настоящему верит, что Дара болтается здесь по другую сторону бытия в виде какого-нибудь призрака шарфа, висячего на стене.

— Не думаю, — отвечаю я.

Даже не знаю, что пугает меня больше — то, что я услышу сестру или что, наоборот, не услышу.

— Но все равно спасибо.

Она наклоняется и хватает мою руку, немного сжимая ее.

— Ты же знаешь, что она не ушла, — говорит она тихим голосом. — Она никогда не уйдет.

— Знаю, — отвечаю я.

Это лишь еще один вид тех слов, что все будут говорить тебе: «она будет жить внутри тебя», «она всегда будет рядом». За исключением того факта, что она и вправду жила внутри меня, росла там, пускала корни как цветок, да так медленно, что я даже не заметила этого. А теперь ее вырвали с корнями, дикий прекрасный цветок отрезали, и во мне осталась лишь пустая дыра.

Звенит дверной звонок. На одно безумное мгновение мне кажется, что это может быть Паркер, хотя это не имеет никакого смысла. Ведь он находиться за несколько километров отсюда, в колледже, двигается вперед как все люди. К тому же, он бы никогда не позвонил в дверь.

— Я открою, — говорю я, лишь бы только найти причину что-нибудь сделать, чтобы тетя Джеки перестала смотреть на меня этим жалостливым взглядом.

Разумеется, это не Паркер, это Мэделин и Сара Сноу. Две сестры одеты в одинаковую одежду: клетчатые юбки до колен, белые рубашки. Только рубашка Сары расстёгнута, открывая черную борцовку, а волосы распущены. Родители, насколько я знаю, отправили ее доучиться последний год обучения в церковноприходской школе, потому как публичная школа якобы имеет плохое влияние. Но, по крайней мере, она выглядит счастливой.

— Извини, — первое, что она говорит, когда Мэделин прыгает в мои руки как обеспокоенный щенок, при этом, чуть не сбив меня с ног. — Сбор средств. Она хотела зайти к тебе самой первой.

— Мы продаем печенья для моей баскетбольной команды, — говорит Мэделин, отстраняясь от меня; забавно представить Мэдди маленькую даже для своего возраста и ужасно худую, играющей в баскетбол. — Хочешь купить немного?

— Конечно, — отвечаю я, не удержавшись от улыбки.

Мэдди как-то по-доброму влияла на людей, с этим лицом как подсолнух, открытым и искренним. Десять дней, которые она провела, скрываясь в страхе того, что Андре придет за ней, похоже, почти не травмировали ее. Мистер и миссис Сноу не стали рисковать, и как призналась мне Сара, записали их обеих на сеансы терапии, которые проходили дважды в неделю.

— А какие есть?

Мэдди зачитывает список: с арахисовым маслом, с шоколадным арахисовым маслом, с арахисовой карамелью. Сара тем временем стоит рядом и возиться с подолом юбки, слегка улыбаясь и не отрывая глаз со своей младшей сестры. За последние месяцы мы с ней стали подругами, или чем-то вроде подруг, по крайней мере, общались мы по-дружески. Мы водили Мэдди в «ФанЛэнд», чтобы на этот раз она смогла показать нам, с некоторой долей гордости, как ей удалось скрываться так долго. Я даже ходила к ним в бассейн, мы с Сарой лежали на шезлонгах, пока Мэдди хвасталась перед нами, прыгая с трамплина и делая сальто вперед, а их родители ходили туда-сюда, проверяя все ли у нас в порядке, будто планеты, кружащиеся по орбите своих дочерей. Не то чтобы я винила их. Вот даже сейчас их мама сидит в машине с заведенным мотором и наблюдает, как будто обе ее дочери могут испариться, погляди она куда-нибудь еще.

— Как твои дела? — Спрашивает Сара, когда Мэдди усердно отмечает мой заказ, а затем в своей извечной манере, движется назад к машине.

— Да, по-старому, — отвечаю я. — Как сама?

Она кивает, смотря куда-то в сторону и щурясь от света.

— Тоже по-старому. По большей степени, я на домашнем аресте. А все в школе общаются со мной как с чудачкой, — пожимает она плечами. — Но все могло быть хуже. Мэдди могла…

Она останавливается на полуслове, словно только сейчас уловила смысл своих слов. Могло быть хуже. Я могла оказаться на твоем месте. Моя сестра могла быть мертва.

— Прости, — ее щеки розовеют.

— Все в порядке, — отвечаю я и это правда.

Я рада, что Мэдди вернулась домой невредимой. Рада, что мерзкий Андре за решеткой и несет наказание. Такое чувство, что это единственное хорошее событие со дня аварий. Со дня смерти Дары.

— Давай в ближайшее время снова вместе погуляем, идет? — Когда Сара улыбается, ее лицо целиком преображается, и она внезапно выглядит красивой. — Мы могли бы посмотреть кино у меня дома или еще что. Раз уж я, как понимаешь, под замком.

— С удовольствием, — соглашаюсь я и смотрю, как она возвращается в машину.

Мэдди уже сидит на заднем сидении. Она прижимается губами к стеклу и дышит, ее лицо раздувается и искажается. Я смеюсь и машу им рукой, внезапно ощутив прилив грусти. Все это — семья Сноу, новая подруга в лице Сары — это первые из многих событий, которые я никогда не смогу разделить с Дарой.

— Кто это был?

Когда я возвращаюсь на кухню, тетя Джеки укладывает яблоки, огурцы и свеклу на кухонной стойке, верный признак угрозы одного из ее знаменитых «смузи».

— Просто приходили поторговать печеньем, — отвечаю я.

Мне совсем не хочется отвечать на вопросы о семье Сноу, только не сегодня.

— А, — тетя Джеки выпрямляется, cдув с лица длинные пряди волос. — Я-то надеялась, что это тот мальчик.

— Какой мальчик?

— Джон Паркер, — она вновь роется в холодильнике. — Все еще помню, как он мучил тебя, когда ты была маленькой.

— Просто Паркер. Никто не зовет его Джоном.

Даже звук его имени отдается знакомой болью в груди. Я до сих пор задаюсь вопросом, забыл ли он меня, забыл ли нас — девочку, которая умерла; девочку, которая сошла с ума. Пустил ли нас через сито новых воспоминаний, новых девушек, новых поцелуев, как гущу осевшую на дне реки.

— Он в Нью-Йорке.

— А вот и нет.

Она теперь складывает продукты из холодильника на пол: морковь, соевое молоко, тофу, вегетарианский сыр.

— Этим утром я видела его мать в продуктовом магазине. Милая женщина. С очень спокойной и светлой энергетикой. В любом случае, она сказала мне, что он дома. Где этот имбирь? Уверена, что я покупала…

На долю секунды я слишком поражена новостями, чтобы говорить.

— Он дома? — Тупо повторяю я. — Что ты хочешь этим сказать?

Она бросает на меня быстрый понимающий взгляд поверх плеча, прежде чем вернуться к своим поискам.

— Не знаю. Я подумала, что он вернулся на выходные. Может, соскучился по дому.

Соскучился по дому. Боль в груди, пустота, созданная Дарой, увеличилась, обострилась после отъезда Паркера. Это тоже своего рода тоска по дому. Тут я осознаю, когда-то Паркер был мне подобно дому. Год назад, он бы даже не вернулся домой, не сказав мне. Но опять же, год назад он не знал, что я сошла с ума. Но я еще не совсем свихнулась.

— А, вот они где! Спрятались за апельсиновым соком, — тетя Джеки выпрямляется, махая имбирем. — Как насчет смузи?

— Может позже, — мое горло настолько сжимается, что через него не прошел бы даже глоток воды.

Паркер меньше чем в пяти минутах от меня — в двух минутах, если вместо того чтобы идти по длинному пути срезать путь через деревья. Но в тоже время он еще дальше от меня, чем когда-либо. Мы целовались прошлым летом. Он поцеловал меня. Но мои воспоминания того времени искажены, как кадры из старого фильма. Мне кажется, будто это произошло с кем-то другим.

Тетя Джеки, прищурившись, наблюдает за мной.

— Ты себя хорошо чувствуешь?

— Отлично, — отвечаю я, выдавив из себя улыбку. — Просто немного устала. Я, наверное, прилягу.

Она смотрит на меня так, будто не совсем мне верит. Но, к счастью, не настаивает ни на чем.

— Я буду здесь, — говорит она.

Поднимаюсь наверх, направляясь в комнату Дары. Или туда, что раньше было комнатой Дары, а теперь превратилось в гостевую: чистую и безликую, безобидно декорированную репродукциями Моне в рамках на стенах цвета яичной скорлупы. Комната кажется большой, чем когда-либо была, потому что освобождена от всех вещей Дары и потому что Дара сама была чем-то большим, живым и явным. Всё крутилось вокруг неё. И все же за несколько часов нам удалось полностью стереть её. Все её вещи: купленные, подаренные или отобранные, её вкусы и предпочтения, все случайные мелочи, накопленные годами, — всё было рассортировано, выброшено или упаковано меньше чем за день. Как легко нас стереть.

В воздухе витает запах шалфея. Я открыла окно шире, вдохнула свежего воздуха, пахнувшего летом, медленно превращающимся в осень, — траву измельчили, зеленые и синие краски выцвели на солнце, приобретя янтарные оттенки. Стоя там и прислушиваясь к шуму ветра среди увядших листьев в кустах роз, я замечаю всполох яркого цвета на нижних ветках дуба, словно красный воздушный шарик ребенка запутался там.

Красный. Моё сердце подпрыгивает к горлу. Не шарик, это кусок ткани, привязанный к ветке. Флаг.

Первое, о чём я подумала, что ошибаюсь. Это совпадение, обман зрения, какой-нибудь кусок мусора занесло в ветки. Тем не менее, я несусь вниз, не обращая внимания на тетку, которая кричит: «Я думала, ты прилегла вздремнуть». Распахиваю входную дверь. Я на полпути к дубу, когда понимаю, что даже не остановилась обуться; земля холодная и мокрая под моими носками. Когда добегаю до дуба и вижу футболку из «ФанЛэнд», покачивающуюся, как маятник на ветру, начинаю громко смеяться. Этот звук удивляет меня. И до меня доходит. Сколько времени прошло — может быть, недели — с тех пор, как я смеялась. Тетя Джеки права. Паркер дома.

Он открывает дверь прежде, чем я успеваю постучать, и хотя прошло уже почти два месяца с тех пор, как мы виделись, я отскакиваю назад, внезапно начав смущаться. Он выглядит каким-то другим, и хотя он одет в одну из своих обычных занудных футболок («Занимайтесь любовью, а не крестражами»[21]) и потертые джинсы, на которых до сих пор остались следы чернил с тех пор, как ему в старших классах надоела математика и он начал рисовать.

— Ты смухлевала, — первое, что он сказал.

— Я уже стара для того, чтобы лазить через забор, — отвечаю я.

— Понятно. В любом случае, я больше чем уверен, что форт забит старой садовой мебелью. Стулья устроили крупное наступление.

Повисло молчание. Паркер вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь, но между нами всё равно оставалось несколько шагов, и я могла ощутить каждый из них. Я заправила волосы за уши, чувствуя, что через секунду воображаемые шрамы покроют мои пальцы.

Вина, как ни в чем не бывало, сказал мне доктор Личми. На каком-то уровне ты веришь в то, что пострадала во время аварии. Вина — сильная эмоция. Это заставляет тебя видеть вещи, которых нет.

— Так ты дома, — сказала я глупость после того, как тишина продлилась слишком долго.

— Только на выходные.

Он попытался присесть на старые качели на крыльце, которые затрещали под его весом. После секундного колебания Паркер похлопал по подушке около себя.

— У моего отчима День рождения. Кроме того, Уилкокс звонил и просил меня помочь с закрытием сезона. Он даже предложил мне вернуться.

Завтра «ФанЛэнд» закрывает сезон. Я не была в парке, кроме того раза с Сарой и Мэдди Сноу. Еле смогла выдержать, когда каждый начал приветствовать меня со страхом или с мягкой почтительностью, словно я древний артефакт, который может сломаться при неправильном обращении. Даже Принцесса была мила со мной. Мистер Уилкокс оставил мне несколько сообщений, спрашивая, смогла бы я помочь завтра, а потом отметить окончание сезона вечеринкой с пиццей. А я до сих пор не ответила.

Паркер отталкивался ногами, чтобы покачать нас на качелях. Каждый раз, как он сдвигался, наши колени сталкивались.

— Как поживаешь? — Спросил он; его голос стал тише.

Я спрятала руки в рукава. Он пах точно также как всегда. Одна половина меня хотела прислониться головой к его плечу, а вторая половина хотела сбежать.

— Хорошо, — сказала я. — Лучше.

— Отлично. — Он смотрит в сторону; солнце начало заходить, пропуская золотые лучи через деревья. — Я волновался за тебя.

— Ага, ну, я в порядке, — отвечаю слишком громко.

Волнение, нет, не то. Волнение — это то, что говорят родители и психиатр. Волнение — вот почему я не хотела видеть Паркера до того, как он уехал в Нью-Йорк, и вот почему я не ответила ни на одно его сообщение, которые он отправлял мне, когда добрался до колледжа. Но Паркер выглядел таким обиженным, что я добавила.

— Как Нью-Йорк?

Он думал в течение минуты.

— Громкий, — ответил он, а я ничего не могла с собой поделать и рассмеялась. — И, безусловно, там есть крысы, хотя до сих пор ни одна не напала на меня. — Он сделал паузу. — Даре бы там понравилось.

Имя падает между нами, как рука, закрывающая солнце. Я ощущаю холод. Паркер распускает немного денима из дырки на коленке.

— Слушай, — осторожно говорит он. — Я давно хотел поговорить с тобой о том, что случилось этим летом. — Он прочистил горло. — Что случилось между… — Он водит пальцем между нами.

— Хорошо. — Теперь жалею, что пришла к нему; каждую секунду ожидаю услышать от него слова «это была ошибка, мы просто друзья».

— Я волнуюсь за тебя, Ники. Ты..? — Он колеблется; его голос такой тихий, что мне приходиться наклониться, чтобы расслышать его. — Я имею в виду, ты помнишь?

— Большую часть, — осторожно отвечаю я. — Но некоторые из тех ощущений…не совсем реальны.

Далее следует еще один миг тишины. Паркер смотрит на меня, и я болезненно осознаю, насколько близко мы находимся. Так близко, что я могу разглядеть нечёткий треугольный шрам, оставшийся после того, как он получил в нос локтём во время игры в Ultimate. Так близко, что я могу разглядеть щетину на его лице. Так близко, что я могу видеть спутавшиеся реснички.

— А что насчет поцелуя? — Говорит он хриплым голосом, будто долго не разговаривал. — Это было настоящее?

Внезапно я пугаюсь. Я в ужасе от того, что последует или не последует.

— Паркер, — начинаю говорить я.

Но я не могу закончить. Я хочу сказать, что я не могу. Хочу сказать, что мне хочется этого, очень сильно.

— Я о том, что сказал летом, — перебивает он, прежде чем я смогла сказать хоть что-то. — Думаю, я всегда был влюблен в тебя, Ники.

Смотрю вниз, наворачивающиеся слезы переполняют меня, не уверена, что чувствую — радость, вину или облегчение после всего этого.

— Я боюсь, — решаюсь сказать я. — Иногда я чувствую себя сумасшедшей.

— Мы все иногда немного сумасшедшие. — Паркер находит мою руку и переплетает наши пальцы. — Помнишь, когда мои родители развелись, я отказывался спать в течение всего лета?

Ничего не могу с собой поделать, смеюсь и плачу, вспоминая тощего Паркера и его серьезное лицо. Вспоминаю как мы набивались в его синюю палатку и ели «Поп-тартс» прямо из коробки, и Дара слизывала языком оставшиеся крошки. Я смахнула слезы тыльной стороной руки, но это не помогло, они продолжали течь, обжигая мне щёки и шею.

— Я скучаю по ней. Я скучаю по ней так сильно.

— Знаю, — мягко говорит Паркер, слегка сжав мою руку. — Я тоже скучаю по ней.

Мы долго сидим так, бок о бок, взявшись за руки. А сверчки нарушают тишину своим стрекотанием, повинуясь древнему закону, который заставляет уходить солнце и всходить луну, который тянет осень до зимы, а потом выталкивает весну. Всё подчиняется закону замкнутости и нового начала.

27 сентября

— О, мой Бог, — Эйвери, дочь Шерил и моя возможно скоро сводная сестра, качает головой. — Я не могу поверить, что ты работала здесь все лето. Я должна работать в страховой компании отца. Можешь представить?

Она изображает прикладывание телефона к уху.

— Здравствуйте и спасибо за звонок в «Шредер и Калис». Мне приходится говорить это порядка сорока раз за день. Дерьмо! А это бассейн с волной?

Когда я сказала Эйвери, что собираюсь провести день, помогая закрывать «ФанЛэнд», я полагала, что она захочет перенести наше уговоренное девчачье времяпрепровождение. На удивление, она вызвалась помочь. Конечно, её версия помощи до сих пор предполагала раскинуться на шезлонге и изредка перемещаться для лучшего загара, обеспечивая при этом поток случайных вопросов: «Как ты думаешь, так много одноногих пиратов из-за акул? Или это, типа, недоедание?». И замечаний, которые варьируются от абсурдных: «Я на самом деле думаю, что фиолетовый — более морской цвет, чем красный», до причудливо проницательных: «Ты когда-нибудь замечала, что по-настоящему счастливые пары не испытывают необходимости, чтобы, к примеру, все время висеть друг на друге?».

Странно, при этом её компания все же не была мне совсем неприятна. Было что-то успокаивающее в нескончаемом ритме её разговора и в том, как она выбирала тему равно важную или абсолютно тривиальную; и я никогда не знала, какая тема будет следующей. Её комментарий ранее этим летом, когда выяснилось, что я лежала в психиатрическом отделении: «О Боже! Если когда-нибудь снимут фильм о твоей жизни, я точно хочу в нем сниматься». Она как эмоциональный эквивалент газонокосилки, превращала все в контролируемые одинаковые куски.

— Как ты себя чувствуешь, Ники?

Паркер, который помогает разбирать тенты в одном из павильонов, прикладывает руки рупором ко рту, чтобы крикнуть мне это через парк. Я поднимаю вверх большой палец, а он машет, широко улыбаясь.

— Он такой милый, — говорит Эйвери, спуская очки на нос, чтобы лучше рассмотреть его. — Ты уверена, что он не твой парень?

— Абсолютно, — отвечаю я в сотый раз с того момента, как Паркер высадил нас.

Но даже сама мысль заставляет меня чувствовать тепло и радость, словно я глотнула действительно хорошего горячего шоколада.

— Мы просто друзья. Я имею в виду, лучшие друзья. Ладно, бывшие.

Я тяжело вздыхаю. Эйвери смотрит на меня, подняв брови.

— Я не уверена, кто мы сейчас друг другу. Но… это хорошо.

У нас есть время. Это то, что сказал мне Паркер в последнюю ночь перед тем, как я вернулась домой, взяв мое лицо руками и слегка поцеловав в губы только один раз. У нас есть время, чтобы все обдумать.

— Ага. — Эйвери секунду оценивающе смотрит на меня. — Знаешь, что?

— Что? — Откликаюсь я.

— Ты должна разрешить мне сделать тебе прическу.

Она говорит это так твердо и непреклонно, словно это решение всех мировых проблем. Именно так Дара сказала бы это. И я не могу сдержать смеха. Затем быстро чувствую сильную боль, темный колодец чувств там, где должна быть и всегда была Дара. Смогу ли я когда-нибудь думать о ней без боли?

— Может быть, — отвечаю Эйвери. — Конечно, это было бы здорово.

— Отлично. — Она поднимается с шезлонга на манер оригами. — Я собираюсь за содовой. Ты чего-нибудь хочешь?

— Я в порядке.

В любом случае, я здесь практически закончила. Последние полчаса я расставляла стулья вокруг бассейна с волнами. Медленно «ФанЛэнд» саморазрушался, или отступал, словно животное, впадающее в спячку. Вывески и навесы сняли, стулья увезли на хранение, трибуны закрыли, а на карусели повесили висячие замки. Все это останется нетронутым до мая, когда в очередной раз животное проснется, сбросит зимнюю шкуру, заиграет новыми красками и звуками.

— Нужна помощь?

Я поворачиваюсь и вижу Элис, шагающую по дорожке ко мне с ведром грязной воды, в которой медленно крутится губка. Она, наверное, оттирала карусель в ручную, так как сама настаивала на этом. Её волосы заплетены в фирменные косички, а рваная футболка («Хорошие вещи приходят к тем, кто мошенничает»), и видимые татуировки делают её похожей на гангстерскую версию Пеппи Длинный Чулок.

— Я закончила, — отвечаю, но она все равно ставит ведро рядом со мной, легко складывает стулья, как в Тетрисе.

Я видела ее только один раз с тех пор, как вернулась из больницы, и только издалека. Минуту мы работаем в тишине. Внезапно у меня пересыхает во рту. Я отчаянно пытаюсь что-то сказать, дать ей какое-то объяснение или даже извинится, но не могу вымолвить ни слова. Потом она резко говорит.

— Ты слышала хорошие новости? Уилкокс в конце концов одобрил новую униформу на следующее лето.

И я расслабляюсь, знаю, что она не будет ни о чем меня спрашивать, и она также не считает меня сумасшедшей.

— Ты ведь придешь следующим летом, не так ли? — Спрашивает она с тяжелым взглядом.

— Не знаю, — отвечаю я. — Не думала об этом.

Странно думать, что будет еще и следующее лето, что время движется и несет меня с собой. И в первый раз практически за месяц, чувствую легчайшую вспышку волнения, ощущения движения и того, что хорошие вещи происходят, хотя я и не могу пока их видеть, словно пытаюсь поймать конец разноцветного серпантина, вьющегося вне зоны моей досягаемости.

Элис неодобрительно фыркает, словно не может до конца поверить, что все остальные не оценили новость и распланировали ближайшие сорок лет, составив подробное расписание.

— Мы также собираемся запустить «Врата», — продолжает она, с ворчанием ставя на место последний стул. — И знаешь что? Я буду первой, кто прокатится на этом малыше.

— Почему это тебя так волнует? — Выпаливаю я, прежде чем могу остановиться. — «ФанЛэнд» и катание и… все это. И имею в виду, почему ты так это любишь?

Элис смотрит на меня, а я краснею; теперь я поняла, как грубо это должно быть прозвучало. Через мгновение она поворачивается, прикладывает руку козырьком к глазам от солнца.

— Видишь? — спрашивает она, указывая на ряды теперь закрытых игровых киосков и закусочных, мы называем их «Зеленой улицей», из-за количества оставляемых там денег. — Что ты там видишь?

— Что ты имеешь в виду? — Спрашиваю в ответ.

— Что ты там видишь? — Нетерпеливо повторяет она.

Я знаю, что это вопрос с подвохом. Но отвечаю.

— «Зеленая улица».

— «Зеленая улица», — повторяет она так, словно никогда не слышала этого названия. — Ты знаешь, что видят люди, когда приходят на «Зеленую улицу»?

Я качаю головой. Знаю, что она на деле вовсе не ждет ответа на свой вопрос.

— Они видят призы. Видят удачу. Они видят возможность победить. — Она поворачивается в другом направлении, указывая на огромное изображение Пирата Пита, приветствующего посетителей «ФанЛэнд». — А там? Что там?

В этот раз она ждет моего ответа.

— Пират Пит, — медленно отвечаю я.

Она хохочет, словно я сказала что-то смешное.

— Неправильно. Это знак. Это дерево, гипс и краска. Но ты не замечаешь этого, и люди, которые сюда приходят, тоже этого не замечают. Они видят большого старого пирата, также как они видят призы и шанс выиграть что-нибудь на «Зеленой улице», также как они видят тебя в том ужасном костюме русалки, и на три с половиной минуты позволяют себе поверить, что ты на самом деле чертова русалка. Все это, — она поворачивается кругом широко разведя руки, словно пытаясь обнять весь парк, — всего лишь механика. Наука и инженерия. Гайки, болты и шестерни. И ты это знаешь, и я это знаю и все люди, которые приходят сюда каждый божий день тоже знают это. Но ненадолго они забывают об этом. Они верят. Что призраки на «Корабле с привидениями» реальны. Что любую проблему можно решить тортом «Муравейник» и песней. Что это, — она поворачивается и указывает на высокую металлическую конструкцию «Врат», вытянувшуюся как рука к облакам, — Может действительно быть воротами в рай.

Элис поворачивается ко мне и внезапно я начинаю задыхаться, словно она смотрит не на меня, а во внутрь, видит все способы, которыми я облажалась, все ошибки, которые я совершила, и говорит мне, что все в порядке, что я прощена и могу отпустить все это.

— Это та самая магия, Ники, — продолжает она мягким голосом. — Это всего лишь вера. Кто знает? — Она улыбается, поворачиваясь к «Вратам». — Возможно, когда-нибудь мы все сойдем с пути и отправимся прямо в небо.

— Ага.

Я смотрю туда же, куда и она. Пытаюсь увидеть то, что видит она. И на долю секунды, вижу её, вырисовывающуюся темным силуэтом на фоне неба, раскинувшую руки, словно она делает в воздухе снежных ангелов или просто смеется, поворачиваясь на месте. На долю секунды она приходит ко мне в облаках, солнце, ветре, который касается моего лица и шепчет что как-нибудь и когда-нибудь всё снова будет хорошо. И она права.

КОНЕЦ

Примечания

1

Гуакамоле — закуска из пюрированной мякоти авокадо. Имеет консистенцию густого соуса. Блюдо мексиканской кухни, имеет ацтекские корни.

2

Gap Inc. - американская компания, крупнейший ритейлер одежды в США и владелец второй по величине в мире сети магазинов по продаже одежды.

3

CVS Pharmacy является второй по величине аптечной сетью в США, с более чем 7500 магазинов и является самой крупной американской аптеке на основе общего доходов. Компания продает лекарства по рецептам и широкий ассортимент общих товаров, в том числе патентованные лекарства, косметические средства и косметику, сезонные товары, поздравительные открытки и различные полуфабрикаты через их сеть розничных CVS аптек и на просторах интернета через CVS.com.

4

Slim Jim — бренд самых популярных джерки-закусок в США (англ. jerky — кусочки вяленого мяса, высушенного в специальных условиях. Джерки можно употреблять как самостоятельный продукт и как закуску.)

5

SoulCycle — это велосипедный фитнесс-клуб.

6

FedEx Corporation— американская компания, предоставляющая почтовые, курьерские и другие услуги логистики по всему миру.

7

Хоккей на траве — командный вид спорта (по одиннадцать человек в каждой команде), в который играют две команды, используя клюшки и твердый пластиковый мяч. Организацией соревнований занимается Международная федерация хоккея на траве (входят более 126 стран).

8

«Smells Like Teen Spirit» («Повеяло юностью») — песня американской группы Nirvana.

9

Ссылаются на место для пьянок (с англ. Drink — пьянство).

10

Ссылка на американский ситком «Мод», который шел в 1972-78 гг. Главная героиня — вечно недовольная тетка, проживающая в пригороде с четвертым мужем.

11

С англ. Cookie — булочка.

12

Самое начало школьного дня в средней школе США. Перед первым уроком. Наилучшее время, чтобы быстро выполнить домашние задания, которые должны сдать в тот день. Это время для учеников, которые потратили все выходные только на отдых. Кроме того, если повезет, даже можно списать домашку.

13

Cool Whip — марка взбитых сливок.

14

День числа пи — неофициальный праздник, который отмечается любителями математики 14 марта в 1:59:26 в честь математической константы — числа пи.

15

Этот курс сосредотачивается на стилях, методах и темах американских авторов, начиная с 1750 г. и заканчивая послевоенными авторами, готовя студентов к более сложному письму, анализу и критическому мышлению.

16

«Данкин Донатс» — американская (ныне международная) сеть кофеен с пончиками.

17

Диссоциативное расстройство идентичности и расстройство множественной личности — очень редкие психические расстройства из группы диссоциативных расстройств, при которых личность человека разделяется, и складывается впечатление, что в теле одного человека существует несколько разных личностей.

При этом в определённые моменты в человеке происходит «переключение», и одна личность сменяет другую. Эти «личности» могут иметь разный пол, возраст, национальность, темперамент, умственные способности, мировоззрение, по-разному реагировать на одни и те же ситуации. После «переключения» активная в данный момент личность не может вспомнить, что происходило, пока была активна другая личность.

18

ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство — тяжёлое психическое состояние, которое возникает в результате единичной или повторяющихся психотравмирующих ситуаций, как, например, участие в военных действиях, тяжёлая физическая травма, сексуальное насилие, либо угроза смерти.

19

ПТД — прогрессирующая посттравматическая дезориентация.

20

Гудвилл (англ. Goodwill) — магазин сэконд-хендов в США.

21

Крестраж (англ. Horcrux) — волшебный артефакт, созданный с помощью тёмной магии (Джоан Роулинг «Гарри Поттер»).

Content

Лорен Оливер
Исчезающие девушки

Пролог

27 марта. Ники

15 июля. Ники

7 января. Запись в дневнике Дары

17 июля. Ники

17 июля. Дара

20 июля. Ники

9 февраля. Ники

20 июля. Дара

11 февраля. Запись в дневнике Дары

21 июля. Ники

21 июля. Ники

22 Июля: Дара

22 июля. Дара

9 февраля. Список благодарности Ники

15 февраля. Ники

23 июля. Ники

14 февраля. Запись в дневнике Дары

23 июля. Дара

23 июля. Дара, время 20:30

28 июля. Ники

28 июля. Сообщение от Паркера Даре

28 июля. Дара

16 февраля. Ники

29 июля. Поздравительная открытка от Ники Даре

29 июля. Ники

22 февраля. Запись в дневнике Дары

Ники. 19:15

Николь Уоррен «American Lit-Adv». 28 февраля «Затмение»

Ники. 20:35

2 марта. Запись в дневнике Дары

Ники. 22:15

28 июля. Дневник Дары

Ники. 22:35

Ники. 23:35

30 июля. Ники, 0:35

Е-майл от доктора Леонарда Личми Шерон Мауфф, 5 марта, 10:30 вечера

Е-майл от Шерон Мауфф Кевину Уоррену, 6 марта, 3:00 дня

Е-майл от Кевина Уоррена доктору Леонарду Личми, 6 марта, 3:16 дня

Е-майл от доктора Личми Кевину Уоррену, 6 марта, 7:18 вечера

Е-майл от Кевина Уоррена Шерон Мауфф, 7 марта, 10:00 вечера

Ники. 1:45

Дара. 2:02

Ники

Ники. 3:15

Онлайн-журнал «Настоящий тинейджер»

Е-майл от доктора Майкла Хуенг доктору Леонарду Личми, 7 августа

Е-майл от Джона Паркера Ники Уоррен, 18 августа

Е-майл от Джона Паркера Ники Уоррен, 23 августа

Е-майл от Ники Уоррен Джону Паркеру, 1 сентября

2 сентября

26 сентября

27 сентября

Примечания