Александр Чиненков

По ту сторону жизни

Часть первая. Эскулап

1

В приёмной райкома было много народу, но Антон Мартынов чувствовал себя одиноко, потому что остальные посетители пришли сюда совсем по другим вопросам. Если б Антон мог, то не явился бы, но его вызвали, и теперь он спрашивал себя: «Зачем меня вызвали? Что не так?»

Он был кандидатом в члены ВКП(б), а в райком вызывают только тех кандидатов, в отношении которых есть какие-то сомнения. Обычно решение о приёме кандидатов в партию принималось на уровне парткома, который отправлял все данные на новичков в райком, а в ответ приходила бумага с подтверждением и свеженькие партбилеты.

Подавая документы на вступление в ВКП(б), Антон думал, что так всё и будет — просто и легко. В этом его убеждали и начальник цеха, и парторг, но оказалось иначе. С Антоном захотели «побеседовать».

И вот дверь в кабинет председателя райкома открылась; незнакомый человек строго велел Мартынову заходить.

Председатель сидел за главным столом, а остальные члены бюро райкома — за другим столом, торцом приставленным к главному, так что в результате образовалась буква «т».

Мартынов стоял посреди кабинета и щурился от потока солнечного света, бьющего в лицо. Кандидат ожидал каверзных вопросов, но вопрос прозвучал самый простой:

— Кем работаешь и в каком цехе?

— Чего? — округлил глаза Мартынов.

— Ты отвечай на вопросы, каковые задают, товарищ, — нахмурил брови председатель. — Мы хотим лично от тебя услышать, что ты за фрукт и с чем тебя едят.

Антон покраснел до корней волос:

— Я кузнец из РМЦ, товарищи…

— В каком году поступил на завод? — последовал вопрос кого-то из членов бюро.

— В двадцать пятом, — ответил Мартынов.

— Ты здешний, питерский? — прозвучал вопрос слева.

— Нет, я приехал в Петроград с Урала.

— Уточни откуда? Урал большой, так ведь?

— Из Екатеринбурга.

— Кем работал там?

— Как и здесь, кузнецом на заводе.

— Ты и родился в Екатеринбурге?

Мартынов продолжал удивляться:

— Да… Если хотите, можете проверить.

Вопросы следовали один за другим, и Мартынов отвечал на них. Он не видел, с кем говорил, избегал смотреть партийцам в глаза — просто отвечал и всё.

Вдруг наступила пауза. Антон поднял глаза и наконец позволил себе вглядеться в лица тех, кто сидел за столом. Тогда Мартынов и заметил, что с краю примостился некий человек с худым морщинистым лицом и узкими плечами, который смотрел на Антона особенно внимательно.

— Тебе сколько было лет во время Гражданской войны? — спросил этот человек, который, казалось, хотел просверлить Мартынова взглядом.

Антон замешкался с ответом, но быстро взял себя в руки.

— Тридцать восемь, — ответил он.

— Воевал?

— Нет, не пришлось.

— А почему?

— Работал на заводе.

— Выходит, тебе была безразлична судьба революции?

— Тогда я не думал об этом, — ответил Мартынов, краснея.

— А сейчас, стало быть, ты поменял своё мнение? — наседал незнакомец.

— Да, я прозрел, — ответил Мартынов, сглотнув.

— Глядя на твое богатырское сложение, можно поверить, что ты работаешь кузнецом, — усмехнулся незнакомец. — А вот твоя биография мне кажется недостоверной. Я гляжу на тебя и представляю одетым в мундир белогвардейского офицера или… судебного пристава, например?

Мартынов побледнел, растерялся и облизнул кончиком языка пересохшие губы.

— Я что-то не понимаю вас, товарищ…

— Рахимов, — продолжил незнакомец, ухмыляясь. — В годы Гражданской войны боролся в подполье с белогвардейцами и интервентами. Вот тогда я знал одного человека, лютого врага советской власти… Звали его Кузьма Малов! До революции он служил судебным приставом, а во время Гражданской войны в банде атамана Семёнова был палачом и карателем!

— Товарищ Рахимов, — загудели члены бюро, — вы же говорили, что не уверены…

— А теперь я уверен, товарищи, — оскалился Рахимов в злобной ухмылке и развёл руками.

— Вы меня с кем-то путаете, — заявил Антон холодно. — Ни Малова, ни вас я никогда не знал и никогда не видел. Если я вам не нравлюсь, то…

— Ты не баба, чтобы нравиться или не нравиться, — подался вперёд товарищ Рахимов и продолжал, уже обращаясь к партийцам: — Поймите меня правильно, товарищи. На дворе 1938 год, война уже давно позади, а враги народа всё ещё остались. Много недобитков бродят по стране и мечтают только об одном: взять реванш и вонзить нам нож в спину! Мы должны быть всегда бдительными, товарищи! Вот к чему я, от имени нашей партии и товарища Сталина, призываю вас!

— Вы считаете меня врагом? — напрягся Мартынов. — Я правильно вас понял, товарищ Рахимов?

— Да, — пожал тот плечами. — Но, разумеется, будет проведено тщательное расследование. Ну а мы, товарищ Малов, продолжим наш разговор в другом, более приспособленном для этого месте!

В кабинет вошли два офицера НКВД и взяли Мартынова под руки.

— Попробуешь оказать сопротивление, будешь застрелен, — предупредил Рахимов, с лица которого уже давно сползла «приветливая» улыбка. — А теперь прошу к выходу, господин судебный пристав…

* * *

Мартынова вывели во двор и затолкали в «воронок», где уже сидел Рахимов.

— Давай поступим так, — сказал Рахимов, положив руки на колени. — Сейчас ты убедишь меня, что ты не тот, за кого я тебя принимаю, и тогда вся предстоящая поездка станет для тебя увеселительной прогулкой без всяких последствий. А? Убедишь меня?

— Попробую, — ответил Мартынов, сердце которого сжалось от плохого предчувствия.

— Ну что, начнём?

Мартынов сцепил пальцы, и этот жест не укрылся от цепкого взгляда собеседника. Рахимов едва заметно улыбнулся, ожидая ответ на свой вопрос.

— С чего начнём? Чего вас интересует? — сказал Мартынов, посмотрев Рахимову в глаза.

— Да так, — пожал тот плечами. — Давай начнём с того, что вспомним славный город Верхнеудинск.

— Никогда не приходилось слышать о таком, — ответил с глупым видом Мартынов.

— Негоже открещиваться от родных мест. Так поступают только предатели, так ведь, господин Малов?

— А с чего вы взяли, что я отрекаюсь от родных мест? — ухмыльнулся Мартынов. — Моя большая родина — СССР, а малая — село Мартыновка, на Урале.

— Следует понимать, что ты решил стоять на своём, Кузьма Прохорович?

— Я не собираюсь оговаривать себя и называться чужой фамилией, — пожимая плечами, ответил Мартынов.

— И ты считаешь, что я тебе поверю?

— Дело ваше… Хотите верьте, хотите нет.

— Ай-я-яй! — Рахимов погрозил ему пальцем. — Сейчас ты поступаешь глупо, господин Малов. Не разочаровывай меня, пожалуйста.

— Такой вот я… Меня и в деревне моей все глупцом считали.

— Понятно, ты решил со мной Ваньку валять! — хмыкнул Рахимов. — А что, давай! Меня твоё дурачество даже забавляет!

Он замолчал, собираясь с мыслями, как будто потерял нить разговора. Но пауза длилась недолго.

— Если ты считаешь, что изменился до неузнаваемости, то глубоко ошибаешься, Кузьма Прохорович, — продолжил Рахимов, закуривая папиросу. — Я не буду пересказывать тебе твою же жизнь, ты и сам её хорошо знаешь.

— И то верно, — согласился с ним Мартынов.

— Меня больше интересуют те годы, когда вы с Бурматовым исчезли из Верхнеудинска, — нахмурил лоб Рахимов. — Я уже потерял надежду встретиться с тобой, господин судебный пристав, а тут… Я глазам своим не поверил, увидев твою фотографию в личном деле! Ты затерялся надёжно, уехав в Петроград, но… Ты переборщил, решив стать членом партии.

— Как это понимать? — спросил Мартынов, напрягшись.

— Дела кандидатов изучаются очень тщательно. Делаются разные запросы. Разумеется, запрос послали и в ту самую Мартыновку, о которой ты говорил и которую указывал в анкете как место своего рождения. И оказалось, что в Мартыновке о тебе слыхом не слыхивали.

— Подумаешь! — пожал плечами Мартынов. — Так бывает. За двадцать лет могут и забыть человека.

— Могут, — согласился Рахимов, — но только это всё подозрительно. Поэтому тебя стали проверять по местной картотеке врагов народа. Ты ведь не думаешь, что сведения о Кузьме Малове и его подвигах на службе атамана Семёнова хранятся только в памяти таких людей, как я? Нет! Есть и архив! И там даже фотокарточка твоя имеется!

— Почему моя? Я ведь — не Малов, — поправил Антон.

— Твоя, — противно улыбнулся Рахимов. — В архиве просмотрели дела всех белогвардейцев, бывших примерно одного с тобой года рождения… Их не так уж много осталось, и… опля! Там нашёлся человек, очень похожий на тебя. Тогда НКВД связалось с теми, кто знал Малова лично, то есть со мной.

— Но я-то не Малов, — продолжал твердить Антон.

— Когда ты справил себе липовые документы, то допустил одну грубую ошибку, — сказал Рахимов, будто не слыша. — Антону Мартынову, которого ты выдумал, следовало родиться подальше от Верхнеудинска. Лучше всего — на другом краю страны. Где-нибудь в Архангельске, например. Тогда тебя стали бы проверять по другой картотеке и ничего бы не нашли. Но ты ведь хотел, чтобы всё было правдоподобно! Ты ведь боялся, что тебя станут расспрашивать о краях, где ты родился, а ты начнёшь говорить ерунду. И тогда ты предпочёл заново «родиться» в том же районе, где находится Верхнеудинск. Очень зря!

Антону показалось, что табурет под ним закачался. Мартынову стало не по себе и, собрав волю в кулак, он с улыбкой произнёс:

— Неужели?

— Именно так, — кивнул Рахимов.

На мгновение наступила тишина, затем Мартынов громко натянуто рассмеялся.

— Простите, товарищ Рахимов, — сказал он, продолжая смеяться. — Вы несёте такую чушь, что смех разбирает.

— Что ж, смейся, если мои слова тебя забавляют, — проговорил тот, разведя руки. — Я буду смеяться чуть позже, когда буду лицезреть тебя на скамье подсудимых.

— Вы действительно уверены в этом? Вы действительно убеждены, что меня есть за что судить?

— Найдётся за что, господин Малов, не сомневайся. Хотя бы за пожар на заводе… Следствие докажет, что ты один из тех врагов, кто приложил к этому руку.

— Но пожар случился год назад по техническим причинам? — изумился Мартынов.

— Может быть… Но уверяю тебя, что следствие будет возобновлено «по вновь открывшимся обстоятельствам», и оно найдёт другую причину, поверь мне на слово.

Антон закрыл глаза. Он с трудом сдерживал себя, чтобы не закричать в бессильной ярости и не придушить мерзавца, сидящего перед ним за столом.

Рахимов смотрел в его исказившееся лицо и, злорадствуя, улыбался.

Антон открыл глаза и отсутствующим взглядом посмотрел на Рахимова. Он понял, что угодил в крепкие сети, из которых едва ли возможно выбраться.

— Меня теперь не отпустят? — спросил он тихо.

— Нет, наверное… Ты не заслужил такой милости, — холодно ответил Рахимов.

— Понятно. Видимо, тот, с кем вы меня перепутали, доставил вам много неприятностей в прошлой жизни, и вы теперь намерены отыграться за это на мне?

Рахимов вытаращил глаза.

— Что-о-о? Ты меня принимаешь за идиота? — он уже терял терпение. — Ты упорно защищаешься, похвально, но…

Нависла гнетущая тишина. Мартынов мгновенно оценил обстановку. Вляпался — хуже некуда. Приговор «врагу народа» будет суров и в лучшем случае он проведёт остаток жизни в далёком таёжном лагере, а в худшем… Он испугался даже от мысли об этом.

2

Оказавшись в одиночной камере, Антон пал духом. На него накатила такая тоска, что из глаз брызнули слёзы.

«Вот как бывает, — думал он в отчаянии, — шёл за партбилетом, а попал в тюрьму. И жена ничего не знает. Ушёл на работу и пропал без вести…»

Вытерев рукавом слёзы, Антон задумался о своём незавидном положении. То, что случилось с ним сегодня, не поддавалось никакому объяснению. Откуда-то появилась эта гнида Рахимов и узнала его. И что теперь делать? Как выпутаться из сложившейся ситуации?

Кузьма Малов (а это был действительно он) так привык к новым имени и фамилии, что был ошеломлён, когда Рахимов, в прошлом известный как Азат Мавлюдов, назвал его по-старому. Кузьма даже не узнал Азата, бывшего врага и завистника. И надо же такому случиться — и судьба столкнула их лбами далеко от Верхнеудинска. Теперь Мавлюдов отомстит ему сполна!

Кузьма приехал с Алсу в Петроград сразу, как распрощался с Бурматовым в Харбине. С тех пор прошло уже двадцать лет. Казалось бы, все страхи и опасения позади, но прошлое настигло его здесь и придавило крепко-крепко.

Слеза навернулась на глаза Кузьмы, когда он стал вспоминать свою спокойную и счастливую жизнь. В Петрограде он устроился на Путиловский завод кузнецом, а Алсу пошла работать в железнодорожные кассы кассиром. Жили они по новым документам: Кузьма стал Антоном Мартыновым, а Алсу — Зоей Мартыновой. Они плавно влились в жизнь петроградцев и получили большую комнату в коммунальной квартире…

Кузьма улёгся на кровать, которая жалобно заскрипела под тяжестью его тела, и закрыл глаза. Он попытался сосредоточиться и обдумать дальнейшее поведение в этой безвыходной ситуации.

«Что мне может предъявить этот ублюдок Мавлюдов? — думал он, перебирая в голове разговор с Азатом. — Он так и называет себя товарищем Рахимовым, хотя двадцать лет минуло после революции и Гражданской войны. Видимо, и карьера у него удалась. Вон каких высот достиг подлец и проходимец!..»

Кузьма повернулся лицом к стене, его одолевали горькие мысли.

«Так в чём меня собирается обвинить этот мерзавец? — думал он. — Я не троцкист и не испытываю никакой вражды к советскому народу. Ах, да, он говорил что-то о пожаре, который случился на заводе год назад. Тогда было проведено следствие и было установлено, что возгорание произошло из-за неисправной проводки. Но при чём здесь я? Почему он сыпал грязные намёки в мою сторону? Уж не собирается ли этот негодяй упрятать меня в лагерь за вредительство? Но тогда, если он подведёт меня под суд, меня могут приговорить к исключительной мере наказания, к «вышке»?»

Дрожь пробежала по телу Кузьмы, но усилием воли он подавил в себе панику. Перевернувшись на другой бок, он попытался вспомнить тот роковой день и поискать себе алиби, способное сокрушить обвинения негодяя.

Как обычно он пришёл на работу в кузницу. Пока готовил инструмент, настраивал к работе горн, ни о чём особенном не думал.

Затем привычная кропотливая работа поглотила его целиком. Она требовала внимания и искусства, и Кузьма любил её. Грохоча молотом по наковальне, он не слышал гудения заводской сирены. Эта «музыка» сопровождала его изо дня в день и стала составной частью рабочего процесса. Он работал точно и быстро. Руки были искусны, инструмент проверен и удобен. И вдруг, как только выкованная деталь упала в бочку с водой, Кузьма отошёл от наковальни и прислушался.

Услышав надрывное гудение, он поспешил к выходу. Первое, что он увидел, было искажённое ужасом лицо помощника, который закричал:

— Беги, Антон, цех горит!

На улице он увидел объятый дымом и пламенем цех и метавшихся рядом с ним людей. А ещё…

«Жена! — обожгла мозг страшная мысль. — Если Мавлюдов заявится в мою квартиру, она… Она лишится сознания, увидев его. И это будет крах, мне уже не удастся выкрутиться и ничто не спасёт меня…»

* * *

На сердце у Зои Мартыновой было тревожно: Антон уже вторые сутки задерживался на работе.

«Наверное, снова сверхурочная, — успокаивала она себя. — Мало ли чего?» Бывало, Антон возвращался домой лишь под утро. Уставший, измотанный, сразу же шёл в ванную, мылся и, не садясь за стол, падал на кровать.

Зоя хорошо знала порядочность мужа и была уверена, что он не ходит на сторону. Работа — квартира… Вот так протекала их жизнь, которая не казалась им скучной и заурядной. Всё было хорошо в их крепкой семье, вот только детей так и не нажили…

Кутаясь в платок, Зоя взяла с полки фотоальбом и, чтобы отвлечься от грустных мыслей, принялась разглядывать фотографии.

На первой странице вклеен большой снимок, на котором запечатлены она и Антон. Они сфотографировались, как только приехали в Петроград. Молодые, красивые, улыбающиеся… Фотограф велел им не смеяться перед фотоаппаратом, стоявшим на высокой треноге, и они с Антоном застыли с улыбками, и ни одна жилка не дрогнула на их лицах. Антон сидел на стуле, положив руки на широко расставленные колени, а она стояла рядом в цветастом сарафане.

Зоя переворачивала альбомные листы и подолгу рассматривала каждую фотографию.

Вот кузница на заводе. Антон улыбается, стоя рядом с наковальней и держа в руках огромный молот. Искусный фотограф сумел так хорошо сделать снимок, что муж выглядел даже лучше, чем был на самом деле.

И вдруг у Зои сжалось сердце. Она захлопнула альбом и вскочила со стула. Словно кто-то нашёптывал ей, что с Антоном случилась беда и она тоже в опасности. В дверь громко постучали, после чего в коридоре послышались шаркающие шаги старушки соседки.

— Кто там? — спросила старуха, остановившись у двери.

— Открывай, милиция! — послышался властный отклик.

— Кто-кто? — всполошилась соседка.

— Открывай, не то сами откроем!

В квартиру вошли сразу несколько человек.

— Где комната Мартыновых? — послышался требовательный голос, услышав который, Зоя едва устояла на ногах.

Она едва не лишилась сознания, увидев призрака, вернувшегося из далёкого, уже подзабытого прошлого. Враг выглядел не менее зловеще, чем тогда, правда, постарел, ссутулился, но…

— Вижу, ты меня узнала, Алсу, — сказал, злобно ухмыляясь, гость, закрывая за собой дверь. — А я тоже очень рад тебя видеть.

По-хозяйски усевшись на стул посреди комнаты, он с гадкой улыбкой смотрел на приросшую к полу ни живую ни мёртвую Зою.

— Теперь ты от меня не уйдёшь и никуда от меня не спрячешься, — сказал он. — Надо же, а ты не изменилась, Алсу. Ты даже стала красивее, чем прежде.

Зоя была как в тумане. Она не знала, как себя вести, что говорить и что делать. Ей не хотелось верить в то, что происходит. Лицо женщины стало пепельно-серым.

Мужчина заметил, что у неё дрожат руки, и оскалился улыбкой хищника.

— Что, боишься? — спросил он.

Зоя промолчала, не находя слов, затем вздрогнула, словно только что проснулась, и испуганно стала озираться по сторонам. Она метнулась к двери и открыла её. В коридоре стояли три офицера НКВД с оружием в руках.

— Клетка заперта, убедилась? — спросил гость с ухмылкой, проследив, как Зоя отпрянула назад.

Женщина была близка к обмороку. Она уже совсем ничего не понимала. Выходит, что и Антон сейчас в опасности. А может быть, его уже и в живых нет..?

— Где мой муж, Азат? — тихо спросила Алсу, и две крупные слезинки выкатились из её глаз.

Тот наморщил лоб и изобразил на лице озабоченность.

— Кузьма там, где и должен находиться враг народа, — ответил он с едкой улыбочкой. — Обживает одиночную камеру, готовясь к длительному сроку.

Глаза у Алсу широко раскрылись, лицо побелело: известие потрясло её. Глядя на неё, мужчина неожиданно разозлился, вскочил со стула и ударил её ладонью по лицу.

— Это тебе за то, что мне, Азату Мавлюдову, своему единоверцу, ты предпочла этого славянского образину! — закричал он в ярости. — Ты паскуда! Я презираю тебя!

Алсу застонала от боли и обиды. Азат снова уселся на стул, но его поведение всё ещё было угрожающим.

— Это ты заслужила, стерва, — сказал он с нажимом. — Ты живёшь с этим…

— Он спас меня, а ты едва не погубил, подонок! — крикнула Алсу, перебив его. — Ты бросил меня одну в городе, а сам сбежал, хотя знал, что мне скоро рожать. А ты знаешь, что стало с ребёнком? Тебе это интересно или нет?

Азат не знал, что сказать. Он действительно совсем позабыл о том, в каком положении оставил Алсу много лет назад.

— Наш ребёнок умер! Из-за тебя! — крикнула Алсу. — И это была девочка, если тебе интересно. И если бы не Кузьма, то я бы… Это из-за тебя…

Женщина перестала плакать и смотрела на Азата. Ей почему-то казалось, что от него зависит судьба Кузьмы, который теперь, как выяснилось, был арестован.

— Присядь, — сказал Мавлюдов, кивая на табурет, стоявший рядом, а сам зачем-то потянулся к правому карману пальто.

Алсу подошла ближе, начала садиться, как вдруг Арат вытащил руку из кармана и резким точным движением ткнул женщину в ногу чем-то острым. Это оказался шприц с неким веществом.

3

Следователь старался изо всех сил вывести «врага народа» Мартынова на чистую воду. Цепкий и придирчивый, он проводил много времени наедине с угрюмым подследственным, не желавшим давать показания. Он использовал все уловки, чтобы ушедший в себя Антон заговорил: наседал, давил, убеждал, преподносил «доказательства», но подследственный выводил его из себя своим молчанием.

И тогда следователь пустил в ход последний и, по его мнению, беспроигрышный козырь.

— А сейчас я устрою тебе очную ставку с одним, очень значительным человеком, профессором медицины! — объявил он на последнем допросе, когда подследственного ввели в кабинет.

Тот и ухом не повёл, услышав это сообщение. Следователь крикнул в сторону двери:

— Заходите, товарищ Рахимов!

Его пристальные глаза уловили на лице подследственного выражение полной растерянности, когда Мавлюдов с каменным лицом вошёл в кабинет.

— Вы знаете друг друга? — спросил следователь, беря ручку и начиная писать протокол.

Как и следовало ожидать, подследственный проигнорировал его вопрос, а Мавлюдов с напущенной важностью ответил:

— Да, мне знакома эта личность. Перед нами бывший судебный пристав Кузьма Прохорович Малов, он же бывший офицер — каратель и сподвижник небезызвестного атамана Семёнова!

— При каких обстоятельствах вы познакомились и когда это было? — задал следующий вопрос следователь.

Подследственный промолчал, а вот Мавлюдов долго и красноречиво рассказывал свою версию знакомства и отношений с подследственным, не стесняясь перемешивать рассказ ложью и откровенным вымыслом.

Следователь, улыбаясь и кивая, заносил показания «товарища Рахимова» в протокол, а подследственный потемнел лицом, слушая всю эту околесицу, так искусно преподносимую Мавлюдовым как правду.

— Ну ты и скотина, — сказал он, глядя на Азата. — Если все большевики такие же лживые, как ты…

— Молчать! — рявкнул следователь, грохнув кулаком по столу. — Не смей оскорблять в моём кабинете уважаемого человека! Он за новую жизнь кровь проливал, а ты… Ты тоже проливал кровь, но только не свою, а борцов за дело революции!

Мавлюдов, не глядя в сторону Малова, полчаса поливал его грязью. А когда он замолчал, следователь поставил в протоколе жирную точку.

Товарищ Рахимов с высоко поднятой головой покинул кабинет. Следователь удовлетворённо вздохнул, видя, что подследственный сломлен, «изобличён» и не может больше играть в «молчанку». Он презрительно сощурил глаза:

— Всё, сегодня, как ты, наверное, заметил, я в твоём деле поставил точку. Ты изобличён во вредительстве и в других тягчайших преступлениях, совершённых в прошлом. А твоё молчание я расцениваю как попытку завести следствие в тупик! Но, к счастью, у тебя ничего не вышло!

Малов передёрнулся и побледнел. Он и на этот раз собирался ответить на вопрос следователя равнодушным молчанием, но злость на оговорившего его негодяя и отчаяние прорвались наружу.

— Пусть будет так! — сказал он. — Я действительно Кузьма Малов, судебный пристав и офицер охраны атамана Семёнова! А всё остальное, что изрыгал только что этот мерзавец, — беспросветная наглая ложь! Я не преступник и не троцкист. Я простой советский работяга, кузнец… Последнее время я жил счастливо и работал честно. Я даже в партию собирался вступить! И если бы…

— Нет, ты не честный и счастливый человек, а злобный законспирированный враг! — оборвал его на полуслове следователь. — Ты долго выжидал своего часа и совершил вредительство! Но тебя поймал и изобличил товарищ Рахимов! И теперь тебя будут судить! Может, хоть сейчас сознаешься во всём? Мы оба устали и…

Он не договорил и развёл руками. Глядя на него, Малов понял, что говори он хоть что и оправдывайся до хрипоты, всё равно услышан не будет. Он опустил голову и замолчал.

— Ладно, давай прощаться, — ухмыльнулся следователь, потягиваясь. — Встретимся через неделю, на предъявлении обвинения. Не знаю, как тебе, но мне в целом картина ясна. Таким, как ты, непримиримым и опасным врагам народа, нет места в нашей счастливой советской жизни! И я от всей души надеюсь, что ты понесёшь заслуженное суровое наказание за свои преступления!

* * *

Алсу не могла ни заговорить, ни пошевелиться. Всё тело затекло, и даже дышать было трудно.

В комнату вошёл Мавлюдов в белом халате и присел рядом с Алсу на корточки:

— Размазать бы тебя по полу, подстилка маловская, но… Я решил поступить иначе. Как — узнаешь позже. Теперь свою жизнь можешь считать адом, а шайтаном можешь считать меня!

На этот раз он не тронул её даже пальцем, но Алсу поняла, что в покое он её оставил ненадолго.

Через несколько минут в комнату вошли санитары. Женщину на носилках перенесли в машину и куда-то перевезли. Когда её выносили из машины, она успела разглядеть огромный кирпичный дом, и это зрелище ошеломило её.

Алсу принесли в подвал и оставили в мрачной комнате, освещенной тусклой лампочкой. Она, с трудом повернувшись на бок, осмотрелась, и…

— А тебя за что сюда упекли, несчастная? — услышала она прозвучавший в тишине и полумраке вопрос и вздрогнула.

Алсу жалобно всхлипнула.

— Где я? — простонала она сквозь рыдания. — Меня привезли в тюрьму? Я в камере?

— Если бы, — вздохнула женщина, которая лежала на кровати у противоположной стены. — Я бы всё отдала, чтобы оказаться сейчас не здесь, а в тюремной камере.

— А здесь что за место? — спросила Алсу, содрогаясь от ужаса.

Скрипя пружинами, соседка тяжело присела на кровати, и Алсу закрыла глаза, увидев её.

— Что, испугалась? — спросила та, ухмыляясь. — Ты тоже такой же будешь через месяц или два. Но самая страшная беда в том, что ты больше никогда отсюда не выйдешь.

Вид незнакомки ужасал: она была безобразно толста, волосы паклей свисали с головы, лицо распухшее, отвисшие щёки. Она была похожа на падшую женщину, не выходящую из длительного запоя.

— Как долго ты здесь? — прошептала Алсу с замирающим сердцем, и женщина услышала её.

— Уже целую вечность, — ответила она, вздыхая. — Тут каждые сутки тянутся как год, и я… Я давно потеряла счёт времени.

Женщина встала и, тяжело ступая по земляному полу, подошла к кровати Алсу. Она присела на краешек и взяла в свои руки руку Алсу.

— Бедняжка, от тебя-то чего они хотят?

— Я не знаю, — прошептала Алсу.

Соседка стала ласково гладить её по голове.

— Меня зовут Альбина, — сказала она. — Пока больше ничего не спрашивай. Куда ты попала, я не могу ответить сейчас. Или ты сойдёшь с ума, услышав правду.

— И что с нами будет? — встревожилась Алсу.

— Не знаю… Молись, если в Бога веришь.

Алсу закрыла глаза, она была на грани нервного срыва. Соседка медленно встала.

— Самое страшное для тебя начнётся завтра с утра, — сказала она, не оборачиваясь. — После того как нас накормят сытным завтраком…

* * *

За двадцать лет товарищ Рахимов, он же Азат Мавлюдов, пережил многое. После того как ему пришлось побыть знахарем в партизанском отряде, он решился наконец исполнить свою давнюю мечту и стать врачом — получил медицинское образование. К тому же прежняя профессия судейского чиновника, которая кормила Мавлюдова до революции, в новой, советской России была никому особо не нужна, и это обстоятельство толкнуло Азата на новый путь, да и Яшка-бурят охотно делился с Мавлюдовым своими секретами.

Время изменило Азата как внутренне, так и внешне. Он постарел, ссутулился, стал ещё более невзрачным, чем раньше, но такая внешность вполне соответствовала скромной должности главного врача Верхнеудинской городской больницы. Из прежних друзей Азат сохранил отношения только с Матвеем Берманом.

Матвей служил в городском ЧК, порой заглядывал к Мавлюдову поздно вечером, и тогда они вдвоём сидели, пили и вспоминали прошлое. Говорил больше Матвей, а Азат внимательно слушал.

Через несколько лет Матвея убили, и Азат снова оказался один. Для него наступили трудные годы.

Однажды он возвращался домой и неожиданно встретил Мартина Боммера, бывшего политкаторжанина, с которым познакомился ещё в революционные будни.

Боммер остановился, поправил пальцем на переносице очки и сказал:

— Плохо выглядишь, товарищ Рахимов! Вот увидел и едва узнал тебя.

— А-а-а, это ты, — ухмыльнулся Азат, останавливаясь. — Ты, как мне помнится, собирался эмигрировать на историческую родину, в Германию?

— Уже лет пять как я именно там и проживаю, — сказал Боммер. — Работаю, гм-м-м… Впрочем… Неважно, где и кем я работаю. Сейчас я в деловой командировке, в Новосибирске… Выдался свободный денёк, вот я и решил приехать сюда, в Верхнеудинск.

— Ностальгия по прошлому? — хмыкнул Азат недоверчиво.

— Да, скучаю по здешним местам, которые, по известным причинам, стали для меня почти родными, — ответил Боммер. — А вот ты, как я вижу, не слишком-то обласкан советской властью, как того заслуживаешь?

Мавлюдов промолчал. Слова Мартина показались ему правильными и своевременными, и впервые за долгие годы в нем проснулись горечь и обида.

Разговор продолжили в кабаке, где за рюмкой водки Боммер рассказал о своей жизни в Германии. Азат, в свою очередь, поведал ему о себе.

— Твоя беда в том, — сказал ему Мартин, — что ты самоотстранился от жизни и впал в длительную депрессию. Это я тебе как психолог говорю. Мой тебе совет, товарищ Рахимов, в корне пересмотреть своё отношение к жизни, поставить перед собой цель и стремиться к ней.

— Пробовал, не получается, — пожал плечами Азат. — Когда Матвей был жив, я как-то ещё боролся с депрессией, а после его смерти…

— Мне всё понятно, — усмехнулся Боммер. — Матвей приучил тебя подчиняться ему, и это снимало с тебя все проблемы. Он думал за тебя, делал всё за тебя, а ты… Ну, в общем, его смерть выбила тебя из колеи и…

— Из колеи меня выбила революция, — неожиданно как для самого себя, так и собеседника признался Азат. — Я тоскую по дореволюционному времени. Я… — он замолчал и опрокинул рюмку водки.

— Хорошо, я понял тебя, — выпив, сказал Мартин. — Предлагаю заняться чем-нибудь таким, что отвлекло бы тебя от твоего состояния.

— И чем же, например? — удивился Азат.

— Ты же медик, товарищ Рахимов? Вот и возьмись за углублённые исследования.

— Ты считаешь, что это мне поможет?

— Несомненно.

— И-и-и… С чего же начать?

— Ну-у-у… Займись изучением крови, например? Кажется, что мы, учёные, изучили человека достаточно хорошо, но в теле достаточно много тайн, которые…

— А кровь? Она тоже не изучена достаточно хорошо? — заинтересовался Мавлюдов.

— Человеческий организм ещё полон тайн, — ответил Мартин загадочно. — А кровь… Кровь — это жизнь, вот и займись её изучением.

Расстались они поздно вечером на вокзале. Боммер оставил Азату свой берлинский адрес и телефон, после чего сел в вагон и поезд умчал его в Новосибирск. А Мавлюдов…

Разговор с Боммером встряхнул его. Вооружившись советом, Азат принялся за работу.

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Мавлюдов, отвлекшись от воспоминаний.

Вошёл человек в белом халате и с марлевой маской, закрывающей нижнюю часть лица.

— Разрешите, Азат Гумарович? — сказал он, переступая порог.

— Ну, что там у вас? — сказал Азат, морщась и складывая перед собой руки.

— С новенькой что делать? — спросил вошедший врач.

— Обследовать от и до, — ответил Азат. — А потом ко мне на стол все анализы.

— А как её оформлять? — поинтересовался врач. — Как пациентку или…

— Никак не оформлять! — грозно сдвинул к переносице брови Мавлюдов. — Её у нас нет и никогда не было! Она из числа людей «икс», которые живут, но… Их не было и нет на свете белом!

4

Как и обещал следователь, Кузьму Малова он вызвал в свой кабинет ровно через неделю. Чего только не передумал Кузьма за это время, какие только фантазии о чудесном освобождении не рисовало его воображение, но… Когда открылась дверь камеры и надзиратель повёл его по длинному коридору, сердце у Кузьмы защемило и сжалось от плохого предчувствия.

— Заходи смелее, «товарищ Мартынов», — встретил его следователь едкой усмешкой. — Присаживайся… Не обессудь, но обвинение я буду тебе предъявлять без адвоката как врагу народа Малову Кузьме Прохоровичу, не возражаешь?

— Поступай как хочешь, — пожал плечами Кузьма, решив больше не играть в молчанку. — Назовись я кем угодно, это уже не повлияет на ваше решение.

— Ничего, Малов, трудное уже позади. Теперь тебе остаётся только слушать, читать и ставить подписи на документах.

— Даже не верится, что вижу последний раз вашу гнусную физиономию, — вздохнул Кузьма. — Ради этого я готов подписать всё что угодно.

Следователь закурил и предложил ему папиросу.

— А знаешь что, — сказал он, — в общем-то, я доволен твоим поведением за время следствия. Не хныкал, не канючил и не настаивал на своей невиновности. Ты вёл себя мужественно и за то благодарю.

— Если я «хорошо» себя вёл, это не значит, что я в чём-то сознался, — угрюмо буркнул Кузьма.

— Но ты признаёшь, что служил судебным приставом и в «свите» атамана Семёнова? — подался вперёд следователь, которого порадовала возможность поговорить с молчавшим ранее подследственным.

— Это признаю, а всё остальное нет, — вздохнул Кузьма.

— Но ведь того, чего ты признаёшь, уже достаточно, чтобы засадить тебя далеко и надолго?

— Таких, как я, много, но вы их не трогаете.

— Наша советская власть справедлива к тем дворянам и офицерам, которые сразу приняли её. Может, ты и не занимался вредительством, допускаю, но целых двадцать лет жил по чужим документам и не являлся с покаянием. Если бы ты принял советскую власть двадцать лет назад, то мы бы сейчас не сидели в этом кабинете как враги, а здоровались друг с другом за руку, как настоящие товарищи.

Кузьма напрягся.

— Короче, делайте своё дело, «товарищ» следователь, — сказал он. — Нечего тут душу мою выворачивать. Давайте бумаги и показывайте где подписи ставить, я в камеру хочу. Мне ведомо, что вам бесполезно что-то доказывать и участь моя решена. Такие, как я…

— А ну молчать! — побагровел следователь. — Ты есть ожесточённый враг, Кузьма Малов, и обезврежен вовремя. За всё время следствия я чувствовал себя как в бою! А ты как чувствовал себя наедине со мною?

Кузьма промолчал.

— Чего же ты не отвечаешь?

— А что толку?

Они смотрели друг на друга. Кузьма спокойно, с иронией вглядывался в глаза следователя, пытаясь понять, что тому ещё от него надо. Потом он отвернулся и опустил голову.

Пожав плечами, следователь стал зачитывать обвинительное заключение. Малов молчал. Слышно было только его тяжёлое дыхание. Когда следователь закончил, сразу же спросил:

— Ты всё понял?

Кузьма не ответил. Следователь повторил вопрос, который и на этот раз остался без ответа. Следователь исподлобья, с презрением наблюдал, как бледнело лицо обвиняемого, и…

— Ну, так что, подписываем?

— Хотелось бы, да вот только ручка у тебя сломана, — усмехнулся Кузьма и легко, как спичку, переломил её. — Я хочу в камеру, — сказал он. — Прикажи отвести меня, или я за себя не ручаюсь!

— Ты мне угрожаешь? — изумился следователь и, резко отпрянув назад, выдвинул ящик стола.

— Что, собираешься застрелить меня? — улыбнулся Кузьма, вставая. — А что, всё одно помирать когда-то. Так уж лучше сейчас, чем изнывать от безысходности и бессилия на суде, а потом горбатиться на лесоповале в тайге, проклиная своё малодушие…

* * *

Андрей Александрович Жданов, первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б), был в дурном расположении духа, хотя, увидев входящего в кабинет заместителя начальника Управления НКВД ЛО старшего майора госбезопасности Владимира Гарина, испытал некоторое удовлетворение.

— Мы арестовали двадцать человек согласно списку, утверждённому вами, — доложил тот.

— Ты явился только с этим? — удивился Жданов.

— Не только, — ответил майор и положил на стол пухлую папку.

— Что это? — нахмурил озабоченно лоб Жданов.

— А это документы на всех академиков и профессоров Ленинграда, — охотно пояснил Гарин. — Принёс, как вы просили.

— Да, это я просил, — согласился секретарь. — Я знаком лично со многими из этих людей, а вот их подноготную…

Он раскрыл папку и принялся пересматривать уложенные в неё документы. Гарин несколько минут наблюдал за его занятием, а потом сказал:

— Андрей Александрович, вы можете посмотреть документы и в моё отсутствие. У меня много работы, и…

— Что вы знаете об этом человеке? — спросил секретарь, доставая из папки анкету с фотографией. — Мне приходилось встречаться с ним и даже за руку здороваться, но… Он почему-то мне не нравится.

— Мы проверяли его тщательно и углублённо, — ответил Гарин. — Человек с идеальной биографией и прицепиться не к чему.

— Человек с идеальной биографией, — повторил Жданов и ухмыльнулся. — А вас это не настораживает?

— А почему нас это должно настораживать? — удивился майор. — Большевик, подпольщик… После Гражданской войны отошёл от политики и всецело посвятил себя медицине.

— Не бывает людей с идеальной биографией, — покачал головой секретарь. — Тем более большевиков-подпольщиков. С идеальной биографией может быть только трус и приспособленец, ну-у-у… пожалуй, ещё провокатор. У него биография не может быть поддельной?

Гарин пожал плечами.

— Он был хорошо известен в Верхнеудинске, это городок такой в Забайкалье, как проверенный революционер, — заговорил он задумчиво. — Партизанил, принимал активное участие в подполье… В прошлом он служил судебным чиновником, но… революцию принял, как указывают наши товарищи из НКВД, с открытым сердцем.

— А товарищи из НКВД не могут ошибаться? — спросил Жданов, оперевшись локтями в поверхность стола. — Мало ли таких деятелей, любящих к чужой славе примазаться?

Майор внимательно посмотрел на секретаря.

— Андрей Александрович, а почему вы задаёте мне такие вопросы? — поинтересовался он. — Вы располагаете какой-то неизвестной нам информацией или просто этот человек вызывает у вас отвращение своим плюгавеньким видом?

— Сам не знаю, — вздохнул Жданов. — А он мне действительно не нравится, хотя… Многие из моих знакомых и друзей считают его гениальным врачом, но-о-о… — не находя слов, он развёл руками.

— И чем же он знаменит? — сделал вид, что заинтересовался, Гарин. — В чём его гениальность? Он что, хирург или психиатр?

— Это не ты у меня, а я у тебя должен спрашивать, — заметил скептически секретарь. — А вот мои друзья и знакомые говорят, что этот, как его…

— Товарищ Рахимов, — напомнил майор.

— Да-да, его ещё зовут Азат Мавлюдов, — продолжил Жданов. — Товарищ Рахимов — это…

— Партийная кличка, — дополнил Гарин.

— Да-да, — кивнул секретарь. — Он изготовляет по какому-то только ему известному рецепту энергетический коктейль, которым потчует своих пациентов. Говорят, очень хорошо взбодряет. Не слышал?

— Его лаборатория за городом, — продолжил майор, краснея. — Он там изучает кровь и её болезни, делает переливания своим пациентам, и… По нашим сведениям, очень многих излечивает от хронических и даже неизлечимо тяжёлых болезней!

— Вот как? — заинтригованный Жданов откинулся на спинку стула. — Выходит, он проводит опыты на людях?

— Да, с их согласия, — подтвердил Гарин. — Хочу заметить, что эти опыты проводятся с ведома медицинской академии, в штате которой состоит доктор Мавлюдов. И-и-и… Также хочу заметить, ни одного тяжёлого случая в его практике. К нему ходят люди далеко не простые и…

— Знаю-знаю, — кивнул секретарь. — А как давно этот, гм-м-м… Как давно это медицинское светило перебралось в наш город?

— Он здесь уже около трёх лет, — ответил майор.

— И-и-и… Как ему удалось в столь короткий срок завоевать уважение и внимание?

— Он приехал в Ленинград с отличными рекомендациями.

— От сибирских академиков?

— И от них тоже.

Жданов округлил глаза.

— Как следует понимать эту фразу?

Гарин хитро улыбнулся.

— Самую весомую рекомендацию дал ему Мартин Боммер.

— Мне ни о чём не говорит это имя, — насторожился секретарь.

— Отстаёте от жизни, Андрей Александрович! — рассмеялся майор. — Это видный немецкий учёный. Он часто приезжает в Советский Союз на симпозиумы и конференции.

— И как товарищ Рахимов сумел обратить на себя его внимание? — ещё больше удивился Жданов.

— Да никак, — перестав смеяться, ответил Гарин. — Они знакомы ещё с 1917 года… Боммер отбывал срок ссылки в Верхнеудинске.

— Вот как? И за что?

— За революционную деятельность, конечно.

— А почему этот Боммер теперь живёт в Германии?

— Уехал на историческую родину.

— И как же его выпустили?

— Посчитали возможным. Он уехал сразу после революции, в то время с выездом заморочек не было.

Жданов несколько минут, в глубокой задумчивости, расхаживал по кабинету. Остановившись у окна, он обернулся и, глядя на майора, спросил:

— Следует понимать, что, проживая за границей, во враждебной нам Германии, Боммер является другом Советского Союза?

— Очень близким и преданным, — уточнил Гарин. — В Германии он… Простите, но эти сведения совершенно секретны, Андрей Александрович, и я не имею права обсуждать их даже с вами.

— Хорошо, оставим эту тему в покое, — вздохнул Жданов. — А вот о Мавлюдове… Вам больше нечего сказать о нём?

Майор улыбнулся.

— А что говорить, вы и так о нём теперь всё знаете, — сказал он. — Может быть, хотите поинтересоваться, по каким дням принимает этот сибирский гений?

— Вы знаете это? — спросил секретарь, возвращаясь за стол.

— Очередь к нему большая, — ухмыльнулся Гарин. — Но вас он примет без очереди, можете не сомневаться. Он ещё…

— Всё, оставим и эту тему в покое, — забарабанил пальцем по столу Жданов. — Ты, кажется, на работу спешил?

— Да, так точно, — вздохнул майор, вставая. — Дел много накопилось… Родина у нас одна, а врагов у неё много. Стоит только дать им слабинку, и не сносить нам голов наших…

5

После того как у Малова взяли кровь из пальца и вены, неделю его не беспокоили. Кузьму кормили, выводили на прогулку и даже давали старые газеты, которые он не читал.

«Почему меня в одиночке держат? — думал он, прохаживаясь по камере от двери к окошечку и обратно. — Почему не переводят в общую камеру? Следствие, как я понял, «успешно» завершено, или… А может быть, они ещё что-то хотят от меня? Анализы и те взяли… Раньше, до этой чёртовой революции, с подследственными и даже с осужденными так не поступали…»

О жене Кузьма старался больше не думать. К чему? Если не расстреляют, то домой он вернётся нескоро, минимум через десять лет!

«Алсу придётся жить без меня, — думал Кузьма с горечью. — Крыша над головой имеется, работа тоже. Вот только… Она жена врага народа, значит, и ей не поздоровится…»

Тяжёлые мысли угнетали его, и с этим ничего нельзя было поделать. Ему больше не на что было отвлечься в тесной и мрачной конуре, называемой одиночной камерой, и пытка продолжалась изо дня в день. У него даже не было возможности наложить на себя руки. Если разбить голову о стену? Не получится, у него голова крепкая.

А ещё Кузьма корил себя за то, что не спровоцировал следователя на выстрел. Ему ничего не стоило наброситься на этого выродка и… Убивать бы его Кузьма не стал, не хотел брать грех на душу, но вполне мог сделать так, что перепуганный насмерть «следак» воспринял бы его действия как нападение и угрозу своей жизни. Тогда бы он выстрелил и…

В конце недели его вывели из камеры на медицинский осмотр. Врач с каменным лицом долго ощупывал его тело, заглядывал в рот, в уши и даже анус посмотрел, не побрезговал. Ну а потом наступило время вопросов и ответов.

Врач: Какие заболевания перенесли в детстве?

Кузьма: Никаких… Я никогда и ничем не болел, кроме насморка.

Врач: Переломы, сотрясения мозга?

Кузьма: Нет, не случалось со мной и таковых оказий.

Врач: Нервные срывы были?

Кузьма: Нет, не помню. Я от природы спокойный, и меня трудно вывести из себя.

Выяснив всё, что его интересовало, врач сделал последнюю запись на листе бумаги и отложил ручку.

— Поздравляю, — сказал он. — Ты просто феноменально здоров!

— Я счастлив, — натянуто улыбнулся Кузьма. — Только ваше поздравление мне, что мёртвому припарка.

— Может быть, мои слова и неуместны, — с пониманием вздохнул доктор, — но и твои анализы просто потрясающие! У тебя очень редкая кровь, понимаешь? Её можно вливать в любого человека, спасая его от смерти!

— Я бы рад спасти любого человека, но меня уже не спасёт ничто, — отозвался Кузьма, натягивая одежду. — Я «враг народа», так сказал следователь, значит, и кровь моя противопоказана к переливанию! Не дай бог вместе с ней перейдёт к кому-то мой «диагноз», и тогда тот, может быть, достойный и добрый человек станет злейшим «вредителем и врагом» не только народа, но и всего человечества!

Доктор, качая головой и что-то бормоча под нос, вышел из кабинета, а конвоир надел на руки Кузьмы наручники. Он хотел встать, чтобы вернуться в камеру, но конвоир положил ему на плечо руку.

— Сидеть! — приказал он и взглянул на наручные часы.

— Меня что, прямо отсюда в суд поведут? — поинтересовался Кузьма, замирая.

— Тебя поведут туда, куда прикажут! — ответил конвоир. — А теперь сиди, не открывая рта. Скоро тебе всё объяснят, покажут и расскажут…

* * *

Завтрак, обед и ужин приносили в камеру. Мясо, рыба, молоко… Гарниры из картофеля, вермишели, риса, гречки… Любой гурман, завсегдатай ресторанов города, позавидовал бы такому меню.

Соседка по камере уплетала еду за обе щёки и, бывало, даже ругала поваров. Алсу не притрагивалась к пище. У неё не было аппетита.

— Чего не ешь, дурёха? — интересовалась соседка.

— Я не хочу, — шептала Алсу. — Кусок не лезет в горло, поверь мне.

— Я-то верю, мне-то что, — хмыкала женщина, обгрызая румяную куриную ножку. — А вот тебя теперь насильно кормить будут.

— Насильно? Но для чего? — удивлялась Алсу.

— Хозяину нашего «пансионата» понадобилось твоё отменное здоровье.

— Вот как? Но для чего?

— Чтобы забирать его у тебя потихонечку, малыми частями.

У Алсу перехватило дыхание.

— А зачем он это делает? — спросила она. — Я как будто сплю и вижу страшный сон. Будто не со мной всё это происходит.

— Сон? Пусть будет сон, — усмехнулась соседка. — Только пробуждение твоё будет очень тяжёлым. Когда Эскулап займётся тобой, проклянёшь всё на свете.

— Ты сказала Эскулап? — напряглась Алсу, впервые услышав необычное слово. — А кто этот человек с таким странным именем?

Соседка смерила её презрительным взглядом и рассмеялась.

— Темнота ты неотесанная, — сказала она, вытирая выступившие на глазах слёзы. — Эскулапами называют врачей или лекарей.

— Так мы что, в больнице? — округлила глаза Алсу.

— Нет, мы в подвале так называемой научной лаборатории, — ответила, перестав смеяться и меняясь в лице, соседка. — Над нами помещения лаборатории, а над ними несколько палат для пациентов.

— А мы? Почему нас держат в подвале? — прошептала Алсу, трепеща от страха.

— Потому что мы с тобой доноры, — нехотя пояснила соседка. — Из меня кровь уже давно выкачивают и скоро возьмутся за тебя, хочешь ты того или нет.

— О Всевышний! — прошептала потрясённая Алсу. — Но я не хочу этого!

— А тебя и спрашивать никто не будет, — вздохнула соседка. — Как и не спрашивают у меня. Там, наверху, в живых мы уже не числимся. Так, растаяли в огромной стране. А вот кровь у нас с тобой уникальная и здоровье хорошее, иначе нас не держали бы здесь. Радуйся, нашу кровь будут вливать в вены влиятельных, значимых людей! Мы будем спасать их чёртовы жизни!

Алсу охватила паника. Кое-как поднявшись с кровати, она неуверенным шагом пошла к двери.

— Эй, куда ты? — окликнула её соседка, приподнимая от подушки голову. — Отсюда выхода нет, дурёха!

Не слушая её, Алсу стала стучать в дверь, но её жалкие попытки привлечь внимание охраны не увенчались успехом. Из коридора послышались дикие крики и визги, услышав которые, женщина отпрянула от двери, тут же вернулась на кровать и легла, закрывшись с головой одеялом.

— Не делай больше так, пожалеешь, — предупредила соседка, устраиваясь поудобнее. — Разозлишь санитаров, они тебя просто отстегают ремнём и упакуют в смирительную рубаху. Могут отвести тебя к тем, чьи крики ты только что слышала. Вот там ты испытаешь такой страх, что ещё месяц, если не больше, поджилки трястись будут.

— А кто те, о ком ты говоришь? — всхлипнула Алсу. — Почему они издают такие ужасные звуки?

— Подвал большой и мест в нём много, — ответила соседка. — А кричат и беснуются сумасшедшие. Их тут больше десятка.

Алсу скинула с себя одеяло и вытерла слёзы.

— Так мы что, в сумасшедшем доме? — спросила она.

— Можно и так сказать, — вздохнула соседка. — Здесь все сумасшедшие — как наверху, в лаборатории, так и в подвале. Отличие лишь в том, что те, которые в лаборатории, считают себя умными, а те, кого они держат в подвале… Они счастливы, потому что ничего не понимают и живут в своём мире. Идеальные доноры… Больны душою, но с отменным здоровьем физическим.

— А ты? — Алсу присела на кровати и свесила ноги. — Ты сумасшедшая или… — она замолчала, не зная, как закончить вопрос, но соседка поняла её.

— Я была лаборанткой и работала этажом выше, — ответила она дрогнувшим голосом. — Но, по мнению Эскулапа, оказалась чрезмерно болтливой. От смерти меня спасло то, что моя кровь, как и у тебя, оказалась очень редкой, и потому…

В коридоре за дверью послышались шаги, и женщина, метнув в сторону двери тревожный взгляд, замолчала.

Щёлкнул замок, скрипнула петлями отворяемая дверь, и в камеру вошли два санитара. Не говоря ни слова, они подошли к кровати Алсу, подхватили её под руки и понесли к выходу. Ни кричать, ни сопротивляться женщина не могла и потому закрыла глаза, покорившись своей участи.

* * *

«Куда же меня везут? — думал Кузьма на заднем сиденье машины, зажатый двумя крепкими парнями. — Может быть, в суд? Но тогда почему ничего не говорят об этом? А может быть, вывозят за город, чтобы пристрелить где-нибудь в лесу? Чего мучиться, вынося приговор, а потом приводя его в исполнение на тюремной территории?»

Машина долго петляла по улицам города, прежде чем выехать за окраину. Потом ещё долго ехали по дороге, пока не свернули в лес. Попетляв, машина остановилась у больших металлических ворот, которые тут же открылись, и показалось большое двухэтажное здание.

Выведя Кузьму из машины, сопровождавшие его мужчины зашли внутрь и остановились перед дверью кабинета. За столом сидели двое в белых халатах, с марлевыми масками на лицах.

— Как тебе экземплярчик? — спросил один из них.

— Великолепный! — воскликнул второй, в возбуждении срывая с лица маску. — Если вы его передадите в моё полное распоряжение, то…

— Для того он и здесь, уважаемый коллега, — сказал человек в маске, и Кузьма напрягся, так как его голос показался ему знакомым.

— Хорошо, отлично, нет, просто замечательно! — с восхищением заговорил «коллега». — Я только мечтал о таком экземпляре! Он будет… Он будет… Он будет идеальным материалом для моих…

Он осёкся и замолчал. «Он собирается использовать меня как материал для каких-то опытов? — ужаснулся Кузьма, бледнея. — Господи, куда я попал? Что это за логово, где…»

— Всё, знакомству конец, — объявил, снимая маску, второй «доктор», и Кузьма сразу узнал его.

«Ну конечно, — подумал он, — нетрудно было догадаться, в чьи лапы я попал! Теперь он… А что он со мной сделает? Замучает своими опытами, мстя за прошлое? Ну нет, делать себя объектом я не позволю! Сейчас, наверное, надо вести себя тихо… Осмотрюсь, пообвыкну, а потом…»

6

Позади особняков тянется асфальтовая дорога, которая ведёт от восточной части города на юг к новым виллам, очень дорогим и не по карману подавляющему большинству жителей страны. У каждой из них большой участок земли с теннисным кортом и полем для гольфа, бассейн с кристально чистой водой, вокруг которых нежатся под солнцем или под зонтиками в тени красивые юноши и девушки. В воздухе витает запах сигар, ароматных сигарет, перемешанный с запахами цветов и океана, находящегося неподалёку.

Чуть дальше, у самого побережья океана, под высокими пальмами, примостился уютный ресторанчик. В ранние часы он пока ещё был пуст, но ближе к полудню в нём не будет отбоя от посетителей.

В помещение вошли двое мужчин. Один из них сразу пошёл к укромному, едва заметному от входа столику, второй последовал за ним.

— Ну что за человек этот, как его, дон Антонио де Беррио? — спросил мужчина на русском языке. — Если не ошибаюсь, его зовут…

— Тс-с-с, — предостерегающе приложил к губам указательный палец второй мужчина. — Даже не думайте произносить вслух его русское имя, Владимир Александрович. Эмигрировав во время Гражданской войны из России, этот человек сразу же порвал, как он сам говорит, «со всем русским» и взял себе имя и фамилию на испанский манер.

— Какой же он русский, да ещё патриот, господин Бадалов? — скривил презрительно губы Владимир Александрович. — Да он ещё хуже большевиков! Своим таким демаршем он попросту предал Россию, вам не кажется?

— А это, по-вашему, важно для затеваемого нами дела? — усмехнулся Бадалов. — Пусть он хоть чёртом себя назовёт! Важно, что он мультимиллионер и ведёт дела с Россией. Или нам поискать более подходящую кандидатуру, пока ещё не поздно?

— Извини, Корней Миронович, сморозил глупость, — взглянув на часы, сказал Владимир Александрович. — Однако не ты ли нас уверял, что этот человек порвал связи «со всем русским». Тогда какие у него могут быть дела с советской Россией?

— Вы меня не так поняли, господин Быстрицкий, — улыбнулся Бадалов. — Он порвал со своим русским прошлым. Ну, нашла такая блажь на человека, который, с его деньжищами, может позволить себе всё! А его отношения с Россией — всего лишь бизнес! Там он закупает зерно по таким мизерным ценам, по каким не продаст ему больше никто.

— Ясно, обдирает свою Родину, — усмехнулся Владимир Александрович. — А что, в этом что-то есть, похожее на борьбу. Почему он до сих пор не состоит в нашей патриотической организации?

— Почему вы меня, мелкую сошку, об этом спрашиваете, господин полковник? — вздохнул Бадалов. — Вы сами знаете всё про этого человека. Не только мне, всем в организации известно, что вы не раз пытались привлечь его в организацию, но…

— Не его, а скорее его деньги, — хмыкнул Быстрицкий. — С ним занимался не я, а другие люди, хотя…

— Тс-с-с, вот он, — приложил к губам указательный палец Бадалов, и в это время в ресторан вошёл дон Антонио де Беррио.

С папиросой в зубах, в распахнутой рубашке, он шёл по пустому залу, задевая столики и не обращая внимания на замерших при его появлении уборщиц. Это был неопрятный мужчина среднего роста с лысой, как колено, головой и торчащими на уровне ушей короткими седеющими волосами. За ним шла стройная мулатка с пышными чёрными волосами, явно страдающая от скуки.

— Эй, официант, тащи мне борщ, да сметаны побольше! — закричал дон Антонио, присаживаясь за стол и пожимая ожидавшим его мужчинам руки. — Ещё водки холодной тащи и чего-нибудь для моей чернозадой пираньи!

Ещё он не закончил фразы, как у столика вырос официант с блокнотом в руках.

— Всё как всегда, господин Антонио? — вежливо поинтересовался он.

— Ты чего, меня не слышал? — сняв очки, рявкнул на него де Беррио.

— Простите, ваш заказ уже готовят, — пролепетал официант, бледнея. — Я хотел уточнить, что будут заказывать ваши гости.

— Чего? Да они русские и жрут всё то, что и я! — развязно загоготал дон Антонио. — Тащи им всё, что и мне! Да… И водки побольше, чтобы не скучно сидеть было.

Он раздавил окурок в пепельнице и тут же закурил другую папиросу.

— Ну? — посмотрел он на Бадалова поверх свисающих на переносицу очков. — Какого чёрта ты вытащил меня в такую рань из постели?

— Не взыщи, господин де Беррио, но только взаимовыгодное большое предложение заставило меня потревожить вас, — извиняющимся голосом ответил Корней Миронович.

— Если явился деньги клянчить на вашу чёртову борьбу с СССР, не дам! — сказал, как отрезал, дон Антонио. — И чего вам неймётся, чёрт подери? Вам ведь дали по яйцам, мало? И Деникину, и Колчаку, и Юденичу, и Врангелю дали, когда к красным передом стояли! И под зад всем пенделей навтыкали, когда из России выпроваживали? А ведь у всех армии были, и не малые…

— А вы, господин де Беррио, разве сами не претерпели унижений в захваченной большевиками России? — задал каверзный вопрос Владимир Александрович, которого покоробили хамские фразы дона Антонио. — Рядом женщина, а вы позволяете себе…

— Чего хочу, то и позволяю, — грубо оборвал его де Беррио. — Эта чёрная кукла только в постели хороша и не знает ни одного языка, кроме испанского, и на том говорит чёрте как! — Он нахмурил лоб. — Впрочем, а вы чего тут со своим уставом в мой «монастырь» припёрлись? В этом ресторане хозяин я, а вы мои гости! И если вам что-то не нравится, выметайтесь к чёртовой матери!

Быстрицкий покраснел, но промолчал, а Бадалов…

— Прошу простить господина полковника, дон Антонио, — сказал он, бледнея. — Он…

— А ты чего за него прощения просишь? — гаркнул на него дон Беррио. — У него что, языка нет? Припёрлись тут в костюмчиках и при галстучках, думали произвести на меня устрашающее впечатление?

Корней Миронович замолчал, а Быстрицкий… На его неподвижном лице бегали только глаза. Он слегка подался вперёд, сжал кулаки и подобрался. Весь его вид выражал настороженность. Локтем он ткнул Бадалова в бок.

— Пожалуй, вы правы, господин де Беррио, — сказал он ледяным тоном. — Простите, мы расслабились, услышав вашу русскую речь, и приняли вас за соотечественника.

— Короче, чего вам от меня надо, «землячки»? — поостыв, поинтересовался дон Антонио, закуривая очередную папиросу. — Как я понял, вас интересует мой бизнес с Россией?

— Именно так, — ответил Владимир Александрович.

— И чем же он интересен? Или хотите мне запретить иметь общие дела с нашими бывшими соотечественниками? — громко расхохотался де Беррио, подмигивая белому как полотно Бадалову.

Быстрицкий ответить не успел. Официант принёс три тарелки с борщом, четыре бутылки русской водки и выставил всё на стол.

Откупорив одну из бутылок, дон Антонио заполнил стоявшие перед ним винные бокалы до краёв.

— Ну а вы чего ждёте? — сказал он, с ухмылкой глядя на вытянутые лица гостей. — Раз вы русские, значит, выпьем по-русски! Вы не возражаете, господа «непримиримые борцы» с гражданами бывшей Родины?

— Нет, я не могу, — замотал головой Бадалов. — У меня язва, и такой дозы мой желудок просто не выдержит!

— Ну а ты, господин полковник? — перевёл насмешливый взгляд на Быстрицкого де Беррио.

— Нет, я тоже пас, — замахал тот руками. — Я не пью вообще вот уже несколько лет и вам не советую.

— Ну нет так нет, — ставя бокал на стол, сказал дон Антонио. — Тогда наш разговор не состоится. Я не обсуждаю дела трезвым, хобби у меня такое. И один пить не люблю — я не забулдыга из подворотни.

Гости вздохнули, переглянулись и взяли в руки бокалы.

— Вот это по-нашему, — улыбнулся приветливо де Беррио. — Всё, пьём до дна, хлебаем борщ, и я охотно отвечу на ваши вопросы!

Снова наполнив бокалы, дон Антонио закурил.

— Что же вас привело ко мне, господа «соотечественники»? — спросил он. — Да, я был русским, я был китайцем, я был французом и чуть было не стал янки! Вот только жить в США мне не захотелось. А теперь я гражданин мира и имею много-много денег! Сколько вы хотите просить у меня и на какое пожертвование?

— Нам хочется знать, какой именно бизнес вы ведёте с СССР? — поинтересовался Быстрицкий, чувствуя, как хмель начинает дурманить голову.

— А то вы не знаете, — с сарказмом хмыкнул дон Антонио. — Да о моём бизнесе знают все, кроме вас, наверное. Я закупаю зерно в СССР, привожу его сюда и… Кормлю хлебобулычными изделиями свою новую Родину.

— Как много закупаете вы зерна в СССР? — снова задал вопрос Быстрицкий слегка заплетающимся языком.

— Столько, сколько мне надо, — ответил де Беррио. — В России много зерна, и я могу себе позволить закупать его столько, сколько захочу.

Гости оживились.

— Как вы расплачиваетесь с советскими партнёрами по бизнесу? — задал очередной вопрос Быстрицкий, снимая галстук.

— А чтобы услышать ответ на этот вопрос, надо ещё смочить горлышки, братишки! — улыбнулся им дон Антонио. — И снова пьём до дна, такое правило, а потом говорим хоть до утра, согласны?

На этот раз гости поморщились, но отказываться воздержались. Чокнулись, провозгласили тост за хозяина и выпили.

— Со своими советскими партнёрами я рассчитываюсь по-разному, — ответил де Беррио на ранее прозвучавший вопрос. — Скажут долларами, плачу долларами, захотят бартер, везу в Россию всё, что они попросят.

— Что именно? — переспросил, икнув Бадалов.

— Всё, что пожелают, — хмыкнул дон Антонио. — Так у нас в контракте обговорено, прописано и подписано.

— Тогда у нас есть к вам предложение, господин де Беррио, — заёрзал на стуле Быстрицкий. — Мы предлагаем вам…

— Стоп, ни звука! — дон Антонио указал пальцем на бокалы. — Вопросы и ответы мы уже провели, теперь выпьем за продолжение нашей деловой беседы!

— Но позвольте! — гости округлили глаза. — Вы даже не услышали нашего предложения?

— За то, когда оно прозвучит, выпьем отдельно, — пообещал де Беррио. — Ну… Берите бокалы, чёрт вас побери, господа!

— Не понимаю, почему вы хотите нас напоить, а не выслушать? — заупрямился Быстрицкий. — Мы вам подготовили такое предложение, от которого вы…

— Цыц! — погрозил ему пальцем дон Антонио. — Не так часто ко мне заглядывают русские гости, с кем можно выпить по-настоящему, по-мужски! Здешние аборигены после двух-трёх рюмок под стол валятся… Утром на них грустно смотреть.

Гости переглянулись, пожали плечами и, чтобы не «разочаровывать» хозяина, выпили до дна.

— Так каково оно, ваше предложение, господа? — спросил де Беррио, отправляя в рот кусочек селёдки.

— Чё? — посмотрел на него осоловевшими глазами Быстрицкий. — Чего тебе надо? На колени, холоп, перед моим благородием, полковником лейб-гвардии Его Величества… — не договорив, он уткнулся лицом в поверхность стола и захрапел.

— Ехали казаки на чужбину далёкую, — промычал, в свою очередь, Бадалов строку из песни и повалился со стула на пол.

— Ну как можно иметь дела с такими неженками, — усмехнулся дон Антонио. — Я когда-то знавал таких, что они за столом оставались, а я под него со стула падал.

В ресторан вошёл молодой мужчина и нетепеливо поспешил к столику де Беррио.

— Ну чего тебе, Самуэль? — спросил дон Антонио. — Не видишь, я с гостями забавляюсь, а ты…

— Письмо из Ленинграда, от Иосифа Бигельмана, — ответил мужчина, протягивая пакет.

— Вот это приятно, — улыбнулся де Беррио. — Вот это хорошо. Я люблю читать письма из Ленинграда, особенно от проныры Иоськи!

Вскрыв пакет, он достал из него лист, исписанный красивым убористым почерком, и прямо на глазах трезвел, читая письмо.

— Пиранья? — позвал он сидевшую за соседним столиком красотку. — Этих, — и указал пальцем на мертвецки пьяных гостей. — Самуэль с ребятами перетащит их в бунгало, а ты… — он хмуро глянул на её озабоченное лицо. — Ты бери своих куколок, и чтобы эти двое стояли утром передо мной в моём офисе, трезвые как огурцы, понятно?

— Да, хозяин, — кивнула девушка. — Только я не поняла, как кто они должны стоять перед вами?

— Как сиськи твои, тупица! — рыкнул на неё де Беррио. — А теперь делайте дело, и прочь с глаз моих! — распорядился он, заполняя бокал водкой. — Я знал, что такое случится. Я знал… э-э-эх…

7

На рассвете Кузьму привели к Мавлюдову. Когда он, «упакованный» в смирительную рубашку, переступил порог кабинета, у него зуб на зуб не попадал. Азат встретил его притворно приветливо.

— Сейчас я угощу тебя чаем, — сказал он, указывая Малову на стул. — А если откажешься, предложу водки. — Ну-с, так чего пожелаешь, Кузьма Прохорович?

— Я пожелаю воздержаться от того и от другого, — хмуро глядя на него, ответил Кузьма. — Мне хочется знать, почему я здесь, а не на свободе? Следствие окончено, а результатов нет.

Выслушав его, Мавлюдов оживился.

— Благодари бога, что ты здесь, а не в тайге с топором лес валишь, — сказал он. — Или чего хуже, не покоишься в безымянной могиле, в которую вбит столбик с номером.

Ошеломлённый Кузьма слушал Азата, не понимая, чего тот от него хочет, но сердцем чувствуя, что от мягко стелющего Мавлюдова добра ждать не приходится.

— Так ты что, стало быть, мой «спаситель»? — спросил он, с недоверием глядя на Азата.

— Вроде того, — ответил тот. — Даже скажу больше, теперь ты «в штате» моей лаборатории и мы с тобой, некоторым образом, «коллеги».

— И как это понимать? — ухмыльнулся Кузьма. — Ты так плоско шутишь, сучок бесхребетный?

— Позже всё узнаешь, — пропустив мимо ушей оскорбление, уклонился от ответа Мавлюдов. — А ты на меня зла не держи за то, что случилось. Мне от тебя больше сносить приходилось, помнишь?

— А теперь ты удовлетворён, видя меня вот таким вот?

— Удовлетворён? Вполне. Но и частично сожалею, что всё так получилось.

Азат вскочил из-за стола и принялся расхаживать по кабинету.

— Я навёл о тебе справки, — сказал он, остановившись. — Ты двадцать лет проработал кузнецом на заводе. Признаться, мне не понятен твой выбор. Почему ты не уехал с Бурматовым за границу, а остался в России?

— Тебе этого не понять, «товарищ Рахимов», — усмехнулся Кузьма. — Каждому своё дано в этой жизни. Не смог я душой от России оторваться, вот и не уехал в рай капиталистический.

— Надо же, — развёл руками Азат. — Целых двадцать лет жить под угрозой разоблачения и…

— Я жил и трудился честно, хоть и под чужой фамилией, — вздохнул Кузьма. — Вот только ты один навесил на меня клеймо врага народа, вредителя и заварил всю эту кашу. Кстати, а как у тебя получилось вытащить меня из тюрьмы?

— Как? — Мавлюдов рассмеялся. — Да очень просто. Тебя вычеркнули из списка живых, понял? Тебя нет, ты призрак, Кузьма Малов! Ты умер ещё давно, во время Гражданской! И Антон Мартынов тоже умер в твоём лице. Сам же знаешь, что никогда не было такого человека?

— Ладно, со мной всё ясно, — усмехнулся Кузьма. — А что с женой моей?

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? — нахмурился Мавлюдов. — Её тоже нет. Где она, не знаю.

— Врёшь, ты всё врёшь, мерзавец! — закричал Кузьма. — Где она? Что ты с ней сделал?

Мавлюдов вернулся за стол, присел на стул и сложил на груди руки.

— А ты сам как думаешь? — спросил он, противно ухмыляясь. — Где может быть жена врага народа?

— В тюрьме? — скрипя зубами, спросил Кузьма. — Ты и её усадил за решётку?

— Нет, я не знаю, где она, — покачал головой Мавлюдов.

— О Господи, за что мне всё это? — простонал Кузьма. — Почему я оказался в руках этого урода? За какие грехи, Господи?

— Вот именно, ты правильно мыслишь! — воскликнул Мавлюдов. — Ты в моих руках, господин судебный пристав, и я вцепился в тебя мёртвой хваткой! Ты больше никогда не покинешь стен моей лаборатории, а я… Я могу сделать с тобой всё, что захочу, но… Я пока ещё не придумал, что мне с тобой сделать и как тебя использовать с пользой для науки!

— Но ведь прошло целых двадцать лет с тех пор, как мы виделись последний раз?

— Время прошло много, это для тебя. А для меня промелькнуло как одно мгновение!

Азат сложил перед собой на столе руки и сжал кулаки.

— А знаешь как я рад, что ты в моих руках? Я просто ликую не только наяву, но и во сне! Я голову сломал, какую страшную муку применить к тебе! Много мыслей на этот счёт, но никак не могу выбрать самую изощренную!

— Ты сумасшедший… ты чудовище, — сказал Кузьма хрипло. — Ты животное, ты…

— Довольно! — взвизгнул Азат, вскакивая из-за стола. — Называй меня кем угодно, но я есть я! А ты большой, сильный просто пыль под подошвами моих ботинок! Но с твоей помощью я собираюсь лечить очень влиятельных людей! Знай и «гордись» этим!

— И ты думаешь, что я соглашусь тебе в чём-то помогать? — возмутился Кузьма.

— А твоего согласия и не потребуется, — улыбнулся улыбкой вурдалака Мавлюдов и громко крикнул: — Санитары, уведите обратно эту падаль и… Успокоительное ему вколите!

* * *

В камеру соседку внесли на носилках. Особо не церемонясь, санитары перевалили её на кровать и ушли.

Женщина рыдала, корчилась, уткнувшись лицом в подушку. Алсу встала и подошла к ней.

— Что с тобой? — спросила она, присаживаясь на край кровати.

— Со мной всё хорошо, — ответила соседка едва слышно. — Сегодня они забрали всю мою кровь и перелили дряхлой старухе, а её кровь перелили в меня. Господи, как это противно и мерзко!

Она зарыдала. Алсу стала гладить её по голове, но соседка сбросила её руку.

— Всё горит, все внутренности огнём пылают, — сказала она. — Кровь старухи сжигает меня, Господи!

— Расскажи толком, что случилось? — недоумевала встревоженная Алсу.

Соседка ответила очень странно:

— Скоро и сама всё узнаешь. Потом и сама будешь рыдать, проклиная жизнь свою неудавшуюся…

Это было сказано с глубокой обидой и болью. Недружелюбный, колючий взгляд, брошенный соседкой, поразил Алсу.

«Она что, злится на меня? — думала она, сокрушённо вздыхая. — А может, я её чем-то обидела и не заметила сама?»

— Может быть, тебе воды дать? — спросила Алсу. — Попить хочешь?

— Ничего я не хочу, пей сама, — огрызнулась, всхлипнув, несчастная женщина. — Из меня кровь выкачивают, а тебя не трогают, почему? Для чего они берегут тебя, скажи мне?

Алсу пожала плечами.

— Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь мне, — сказала она. — Тебя куда-то уводят, потом приводят, и ты никогда не говоришь, где была. Вот только сейчас от тебя узнала, что из тебя перелили кровь в какую-то старуху.

— Все мы, кто содержится в подвале, не люди, а доноры… — заговорила соседка. — Заведующий этой лабораторией «эскулап» Рахимов, будь он проклят, возомнил себя гением и богом. Он верит, что знает способ, как излечивать людей от любых хворей. Не знаю, кто ему помог, но он притащился в наш город из Сибири и получил для работы лабораторию. Понятия не имею, как у него получается, но те, кого он лечит, странным образом выздоравливают, а мы… Те, у кого он забирает кровь, постепенно погибаем в этом кошмарном подвале.

— О Аллах, — вырвалось у Алсу. — Но ведь это… Так нельзя поступать? Мы же советские люди!

— Ему всё можно, — соседка утёрла слёзы кончиком одеяла. — Ему все доверяют, и никто его не проверяет. А лечатся у него такие влиятельные люди, что… Даже из других городов приезжают!

— Он так зарабатывает деньги? — прошептала Алсу.

— Не знаю, — тяжело вздохнула женщина. — Но-о-о… он очень старается, и лаборатория процветает.

Утешая её, Алсу всё же спросила:

— А отсюда можно выбраться?

— Э-э-эх, даже не мечтай… Здесь как в тюрьме, даже строже. Не будем об этом, мне очень больно и страшно. Всякие мрачные мысли приходят в голову. Давай поговорим о другом и не сердись на меня за резкие высказывания.

Алсу покачала головой.

— Почему ты считаешь, что я сержусь на тебя, Альбина?

— Я нагрубила тебе… Сама не знаю, что нашло на меня… Мне очень-очень плохо, но… Одно радует, что жить мне осталось совсем немного.

— Перестань, не говори так, — пожурила её Алсу. — Мы чего-нибудь придумаем. Мы выберемся отсюда.

— Я да, а ты и не мечтай, — сказала соседка. — Подвал и двор хорошо охраняются. Отсюда даже мужчинам не сбежать, не говоря уж о слабых женщинах.

Тень задумчивости легла на лицо Алсу. Неужели она навечно попала в рабство к злобному выродку? Но почему он уже неделю не трогает её? Бережёт для какого-то особого случая?

— Даже если каким-то чудом тебе удалось бы выбраться отсюда, — вдруг заговорила задумчиво соседка, — тебе недолго пришлось бы наслаждаться свободой. НКВД быстро отловит тебя и вернёт обратно.

«Может быть, наложить на себя руки? — с отчаянием подумала Алсу, выслушав женщину. — Разве смогу я вынести чужую кровь в своём теле? — Она содрогнулась. — Как же быть? Что делать?»

— Здесь кроме нас с тобой и сумасшедших ещё много нормальных людей, — заговорила соседка. — Не знаю сколько, но много… У всех редкая группа крови… Её можно вливать всем. Здесь есть камеры для мужчин и для женщин… Где их собирает Эскулап, не знаю, а вот сумасшедших — в психиатрических больницах. Ничем не брезгует, подлец, и ничего не боится…

— Я знала его раньше, — выслушав соседку, вдруг призналась Алсу. — Он жил в Сибири, в городе Верхнеудинске, служил клерком в суде и звали его Азатом Мавлюдовым. — Она вздрогнула всем телом, будто прикоснувшись к мерзости. — Став большевиком, он похитил меня со своим дружком и изнасиловал. Он ещё тогда был зверем в человеческом обличье, а теперь… — она поёжилась и покачала головой. — Он носит белый халат, под которым чёрное сердце. Люди верят ему, а он… Как он нашёл нас с мужем, я не знаю, и… Жестоко расплачиваюсь, сама не зная за что. — Она обхватила голову руками и тихо всхлипнула.

Теперь, уже удивлённая её признанием, соседка попыталась утешить Алсу, но она только плакала и качала головой.

— Не надо, не утешай меня, — говорила она, всхлипывая. — Азат Мавлюдов — это наказание на всю жизнь. Я не знаю, для чего он запер меня сюда, но… Я уверена, что он готовит мне какую-то ужасную месть.

Альбина взяла её за руку, долго смотрела на неё, словно раздумывая, а затем сказала:

— Раз он поместил тебя сюда, значит, никогда не выпустит. Чего он задумал, нам не понять, но… Зная его, я уверена, что ожидать чего-то хорошего даже не думай… Я скоро умру, и… Захочешь последовать за мной, я помогу тебе в этом.

— Поможешь? Как? — удивилась Алсу.

— У меня остался яд, который я смогла украсть в лаборатории. Часть его я уже приняла, и того, что осталось, тебе с лихвой хватит, если захочешь…

Выслушав соседку, Алсу едва не лишилась сознания. Она перешла на свою кровать и разрыдалась, накрывшись с головой одеялом.

Альбина тоже всхлипывала, уткнувшись в стену. Она то ли жалела Алсу и раскаивалась в своих словах, то ли плакала от безысходности — трудно было сказать.

Первой проснулась задремавшая было Алсу. Альбина стояла возле ее кровати и что-то говорила. И вдруг рухнула на кровать и замерла, вытянув руки. Женщина умерла.

8

— Здравствуйте, господа заговорщики! — поприветствовал Быстрицкого и Бадалова дон Антонио, как только они вошли в его кабинет. — А видок-то у вас, будто со Страшного суда ко мне явились!

Что-то бормоча, гости расселись вокруг стола. Дон Антонио сегодня выглядел намного эффектнее, чем вчера. Светлый костюм сидел на нём как влитой. Белая рубашка с распахнутым воротом…

— Ну что, други мои, с чего начнём? — поинтересовался он, глядя на опухшие лица Быстрицкого и Бадалова. — Предлагаю подлечиться чуток шампанским и приступить к обсуждению наших дел насущных, как считаете?

Гости переглянулись, но возражать не стали. Миловидная секретарша принесла пару бутылок, и гости не заставили себя ждать.

— А теперь к делу, господа, — сказал дон Антонио, закуривая папиросу. — Вчера вы очень интересовались моим бизнесом, теперь я готов внимательно выслушать ваши предложения.

— А что, мы вам вчера разве их не высказывали? — переглянулись гости.

— Вы вчера лыка не вязали, любезные, — хмыкнул дон Антонио. — Вы только обмолвились, что вас интересуют мои деловые отношения с СССР. На большее вас не хватило.

Гости снова переглянулись. Первым заговорил Владимир Александрович Быстрицкий.

— Европа кипит, — сказал он. — В Германии сильный лидер, Адольф Гитлер, который ненавидит большевиков, и… Дело идёт к большой войне!

— Это лично ваше мнение, господа? — вздохнул дон Антонио.

— Почему наше?! — воскликнул повеселевший после шампанского Бадалов. — Это мнение всех мировых политиков!

— Хорошо, в мире запахло войной, не спорю, — согласился дон Антонио. — А мы с вами при чём? У нас здесь, в благословенной Португалии, тишь и гладь да божья благодать.

— А мы приветствуем нарастающие в Европе события и считаем, что появился реальный шанс взять реванш за поражение в Гражданской войне, — ответил Быстрицкий.

— Ого-го, как вы обмельчали, господа хорошие! — воскликнул дон Антонио. — Хотите привести врага в свой дом? Я вас правильно понял?

— Россия была нашим домом, но нас оттуда выставили! — запальчиво возразил Бадалов. — А мы теперь готовы разгромить большевиков с кем угодно и вернуться с триумфом!

— Ну, хорошо, как хотите, от меня-то что вам понадобилось? — развёл руками дон Антонио. — Я с СССР воевать не собираюсь. У меня сейчас с «товарищами» товарищеские отношения. Мы не видим друг друга и видеть не хотим, а торговое партнёрство вполне устраивает обе стороны.

— Мы пришли к вам с просьбой не как к коммерсанту, а как к патриоту, — оживились гости. — Нам важно свергнуть в СССР сталинский режим, который… Который угнетает русский народ и уничтожает его!

— Ладно, хватит, наслушался я этих ваших лозунгов! — поморщился дон Антонио. — Они мало чем отличаются от тех, какими бравировали в годы революции и Гражданской войны большевики. Я вас в последний раз спрашиваю, что вам нужно и что вы от меня хотите.

— Сколько баржей работают в вашей фирме? — спросил Быстрицкий.

— Достаточно для того, чтобы удовлетворить мои потребности, — уклонился от прямого ответа дон Антонио. — А вам в численности моих барж какой интерес?

— Мы хотим, чтобы вы закупили и вывезли из СССР как можно больше зерна, — сказал Быстрицкий. — Вас устраивает наше предложение?

У дона Антонио глаза полезли на лоб.

— Не понял? — спросил он. — Вы предлагаете мне сделать то, чем я, в общем-то, и занимаюсь?

— В общем-то так, — кивнул Бадалов. — Только зерна надо закупить очень много. Так много, сколько могут увести все ваши суда!

Дон Антонио задумался, но скоро спросил:

— А что прикажете делать с излишками? Мне достаточно столько, сколько сможет переработать в муку моя компания.

— Остатки можете утопить, сжечь, скормить свиньям или рыбам, — ответил Быстрицкий. — СССР нуждается в валюте и продаст вам столько зерна, сколько захотите! Сталин и их Госплан даже не будут считаться с тем, что страна едва-едва оправилась от голода 1933 года.

— Вы что, решили таким образом подорвать экономику СССР? — округлил глаза дон Антонио. — Да вы хоть можете себе представить, сколько надо вывозить хлеба из такой большой аграрной страны, чтобы хоть как-то ослабить её экономику?

— Не одному вам предложено нами ударить таким вот образом по большевикам, — сказал Бадалов.

— Закупками зерна? — рассмеялся дон Антонио. — Да вы шутите, господа?

— Ничего подобного, — вздохнул Быстрицкий. — По СССР мы ударим разными способами. Вы, господин де Беррио, один из вариантов нашей атаки.

— И как именно я должен поступить? — перестав смеяться, поинтересовался дон Антонио.

— Готовить баржи! — осклабился Быстрицкий.

— К какому сроку?

— О сроках поговорим чуть позже.

— Хорошо, я согласен, — удивил гостей скорым и положительным ответом дон Антонио. — Только и вы должны взамен кое-что сделать для меня.

Быстрицкий и Бадалов переглянулись.

— Вы хотите поторговаться, господин де Беррио? — поинтересовался вкрадчиво Быстрицкий.

— Я отправляю свои баржи за зерном в Россию, — ответил он задумчиво. — Но закупаю я столько пшеницы, сколько мне понадобится для моего производства. То, что сверх, я закупаю за ваши деньги, господа, если вы их мне предоставите.

— Хорошо, договорились, — пожал плечами Быстрицкий. — Наша организация патриотов готова вложиться в эту…

— В эту авантюру? — рассмеялся дон Антонио. — А что, иначе ваши козни не назовёшь.

Гости встали из-за стола.

— Разрешите откланяться, господин де Беррио, — сказал Быстрицкий, протягивая руку.

— А куда вы так спешите? — закуривая папиросу, озадачил гостей дон Антонио. — Мы ещё на посошок не выпили.

— Ну уж нет! — наотрез отказался Быстрицкий. — Я с вами вчера выпил столько, как за последние лет десять!

— Тогда расстанемся на сухую, — вздохнул «огорчённо» дон Антонио. — Только…

— Чего только? — обернулись уже подошедшие к двери гости.

— У меня в Ленинграде есть одно дельце, — покачал головой дон Антонио. — Вот только людей, кто бы его исполнил, у меня нет в этом городе.

— И-и-и… что из этого следует? — заинтересовался Быстрицкий.

— Мне нужны человек пять ребятишек, готовых выполнить любой мой приказ, — развёл руками дон Антонио. — Вы можете мне найти таковых, господин полковник? Вашу услугу и их работу я щедро оплачу.

— Хорошо, мы подумаем над вашей просьбой, — пообещал Быстрицкий. — На какой день назначим повторную встречу, господин де Беррио?

— Позвоните мне через недельку, — улыбнулся дон Антонио. — Тогда я скажу вам, чем располагаю и… Где и когда встретимся!

* * *

Дон Антонио взглянул на часы — двадцать минут одиннадцатого. Закурив, он достал из ящика стола письмо, перечитал его и задумался.

В кабинет вошёл мужчина средних лет в светлом костюме и, кивнув де Беррио, уселся за стол.

— Чего задержался, Матвей? — убирая письмо в конверт, спросил дон Антонио. — Ты всего лишь сидел в соседней комнате, а не шагал в офис по городским улицам.

— Извини, задумался, — ответил вошедший. — Да и ты не спешил меня звать, когда гости ушли.

— Я тоже задумался, — усмехнулся дон Антонио. — Благо есть над чем…

— Эти господа что-то задумали, — беря из ведёрка бутылку шампанского, принялся её откупоривать Матвей. — Я не смог вникнуть в суть предложенной сделки, но в том, что они пытаются втянуть тебя в какую-то аферу, не сомневаюсь нисколько!

— Вот это меня и заводит! — вздохнул дон Антонио. — Скука совсем одолела. Хочу ввязаться в предложенную игру и…

— Обожди, умник, не считай себя умнее других! — «заартачился» Матвей. — У этих пройдох наверняка заготовлен план, хорошо продуманный и обговоренный! Тебя хотят разорить, однозначно. А что ещё? Сдаётся мне, что у предложенной аферы существует ещё какая-то подоплёка.

Он заполнил фужеры искрящимся вином, и они выпили.

— Баржи, зерно, перевозка, — принялся вслух рассуждать Матвей. — Что-то мне нашёптывает, что в затеваемой «драме» провоцируется какой-то скандал. А попытка нанесения существенного вреда экономике СССР — это бредовые оговорки, чтобы запудрить тебе мозги!

— Я тоже понял, что их предложения рассчитаны на дурака, — усмехнулся дон Антонио. — Неужели они меня таковым считают?

— Нет, не считают, — покачал головой Матвей. — Но они рассчитывают на твою жадность крупного бизнесмена. А ещё хотят провести тебя и устроить мировой скандал с твоим именем.

— Да-а-а, это похоже на истину, — согласился с ним дон Антонио. — У нас неделя, чтобы всё хорошенечко продумать, взвесить и…

— Всё сделаем, не беспокойся, — кивнул Матвей. — Нам важно знать, что они предложат при следующей встрече. Когда выслушаем их доводы, вот тогда и обсудим.

— Ну а ты…

— Я знаю, что мне делать, можешь не беспокоиться, дон Антонио.

Они выпили ещё по бокалу шампанского.

— А ты мне больше ничего не хочешь рассказать? — поинтересовался Матвей, глядя на босса. — Мне непонятно, почему ты так быстро согласился на их предложение. На тебя это не похоже.

— К этому меня подтолкнули особые причины, — ответил дон Антонио и протянул собеседнику письмо. — На-ка вот, почитай… Я хочу услышать на этот счёт твоё мнение?

Матвей быстро перечитал письмо, ничего не понял и перечитал ещё раз.

— Что это? — спросил он, с недоумением глядя на босса.

— Это письмо доставлено мне вчера еврейской почтой, — ответил тот.

— Понимаю, и, вижу написано оно тоже евреем? — округлил глаза Матвей. — Только не вразумлю никак, о ком в нём ведётся речь?

— Об очень хорошем человеке, — пояснил дон Антонио, беря бокал в руки. — Он попал в беду, и я должен его выручить!

— На свете много хороших людей, попавших в беду, но это не значит, что их всех кто-то должен выручать? — беря бокал, усмехнулся Матвей.

— Что и с кем происходит на земле, меня не волнует, — вдруг погрустнел дон Антонио. — Но тот, о ком написано в письме… Мы с ним не виделись уже двадцать лет, но я всегда с грустью вспоминаю о нём.

— Это ваш родственник? — отпив глоток шампанского, поинтересовался Матвей.

— Нет, мы не родственники, ни близкие, ни дальние, — вздохнул дон Антонио. — Но я всегда испытывал и испытываю к этому человеку необъяснимую душевную слабость. Он искренне честный человек… Он самородок, и именно за это я люблю его. В нём есть то, чего нет во мне и в тех людях, каковых мне приходилось встречать на своём веку, а потому…

Дон Антонио не договорил и залпом допил шампанское.

— Понятно, — кивнул Матвей. — Тот человек, о котором вы только что сказали, попал в беду. Его подмяла под себя машина сталинских репрессий. И это немудрено. Сейчас в СССР много таких людей, которые…

— Не читай мне лекций о ситуации в России! — неожиданно вспылил дон Антонио. — Лучше подумай и скажи, какие есть дельные предложения по этому поводу.

— Нет уж, увольте! — развёл руками Матвей. — Пойми, босс, вашего друга найти в России и тем более спасти его абсолютно невозможно!

— Иосиф Бигельман, который прислал мне это письмо, уже двадцать лет присматривает за ним, — заговорил дон Антонио задумчиво. — И это моя инициатива. Все эти годы, казалось бы, всё складывалось хорошо, мой друг с женой жили мирно в Ленинграде, правда, под чужой, выдуманной фамилией. А теперь его арестовали и след его простыл… Я должен поехать в Россию и выручить его!

— Позвольте, но это же невозможно! — воскликнул удручённо Матвей. — В СССР множество лагерей, сотни тысяч осужденных! Искать вашего друга там всё равно, что иголку в стоге сена!

— И это говоришь мне ты? — покосился на него дон Антонио. — Ты вспомни, каким был великолепным сыщиком в Уфе.

— Да ведь давно это было, — поник Матвей. — Сами знаете, что двадцать лет с тех пор прошло… У меня нет в СССР ни агентуры, ни связей.

— Зато у тебя осталась голова на плечах, — натянуто улыбнулся дон Антонио. — Вот её и используй.

— Хорошо, я подумаю над этим, — вздохнул Матвей. — А вы? У вас есть на этот счёт хоть какие-то соображения?

— У меня есть, — хмыкнул дон Антонио. — Вот потому я и согласился «помочь» этим ублюдкам, хлопотавшим за очередную попытку унизить Россию…

9

Когда Азат Мавлюдов в полночь вошёл в камеру-палату Малова, его взору открылась отвратительная картина. Прикованный наручниками к трубе отопления Кузьма представлял собою кровавое месиво.

— Чего, так и сопротивляется? — спросил он у санитара, стоявшего с закатанными рукавами и окровавленными руками.

— Не даётся гад, изворачивается, не можем иглу ему в вену вставить, — посетовал тот.

Мавлюдов осторожно приблизился к Малову и присел перед ним на корточки.

— Мы ему наручник едва на руку надели. Силён, чёрт, до невозможности…

— Да-а-а, ситуация, — вздохнул с пониманием Мавлюдов. — Из него можно вёдрами кровь вычерпывать, а мы справиться с ним не можем. А у меня пациент уже часа три переливания дожидается.

— А может быть, его усыпить, Азат Гумарович? — спросил санитар. — Тогда никаких проблем не будет.

— Нет, это не выход, — покачал головой Мавлюдов. — Кровь мы должны перелить чистую, без всяких примесей. — Он посмотрел на сидевшего на полу Кузьму. — А о прямом переливании, видимо, не может быть и речи?

Малов вдруг пошевелился и застонал.

— В себя приходит, — гыгыкнул санитар и посмотрел на огромного застывшего как статуя у двери напарника. — Вакула, придётся постараться и на кровать его перетащить. Ну а будет сопротивляться…

— Стойте, не калечьте его, — неожиданно воспротивился Мавлюдов. — Пусть остаётся на месте. Возьмите дебила из 18-й палаты и тащите его к ожидающему переливание пациенту…

Санитары вышли из палаты. Открыв глаза, Малов увидел Мавлюдова и встрепенулся. Он затряс головой, пытаясь собраться с мыслями.

— Ничего, я тебя не тороплю, задумайся над своим положением, — сказал Азат «миролюбиво». — Только не упусти из виду, что у тебя нет другого выхода. Не забери я тебя из НКВД, тебя давно бы уже в живых не было. А здесь ты поживёшь ещё, правда, в не комфортных условиях.

— Пока я жив, вы не возьмёте из меня и капли крови, упыри, — прошептал Кузьма разбитыми, распухшими губами.

— Нет, ты не жив, не обольщайся, — хихикнул Азхат. — Ты уже осуждён и расстрелян. Твоё дело сдано в архив. Оно закрыто в связи с приведением приговора в исполнение. Так что ты уже не человек, а донор. Ты жив лишь потому, что мне нужна твоя уникальная кровь, а не ты, со своим огромным телом и куриными мозгами!

— То, чем ты занимаешься, — это преступление, — прошептал Кузьма. — А ты кровавый убийца, «товарищ Рахимов»!

— Нет-нет-нет, ты заблуждаешься, строптивый «покойничек»! — воскликнул Мавлюдов и рассмеялся. — Всё, что я делаю, вполне законно, лаборатория существует официально и принадлежит Академии наук! Мне не страшна никакая проверка, поверь мне. И даже не мечтай, я никогда не попаду в списки «врагов народа» и не уподоблюсь тебе!

Кузьма ухмыльнулся.

— А не слишком ли ты самоуверен, мерзавец? — произнес он едва слышно. — Твои действия, творимые над людьми, просто не могут быть законными.

— Ну-у-у… Признаюсь честно, я немного закон переступаю, но в разумных пределах, — захихикал Азат. — И мои действия не причиняют нашему Советскому государству никакого вреда.

— Это ложь! Ты оправдываешь сам себя! — возмутился Кузьма. — Жаль, что не могу дотянуться до тебя и придушить без сожаления, как жалкого курёнка!

Азат выпрямился и присел на прикрученный к полу табурет.

— Знаешь, а меня прямо-таки распирает злорадство, — сказал он, закидывая ногу на ногу. — Ты настолько крепко осел в моём подвале, что никогда не выберешься из него. Я не нарадуюсь этому!

— Ты собираешься меня умертвить? — спросил Кузьма. — Так чего тянешь? Я всё равно не позволю брать из меня кровь, даже не рассчитывай на это!

— Надо будет, возьмём, — заверил его Мавлюдов. — Даже твоя медвежья сила не сможет помешать мне!

— Тогда тебе придётся меня убить.

— Нет-нет, до этого не дойдёт.

— Но я буду защищаться до конца!

— И каким же образом? Пристёгнутым к кровати?

— Я руки на себя наложу.

— Не получится, за тобой день и ночь будут наблюдать мои люди!

Кузьма замолчал, ему нечего было сказать издевающемуся над ним негодяю. Он лишь тяжело дышал и не сводил с Азата полного ненависти взгляда.

— Ага, вот таким ты мне нравишься! — снова рассмеялся Мавлюдов. — Загнанный волк в клетке! Ты, наверное, жизнь бы сейчас отдал, чтобы дотянуться своими ручищами до меня? Но я не могу тебе это позволить. Теперь ты всецело в моей власти, и мы будем с тобой «творить добро» совместно!

— Добро? О чём ты говоришь, мерзавец? — прошептал возмущённо Кузьма. — Тебе не дано знать, что это такое!

— Ну-ну-ну… В каждом человеке есть добро и зло. Только вот зла во мне больше!

— Тогда о каком добре ты здесь вякаешь? Ты же…

Не дождавшись, когда Малов закончит фразу, Азат показал ему кукиш и заговорил сам.

— Твоя очень редкая, а потому ценная кровь нужна людям! Я буду выбирать её из тебя и вливать им!

— И скольких ты собираешься излечить с помощью моей крови? Страждущих много, а я один.

— Да, жаждущих вылечиться предостаточно. Например, от лейкоза очень много. Но среди них есть и такие, кого я называю избранными! Вот мы с тобой будем спасать именно их.

— Негодяй… Ты хочешь зарабатывать на моей крови? — хрипло рассмеялся Кузьма. — Ты собираешься её вливать…

— Очень влиятельным людям, — продолжил Азат. — Мне нужны большие, нет, просто огромные связи, а не большие деньги! Иметь много денег в нашей стране непозволительно. Их просто некуда тратить. Начнёшь шиковать — наживёшь неприятности. А я не хочу злить людей и привлекать к себе лишнее внимание. Людская зависть и злоба — вот наивысшее зло! И я не хочу связываться с этим пороком. Имея большие, надёжные, крепкие связи, я буду иметь огромные возможности. И… Впрочем, чего это я тебе, жалкой лабораторной крысе, всё рассказываю? Увидит кто, сочтут за ненормального, а я не имею права рисковать своей незапятнанной репутацией, это повредит не только моей карьере, но и…

Не договорив, он махнул рукой и вышел из камеры, оставив Кузьму наедине с отчаянием и горькими мыслями.

* * *

Мёртвое тело Альбины унесли санитары, и Алсу провела остаток ночи в одиночестве. Думая о Кузьме, она пыталась убедить себя, что всё образуется. Но беспокойство и тоска не покидали её. Образ умершей соседки неотступно стоял перед глазами, вытесняя мысли о муже.

Утром за ней пришёл санитар и велел следовать за собой.

Ни живая ни мёртвая женщина прошла по коридору, медленно поднялась по лестнице и, оказавшись перед дверью кабинета, замерла. Ей вдруг захотелось заплакать, но санитар распахнул дверь и подтолкнул её в спину.

Мавлюдов встретил её хмурым взглядом и указал рукой на стул:

— Проходи, присаживайся, «дорогая».

— Нет! — вырвалось инстинктивно у Алсу. — Я не хочу видеть тебя!

— Твоё нежелание ровным счётом ничего не значит, — ухмыльнулся Азат. — Здесь выполняются мои приказы и прихоти! Так что «добро пожаловать», дорогая моя!

Алсу закрыла глаза. Ей стало дурно, а кровь отхлынула от лица. Мавлюдов схватил ее за руку и швырнул на пол, но женщина успела схватиться за спинку стула.

— Ну и? — спросил он. — Что говорила твоя соседка перед тем, как подохнуть?

— Я… ты… — Алсу с трудом проглотила слюну. — Я…

— Что она говорила тебе, выкладывай! — закричал вдруг Азат. — Я хочу знать, почему она отравилась и где взяла яд.

— Она ничего не сказала мне про это, — успела пролепетать Алсу, как сильный удар по лицу опрокинул её на пол.

— Врёшь! — взревел в ярости Мавлюдов. — Я хорошо знал эту болтливую стерву, и быть того не может, чтобы она не делилась с тобой своими мыслями! — Он принялся в остервенении избивать несчастную женщину руками и ногами, изрыгая чудовищные проклятия.

Азат истязал Алсу чуточку больше, чем намеревался. А когда запал спал, тяжело дыша, спросил:

— И… чего ты дожидаешься от своего заточения? Может, тоже хочешь подохнуть, как муха, так скажи?

Алсу встрепенулась и приподняла голову. Азат, сам того не желая, не смог подавить внезапно охватившее его волнение. Испуганным движением он провёл пальцами по пуговицам халата и, желая замаскировать замешательство, сказал:

— Не рекомендую демонстрировать мне свою гордыню… Здесь такие, как ты…

Дверь кабинета распахнулась. Вошёл человек в белом халате и с такого же цвета лицом. Едва переступив порог, он сказал:

— Выслушаешь меня, Азат Гумарович?

Лицо Мавлюдова вытянулось, и он сразу же утратил интерес к лежавшей на полу Алсу.

— Ну, выкладывай, что стряслось.

Вошедший, растерянный и подавленный одновременно, едва смог выдавить из себя:

— Умерла мать товарища Дымова…

Мавлюдов подался вперёд и, ничего не понимая, уставился на коллегу.

— Ты хоть сам понимаешь, что говоришь? — побледнев, выкрикнул он.

— Только сейчас подохла старуха.

— И что, нельзя было её спасти?

— Делали всё возможное, но…

В кабинете повисла мёртвая тишина. Мавлюдов выглядел растерянным ребёнком, над которым нависла реальная опасность, и он не знает, как избежать её.

Молчание нарушила заглянувшая в кабинет медсестра.

— Азат Гумарович, к вам на приём просится очень важный товарищ, — сказала она. — Он требует немедленно провести его к вам и ничего не хочет слышать о вашей занятости.

— Хорошо, приведи его, — сказал Мавлюдов и, повернувшись к замершему посреди кабинета коллеге, спросил: — Кто ещё знает про смерть старухи кроме нас с тобой?

— Не знаю, я зашёл в палату и застал её мёртвой, — вздохнул тот, смахивая платочком пот с лица. — Я сразу же запер палату на ключ и бегом к вам.

— От чего она могла умереть? — спросил Мавлюдов. — Она же…

— Ей перелили кровь Сафроновой, — ответил осторожно доктор.

— Так она же подохла, чёрт вас всех подери!

— Она ночью подохла, а днём её кровь перелили старухе.

— Значит, пациентке перелили отравленную кровь?

— Выходит, что так, — лицо доктора сделалось пепельно-серым. — Простите, Азат Гумарович, недоглядели. Кто же предположить мог… У Альбинки ведь уже много раз кровь выбирали.

— Чем отравилась Сафронова, установили? — прорычал злобно Мавлюдов. — Как она раздобыла яд? Кто ей дал его?

— П-понятия не имею, — опустил голову доктор. — Может, она как-то украла яд в лаборатории?

— Как она могла это сделать? — наседал яростно Мавлюдов. — У нас что, проходной двор? Яд повсюду валяется без присмотра и любой может взять его?

— О-она ведь медсестрой у нас работала и знала, где его найти, — попятился к двери доктор. — Но-о-о… я разберусь, Азат Гумарович, обязательно разберусь!

— Стой! — рявкнул Мавлюдов, и доктор замер. — Сколько было лет старухе?

— Девяносто три, — ответил тот трясущимися губами.

— Сколько? — переспроси Мавлюдов, округлив глаза.

— Девяносто три, так в истории болезни записано, — повторил доктор. — Она пережила два инсульта и…

— А вот это замечательно! — вздохнул облегчённо Мавлюдов. — Лично сам вскрой старуху. Причину смерти укажи — кровоизлияние или тромб. В заключении всё вали на её «изношенное» сердце! Учти, если у меня будут неприятности, ты отгребёшь у меня ещё больше!

— Я всё понял, Азат Гумарович, — попятился к выходу доктор. — Всё сделаю как надо. Комар носа не подточит. Я…

— Стой! — остановил его Мавлюдов и кивнул на притихшую на полу Алсу. — Отведи красотку в её «апартаменты» и… Скажи санитарам, чтобы всё там тщательно обшарили. Вдруг Сафронова не весь яд вылакала и что-то там оставила…

Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл сурового вида мужчина в форме сотрудника НКВД. Мавлюдов любезно улыбнулся и жестом приказал доктору выйти, а сам поспешил к вошедшему с протянутой для пожатия рукой.

10

— Товарищ Гарин? — Мавлюдов со страхом уставился на гостя. — Вы… вы…

— Чего таращишься? — буркнул тот, усаживаясь на стул. — Непривычно видеть меня в твоём гадюшнике?

Лицо Мавлюдова вытянулось и сделалось плаксивым.

— Ну, зачем вы так, — вздохнул он. — Мы здесь занимаемся научными изысканиями, товарищ старший майор, и ещё людей лечим.

— Все, кого ты здесь лечишь, в большинстве своём гады, — презрительно поджал губы Гарин. — Стало быть, и лаборатория твоя гадюшник!

— Ну… — Мавлюдов заискивающе улыбнулся и развёл руками.

Гарин достал из кармана пачку папирос и, не спрашивая разрешения, закурил.

— Вижу, не рад ты меня видеть, товарищ Рахимов, — сказал он, выпуская в потолок струю дыма. — Твоя морда сама о том говорит.

— Да нет, — проглотив ком слюны, заговорил Азат. — Мне непривычно вас здесь видеть. Обычно мы встречаемся на нейтральной территории, а сегодня…

— Сегодня я решил навестить тебя сам, а не вызывать на конспиративную квартиру, — продолжил майор. — А привело меня к тебе одно очень важное дело, которое не может ждать и требует немедленного решения.

— Дело? Что за дело? — чуть ли не шёпотом поинтересовался Мавлюдов. — Надеюсь, не…

— Нет, пока ты под моей защитой и покровительством, чувствуй себя уверенно и смело, — усмехнулся Гарин. — Но времена нынче неспокойные. Врагов народа много развелось… Мы их отлавливаем, отлавливаем, а троцкисты и всякое другое отребье, как грибы-поганки из земли, всё лезут и лезут!

— Да-а-а, тяжело вам приходится, не позавидуешь, — угодливо поддакнул Мавлюдов. — И я, как патриот и честный советский человек…

— Да будя тебе соловьём заливаться, «честный человек»! — нахмурил лоб майор. — Что-то я давненько не читал твоих докладов, и ты не спешишь писать их.

— Ну так…

Мавлюдов метнулся к сейфу и выложил на стол папку.

— Вот, всё здесь, — сказал он с натянутой улыбкой. — Я как раз собирался…

— Что в ней? — не прикасаясь к папке, спросил Гарин.

— «Откровения» моих пациентов, — поспешил ответить Мавлюдов. — Многие из них имели неосторожность высказать лишнее при разговоре со мной, а я…

— Гляди у меня! — погрозил ему пальцем майор. — Твоё «творчество» я позже прочту у себя в кабинете. Но меня беспокоит другое… Меня настораживает интерес к твоей личности первого секретаря Ленинградского обкома и горкома!

— Товарища Жданова?! — ужаснулся Азат.

— Да, Андрея Александровича, — кивнул Гарин. — Он вызвал меня к себе и долго расспрашивал о тебе.

— А что интересовало товарища Жданова? — забеспокоился Мавлюдов. — Какие вопросы он задавал?

— Их было много, все и не упомнишь, — пожал плечами майор. — Но я дал тебе отличную характеристику, и, кажется, он остался доволен.

— И на том спасибо, — сказал Азат озабоченно. — Может быть, он хочет кого-то из родственников ко мне на лечение устроить?

— Я тоже склонен так считать, — хмыкнул Гарин. — Но всё может быть по-другому.

— По-другому? Это как? — облизнув пересохшие губы, поинтересовался Мавлюдов.

— Как? А то ты не знаешь, — рассмеялся майор. — Арестуют, осудят, и… Если не расстреляют, то отправят в исправтрудлагерь Севвостлага. А там ты пожалеешь, что не расстреляли.

— О Всевышний, всё так серьёзно? — затрепетал от страха Азат. — Так что делать? Чего мне ждать, товарищ Гарин?

— Чего ждать, не знаю, — пожал плечами майор. — А вот что делать… Ты своих доноров пересели куда-нибудь на время.

— Но-о-о… они у меня все оформлены официально, — пролепетал едва живой от страха Мавлюдов. — Пациенты мне переданы из психлечебницы на лечение, и…

— Если вдруг к тебе придут, то не будут расспрашивать про тех, кто оформлен официально, — сузил глаза Гарин. — Дураков не интересует никто! А вот если обнаружат тех, кто содержится в подвале «сверх штата», то не поздоровится не только тебе, но и мне!

На лбу Мавлюдова проступили мелкие капельки пота, а кадык заходил вверх-вниз.

— Кого вы имеете в виду, товарищ майор? — спросил он.

— Того огромного кузнеца Антона Мартынова, — ответил Гарин. — По твоей просьбе я передал его тебе и… Кстати, он и его супруга ещё в добром здравии?

— С ними всё в порядке, — вздохнул Мавлюдов. — Но почему их судьба интересует вас? Мы же договаривались, что-о-о…

— Да, мы договорились, и я сделал всё, чтобы эти люди исчезли раз и навсегда, — сказал Гарин, вставая. — А ты гарантировал, что их никто и никогда не увидит! Ну а если ты их плохо спрятал, и они вдруг выплывут на «свет божий»?

Он снова закурил, убрал в карман пачку папирос и подошел к столу.

— Их никто и никогда не найдёт, уверяю вас, — почувствовав неладное, отпрянул от него Мавлюдов. — Никто и никогда не узнает, что вы помогли мне…

Прямо через стол майор дотянулся руками до горла Азата и сдавил его. Мавлюдов хватал ртом воздух и пытался освободиться, но Гарин приподнял его со стула, подтянул к себе и, жуя папиросу, выпустил в лицо густую струю дыма.

— Ты есть ничтожество, товарищ Рахимов, — ухмыльнулся майор, отпуская Мавлюдова. — Попади ты на допрос в НКВД — расскажешь всё, о чём тебя только «попросят». А я не хочу фигурировать в твоих показаниях, понял?

— Да-да… — прохрипел Азат. — Я…

— Избавься от лишних людей прямо сегодня, после моего ухода, — потребовал Гарин. — Как с ними поступить, решай сам!

— Я вас понял, — закивал напуганный до смерти Мавлюдов. — О-отпустите меня…

— Я рад, что ты понял, — сказал майор, отпуская его. — А теперь я пошёл. Если есть просьбы или пожелания, говори, пока я не покинул кабинет.

— Да вот, — Азат сделал вид, что не решается говорить или промолчать.

— Ну? — обернулся уже коснувшийся двери Гарин.

— Да я вот хотел узнать, как вы относитесь к товарищу Дымову, — сказал Азат смущённо.

— Ничем его не выделяю, — нахмурился Гарин. — Обычный конторщик из Госплана.

— Да я вот… — замялся Мавлюдов. — Уж очень он болтлив. Я несколько страниц написал в своём докладе по этому поводу.

— Что ж, разберёмся и накажем, — глянув на часы, пообещал майор. — А теперь извиняй, эскулап «кровавый». Служебные дела заставляют везде успевать и подолгу не задерживаться на одном месте…

* * *

Кузьма стоял у окна в своей камере, крепко сжимая руками прутья решётки. Глаза его горели. Ему хотелось разнести вдребезги свою крохотную, так называемую «палату», выдрать решётку, раскурочить железную дверь. Всё кипело у него внутри, и он не знал, на что обрушить свой гнев, чтобы хоть чуть-чуть полегчало на душе.

Огромным усилием воли овладев собой, он уселся на свою «лежанку», устремив глаза на дверь. Время от времени Кузьма тяжело вздыхал и снова переводил взгляд на зарешеченное окно.

Он продолжал неподвижно сидеть на кровати, когда дверь с лёгким скрипом распахнулась и в камеру заглянул Мавлюдов. Некоторое время оба молчали.

— И чего тебе? — вымолвил наконец Кузьма. — Чего припёрся, я видеть тебя не хочу!

Мавлюдов промолчал. Холодным взглядом он наблюдал за узником и спустя несколько минут заговорил:

— Хотелось бы знать, как долго ещё ты собираешься испытывать моё терпение? Мне уже надоело любоваться твоими выкрутасами, и… Ты меня понял, верблюд?

Кузьма сказал глухо:

— Я к тебе сюда не напрашивался, ублюдок. И выкачивать из себя кровь не дам, даже не думай.

Мавлюдов издал короткий злобный рык и ухмыльнулся:

— А ты предпочитаешь быть расстрелянным, не так ли? Если ты не одумаешься, то я могу поспособствовать тебе в этом.

— Нет, у тебя в отношении меня другие планы. Ты сам мне уже не раз говорил об этом, — хмыкнул Кузьма.

— Сегодня у меня очень трудный день и нет желания с тобой препираться, — вздохнул Азат.

— Тогда почему ты здесь, «товарищ Рахимов»? — усмехнулся Кузьма. — Не боишься, что я наброшусь на тебя и размажу по стенам камеры?

У Мавлюдова побагровело лицо, а на висках вздулись вены.

— Я пришёл, чтобы посмотреть на тебя и принять решение, — сказал он злобно. — Сейчас передо мной стоит выбор — оставить тебя в живых или уничтожить.

Кузьма, выслушав его, улыбнулся. Какое-то необузданное веселье вдруг захлестнуло его.

— Что, прищемили тебе хвост твои покровители?! — воскликнул он. — Может быть, твоё лечение не слишком-то исцеляет их?

— Мои пациенты мною довольны! — прокричал раздражённо Азат. — Я десятки поставил на ноги, а скоро их будут сотни!

— Как знать, как знать, — Кузьма перестал смеяться и, глядя на Мавлюдова, тяжело задышал. — На моей крови и на крови таких, как я, ты свою карьеру не построишь!

— А вот это не твоё дело! — воскликнул раздраженный Азат. — Это у тебя уже нет будущего, а у меня…

— И у тебя оно, видать, незавидное, — возразил Кузьма запальчиво. — Я по твоей вытянутой морде вижу, что дела твои не так блестящи, как тебе хотелось бы!

Мавлюдов уставился на него, пожал плечами и взглянул на часы.

— Мне пора идти, — сказал он, вздыхая. — А тебя мне жаль, господин судебный пристав. Я так и не решил, как поступить с тобой, но…

— Так чего же ты тянешь, вот прямо сейчас и решай? — остановил его насмешкой Кузьма. — А мне совершенно наплевать, каковым оно будет!

— Что-о-о… — Мавлюдов с багровым лицом уставился на Малова.

— Я сказал, что мне всё равно, как ты решишь расправиться со мной, — сказал Кузьма. Его голос как пламенем опалил Азата. — Тебе долго везло в этой жизни, «товарищ Рахимов», но-о-о… всё когда-нибудь заканчивается.

Мавлюдов вздрогнул. В нём пробудился панический страх перед Маловым, который преследовал его всегда, и он не мог с ним справиться.

— Ты что, пытаешься запугать меня?

— Нисколько.

— Ложь! Я не верю тебе!

— Это твоё дело. Хотя… ты всегда боялся меня.

Лицо Азата снова покраснело, на лбу и на шее вздулись жилы и, чтобы не упасть, он опёрся плечом на дверной косяк.

— Ты ошибаешься, я не… — выдавил он из себя, — я не боялся, а ненавидел тебя!

— Это ты расскажешь кому-нибудь другому, кто раньше не знал тебя. А вот я…

Азата окончательно покинуло самообладание, и он закричал:

— Я всегда ненавидел тебя! Ты всегда становился у меня поперёк дороги! Ты считал меня преступником, а я никогда не был таковым! Я поступал так, как считал нужным. И не желаю, чтобы именно ты попрекал меня этим! Сейчас ты в моей власти! Ты… ты…

Задыхаясь от бешенства, с потемневшим, налитым кровью лицом, Мавлюдов выбежал из камеры, а стоявший в коридоре санитар тут же захлопнул дверь.

— Иди, беги, проваливай, трусливый ублюдок! — закричал, глядя на дверь, Кузьма. — Ты настолько боишься меня, что…

Мавлюдов больше не показался в камере, и Малов, не закончив фразы, замолчал. Он сидел на кровати, положив на колени руки, с лицом, лишённым всякого выражения. Кипя от негодования, он смотрел на дверь. От его обострённого волнением слуха не ускользнул ни один оттенок из высказываемых Мавлюдовым фраз. Кузьма злорадствовал, переживая победу над давним врагом.

Пока он сидел, вся его жизнь вдруг промелькнула в его памяти: скромное начало в должности судебного пристава в Верхнеудинске, метание в годы Гражданской войны, длительные старания быть неузнанным в послевоенные годы, тяжёлый труд на заводе, в который он вкладывал всю душу… И для чего, раз он оказался в руках жалкого негодяя? Он, сжимая кулаки, вскочил с кровати и, полный негодования, снова приблизился к окошечку и ухватился руками за решётку.

Скрипя зубами, он видел перед собой злобное сморщенное личико Мавлюдова, который в то время служил клерком в городском суде Верхнеудинска. Во время революции этот ничтожный человечишка переметнулся к большевикам и раз и навсегда осел в их лагере. Хитрый, изворотливый мерзавец многого достиг с тех пор.

«Почему я не прибил этого слизняка раньше? — с озлоблением думал Кузьма, сжимая руками крепкие прутья. — Я видел его в роли преступника, я знал его в роли «революционера», я наблюдал этого мерзавца и в других ролях. И он всегда выходил сухим из воды, хотя многие его товарищи давно уже кормят червей в могилах на кладбищах или давят вшей в спецлагерях ГУЛАГа…»

— И почему я не придушил его сегодня? — задал сам себе вопрос шёпотом Кузьма. — Достаточно было одного рывка, достаточно было…

Дверь неожиданно распахнулась, и в камеру вошли четыре здоровенных санитара. Не говоря ни слова, они набросились на Кузьму и повалили на пол. Один из них с каменным лицом вонзил ему в руку иглу шприца…

11

Дон Антонио де Беррио поднял руку и, не сводя глаз с Быстрицкого, сказал:

— Я, пожалуй, соглашусь с вашим предложением, полковник. Меня заинтересовала коммерческая сторона вашего плана, а всё остальное — дерьмо собачье. Война, провокации против СССР — всё дерьмо!

Он отломил от жареной куриной тушки крылышко и обмакнул его в соус.

— У меня в наличии шесть барж, — продолжил он, — но я готов закупить пшеницу только на три. Остальные три мы загрузим за ваш счёт, господа непримиримые контрреволюционеры!

— Мы уже обсудили этот вопрос в прошлый раз и дали согласие, — вежливо напомнил Корней Бадалов.

— И то верно, — кивнул дон Антонио, беря графинчик и наливая в рюмку водку. — Так вы, как я понял, пытаетесь взять реванш с помощью Германии, или…

— Это вас не должно касаться, — поморщился Быстрицкий.

— Как это не должно? — округлил глаза дон Антонио. — Если вы хотите вовлечь меня в игру, то условие моё таково — играем открытыми картами!

Гости переглянулись.

— Что, вам это не нравится, господа? — выпив и закурив папиросу, ухмыльнулся дон Антонио. — Ничего не поделаешь… Я всегда перестаю нравиться тем, кто пытается водить меня за нос. Поэтому я процветаю, — объяснил он гостям. — Раньше я считал себя романтиком, а теперь… А теперь я поумнел, господа, и всё мне осточертело. Было время, когда я согласился бы с вашим предложением, не вникая в его суть, а теперь… — он покачал головой. — А теперь я не такой доверчивый, как в молодые годы и… Я хочу знать всё, что стоит за вашим предложением, господа. И если вас особо не напрягает моё требование, то я готов выслушать вас!

Он снова налил водки и залпом выпил.

— Порядок таков, — заговорил после короткой паузы Быстрицкий. — Мы загружаем все ваши баржи, и этот груз они перевезут в Германию. В этом случае мы платим за аренду ваших судов. После выгрузки в Германии баржи снова загрузят и отправят в Финляндию. И в этом случаем мы тоже платим за аренду судов. Ну а из Финляндии баржи отправятся прямиком в Ленинград за зерном! Вот тогда три из них загружаются за ваш счёт, а три других за наш. Вас это устраивает?

— Вполне, — пожал плечами дон Антонио. — Только хотелось бы знать, что за груз пойдёт в Германию, господин полковник? Вы, видимо, собираетесь хорошо на этом заработать?

Гости переглянулись в очередной раз.

— В Германию мы перевезём нефтепродукты, — сказал Бадалов. — Нефть, бензин и прочее, прочее…

— Что ж, с этим можно согласиться, — улыбнулся дон Антонио. — Только если груз ваш не контрабандный, и…

— На весь груз вы получите документы, — перебил его нетерпеливо Быстрицкий. — Если вы успели заметить, господин де Беррио, мы люди серьёзные и не любим проворачивать всякие сомнительные делишки!

— Резонно, — кивнул дон Антонио. — Тогда я прикажу своим людям подготовить договор. Когда мы этим займёмся, господин полковник?

— Давайте хоть сейчас, — опешил от неожиданности Быстрицкий. — Впрочем, договор нами уже заготовлен. Мы его готовы подписать хоть сейчас.

Дон Антонио сделал вид, будто смутился.

— Но-о-о… Я не готов подписать его прямо сейчас, — сказал он. — До того, как я поставлю в документе свою подпись, мне предстоит его изучить и уладить кое-какие проблемы…

— И что, много их у вас? — округлил глаза Быстрицкий.

— Не так, чтобы очень, но есть.

— Тогда скажите нам, насколько они серьёзны? — вставил вопрос Бадалов.

— Так, пустяк, — уклонился от ответа дон Антонио. — Просто потребуется некоторое время, чтобы их уладить.

Гости снова переглянулись.

— Выкладывайте свои проблемы все начистоту, — потребовал, хмуря лоб, Быстрицкий. — Вы сами предложили нам играть открытыми картами, не так ли? Так вот, мы свой ход сделали, теперь ваша очередь.

— Хорошо, пожалуйста, — пожал плечами дон Антонио. — Во-первых, мне необходимо собрать все свои шесть барж в порту. Они, как вам должно быть известно, не ржавеют на стоянках в доках, а честно трудятся, принося мне, своему хозяину, кое-какой доход.

— И сколько вам понадобится времени, чтобы собрать посудины в одном месте? — поинтересовался угрюмо Быстрицкий.

— Минимум месяц, господа, — ответил дон Антонио.

— Хорошо, срок нас устраивает, — вздохнул с облегчением Быстрицкий.

— Но это ещё не всё, — продолжил дон Антонио. — За это время я должен посетить Ленинград!

— Чтобы заключить договор на закупку зерна? — полюбопытствовал Бадалов.

— Да, и для этого тоже, — кивнул утвердительно дон Антонио, закуривая очередную папиросу. — Обычно договора от моего имени заключают мои доверенные лица, но на этот раз случай особый.

— И для него вам понадобилась помощь наших людей? — подался вперёд Быстрицкий.

— Именно для этого, — нехотя согласился дон Антонио. — Только не уговаривайте меня выкладывать подробности, господа. Это сугубо моё личное дело, и оно никаким боком не касается нашей сделки.

— Итак, на всё про всё вам понадобится месяц, господин де Беррио? — поинтересовался Быстрицкий.

— Да, я собираюсь всё урегулировать за этот срок, — вздохнул дон Антонио.

— Надеюсь, накладок не случится?

— И я на то надеюсь, но пути Господни неисповедимы и нам не дано знать, что может случиться с нами уже через час, не так ли? А вы должны сказать своим людям в России, чтобы берегли меня как бесценную вазу из сокровищницы китайских императоров, так ведь? Случись что со мной в Ленинграде, то сделка не состоится никогда, и это факт, господа махинаторы…

* * *

— Ну, выкладывай, чего накопал? — спросил у Воронцова дон Антонио, когда тот вошёл в кабинет.

— Да ничего особенного, — удручённо ответил Матвей, усаживаясь в удобное кресло. — Господа аферисты — а в этом я твёрдо убеждён — затевают игру на вполне законных основаниях. Фирма, которая будет загружать нефтепродукты в наши танкеры, вполне солидная и уважаемая. Не скажи вам господа «реваншисты», что они готовятся нанести удар по экономике СССР, то тогда…

— Это всё туфта, — покачал с сомнением головой дон Антонио. — С мощным государством, каковым является СССР, каким-то отщепенцам-эмигрантам тягаться бессмысленно. А вот Германия, на которую они возлагают большие надежды, способна на многое. Хоть я и ненавижу большевиков, но… Ещё больше я ненавижу врагов России!

— Но предложенная вам сделка вполне миролюбива? — вскинул брови Матвей. — Вам нужно лишь перевезти нефтепродукты в Германию, которая в настоящее время не находится в состоянии войны с Советским Союзом.

— Пока не находится, — уточнил дон Антонио задумчиво. — А между тем Европу лихорадит. В Германии и Италии правят бал фашисты, и Финляндия как пороховая бочка. О-о-ох, кто бы знал, как мне всё это не нравится!

— Однако приструнить, наказать или ещё как-то их одёрнуть мы с вами не в состоянии, — пожал плечами Матвей. — Мы можем только со стороны наблюдать за разворачивающимися событиями, и… Потом уже делать выводы, так ведь?

— Да-а-а, сам чёрт не разберёт, чего они задумали, — вздохнул дон Антонио, закуривая папиросу. — Пока я обнадёжил их, пообещав подписать контракт через месяц. А дальше будет видно.

— И чему вы решили посвятить этот месяц? — спросил недоумённо Матвей. — Эти господа за это время могут подыскать другого партнёра, и вы упустите значительную выгоду.

— Ничего подобного, — ухмыльнулся дон Антонио. — Эти господа сделали ставку на меня и от своего не отступят. Они собираются использовать меня в какой-то тухлой афере, потом свалить опять же на меня все последствия этой аферы перед мировым сообществом, а самим уйти в тень, умыв руки.

— Если вы в этом уверены, так скажите, что делать мне? — поинтересовался Матвей. — Честное слово, я пока ещё не понимаю ничего, и…

— Ты собирай в порт все наши баржи и готовь их к серьёзной работе, — сказал дон Антонио, с задумчивым видом разминая очередную папиросу. — А сегодня займись тем, что организуй мою поездку в СССР!

— Вы всё-таки решили ехать? — удивился Матвей.

— Да, решил и поеду, — вздохнул дон Антонио. — Не пытайся меня отговаривать, я не изменю своего решения.

— А я, собственно, и не собираюсь пытаться, — усмехнулся Матвей. — Я хочу поехать с вами на забытую Родину. Мало ли чего, а может быть, случится такое, что вам там не на кого будет опереться?

— Нет, ты останешься здесь за меня, — категорически отказался дон Антонио. — Больше мне не на кого положиться.

— Прямо-таки и не на кого? — усомнился Матвей. — Да у вас целая армия под ружьём. Хоть завтра в поход!

— Нет, это всё не то, — вздохнул дон Антонио. — На меня работает много людей, очень много, согласен… Но положиться могу только на тебя одного, соотечественник ты мой ненаглядный! Вот и вверяю тебе всё, что имею, на то время, пока буду в отъезде.

— Хорошо, я вас понял, дон Антонио, — скупо улыбнулся Воронцов. — Но-о-о… Вы ещё хотели поговорить со мной о чём-то?

— Обо всём необговоренном посудачим перед отъездом, — ответил де Беррио. — А теперь ступай и действуй так, как уже обговорили. Только смотри не наломай дров, я на тебя надеюсь и уповаю на твою сообразительность!

* * *

Выйдя из ресторана, Матвей Воронцов прогулялся по пляжу до спасательной лодочной станции и вошёл в домик. Выпроводив лодочника на улицу, он снял трубку с телефонного аппарата и набрал номер.

— Да-да, я вас слушаю, — послышался в наушнике мужской голос.

— Это я, Воронцов, — сказал Матвей. — Вот звоню, как было приказано.

— Да-да, я слушаю вас, господин Воронцов, — заговорил мужчина вкрадчивым голосом. — Надеюсь, у вас есть для меня хорошие новости.

— Мне есть, что сказать вам, но я предпочитаю обсудить это не по телефону, господин Быстрицкий, — глянув на дверь, тихо проговорил в трубку Матвей.

— Хорошо, я вас понимаю, встретимся на прежнем месте, — прозвучал в трубке ответ. — В полночь вас устроит?

— Вполне, я не боюсь темноты, — усмехнулся Воронцов. — К тому же… — он сделал паузу и закончил: — Всё, до встречи, господин Быстрицкий! Я буду на месте ровно в полночь.

* * *

Часы на городском соборе пробили полночь и тут же колокола заиграли церковные мелодии, которые внесли некоторую бодрость в плохое настроение Матвея Воронцова. В это время к скамейке, на которой он сидел, подошли двое.

— Ты один? — поинтересовался один из них, крутя головой из стороны в сторону.

Воронцов, казалось, был нисколько не удивлён их появлением.

— Как видите, господа, я вполне способен обходиться без телохранителей, — сказал он.

— Прекрасно, тогда предлагаю пройтись…

Воронцов пожал плечами и встал со скамейки.

Прогуливаясь по набережной, они говорили о России без большевиков, о том, какую будут строить новую жизнь, и о многом другом, только не о деле, собравшем их воедино. А затем Воронцову было предложено зайти в прибрежный кабачок, и… Он был вынужден согласиться.

Войдя в полупустое небольшое помещение, они уселись за столик в самом тёмном углу. Подскочил официант. Получив заказ, он тут же исчез и пару минут спустя появился с бутылкой шампанского и тремя фужерами.

— А вот и вино! — сказал мужчина, который предложил ему пройтись, и его глаза даже заблестели в темноте от предвкушаемого удовольствия.

Однако Воронцов поморщился, глядя на заполненные шампанским фужеры:

— Вообще-то я не пью ночами, даже в хорошей компании, — сказал он. — Дон Антонио поддержал бы вас, господин Быстрицкий, но только не я.

— Есть вещи, за которые нельзя не выпить, — взяв в руки фужер, сказал тот. — Предлагаю тост за славное прошлое и великое будущее нашей матушки-России!

— За такой тост просто невозможно не выпить, — вздохнул Воронцов. — Хотя я предпочитаю воздерживаться от употребления спиртных напитков. Стыдно признаться, господа, но даже самая малая доза туманит мои мозги, и я становлюсь буйным и неуправляемым.

— Фужер благородного напитка вам не повредит, — настаивал Быстрицкий. — В нашем роду…

— Я хочу знать, сколько мне ещё предстоит находиться подле этого зажравшегося упыря, господа? — не дав ему договорить, обратился к собеседникам Воронцов. — Я не могу больше работать у этого так называемого «дона Антонио». Один только его вид доводит меня до кипения, и я готов…

— Нет-нет-нет, исключено! — отрезал Быстрицкий. — Тебе поручено важное задание «служить» господину де Беррио до тех пор, пока это нам необходимо! А сейчас лучше выпей шампанского и остуди свои чувства.

— Что ж, пусть будет по-вашему…

Они чокнулись и дружно выпили.

— Вчера по телефону разговаривал с Англией, — мечтательно заговорил Быстрицкий и внимательно посмотрел на Воронцова. — Наш центр одобряет все наши действия относительно де Беррио. А тебе по-прежнему можно доверять, так ведь?

Мысли Матвея сразу же приняли другой оборот.

— Ну конечно, господа! — воскликнул он. — Я всецело предан нашему делу душой и телом!

— Тогда выпьем ещё по одной, — подзывая официанта, сказал второй мужчина, пришедший с Быстрицким. — Мы, казаки Бадаловы, бывало…

— А давайте лучше поговорим о деле, — поморщился Воронцов. — Мы, кажется, именно для этого встретились сейчас.

— А кто спорит, для этого, — кивнул Быстрицкий. — Наша цель тебе известна, уважаемый Матвей Захарович, и ты обязан сделать всё, чтобы она была достигнута.

— Я сделаю всё, что было мне поручено, господа, — заверил Воронцов. — Только хотелось бы знать подробнее о наших планах. Перевозка нефтепродуктов в Германию, как я понял, первая часть задуманной акции, а как будет выглядеть вторая?

Быстрицкий и Бадалов переглянулись.

— Дело в том, что мы и сами всего не знаем, — развёл с виноватым видом руками Быстрицкий. — Нас и тебя уполномочили добиться от де Беррио того, чего мы добиваемся. И именно это сейчас мы собираемся обсудить в деталях и с мельчайшими подробностями. Надо проникнуться важностью дела, и… Ставка сделана! Дон Антонио де Беррио не должен вывернуться и ускользнуть от нас…

12

Санитар помог ему встать с кушетки, перевёл в палату, помог раздеться и лечь в постель. Он чувствовал себя дряхлым старцем, со дня на день ожидавшим прихода смерти.

Укрывшись одеялом, он закрыл глаза и уснул. Во сне он вздрагивал, вздыхал и стонал, как от мучительной боли. Появившаяся в палате медсестра сделала ему укол.

Он посмотрел на свои руки, они тряслись. Ноги тоже тряслись, и он ничего не мог с этим поделать. Его потревожил звук подъехавшей машины и гудок клаксона за окном. У входа стояла легковая машина, из которой выходили люди.

Он покачнулся на ватных ногах и едва не рухнул на пол, но устоял, схватившись за подоконник. Голова загудела как наковальня, когда по ней ударяют молотом. И в этот момент в палату кто-то вошёл. Он медленно обернулся.

— Вижу тебя на ногах, и это радует, Кузьма Прохорович! — сказал вошедший. — Вот решил навестить тебя и поговорить… Ты понимаешь меня?

Услышав голос, он вздрогнул.

— По-о-о-шёл вон!

— Значит, понимаешь, — ухмыльнулся вошедший. — Ты уже неделю в дурильнике и… Хочу сказать, что выглядишь неплохо, хотя… Может быть, ты всё-таки сознаёшь, что нездоров?

— Я здоров, — сердито возразил Кузьма. — То дерьмо, которым меня накачивают, угнетает моё сознание, но не волю.

— Да, ты держишься молодцом, но это ненадолго, — сказал «гость». — Уже скоро из тебя сделают растение, и… Ты больше не сможешь доставлять нам проблем своим упорством.

— А как же чистая кровь? — огрызнулся Кузьма. — Ты ведь говорил, «товарищ Рахимов», что кровь для переливания должна быть чистой, а если её смешивают со всяким дерьмом…

— А! Ты всё ещё узнаёшь меня! — ухмыльнулся Азат. — Ну, раз так, то я просвещу тебя. Действие этих препаратов, которые ты называешь дерьмом, имеют необратимый характер. Ты понимаешь, что значит «необратимый», а? Это значит, что даже тогда, когда они полностью уйдут из твоей крови, тот эффект, который они произведут, останется. Ясно? И ты будешь растением с идеально чистой кровью.

Малов некоторое время стоял с закрытыми глазами и, чтобы не упасть, цеплялся за подоконник. Что ещё говорил Мавлюдов, он не слышал. Азат в конце концов замолчал и, пожимая плечами, вышел из палаты.

Как только за ним закрылась дверь, Кузьма вздохнул с облегчением. Ему уже до тошноты надоел «товарищ Рахимов» со своим тщеславием, самолюбованием, жёстким непоколебимым эгоизмом. Кузьме казалось, что всё происходящее с ним — кошмарный сон. Ну не может же быть такая чудовищная несправедливость! Он вспоминал детство, Мадину, свою несчастную любовь к этой безвременно ушедшей из жизни девушке.

Было уже поздно, когда в палату вошёл санитар.

— Вставай и на выход, — сказал он громоподобным голосом. — Поживёшь в другом месте, здесь будут делать ремонт.

Не протестуя и не возражая, Кузьма следовал за ним до тех пор, пока тот не остановился перед какой-то дверью.

Кузьма осмотрелся. Мрак, царящий в палате, не позволял ему хорошо разглядеть новое «место жительства».

На кровати у левой стены кто-то шевельнулся. «Понятно, эта лежанка занята, — подумал Кузьма. — Значит, моё место напротив…»

Он присел на краешек кровати и задумался. Голова работала хорошо, и это его радовало.

То, что он в психушке, Кузьма понял сразу, когда проснулся не в камере, а в больничной палате. Бороться с очередной непредсказуемой блажью Мавлюдова он не мог, и ему оставалось только смириться и терпеть…

— Кузьма, — позвал его с соседней кровати тихий женский голос, и он подскочил, опешив от неожиданности. — Кузьма, подойди, я умираю, любимый… Подойди, я хочу проститься с тобой…

— Нет, не может быть! — замотал он головой, пытаясь избавиться от наваждения. — Алсу, ты это или я грежу?

— Да, это я, муж мой любимый, — ответила она. — Я уже думала, что больше никогда тебя не увижу, но ты здесь и… Я говорю с тобой…

Кузьма понял, что никакого «ремонта» в его палате не планировалось. Просто Азат хотел, чтобы два его новых «пациента» оказались в одном помещении. Но зачем?

* * *

Ночь Азат Мавлюдов провёл в психбольнице. Он допоздна засиделся за беседой с главврачом и не хотел трястись в машине, возвращаясь домой.

Азат устал от ожидания проверки своей лаборатории, но… За минувшую неделю никто и носа не показал. Закрыв глаза, он вспомнил о Кузьме Малове, и лицо его приняло озабоченное выражение. «Как он плохо выглядит, — подумал Азат. — Хотя по-прежнему в своём уме. А Нестор Павлович уверял, что за неделю слепит из него полного идиота…»

Он вздохнул, почувствовав разочарование, и упрекал себя, что связался с Маловым. Азат изо всех сил старался унизить и раздавить этого верзилу, которого ненавидел. Но ничего, скоро он заберёт его обратно в лабораторию, посадит в камеру и добьётся своего!

Воспрянув духом, Мавлюдов принялся обдумывать варианты мести давнему врагу. Голова его усиленно работала, и план с всё большей чёткостью вырисовывался перед ним.

Азат судорожно вздохнул и взглянул на часы. Всё в нём ходило ходуном. Вошёл главврач.

— О-о-о? Вы ещё в постели, Азат Гумарович? Пора… пора вставать, милый мой.

Лёгкая дрожь пробежала по телу Азата. Хмуро глянув на собеседника, он сказал:

— Вы мне вчера так и не удосужились сказать, Нестор Павлович, почему пациент, которого я временно доверил вам для проведения определённой работы, всё ещё в адекватном состоянии?

Главврач смущённо промолчал и присел на стул.

— И это, несмотря на ваше заверение, что сделаете все, как надо? — продолжил Азат, стиснув зубы.

Нестор Павлович достал из кармана халата носовой платочек и обтёр им раскрасневшееся лицо. По своему характеру он был человеком напористым и упрямым, которого смутить было нелегко, однако в присутствии Мавлюдова всегда терялся и выглядел глупо.

— Я ничего не могу поделать, — сказал он спустя пару минут. — У этого великана железный организм. Наши препараты на него практически не действуют!

Нервы Азата не выдержали, он вышел из себя.

— Чего ты тут мне впариваешь, хоть сам понимаешь?! — закричал он, вскакивая с кровати. — Я согласен, что у него железный организм, согласен, что он может справиться с любыми болезнями, но только телесными! А его мозг… Его мозг, как мозг любого существа, не может противостоять психотропным препаратам!

Вне себя от охватившего его гнева, Азат подскочил к главврачу, замахнулся, но не ударил — не хватило духу.

— Бездарность, ремесленник, тупица! — выкрикнул он, задыхаясь. — Ты забыл, чем обязан мне? Чего прячешь глаза, я тебя спрашиваю? Я вытащил тебя из вечных заместителей, а ты… Ты не можешь сделать для меня то, что любой лекаришка сотворить в состоянии.

В сердцах он схватил главврача за руку и вытолкал в коридор.

— Ещё неделю тебе срок! — крикнул он ему вдогонку. — Иначе… — он с треском захлопнул дверь.

В комнате наступила тишина. Азат уселся на кровать, всё ещё тяжело дыша и бормоча под нос проклятия в адрес Крыгина.

Некоторое время он сидел неподвижно, пытаясь сосредоточиться, затем встал, оделся, но умываться не стал. Он всё ещё ощущал в себе злость, усталость и физическую слабость. Тело казалось невесомым и…

«О Всевышний, я превращаюсь в развалину, — подумал он, увидев своё отражение в большом зеркале на стене. — У глаз морщины, облысел… И зачем я растрачиваю свою жизнь на всё это? Я превращаюсь в старика, а цель, которую перед собой поставил, всё ещё недостижима. Кто-то наслаждается жизнью, пользуется всеми её благами, а я… Я торчу в этой дремучей стране, пытаюсь достичь чего-то, лечу стареющих выродков, а что взамен? Чего достиг я за эти годы?»

Азат провёл рукой по лбу, словно отгоняя мрачные мысли, но они не спешили покидать его. «Да-а-а, я не только постарел, но и сделался не в меру нервным, — подумал он. — Меня возмущает рутинная жизнь в изменившейся до неузнаваемости стране, пустая трата времени, бесцельная работа во имя чего-то? Вот тебе и «светлая жизнь», которую выстроили большевики. Во всём — ложь, стремление пустить пыль в глаза «загнивающему» враждебному Западу…»

Занятый своими мыслями, Азат сидел на кровати, когда раздался стук в дверь и вошла медсестра.

— Вас спрашивает какая-то женщина, — сообщила она.

Азат, дёрнувшись, очнулся от задумчивости.

— Женщина? — переспросил он. — Но-о-о… Я никого не жду.

Медсестра пожала плечами.

— Так что ей сказать, чтобы уходила?

— Н-нет, пусть заходит, — сказал Азат, и сердце его болезненно сжалось. «Кто же это может быть? — подумал он. — Кто может искать со мной встречи в больнице для умалишённых?»

Дверь открылась, и в комнату вошла…

— Это я, товарищ Рахим, узнаёшь? — спросила женщина увидев, как вытянулось лицо Мавлюдова. — Не застала тебя ни дома, ни в лаборатории, вот и решила приехать сюда.

— Я р-рад вас видеть, — выдавил из себя Азат, натягивая на лицо радушную улыбку. — Гм-м-м… Прошу меня простить, но что-то не припомню, чтобы мы с вами были знакомы.

— Тогда давайте знакомиться, — хмыкнула гостья. — Меня зовут Маргарита. В городе Верхнеудинске я больше известна под другим «именем». Меня там называют товарищ Шмель!

Услышав это, Азат побледнел и попятился.

Женщина была в строгом чёрном костюме. Красивое лицо, властный взгляд пробудили в памяти Азата давно минувшие дни: он вдруг вспомнил её молодой, но очень опасной особой, и те далёкие времена…

— Присаживайся, товарищ Шмель, — сказало он. — А ты изменилась! Прости, но я сразу и не узнал тебя, хотя… Ты всё такая же красавица, как и прежде.

Маргарита прошла к столу, села на стул и положила на колени сумочку.

13

Тишину в палате нарушали лишь рыдания Алсу.

Прислонившись спиной к стене, Кузьма держал на коленях её голову. Они оба знали, что это последняя встреча в их жизни, но не говорили об этом, не утешали друг друга, не обнадёживали, инстинктивно ощущая, что сейчас любые слова ободрения были бы обманом…

— Алсу! — тихо позвал Кузьма, проведя ладонью по голове жены. — То, что ты мне рассказала, ужасно. Этот подонок мстит мне понятно за что, но почему он тебя не оставляет в покое?

— Он мстит и мне, — хрипло прошептала Алсу. — Он мстит нам обоим. Но-о-о… теперь это уже не имеет значения.

— Наверное, да, — вынужден был согласиться Кузьма. — Нам даже бежать отсюда нет смысла, да и некуда. Я «враг народа», а ты моя жена… — он с нежностью погладил горячий лоб супруги. — Официально нас уже нет в этом мире, так не раз говорил мне Азат.

— Как мы счастливо жили, Кузьма, вспомни, — прошептала Алсу. — Бродили по городу… А я полюбила Ленинград, Кузьма… Как хорошо, что меня похоронят не где-нибудь в тайге, а в этом прекрасном городе, — последние слова она произнесла с трудом и едва слышно, но Кузьма услышал её.

Он промолчал. Он ничего не мог сказать жене, так как и сам не знал, что может с ним случиться в ближайшие минуты. Лёгким покашливанием прочистив горло, он спросил:

— Алсу, дорогая, почему ты говоришь таким тоном, будто умирать собралась? Ты вот что, старайся не думать о плохом! Больше думай о хорошем и надейся на чудо… Кто знает, может, оно…

— Кузьма, я уже не надеюсь на чудо, — тихо сказала она. — Я умираю, Кузьма… Альбина оставила мне немного яда, и я…

— Ты что, приняла его? — всполошился Кузьма.

Алсу промолчала, и он немного успокоился.

— Ты нашла яд, — сказал Кузьма спустя минуту, — так выброси его. Самоубийство — это грех… Бог подарил тебе жизнь, и ты должна бороться за неё до последнего!

Он замолчал, ожидая услышать жену, но она безмолвствовала. Кузьма решил, что Алсу дремлет, и продолжал говорить тихо, нежно, прикрыв глаза и вспоминая лучшее, что было в их совместной жизни. Он говорил, говорил и говорил, поглаживая Алсу по голове, не зная, что она уже едва дышит.

Вдруг Кузьма почувствовал, что произошло нечто непоправимое. Приподняв голову жены, он встал с кровати и склонился над ней. Лицо Алсу было пепельно-серым, дыхание едва уловимым, глаза закрыты.

Сердце Кузьмы защемило от горя. Он понял, что супруга не только нашла, но и приняла яд, и что Азат знает всё. Потому и произошло это переселение в палату к Алсу, чтобы Кузьма видел, как жена умирает! Азат хотел, чтобы его враг видел и страдал! Ведь увидеть своими глазами будет в тысячу раз больнее, чем выслушать рассказ, пусть даже самый издевательский!

Кузьма встал у кровати на колени.

— Алсу, любимая, что же ты наделала, — прошептал он со стоном. — Хотя, видимо, и я скоро отправлюсь за тобой следом…

Алсу приоткрыла глаза.

— Прости, если бы ты пришёл чуточку раньше, — прошептала она. — Если бы пришёл ты пораньше, то я, может быть…

Слёзы выступили на глазах Кузьмы.

— Нам всё одно не спастись, милый мой, — прошептала умирающая. — Уж лучше так, чем терпеть издевательства негодяя…

Кузьма всхлипнул. К горлу подкатил ком горечи, и он не мог говорить. В порыве неутолимого горя он склонился над женой и поцеловал её.

— Ну, вот и всё, — всхлипнула она слабо. — Всё горит и голова туманится… Прощай, Кузьма, я всегда любила и люблю только одного тебя. Я…

И тут по её телу пробежала дрожь, она дёрнулась и затихла. Кузьма в отчаянии замотал головой, слёзы заструились по его заросшим щетиной щекам. И вдруг лицо его исказилось, стало похожим на страшную злую маску. Взгляд блуждал, как у безумного и… Кузьма грузно осел на пол, лишившись сознания.

* * *

— Когда ты приехала в Ленинград, Маргарита? — поинтересовался Азат, с опаской покосившись на гостью.

— Я уже сутки в этом прекрасном городе, — ответила та спокойно.

Она улыбнулась и сразу же стала ещё красивее. Серьёзное выражение, делавшее строгим её лицо, исчезло.

— Не знаю, как ты, но я рада тебя видеть, товарищ Рахимов, — продолжила гостья. — Признаюсь честно, я с интересом следила за твоими успехами в области медицины, а ты, конечно, забыл о моём существовании.

— Нет, — солгал Азат. — Мне известно, например, что ты… Ты, наверное, продолжаешь служить государству в правоохранительных органах?

— В НКВД, — добавила Маргарита с ухмылкой.

— Но это замечательно, товарищ Шмель, — заискивающе заулыбался Азат. — Да ты…

— Всё, хватит, — отрезала гостья с неожиданной силой. — Я люблю свою работу и только ею и живу.

«О Всевышний, — подумал со страхом Азат. — Да она теперь ещё страшнее, чем прежде!»

Маргарита скривила презрительно губы, глядя на него.

— Ты не ждал меня, а я вот перед тобой красуюсь, — сказала она спокойно. — Если ты считаешь, что я заглянула к тебе проездом, то полный глупец.

— Нет, я так не считаю, — замотал головой Азат. — Только в толк никак не возьму, какое такое неотложное дело привело тебя ко мне?

— Всему своё время, — хмыкнула Маргарита. — Скажу откровенно, я не частый гость в Ленинграде и у меня здесь нет знакомых и тем более друзей.

Азат во все глаза смотрел на гостью и никак не мог поверить, что перед ним та самая фанатично-пламенная революционерка из Верхнеудинска, которая, не моргнув глазом, могла застрелить кого угодно. И зачем он только понадобился ей спустя много лет?!

— Может быть, ты объяснишь свой визит ко мне? — сказал он. — Я не верю, что ты в Ленинграде проездом и легко нашла меня в этом отвратительном месте?

— Да, ты не глупец, — еле заметно улыбнулась гостья. — Конечно, я здесь в командировке и не стала бы искать тебя по пустякам. Меня привело к тебе очень важное дело, по крайней мере для меня. Для начала скажи, как мне, после стольких лет, вести себя с тобой, как пишут в газетах, видным учёным и «надеждой советской науки»?

— Со мной не сложно поладить, — бесстрастным тоном сказал Азат. — Я не подвержен слабости считать себя гением. А ещё я не одержим собственной личностью и не сгораю от желания быть у всех на виду. Я далёк от тех, кто считает себя гением и ведет себя согласно присвоенному статусу.

— Понятно… Из этого следует, что мы можем поговорить доверительно и откровенно?

— Конечно, я весь во внимании, — сказал Азат. — Если ты заболела чем-то серьёзным и хочешь вылечиться…

— Нет, к счастью, я вполне здорова. И дело моё к тебе не пестрит загадками.

— Вот как? И что это за дело? — напрягся Азат, чувствуя, как рубаха на спине промокает от пота.

— Мне нужен Малов Кузьма, — глядя ему в глаза, ответила Маргарита.

— Малов?! Кузьма?! — Азат едва удержался на стуле. — А чего это вдруг ты о нём вспомнила?

— Я любила его всю жизнь, люблю и сейчас, — призналась Маргарита. — А когда узнала, что он… Короче, ты отдай его мне, и мы расстанемся хорошими товарищами, какими были в прежние годы.

— О Всевышний, да ты с ума сошла! — округлил глаза Азат. — С чего ты взяла, что он у меня? Да я его уже двадцать лет не видел.

— Твоя ложь меня забавляет, — усмехнулась гостья. — А я ничего другого и не ожидала услышать от тебя.

— Ты мне не веришь? — насторожился Азат.

— Я тебе сказала, где я служу, а дальше домысливай сам, товарищ Рахимов!

— Послушай, не говори загадками, — запротестовал Азат. — Я не тот, кого ты можешь запугать или унизить! У меня столько…

— Защитников? — расхохоталась Маргарита. — Да они тут же открестятся от тебя, как только узнают, что ты «тайный троцкист и враг народа»!

— Ты… ты… — Мавлюдов нервно облизнул пересохшие губы. — Ты собираешься меня обвинить в том, к чему я совсем не причастен?

— А почему бы и нет? — пожала плечами гостья. — Ты же обвинил Кузьму в том, чего он не совершал. Это ты подвёл его под расстрельную статью, а потом…

— Ты… ты хоть сама понимаешь, чего говоришь? — пролепетал перепуганный насмерть Азат. — Да я…

— Я знаю, что говорю, — сдвинула к переносице брови Маргарита. — Как бы ты ни лгал, как бы ни выкручивался, но тебе не удастся обмануть меня!

Сидя перед гостьей, Мавлюдов почувствовал, как затряслись поджилки. Он был недалёк от паники, но…

— Да, — сказал он. — Ты пытаешься воздействовать на меня теми штучками, которыми вы пользуетесь у себя «в застенках». Мне известно, что, попав в НКВД, человек готов признаться в чём угодно, чтобы избежать… — он осёкся и замолчал, поняв, что говорит лишнее.

— Ты хотел сказать «пыток»? — ухмыльнулась Маргарита.

— Нет-нет! — замахал руками Азат. — Ничего подобного я не имел в виду!

— Знаешь что, давай-ка прекращай испытывать моё терпение, «товарищ Рахим», — вдруг потребовала гостья. — Отдай мне Малова, и ты избежишь все неприятности, которые я для тебя подготовила, даже не соприкоснувшись с ними. Не захочешь по-хорошему, то…

— Хорошо, Кузьма у меня, — глубоко вздохнув и резко выдохнув, сознался Азат. — Но-о-о… Для чего он тебе?

— А вот это не твоё дело, — поморщилась Маргарита.

— И всё же как ты прознала про него и… про меня тоже? — вкрадчиво поинтересовался Азат. — Он же…

— Я знаю всё, — сказала гостья, взглянув в бегающие глаза Мавлюдова. — Мне известно, как ты нашёл некого Антона Мартынова, признал в нём Кузьму Малова и объявил его «врагом народа»! Его арестовали, провели формальное следствие, но до суда дело не дошло, а обвиняемый Малов будто в воздухе растворился. К нам в Управление пришёл запрос на Малова из Ленинграда, и… Мне продолжать или ты сам домыслишь всё мною недосказанное?

— Да, мне всё понятно, — кивнул удручённо головой Азат. — Этот запрос…

— Остальное про «исчезновение» Малова мне уже досказал здесь некто товарищ Гарин. Тебе хоть о чём-то говорит эта фамилия?

— Много о чём, — снова кивнул Азат. — Только почему он с тобой был так откровенен?

— Об этом спросишь у него самого, — вздохнула Маргарита, вставая. — А сейчас веди меня к Малову. Живо!

— Но-о-о…

— Я же просила не злить меня, «товарищ Рахим»! Мои руки так и чешутся от желания оторвать тебе голову…

14

Когда Малов пришёл в себя, тела Алсу в палате уже не было. Мужчина в белом халате открыл дверь и невольно содрогнулся, увидев пациента.

— Я искренне жалею вас, — сказал он. — Однако помочь ничем не могу, поймите меня…

Кузьма лежал на кровати. Сделанная ему инъекция ещё продолжала действовать: он не чувствовал боли, но не мог ни сидеть, ни стоять.

— Где моя жена, доктор? — хриплым, срывающимся голосом произнёс он. — Куда вы её дели?

— Тело перенесли в морг, — вздохнул врач. — Через пару часов сделаем вскрытие, чтобы установить причину смерти.

— Нет, не надо вскрытия, — слабо запротестовал Кузьма. — Она умерла от отравления ядом.

— Увы, но мы обязаны сделать вскрытие, — пожал плечами врач. — Выяснив причину смерти, мы должны составить акт и медицинское заключение.

— А где сейчас этот, как его, «товарищ Рахимов»? — спросил Кузьма, морщась от отвращения.

— Азат Гумарович? — переспросил доктор удивлённо. — А зачем он вам?

— Я хочу убить его, — сказал Кузьма, с трудом приподнимая огромные руки. — Я хочу задушить его… Я хочу… — он замолчал, так как из груди вырвались рыдания, а из глаз хлынули слёзы.

— Увы, но здесь, в данном лечебном заведении, вам это сделать не позволят, — глядя на него с сочувствием, сказал доктор.

— А мне не надо ничьего позволения, — всхлипнул Кузьма, вытирая слёзы. — Я решил раздавить эту гадину и сделаю это! Из-за него ушла из жизни моя жена, из-за него…

— Знаете что, а давайте я устрою вам побег, — неожиданно предложил доктор. — Я укажу вам путь, как выбраться отсюда и подходящее для этого время.

Кузьма поднял на него глаза. Он был удивлён, несмотря на своё горе.

— Нет, я не хочу бежать, пока не убью этого мерзавца, — сказал он. — А потом хоть куда, хоть под расстрел, хоть в лагеря…

— Нет, это не выход, не сегодня так завтра вас заберут отсюда обратно в лабораторию, а оттуда вам не выбраться никогда.

Кузьма в замешательстве молчал.

— Почему вы хотите мне помочь? — спросил он после длительной паузы.

— Мой брат, когда-то давно, тоже был судебным приставом, — сказал доктор, хмурясь. — А потом он погиб во время Гражданской…

Как только он замолчал, в палату заглянула встревоженная медсестра.

— Нестор Павлович, сейчас сюда придёт Азат Гумарович с какой-то женщиной.

— С женщиной?! — удивился доктор. — С какой ещё женщиной?

— Не знаю, — торопливо ответила медсестра, оглянувшись в коридор. — Но, мне показалось, Азат Гумарович её побаивается…

— Что ж, тогда я пойду, — заторопился доктор, вставая. — Я ещё загляну, не переживайте, — сказал он, глянув на Кузьму. — Мне хочется рассказать, почему я поместил вас в палату к жене. Об этом никто не знает.

Когда он вышел, Малов зарыдал, уткнувшись лицом в подушку…

* * *

Маргарита переступила порог палаты и остановилась.

Малов свесил с кровати ноги и скользнул по ней равнодушным взглядом.

— Тебе плохо? — спросила Маргарита дрогнувшим голосом. — Ты нуждаешься в помощи?

— Нет, мне хорошо, — вздохнул Кузьма, пожимая плечами. — Заботятся обо мне прилично, и жалоб не имею.

— Как тебя зовут? — спросила вдруг Маргарита взволнованно. — Почему ты здесь, а не…

— Меня зовут Антон Мартынов, — сказал Кузьма, не узнавая гостью. — А вон тот уродец, который за тобой прячется, уверяет, что меня уже нет на свете белом. Из этого следует, что я никто.

Тягостное молчание окутало палату. Маргарита продолжала стоять на месте, боясь подойти к Малову, а в её глазах потух огонь. Вдруг она обернулась и, посмотрев на Мавлюдова, сказала:

— Азат, мне надо поговорить с пациентом. Погуляй несколько минут в коридоре.

— Что-о-о?! — У Мавлюдова вытянулось лицо.

— Мне надо поговорить с Кузьмой! — повторила она строже. — Милости прошу за дверь, товарищ Рахимов!

Азат дёрнулся и испуганно кивнул. Когда он прикрыл за собою дверь, Маргарита обратилась к сидевшему с безучастным видом Малову.

— Значит, ты — Антон Мартынов? — она пожирала взглядом его бледное лицо, грустные глаза, крепкую фигуру в больничной пижаме. Кузьма и не подозревал, что женщина, которая стоит в палате, целых двадцать лет думала о нём.

— А ты узнаешь меня? — спросила она с замирающим сердцем.

— Шалава какая-то, — пожимая плечами, ответил Кузьма равнодушно.

Маргарита густо покраснела от прозвучавшего оскорбления, но не позволила себе разозлиться.

— Почему ты так решил?

— А с этим ублюдком порядочные люди не ходят, — ответил он коротко.

— Тогда… — Маргарита приблизилась к его кровати и взяла Кузьму за руку. — Кузьма, я Маргарита, вспомни? — робко попросила она, вся напрягшись.

— И что с того? — пожал он плечами. — Если это ты, «товарищ Шмель», то очень сильно изменилась и мало напоминаешь ту женщину, которую я знал когда-то…

Лицо Маргариты потемнело. Волнение обессилело её, мешало здраво мыслить и что-то говорить.

— Чего ты приехала? — с трудом спросил наконец Кузьма. — Чего вы все собираетесь вокруг меня, гады ползучие? Шла бы ты отсюда, «товарищ Шмель», мне и без тебя тошно.

— Не гони меня, — сказала спокойно Маргарита. — Зло срывай тоже на ком-нибудь другом. Не я тебя сюда упрятала и… В общем-то, я приехала за тобой.

— Я так и понял, — проворчал Кузьма угрюмо. — А ты куда собираешься меня определить? В какую смрадную клоаку засунуть?

— Я приехала, чтобы освободить тебя, — усмехнулась Маргарита. — Я хочу увезти тебя отсюда.

— Так я тебе и поверил, — зло огрызнулся Кузьма. — Этот чёртов «товарищ Рахимов» собирался сделать меня донором. А что замыслила ты, «товарищ Шмель»?

— Не бойся, не ужалю, — поджала обиженно губки Маргарита.

— Ты «не ужалишь»? Сомневаюсь, — хмыкнул Кузьма. — Я не забыл, как ты, двадцать лет назад, с наслаждением отравляла мне жизнь.

— Я? — Маргарита опустила голову. — Я была фанатично предана революции и ставила свой долг перед ней превыше всего! Извини, если это отравляло тебе жизнь, но тут уж ничего не поделаешь.

— А что сейчас? Поостыла твоя буйная головушка? — хмыкнул Кузьма. — Чего ради ты вспомнила меня?

— Неправда, все эти годы я думала о тебе, — вздохнула Маргарита. — Сколько раз пыталась, но так и не смогла выбросить тебя из своего сердца.

— Ложь… Впрочем, ты всегда мне лгала, — усомнился Кузьма. — Тебе не привыкать делать это…

— Может быть, ты и прав, — пожала плечами Маргарита. — Я бы, наверное, смогла бы заставить себя забыть тебя, но не могла это сделать по семейным обстоятельствам.

— Вот как? — изумился Кузьма. — И что это за обстоятельства?

— Мне не давал забыть тебя наш сын Дмитрий, — вздохнула Маргарита. — Он как две капли воды похож на тебя. Весь в тебя уродился…

Услышав такое, Кузьма лишился дара речи, в голове все спуталось.

— Врёшь!

— Нет, это правда, — усмехнулась Маргарита. — Вот поэтому я не застрелила тебя в тайге, когда ты уходил с Бурматовым в Китай. Не смогла выстрелить в отца своего ребёнка. Диме тогда было уже почти два годика.

— Врёшь! Врёшь! Ты всё врёшь, гадина! — закричал в исступлении Кузьма. — Ты решила поиграть на моих чувствах?

Ничего не говоря, Маргарита расстегнула сумочку и достала несколько фотографий:

— Смотри… Никакие слова не смогут убедить тебя больше!

Дрожащими руками Кузьма взял снимки и… На первом был запечатлён крупный карапуз, лежащий на руках матери. Маргарита, счастливо улыбаясь, прижимала его к груди с такой нежностью, какой может обладать только мать, держа на руках любимого ребёнка.

На других фотографиях Дмитрий был запечатлён в школьной форме. Он уже был сильно похож на Кузьму, и это бросалось в глаза.

Затем фотографии выпускного класса, в военной форме, видимо, Дмитрий пошёл служить в армию. Ну а далее… На последнем снимке Кузьма увидел себя двадцать лет назад, когда он…

— Этого не может быть, — прошептал Кузьма, закрывая глаза. — Я уже смирился, что у меня нет детей, и никогда не будет, а тут…

— Нам пора уходить, — беря из его рук фотографии, бережно опустила их в сумочку Маргарита. — Все вопросы потом, а пока нам нельзя задерживаться.

— Но-о-о… не могу я так вот, — пробормотал Кузьма растерянно. — У меня здесь жена. Она мертва и я…

— Что, Алсу умерла? — неподдельно удивилась Маргарита. — А что с ней?

— Она руки на себя наложила из-за этого мерзавца, — кивнул в сторону двери Кузьма. — Он довёл её до такого состояния, и я…

— Теперь её уже не вернёшь, — заторопилась Маргарита. — Давай решайся, и мы быстро уходим…

* * *

Когда Маргарита бесцеремонно выставила его за дверь, Азат матерно выругался и с видом побитой собаки побрёл в сторону медсестринского поста. Ему захотелось выйти на улицу, подышать свежим воздухом и осмыслить, что же всё-таки происходит.

Но неожиданно план его был нарушен. Проходя мимо поста, он услышал, как зазвонил телефон.

Азат остановился. На звонок должна была бы ответить дежурная медсестра или какой-нибудь санитар на худой конец, но на посту никого не было. А телефон продолжал звонить. Пожав плечами, Азат взял трубку.

— Алло, кто это? — прогремел требовательный голос старшего майора госбезопасности Владимира Гарина. — Немедленно доложите, с кем я разговариваю, чёрт вас подери!

— Э-э-это я, товарищ Рахимов! — доложил Азат. — Я…

— А ты чего там делаешь? — воскликнул раздражённо на другом конце провода Гарин. — Там что, все страшно заняты, что к телефону подойти некому?

— Выходит, что так, товарищ майор, — усмехнулся Азат. — На посту никого нет, и я, проходя мимо…

— Хорошо, может быть, это и к лучшему, — несколько сбавил тон Гарин. — Ты вот что, не поднимая шумихи, постарайся узнать, не появлялась ли в психушке некая особа, называющая себя служащей НКВД, товарищем Шмель?

На Азата словно выплеснули ушат ледяной воды. Он побледнел, вытянулся и едва не выронил трубку.

— Эй, чего ты там, Мавлюдов? — закричал майор. — А ну отвечай на мой вопрос!

— Да, я видел здесь какую-то женщину, — пробормотал Азат оглядываясь. — Может, она именно та, кто вас интересует?

— Давай не будем выяснять, та или не та! Я приказываю тебе задержать её, Мавлюдов! — потребовал Гарин. — Сам лично не пытайся, санитаров побольше возьми!

— Она что, так опасна? — поинтересовался Азат, снова оглянувшись. — Она что, может…

— Да она только пальцем шевельнёт, и от тебя мокрое место останется! — «успокоил» его майор. — Кстати, она очень тобой интересовалась…

— Мной? — сделал вид, что очень удивился Азат.

— Только в обморок не падай, — ухмыльнулся Гарин. — Она очень опасная и дерзкая преступница — троцкистка! Только попробуй её проворонить!

— Постараюсь оправдать ваше доверие! — поспешил заверить Азат. — Только потом, когда её схватим, что делать прикажете?

— Связать, обезвредить и меня дожидаться, — ответил майор. — Я уже за ней выезжаю…

Связь оборвалась, и Азат осторожно положил трубку на рычаг. «Ну и дела! — подумал он. — Эта Шмель опасная преступница?! Да ведь она в Верхнеудинске… да ведь она…»

Он зажмурился, не зная, что делать. Приказ майора был настолько ошеломляющим, что было трудно его осмыслить, но ослушаться Гарина он не мог. «Немудрено и самому угодить за решётку, если упущу эту волчицу, — подумал Азат, направляясь на поиски санитаров. — Сейчас вон как метут энкавэдэшники! Чуток оплошал, и ты враг народа, а с таким клеймом…»

Он прошёлся по коридорам и собрал пятерых скучающих санитаров. Они весело рассмеялись, когда Азат объяснил, что необходимо задержать женщину, опасную преступницу. Недоверчиво переглядываясь и перешучиваясь, санитары последовали за Азатом к палате Малова.

Они выстроились рядком в коридоре, когда Мавлюдов распахнул дверь палаты и замер в проёме.

— Ну-у-у… вы выглядите счастливыми, господа троцкисты! — закричал Азат срывающимся от страха голосом. — Ну, надо же, Кузьма Прохорович, ещё жену не успели закопать, а ты уже в объятиях любовницы!

Он увидел, как вытянулось и побледнело лицо Малова, но Маргарита повела себя иначе — выхватила из сумочки браунинг и направила в его сторону. Азат обомлел. Он не сомневался, что эта фурия нажмёт на курок не задумываясь.

— А ну прочь с дороги, слизняк! — выкрикнула Маргарита. — Попытаешься нам препятствовать — выпущу в тебя всю обойму, ублюдок!

Азат попятился. Его ноги сделались ватными, и он едва держался на них. Отстранив его, санитары ворвались в палату. Один из них, замахнувшись для удара, ринулся на Малова, но Кузьма опередил его — схватил за руку, вывернул кисть и резко ударил кулаком в лицо. Тот рухнул на пол как подкошенный.

Азат, едва живой от страха, забился в угол.

Прозвучал выстрел. Один из санитаров, с окровавленным плечом, с криком выбежал в коридор.

Другой схватил тумбочку и ринулся на Маргариту, а она… Она не мешкая выстрелила ему в ногу. Он, в панике, припадая на раненую конечность, тоже поспешил ретироваться в коридор.

Кузьма тем временем отбивался от двух противников одновременно. С пола поднялся санитар, который первым набросился на него, но тут же был сбит с ног. Недолго думая Кузьма выбросил в окно одного из бедняг, сломав его крупным телом решётку, а второй сам позорно бежал в коридор.

Маргарита метнулась к окну и выглянула наружу.

— Двор гудит, как муравейник, — сказала она и обернулась. — Нам придётся выбираться другим путём.

— А может, он нам подскажет? — распалённый дракой Кузьма сгрёб за шиворот Азата, приподнял и встряхнул его.

— Здесь есть ещё какой-нибудь выход? — спросила Маргарита, приставив к его виску ствол браунинга. — Промолчишь — я выстрелю!

— Н-нет, не стреляй! — пролепетал он трясущимися губами. — Я покажу, где выход, ступайте за мной…

— Иди вперёд, указывай дорогу, — как тисками сдавил ему плечо Кузьма железными пальцами. — Даже не думай бежать, сделаю калекой!

— Калекой он ещё сможет прожить, а вот с пулей в башке едва ли, — вставила свою реплику Маргарита. — Давай пошевеливайся, «товарищ Рахим», не искушай меня на выстрел. Я…

Со двора послышались звуки подъезжающих автомобилей, и беглецы, толкая перед собой Мавлюдова, поспешили в коридор…

15

Дон Антонио вышел из-за стола ровно в полночь и сразу же отправился в спальню, оставив гостей.

Боясь опоздать на поезд, он ворочался с боку на бок, будучи не в состоянии вздремнуть хотя бы час. Вконец измученный приготовлениями к отъезду, которые длились почти неделю, в крайнем нервном возбуждении, выбитый из колеи предстоящим посещением «логова коммунизма», дон Антонио вертелся в постели до рассвета.

Утро выдалось прохладным. Воронцов подъехал ровно в шесть.

— Береги себя, — сказал Матвей, тяжело вздыхая. — Россия теперь не такая, как прежде, а ты там не был целых двадцать лет!

— Не бойся, не пропаду, — усмехнулся дон Антонио, обнимая его. — Не на пустое место еду же, в конце концов. Меня там ждут и встретят, как подобается.

Он улыбнулся и даже подмигнул Воронцову, но на самом деле чувствовал себя не в своей тарелке. Его физическое состояние ухудшилось, как только прогудел паровоз, и поезд тронулся от перрона.

Дона Антонио охватил ужас перед путешествием, которое он предпринимал без должного энтузиазма. Он не спеша переоделся, улёгся в постель и с головой укрылся одеялом, желая только одного — погрузиться в глубокий сон и проспать как можно дольше, лучше до самого Ленинграда.

Заснул он быстро, но спал недолго. Дон Антонио вышел из купе и стал ходить взад-вперёд. Поезд мчался мимо зелёных лесов, ярко цветущих садов. Голубая искрящаяся на солнце вода в реках, чистенький вагон, разговоры пассажиров — всё это успокаивало тоскующую душу. Дон Антонио вдруг испытал непреодолимую потребность с кем-то познакомиться и выпить, чтобы скоротать время, но… Среди выходящих из соседних купе мужчин не видел подходящего для этой роли попутчика. Он заглянул в купе проводников в надежде поговорить, но там оказались женщины, а говорить с ними, тем более выпить, дон Антонио не был расположен.

Итак, целую неделю ему предстояло провести на колёсах среди пассажиров, с которыми не хотелось даже словом обмолвиться. Это было для него настоящей пыткой.

От вынужденного безделья голова стала работать с небывалым напряжением, треща от избытка мыслей. Самая навязчивая из них — о том, что ждёт его в Ленинграде. Чем дальше отъезжал поезд от пункта отбытия, тем больше росла и ширилась тревога.

Подобное состояние он испытывал, когда был вынужден бежать из России. Как и сейчас, вырванный из привычной среды, он панически боялся той незнакомой страны, куда направлялся.

«Ну что заставляет меня ехать в Россию? — думал он. — Никто же не взывал ко мне с просьбой о помощи? А может быть, сойти на первой же станции, и…»

Нет, он не мог поступить иначе, не мог оставить того, за кем ехал, в беде. Итак, решение принято, и не в его правилах менять его обратно. Выйдя очередной раз из купе, дон Антонио чуть не столкнулся с молодым мужчиной, который стоял у окна и курил папиросу.

Незнакомец с улыбкой кивнул, и… Дон Антонио счёл возможным заговорить с ним.

— Я не мешаю вам, месье? — сказал мужчина. — Если да, то я отойду к другому оконцу.

— Вы мне не мешаете, месье, — ответил дон Антонио. — Я тоже вышел для того, чтобы выкурить папиросу.

Обменявшись любезностями и почувствовав расположение друг к другу, они решили продолжить знакомство в купе дона Антонио.

Раскрыв чемодан, дон Антонио выставил на столик две бутылки водки, закуску и… Уже после первой рюмки случайные попутчики почувствовали себя чуть ли не родственниками.

Мужчина оказался французом и возвращался из деловой командировки. Звали его Жаном, и он был клерком одной из промышленных компаний.

— Всякий раз, когда переезжаю Испанию, у меня мороз по коже, — признался, закурив папиросу, Жан. — Милая прекрасная страна превратилась в один сплошной плацдарм. И всему виной негодяй Франко, которому помогают итальянские и немецкие фашисты. Мало того, что он совершил государственный переворот, но и…

Жан вдруг прервал начатую фразу и испуганно посмотрел на дона Антонио:

— С вами всё хорошо, месье?

— Здоров, как бык, не беспокойтесь, — ответил тот.

— А мне кажется, нам пора закругляться. У вас больной вид! Не прилечь ли вам немного поспать?

— Ничуть не бывало! — возразил дон Антонио. — Я не спал всю ночь, но чувствую себя бодро. Дорога длинная, и я ещё высплюсь!

— Позвольте, а вы куда едете, месье? — вдруг поинтересовался Жан. — Мы с вами много выпили, о многом поговорили, а кто куда едет, так и не выяснили.

— А для чего? — усмехнулся дон Антонио. — Мы оба едем далеко, и это очевидно. Наш поезд раньше испанской границы теперь уже не остановится. Но-о-о… Если очень хотите знать, я еду в Ленинград, это такой очень большой и красивый город в России!

— Я не верю вам, месье! — покосился на него недоверчиво Жан. — СССР страна закрытая, и там такой ужасный режим, что может решиться туда ехать только ненормальный!

— А я вот такой и есть, — развёл руками дон Антонио. — Но-о-о… Я всё-таки надеюсь вернуться обратно живым и невредимым.

— Так вы не шутите? — округлил глаза Жан.

— Нисколько, — ответил дон Антонио. — Эта поездка очень важна для моего бизнеса, вот потому я…

* * *

Кузьма и Маргарита сидели за столом и молча обедали.

Кузьма исподтишка наблюдал за Маргаритой и старался вспомнить её молодой, какой она была раньше, и не мог. Почему за минувшие годы он никогда не мог вспомнить её? В отдельности он видел её чувственные губы, выразительные прекрасные глаза, слышал голос, но целого не получалось. Он помнил себя и её в постели, занимающихся любовью… Он помнил её жаркое дыхание, горячие объятия… Он помнил её губы, полуприкрытые глаза… А лица нет! Верхнеудинск… Он помнил лица всех, кого знал хоть немного, а лицо Маргариты всегда расплывалось в непонятное пятно. И вот теперь, когда она рядом, он не узнавал её.

— Чего ты так разглядываешь меня? — спросила вдруг Маргарита, отставляя в сторону пустую тарелку. — Всё ещё сомневаешься, я перед тобой или не я?

Кузьма покраснел, как будто его поймали на чём-то дурном, и опустил голову.

— Я это, не сомневайся! Другая дура на моём месте не поехала бы за тобой.

— Я никогда не думал об этом, — буркнул Кузьма. — Когда-то Маргарита причинила мне столько горя, что я предпочитал не вспоминать о ней никогда.

Они помолчали.

— Прости за то, что было, — сказала Маргарита, вздыхая. — За всё прости!

— Да чего уж теперь, — хмыкнул Кузьма. — Всякое было, да всё прошло. Вот думал я — уеду из Верхнеудинска на новое место, затеряюсь, всё по-другому будет. И люди другие, и жизнь другая… А смысл всё тот же. Прожил я двадцать лет на другом месте, революция, Гражданская война уж позади и вот… То Мавлюдов вдруг откуда-то выполз, а теперь вот и ты объявилась.

— Всё получилось не так, как я хотела, — заговорила Маргарита. — Надо было чуть пораньше уходить.

— Чего уж теперь, — вздохнул Кузьма. — Надо думать, как дальше быть, вот что сейчас важно.

— Для начала мы здесь отсидимся недельки две, пока суматоха уляжется, — сказала Маргарита. — Эту дачу сын заранее снял на два месяца, и здесь нас искать никто не станет.

— Сын? — нахмурился Кузьма. — А он здесь при чём? Зачем ты ввязала в это дело мальчика?

Маргарита покачала головой и улыбнулась.

— Нашему мальчику уже двадцать лет, — сказала она. — И он вполне самостоятельный мужчина. Видел бы ты его, не задавал бы таких вопросов.

Кузьма промолчал. Маргарита всё ещё казалась ему человеком с другого берега — бесконечно чужой. Горькая складка портила её рот. В глазах не было азартного блеска, и она уже не могла обмануть его беспечной болтовнёй.

Маргарита нервничала, понимая, что Кузьма не верит ей, и не знала, как держаться с ним.

В состоянии душевного упадка и напряжения, в котором находился Кузьма, Маргарита казалась ему неинтересной и жалкой — человеком прошлого, но…

— Ты что, всё ещё не веришь мне, что я родила от тебя сына? — раздражённо спросила она. — Да он же вылитый ты! Даже на фотографиях видно.

Кузьма пожал плечами.

— Ты много лгала мне раньше, и ничто не мешает тебе делать это и сейчас, — сказал он. — Если мы встретимся и поговорим с твоим сыном, тогда, быть может…

— Ах, вот как, но тогда послушай, — и Маргарита вдруг рассказала ему о том, что их сын был зачат незадолго до расставания, в начале 1918 года, и что она сначала не хотела рожать — всё, без недомолвок, не щадя себя. Это был щедрый жест с её стороны, но Кузьма воспринял его как попытку очередной раз одурачить его.

— Но послушай, — попытался он возразить, но…

— Что «послушай»? — дерзко перебила его Маргарита. — Ты считаешь, что я пытаюсь навесить на тебя ребёнка, «нажитого» от другого мужчины? А ты не задал себе вопрос — для чего мне всё это? Парню уже двадцать лет, и он вполне может о себе и сам позаботиться. Уже позади вся боль, тревоги, бессонные ночи… Не хочешь — не надо, Дима не твой, а только мой сын! Мой и ничей больше! Я не хочу говорить за него, но… Ему уже и отец больше не нужен! Со дня своего рождения он видел только моё лицо, отзывался только на мой голос, понимал только мои руки! А ты, не видя его, уже морду воротишь! Он ничего не боится, никогда не плакал и не бежал жаловаться, а всегда давал обидчикам сдачу. Я вскормила и вырастила его, а ты…

Поджав от обиды губы, Маргарита смерила Кузьму уничтожающим взглядом, и он понял, что эта женщина совсем не любит его. Но какая она дерзкая и сильная! Да она вполне способна…

— Подожди, не горячись, — сказал он угрюмо, пытаясь скрыть растерянность. — У меня никогда не было детей, и вдруг… Я никак не могу к этому привыкнуть.

Маргарита подтянулась и овладела собой.

— Ладно, давай поговорим о другом, — сказала она. — Нам необходимо обсудить, что теперь делать.

— Действительно, это сейчас важнее всего, — согласился с ней Кузьма. — Пролетят две недели и… Перед нами встанет выбор: либо застрелиться, либо сдаться. Иного выхода я не вижу, а ты?

— Выход есть, — возразила Маргарита. — Прежде чем идти за тобой, я всё хорошо обдумала, взвесила и…

— Ты собираешься мне предложить бежать из страны? — догадался Кузьма. — Да, я с тобой согласился бы на эту авантюру лет двадцать назад. Тогда и границы не охранялись так тщательно, и можно было идти куда угодно, как через проходной двор.

— Нет, мы поступим иначе, — усмехнулась Маргарита. — Мы сделаем так…

16

Проснувшись, дон Антонио не помнил, чтобы ему что-то снилось, но из головы не шла одна навязчивая мысль: либо он вернётся обратно в Португалию, либо сойдёт с ума. Его охватила дрожь, он вскочил с постели, мокрой от пота, и вышел из купе.

Взглянув на часы, дон Антонио покачал головой, так как, судя по времени, поезд приближался к границе с Испанией.

В проходе появился проводник. Звеня колокольчиком, он стучал в двери купе и громко предупреждал:

— Господа, приготовьте для проверки документы, мы подъезжаем к испанской границе!

«Начинается нервомотка», — подумал с сожалением дон Антонио и вернулся в купе.

Как только поезд остановился у перрона, во все вагоны сразу же вошли вооружённые люди. Они рассыпались по составу, и началась проверка.

Дон Антонио встретил бойцов республиканской армии, дымя папиросой за столиком. Ухмыльнувшись, он затолкал окурок в стакан с чаем и, гордо выпрямившись, спросил:

— Чем обязан, господа? Мои документы на столике, можете проверить их…

Вошедшие переглянулись. Увидев визу, один из них округлил глаза и с вытянутым лицом уставился на дона Антонио.

— Господин де Беррио едет в СССР? — спросил он.

— Да, я еду в Советскую Россию, — усмехнулся дон Антонио.

— Позвольте поинтересоваться относительно цели поездки? — широко улыбнулся офицер.

— Деловая командировка, — ответил дон Антонио, чувствуя, что люди в форму относятся к нему скорее благосклонно, чем враждебно.

— О-о-о, у вас партнёрские отношения с СССР?

— Именно так, если вам интересно, господа. У меня с Советской Россией очень тесные партнёрские отношения.

— О-о-о, — офицер положил документы на столик. — Мы тоже большие друзья СССР. Счастливого пути, господин де Беррио! Большой привет Советской стране!

Испанцы вышли из купе и закрыли дверь. Дон Антонио вздохнул облегчённо. «Интересно, как бы повели себя подопечные генерала Франко? — подумал он. — Уж точно не пожелали бы счастливого пути и перевернули бы вверх дном всю дорожную поклажу…»

Минут двадцать спустя раздался паровозный гудок, и поезд продолжил свой путь. Не успел дон Антонио откупорить бутылку коньяка, как дверь открылась и в купе вошёл месье Жан с бутылкой конька.

— Я вижу, у вас всё в порядке, месье, — сказал он, усаживаясь за столик напротив. — Если франкисты где-нибудь не остановят по пути, то утром мы будем в благословенной Франции!

— А если нас они остановят? — нахмурился дон Антонио. — Чего можно ожидать от них, не подскажете?

— И от тех, и от других можно ожидать чего угодно, — честно признался француз, откупоривая бутылку. — Но-о-о… Поезда всё же ходят через объятую войной Испанию, а это значит, что враждующие стороны относятся к железной дороге с уважением и терпением.

— Тогда давай за это выпьем, — вздохнул дон Антонио. — Ей-богу, под хмельком я чувствую себя комфортнее.

— А я сторонник трезвого образа жизни! — усмехнулся месье Жан, заполняя коньяком стаканы. — Однако в поездах я ужасно скучаю, а выпивка бодрит и позволяет коротать время. Ну что, выпьем, месье де Беррио?

— Выпьем, — кивнул дон Антонио, беря стакан. — Желаю всем нам доехать до своих мест без каких-либо потрясений. И ещё… Обратно в Португалию я, наверное, поплыву на корабле! Это займёт больше времени, чем на поезде, но… Я буду чувствовать себя в безопасности и самым счастливым человеком на свете!

* * *

Маргарита проснулась рано утром от плохого предчувствия. Дверь спальни Кузьмы была приоткрыта — это показалось ей подозрительным. В постели его не было, и женщина поспешила в сад. Осмотревшись и никого не увидев, она окриком позвала Кузьму. Он вышел из-за ствола сосны и остановился.

Маргарита хотела что-то сказать, но закашлялась, у неё перехватило дыхание.

— Не поступай больше так, — сказала она. — Я всегда должна знать, где ты находишься.

— Вот как? — с наигранным удивлением поинтересовался Кузьма. — Я что, теперь уже под твоим арестом?

— Нет, я хочу спасти нас от посторонних глаз, — ответила Маргарита.

— Так здесь вокруг всего участка трёхметровый забор!

— В заборе могут быть щели.

— Ты считаешь, что вокруг полно любопытных, которые только и мечтают, чтобы наблюдать за нами в прорехи между досками?

Маргарита закусила губу и сжала кулачки. Она готова была разреветься от досады.

— Зря иронизируешь, Кузьма, — сказала она.

— Считаешь, что на нас объявлена охота?

— Не только считаю, я уверена в этом.

— Это потому, что ты оставила Азата в живых?

— Он здесь ни при чём. Сама не знаю, почему я не смогла выстрелить в это мерзкое животное.

— Да-а-а, на тебя это не похоже, товарищ Шмель. Помню, раньше ты не церемонилась с подобными личностями.

— Это было давно, — ухмыльнулась Маргарита.

— Ты хочешь сказать, что тебя преследуют не только за моё «похищение», но и по другому поводу?

— Да, я «враг народа», как и ты, Кузьма Прохорович! И… В этот список я попала из-за тебя, если знать хочешь.

— Из-за меня? — удивился Кузьма. — Это каким же образом?

Маргарита промолчала, и они прошли в укрытую кустами беседку.

— Ты не ответила на мой вопрос, — сказал Кузьма, усаживаясь на скамейку.

— Не вижу в том надобности, — пожала плечами Маргарита. — Всё, не будем больше говорить об этом.

— Почему же не будем? — нахмурился Кузьма. — Я должен знать, что случилось. Я очень прошу тебя, скажи мне.

Маргарита сложила перед собой на столике руки и закрыла глаза.

— Единственное, Кузьма, что я могу сказать тебе, — это то, что не расположена делиться своими бедами.

— Но ты уже обмолвилась, что эти «беды» из-за меня.

— Извини, сболтнула по глупости, чтобы досадить тебе, понял?

— Лжёшь, по глазам вижу, — усомнился Кузьма.

Маргарита открыла глаза и усмехнулась.

— Думай, что хочешь.

Однако Кузьма не сдавался.

— Если ты попала «в немилость» из-за меня, скажи?! Я хочу знать…

Маргарита раздражённо прервала его:

— Много будешь знать, скоро состаришься. Есть такая дремучая пословица, слышал?

— Слышал, — вздохнул Кузьма.

— Так вот, давай о чём-нибудь другом поговорим, благо есть о чём.

— И… О чём же?

— Обсудим, как дальше жить. Или тебя больше не тревожит эта тема?

— А ты что, не знаешь? — поинтересовался Кузьма с издёвкой.

— Сейчас нет, — призналась Маргарита. — Всё, что я планировала, к сожалению, нам уже не осуществить.

— Постой, но ты была так уверена в своём «плане».

— Была, а теперь нет, — по лицу Маргариты скользнула горькая усмешка. — Есть ещё вариант, но-о-о…

— Наверное, секретный, — с укором продолжил Кузьма. — Мы будем обсуждать этот твой вариант или нет в том смысла?

— Обсудим, но не сейчас, — сказала Маргарита, вставая. — Сначала послушаем молодого человека.

— Какого человека? — удивился Кузьма.

— Потерпи минуту… Сейчас я тебя с ним познакомлю.

* * *

Вошедший во двор мужчина выглядел просто красавцем. Природа не поскупилась и одарила его высоким ростом и богатырским телосложением. Стройный, небрежно одетый, он, казалось, пышет здоровьем и доволен жизнью. Невозмутимый, безукоризненно владеющий собой, со сдержанными движениями и тихим голосом, он напоминал Кузьму в молодости. Малов с трудом проглотил подступивший к горлу ком, глубоко вздохнул и резко выдохнул.

Молодой человек поцеловал в разрумянившуюся щёчку Маргариту, повернулся к Кузьме и, протягивая руку, представился:

— Дмитрий Малов…

Кузьме понадобилась вся его воля, чтобы словом или жестом не выдать душившего его волнения. Как во сне он пожал протянутую руку.

Он чувствовал себя неловко. Мысленно перебирая возможные темы для разговора, он продумывал их и тотчас отвергал за неуместностью. Маргарита в волнении наблюдала за ними со стороны в тайной надежде увидеть на лице Кузьмы мимику радости, но тщетно. Его лицо выражало только муку и растерянность.

— Перед тобой твой отец, Дмитрий, — не выдержав, представила она Кузьму сыну. — Ты всегда в детстве расспрашивал меня о нём, а теперь можешь побеседовать с ним лично.

— Здравствуй, папа, — поприветствовал отца молодой человек дрогнувшим голосом. — Я всегда представлял тебя таким, каким вижу сейчас.

— А я совсем недавно узнал, что ты есть, — ответил Кузьма хриплым голосом. — Твоя мать сообщила, что ты есть, а я… Я ей не поверил.

— Что, ты не веришь ей и сейчас? — улыбнулся Дмитрий.

— Нет, я не верю своим глазам, — пробубнил Кузьма, краснея. — Я рад тебя видеть, сынок… Я… — он не договорил, к горлу подкатил ком горечи, а из глаз выкатились крупные слезинки.

До сегодняшнего дня он не верил в существование сына и, увидев Дмитрия, был обескуражен, не находя в его облике даже малейшего сходства с собой. На фотографиях, которые показывала ему Маргарита, Кузьма находил какие-то общие черты, делавшие похожими его и запечатленного мальчика, но сейчас… Однако жажда отцовства, присущая ему, как любому нормальному мужчине, но загнанная на дно сознания, вдруг вырвалась наружу и заполнила зияющую пустоту его души.

И вдруг его охватило желание жить! Он решительно не хотел теперь умирать и мириться со своим «незавидным» положением. Сжигаемый угрызениями совести, он испытывал острую потребность исповедоваться перед Дмитрием, просить сына простить его неизвестно за что и в чём-то раскаяться. Кузьма сгорал от желания облегчить свою душу полным признанием своей несуществующей вины.

— Ну, чего стоим? — услышал он глухой голос Маргариты. — Идёмте в дом, а там…

С трудом обуздав чувства, покорённый, Кузьма вошёл нетвёрдой походкой вместе с ней и сыном в дом, робея, будто нашкодивший школьник…

17

Иосиф Бигельман заранее заказал столик у окна, выходящего на Неву. Они пили коньяк и наблюдали, как белые пассажирские пароходы снуют вверх-вниз по реке.

— Красивый город! — сказал дон Антонио, закуривая папиросу. — Я был здесь первый раз ещё до революции и второй приехал снова…

— А я здесь уже обжился, — заискивающе улыбаясь, сказал Иосиф. — Уже не замечаю той красоты, которая поразила меня, когда я двадцать лет назад перебрался сюда.

— Скажи мне спасибо, а то торчал бы всю жизнь в Верхнеудинске, — хмыкнул дон Антонио. — Ты очень хорошо выглядишь!

— А как же, мне иначе нельзя, — вздохнул Иосиф. — Я ведь хороший портной и шью костюмы для уважаемых и влиятельных людей!

— Молодец, хорошо устроился, — одобрил дон Антонио, наполняя рюмки коньяком. — Ты прирождённый сыщик, вот только жаль, что евреев раньше в полицию не брали. Да и теперь, наверное, на службу в НКВД не принимают?

— Да, не берут, — кивнул, соглашаясь, Иосиф. — Собственно, мне это сейчас и не надо. Живу себе незаметно и тихо, никуда не ввязываюсь, и никто меня не замечает.

— Хорошо, рассказывай, как Малова проморгал? — понизил голос дон Антонио, хотя в ресторане, кроме них, никого не было. — Я тебе что поручил? Или ты запамятовал?

— Что вы? Что вы? Э-э-э… — забеспокоился Иосиф.

— Зови меня Виталием Андреевичем, — напомнил дон Антонио. — Я, пока добирался из Португалии поездом, назывался так, как меня знают в бизнес-кругах Европы и Америки, — Антонио де Беррио! А здесь, в России, доехав до посольства, я в нём растворился. Зашёл господином де Беррио, а вышел оттуда чёрным ходом уже товарищем Висковым. Приглядись, я похож на русского?

— Вполне, не сомневайтесь, — кивнул Иосиф. — Вы выглядите так, как будто никогда не покидали Россию!

— И у меня такое же мнение, — глубоко вздохнул дон Антонио и обвёл пристальным взглядом столики ресторана. — Вот только… Во всех странах, где мне приходилось бывать, в это время рестораны заполнены до отказа, а здесь…

— В СССР нет безработицы, — улыбнулся Иосиф. — Днём все советские люди работают, а вечерами, у кого позволяют финансовые возможности, посещают рестораны и кафе.

— Понятно, — хмыкнул дон Антонио. — Большевики строят коммунизм! И это даёт ощущение масштаба и оптимизма! Весь их упор на будущее, но… Нельзя губить настоящее. Иногда полезно оглядываться назад!

Они выпили.

— Ну, так что, вернёмся к Малову? — сказал дон Антонио, закуривая очередную папиросу. — Расскажи мне подробнее, как ты потерял его из виду. Мне нужно знать всё, что тебе известно о нём!

— Его арестовали на заводе и увезли, — пожимая плечами, ответил Иосиф. — Больше я его не видел.

— Понятно, не видел, но слышать-то о нём приходилось? — напрягся дон Антонио.

— К счастью, да, — вздохнул Иосиф. — Один мой клиент, очень уважаемый в городе товарищ, на примерке рассказал мне о неком товарище Рахимове и о его «чудесной» лаборатории. И этот «товарищ Рахимов»…

— Постой, помолчи, — остановил его дон Антонио. — Мне, кажется, знакомо это имя.

— Конечно, знакомо, напрягите память! — оживился Иосиф. — Он тоже из Верхнеудинска и звали его…

— Азат Мавлюдов! — хлопнул себя ладонью по лбу дон Антонио. — Тесен мир, ох и тесен! А этот недоумок как здесь оказался?

— Отнюдь, недоумком его теперь не назовёшь, — корректно возразил Иосиф. — Он заслуженный учёный, профессор!

— О ком это ты? — опешил дон Антонио. — Об этом чёртовом балбесе Мавлюдове? Он что, за эти годы так сильно поумнел, или уровень его знаний достаточен для Советской России?

— Он заведует лабораторией и лечит людей, — сказал Иосиф. — И, между прочим, успешно лечит. Мой клиент рассказывал, что очень уважаемые товарищи лечатся у него!

— И? Что тебе рассказал «клиент» об этой тёмной личности? — заинтересовался дон Антонио. — Что-то связанное с исчезновением Кузьмы упоминал?

Бигельман пожал плечами и развёл руки.

— В тот день мой клиент был многословен, — сказал он. — Ему понравился пошитый мною костюм, и он весь сиял, как лампочка, разглядывая себя в зеркале.

— Как он выглядел, меня не интересует, — занервничал дон Антонио. — Я платил тебе большие деньги, чтобы ты «приглядывал» за Маловым, так вот отрабатывай их!

Проглотив упрёк, Иосиф покраснел и продолжил:

— В тот день, когда арестовали Малова, Мавлюдов тоже был на заводе. Что он там делал, выяснить не удалось. Однако клиент рассказал, что «товарищ Рахимов» узнал Кузьму и разоблачил его. Он принимал активное участие во время допросов Малова и во время следствия.

— Так-так-так, — проговорил с задумчивым видом дон Антонио. — Этот чёртов недоумок Азат… К гадалке не ходи, это его рук дело, он всегда боялся и ненавидел Кузьму.

— Всё, больше мне ничего не известно, — вздохнул Бигельман. — Могу сказать только одно, если Малов попал в лапы НКВД, то мы его увидим очень не скоро, если увидим вообще.

— Вот это я и собираюсь выяснить, — наполняя рюмки, сказал дон Антонио.

— Каким же образом? — удивился Иосиф.

— Поинтересуюсь у «товарища Рахимова», — недобро усмехнулся дон Антонио. — Кстати, как мне найти его лабораторию?

* * *

Азат сидел в саду под яблоней недалеко от лаборатории. Он был бледен, в глазах застыл страх. Он никогда в жизни так не боялся за себя и своё будущее, как сейчас.

— Товарищ Рахимов? — услышал он голос, и волна ужаса накрыла Азата с головой, лишив способности рассуждать здраво.

«В гости» пришёл старший майор госбезопасности Владимир Гарин.

Азат вскочил на ноги и, крадучись, стал отступать в глубь парка. Майор шёл следом за ним. Не выдержав напряжения, Азат бросился бежать.

— Эй, Азат Гумарович, где ты?

Азат ускорил бег, хотя и понимал, что никуда с обнесённой высоким забором территории ему не деться. Мавлюдов не спал уже несколько ночей, был измучен, измотан и едва держался на ногах. Увидев кустарник шиповника, Азат не раздумывая, нырнул в него, пытаясь отдышаться. Но…

Через несколько минут послышались тяжёлые шаги преследователя. Гарин остановился перед убежищем Азата.

— Давай вылазь, я знаю, что ты здесь, — сказал майор.

Мавлюдов задрожал всем телом.

— Нет, не вылезу! — истерично выкрикнул он.

Гарин поднял с земли камушек и швырнул его в заросли шиповника.

— Почему ты прячешься от меня, Азат Гумарович? — спросил он. — Ты сейчас напоминаешь мне глупого ребёнка, который убегает от отца с ремнём. Я не собираюсь устраивать тебе порку, слышишь меня?

Около минуты Азат молчал, а потом сказал срывающимся голосом:

— Ты приехал арестовать меня, товарищ майор?

Гарин усмехнулся и уточнил:

— Я приехал к тебе, а не за тобой, понял?

Азат нервно хмыкнул.

— Я пытался их задержать, уже в сотый раз говорю, а они… Они чуть не застрелили меня, ясно вам?

— А ну вылазь! — потребовал майор. — Я тебе уже в сотый раз говорю, что верю тебе.

— Ты меня дважды избил — при первом и последнем допросе! — Азат сглотнул наполнившую рот вязкую слюну. — Я боюсь тебя, уходи!

— Ну, извини, сорвался, бывает… А ну вылазь, кому говорю!

Азат всхлипнул. Слёзы покатились по его щекам.

— Чего медлишь? Я жду. Что подумают твои подчинённые, видя, как профессор прячется в кустах?

Азат судорожно вздохнул.

— Оставь меня в покое, прошу… Ты же знаешь, что я ни в чём не виноват?

— Вылазь, идиот несчастный! — скомандовал майор.

И тут Мавлюдова словно прорвало.

— Я знаю, что ты замыслил упечь меня в лагеря! — завопил он не своим голосом. — Я знаю, что если вы к кому прицепитесь, то хоть караул кричи! Я знаю, что, пока дело дойдет до суда, вы сделаете меня калекой! О Всевышний, пошли мне смерть прямо сейчас! Я не хочу терпеть пытки и унижения! НЕ ХО-ЧУ-У-У!..

Майор был в замешательстве.

— Вылезай, не смеши людей, — сказал он спокойно. — Не сходи с ума, слышишь?

— Нет, не выйду! — упорствовал Азат, рыдая.

— Ты под моей защитой, и я не трону тебя.

— Не лги мне, я тебе не верю!

Гарин присел.

— Послушай меня, не юродствуй! — закричал он.

Азат промычал что-то нечленораздельное, и майор его не понял.

— Да-а-а, я много наслышан о тебе, — сказал он. — Но даже представить не мог, что ты не просто уникальный трус, а самая настоящая вонючая слякоть!

— Я хочу жить, вот и всё! — выпалил из кустов Азат. — Я врач, я профессор, я лечу людей, а вы хотите смешать меня с говном и превратить в слякоть!

Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения майора Гарина.

— Сейчас я зайду в кусты и вытащу тебя за шиворот! — яростно предупредил он. — Оцарапавшись о шипы, я буду разгневан, и тогда держись у меня!

— У меня острый скальпель, если сунешься в кусты, я убью себя! — не менее яростно огрызнулся Азат.

Гарин покачал недоверчиво головой, развернулся и пошагал к зданию лаборатории.

Азат приподнял над кустами голову и с отчаянием огляделся. Угнетающий его панический страх уже прошёл. Он чувствовал ужасающую опустошённость, он был полностью деморализован. То, что происходило с ним, походило на помешательство, на кошмарный сон, и выбраться из него, как из вонючей трясины, не было никакой возможности.

— Выходите из кустов и пойдёмте со мной, Азат Гумарович! — услышал он голос доктора Крыгина. — Я помогу вам, товарищ Рахимов, доверьтесь мне.

Азат поднял на него полный тоски и отчаяния взгляд.

— А ты почему здесь? — спросил он угрюмо.

Нестор Павлович попытался объяснить.

— Я привёз к вам двух пациентов, как вы просили, — сказал он. — А тут…

— Уезжай обратно, я здоров, — буркнул Азат недовольно и тут же вспылил: — Убирайся прочь, я никого не желаю видеть!

Появление доктора Крыгина словно завело его. Мавлюдов выбрался из колючего кустарника, но, увидев возвращающегося майора, снова бросился бежать с расширившимися от ужаса глазами.

— Да постой ты! — прокричал, останавливаясь, Гарин. — Я к тебе товарища привёз на лечение!

Но Азат не слышал его и продолжал бежать в панике к высоченному забору, словно собираясь с ходу перемахнуть через него.

— Что за ребячество, профессор? — прокричал ему вслед майор. — Не смеши людей, посмотри на меня!

Достигнув забора, Азат в растерянности остановился. Он тяжело дышал и был не в состоянии сделать и шагу.

— Пожалуйста, не подходи ко мне! — взмолился он, обернувшись и затравленным взглядом посмотрев на Гарина.

Голос майора пригвоздил его к месту.

— Я повторяю, к тебе на лечение привёз товарища от секретаря обкома Жданова, кретин, — сказал он спокойно. — Ты не можешь отказать такому человеку, так ведь?

— Не могу, — отозвался Азат неуверенно.

— Тогда давай не будем играть в догонялки и смешить публику!

Азат, покорившись своей судьбе, понуро опустив голову, подошёл к Гарину. Майор, глядя на него, едва сдерживал бушующее внутри бешенство.

— Ну и видок у тебя, «герой-подпольщик»! — осклабился он. — Теперь мне ясно, как ты пережил Гражданскую, товарищ Рахимов… Когда другие воевали и кровь проливали, ты из подпола не вылезал…

«Говори и думай, что хочешь, — подумал Азат, разглядывая свои ноги. — Главное, я жив и тебя переживу… А до меня тебе не добраться теперь, руки коротки. Что бы ты ни думал и ни замышлял против меня, моя «биография» крепка и надёжна, как танковая броня!»

18

Рано утром за доном Антонио заехал Иосиф Бигельман.

— Это твоя машина? — посмотрел скептически на старенький «фольксваген» дон Антонио. — И сколько заплатил за неё?

— Нет, машина не моя, — улыбнулся Иосиф. — Я мог бы приобрести и получше, но… На меня сразу же обратили бы внимание компетентные органы. Уж лучше я буду ездить на общественном транспорте и жить спокойно.

— Резонно, — кивнул дон Антонио. — И чья же эта развалюха?

— Её одолжил мой клиент! — забеспокоился Иосиф. — Он работает…

— Мне не интересно, где и кем работает твой клиент, — вздохнул дон Антонио. — Меня заботит другое — не будут ли за нами ездить по пятам сотрудники НКВД? Документы у меня надёжные, но…

— Нет, всё в порядке, — замотал головой Иосиф. — Я уже не раз брал эту машину и…

— Ладно, садись, поехали…

Они долго петляли по городским улицам, а затем выехали на шоссе. По обе стороны лес, а среди деревьев повсюду виднелись крыши дачных домиков.

— Как долго нам ещё ехать? — поинтересовался дон Антонио. — Я думал, что лаборатория находится недалеко от города.

— А мы едем не в лабораторию, а на дачу к «товарищу Рахиму», — заметил Иосиф, не вдаваясь в подробности.

Брови дона Антонио взметнулись вверх.

— А это ещё почему? — спросил он удивлённо.

— Там нечего делать, — ответил Иосиф. — Азата Мавлюдова там нет.

— И где же он? — поинтересовался озадаченный дон Антонио.

— У него от чего-то нервишки зашалили, — пояснил Иосиф. — Так мне мой клиент сказал, который лечится у «товарища Рахимова». Азат уже неделю дома и в лаборатории не появляется.

— А от чего у него «нервишки зашалили», твой клиент не знает?

— Нет, вот только… — Иосиф замялся, но через минуту продолжил: — К нему майор из госбезопасности зачастил. Может, как раз он и треплет нервишки профессору Мавлюдову?

Дон Антонио перестал задавать вопросы, и около получаса они ехали молча.

— Скоро приедем, — сказал Иосиф, сворачивая с шоссе на просёлочную дорогу.

— Что, уже? — усмехнулся попутчик. — А почему «товарищ Рахимов» на даче проживает? У него что, в таком большом городе квартиры нет?

— Была квартира, да сплыла, — улыбнулся Иосиф. — Жена из неё выставила при разводе. Та ещё стерва. Вот он и перебрался на дачу, где и проживает до настоящего времени.

Не успел дон Антонио задать следующий вопрос, как Бигельман нажал на тормоз и остановил машину.

— Вот его дом… Что делать изволите?

Дон Антонио вышел из машины. Перед ним белел большой дом. В окнах темно, а ворота распахнуты настежь.

— Спрячь куда-нибудь машину и возвращайся, — приказал он Иосифу. — Я подожду тебя.

— Я отгоню машину подальше и буду вас там дожидаться, — заартачился тот. — Личность я далеко не героическая и не терплю пикантных ситуаций.

— Но вдруг мне понадобится твоя помощь?

— Дел, связанных с риском, я стараюсь избегать. Извините, Виталий Андреевич… Я вас довёз, но в дом не пойду.

Покачав головой, дон Антонио пошёл один. Стараясь ступать по траве, он шёл по краю бетонной дорожки к дому. Его изумлял отвратительный беспорядок, царящий вокруг. Цветы в газоне высохли, клумбы заросли травой, кусты одичали. Подойдя к двери, дон Антонио не успел даже коснуться ручки, как услышал шаги.

«Наверное, Иосиф передумал и пошёл за мной, — подумал дон Антонио. — Или… О чёрт, совсем позабыл, он же мне говорил в машине, что к Мавлюдову майор госбезопасности зачастил. А если за дачей установлено наблюдение?»

Опустив правую руку в карман пиджака, он нащупал кастет и вставил в отверстия пальцы. Готовясь ко всему, он замер и, напрягая слух, насторожился.

По саду кто-то пробежал, но дон Антонио не заметил, человек это был или зверь. Инстинкт самосохранения заставил его резко обернуться. Из-за угла появился худощавый невысокий мужчина лет пятидесяти в домашнем халате. В дрожащих руках он держал ружьё.

— Азат, опусти ствол, — сказал дон Антонио. — Я пришёл к тебе в гости, а не с дурными намерениями.

Мавлюдов вялым движением опустил ствол в землю.

— Раз пришёл в гости, то заходи. Пить откажешься, прогоню прочь. Уходить не захочешь — застрелю. Милости просим…

Когда они вошли в гостиную, дон Антонио округлил глаза и присвистнул, увидев стол, заставленный пустыми бутылками, между которыми виднелись тарелки с подсохшей и неприглядной закуской.

— Прошу, «уважаемый», — Азат указал стволом на стул. — Налей себе и мне. Сначала мы выпьем просто так, а затем поговорим по интересующему тебя вопросу. Ведь ты зачем-то пришёл ко мне, так ведь?

— Предлагаешь выпить? — пожал плечами дон Антонио. — Что ж, давай выпьем. Я тоже не прочь промочить горло.

Азат, как в тумане, взял со стола бутылку с вином, сделал несколько глотков и протянул её гостю. Дон Антонио покачал головой и потянулся за бутылкой коньяка.

— Так что, ты узнаёшь меня, Азат? — спросил он. — Когда-то давно у нас были отношения, похожие на дружеские, но… Они были короткими.

— Ты что сюда пришёл, пить или воспоминаниям предаваться? — спросил Мавлюдов.

— Сам не знаю, — солгал из осторожности дон Антонио. — Но поговорить по душам у нас вряд ли получится.

— Хочешь — говори, а я помолчу и тебя послушаю, — сказал равнодушно Азат. — Как тебя зовут, мне без разницы, с какой целью пожаловал ко мне «в гости», тоже. Сейчас мне наплевать на всё, и тебе будет трудно заинтересовать меня…

Мавлюдов говорил негромко и односложно, как человек, пребывающий в глубочайшей депрессии, а взгляд его был устремлен в сторону окна.

— А я, пожалуй, попытаюсь заинтересовать тебя, — сказал дон Антонио, многообещающе улыбнувшись. — Если ты всё ещё не узнал, кто я, то «обрадую» тебя. Перед тобой Митрофан Бурматов, помнишь такого, «друг мой»?

Мавлюдов едва не поперхнулся, услышав это. Его лицо помертвело и вытянулось, рука задрожала, и вино из бутылки полилось ему на грудь.

— Бутылку поставь, а то всю на себя выльешь, — посоветовал с ухмылкой дон Антонио. — Вот и всё, конец твоему равнодушию?

На Азата было страшно смотреть. Он стоял, не шевелясь и пытаясь собраться с мыслями. И когда ему это всё-таки удалось, он попятился к углу, в который поставил ружьё. Но дон Антонио оказался проворнее находящегося в шоковом состоянии «товарища Рахимова».

— Ну вот, ты меня узнал! — усмехнулся он и, опередив Мавлюдова, схватил его ружьё. — Да ты не беспокойся так сильно, кулёк с дерьмом… Я не собираюсь сводить с тобой счёты. Мой визит к тебе по другому поводу и… Я уповаю на то, что ты будешь мил и покладист, чистосердечно отвечая на задаваемые вопросы!

— Я п-постараюсь, — проблеял жалобно Азат, присаживаясь в кресло. — Я «рад» тебя видеть, господин Бурматов. Ты п-просто отлично в-выглядишь…

— Не лги мне, пустомеля, я знаю, как выгляжу, — нахмурил сурово брови Митрофан. — Мне не нравится, что ты пытаешься льстить мне. Вот ты не изменился — это точно. Как был лжецом и жополизом двадцать лет назад, вижу, таковым и остался.

— Хорошо, пусть так, — согласился, приходя в себя, Азат. — Но-о-о… Как ты оказался в СССР, тем более у меня дома? Ты же сбежал… Нет, ты эмигрировал за границу.

— Долго рассказывать, — вздохнул Митрофан, поглаживая ладонью гладкий ствол ружья. — Да и не к чему. Давай-ка лучше ты ответь на мой вопрос, только правдиво, как на духу. И я снова исчезну из твоей жизни и, быть может, навсегда.

— Интересно, что же заставило тебя найти меня? — хмыкнул Азат. — Это касается нашего прошлого, или…

— Мой вопрос касается Кузьмы Малова, — не стал ходить вокруг да около Митрофан. — Я узнал, что ты сдал его в НКВД. Я бы очень хотел услышать, как это было.

Мавлюдов запаниковал.

— Откуда у тебя такие сведения? — спросил он, едва владея языком.

— Какая тебе разница, — вздохнул Митрофан, щёлкнув курком. — Могу сказать честно, что не покину твой дом, пока не узнаю всей правды!

— А если мне нечего тебе рассказать?

— Что ж, тогда я буду вынужден застрелить тебя из твоего же ружья, гнида. Отомщу за Кузьму и заодно себя порадую.

— Н-нет, н-не у-убивай м-меня! — взмолился Азат, сползая с кресла и становясь на колени. — Я… я…

— Выкладывай, чего знаешь, подлец! — потребовал Митрофан строже. — Только правдивый рассказ о Кузьме спасёт твою подленькую жизнь. Но если я почувствую ложь в твоих словах, поверь, церемониться с тобой не буду!

Мавлюдов медленно поднялся с колен и тяжело опустился в кресло.

— Спрашивай, — сказал он. — Расскажу всё, если дашь слово, что оставишь меня в живых.

— Не в твоём положении ставить мне условия, «товарищ Рахимов», — возразил Митрофан с едкой усмешкой. — Но я не трону тебя ни словом, ни делом, если скажешь всё, что мне необходимо знать.

— Кузьму я нашёл случайно, — закрыв глаза, начал Азат. — За двадцать лет я забыл о его существовании, а тут… Как-то один высокопоставленный пациент приехал ко мне на процедуры и, пока ему их делали, он трещал без умолку. Еще он торопился попасть на завод, чтобы принять участие в приёме новых членов партии.

— И про Кузьму он тебе тоже рассказал? — усмехнулся недоверчиво Митрофан. — Так, мол, и так, некий товарищ Малов хочет вступить в члены ВКП(б)?

— Нет, он разрешил мне полистать личные дела кандидатов, которые были сложены в его портфеле, — вздохнул, отвечая, Азат. — Вот так и попало мне в руки личное дело кузнеца Антона Мартынова.

— Кого? — не понял Митрофан. — А он-то здесь при чём?

— При том, что в фотографии, обнаруженной мною в личном деле кандидата Мартынова, я узнал физиономию Кузьмы Малова. Да, прошло много времени с нашей последней встречи, но я без труда узнал его.

— Вот как значит, — задумался Митрофан и остановил взгляд на Мавлюдове. — Ну и? Что было дальше?

Азат пожал плечами.

— Да ничего особенного, — сказал он. — Мне очень захотелось увидеть «земляка» Малова и…

— Испортить ему жизнь, понятно, — закончил за него Митрофан. — И ты уговорил пациента взять тебя на собрание, так ведь?

— Нет, я сделал так, что пациент сам попросил меня съездить за него на собрание, — вздохнул Азат и потянулся за запечатанной бутылкой вина. — Я напугал его якобы ухудшимся состоянием здоровья и настоятельно порекомендовал провести день в постели. Вот он и попросил меня слёзно поучаствовать за него на заводском собрании.

— Как это взял и попросил? — Удивился Митрофан. — Его что, в обкоме некем было заменить?

— Конечно, замена бы нашлась, кто бы сомневался, но… — Азат развёл руками. — Мой пациент почему-то предпочёл не сообщать в обком о своём «недомогании». У них там порядок жёсткий, и каждый любым способом держится за своё место.

— И ты это учёл, запугивая клиента, — хмыкнул Митрофан, сделав несколько глотков коньяка.

— Да, — кивнул Азат, откупоривая бутылку. — Я сделал всё, чтобы встретиться с Антоном Мартыновым и лично убедиться, что он — это Кузьма Малов!

— И, чтобы он вдруг не переломал тебе рёбра, вызвал на подмогу НКВД? — с издёвкой поинтересовался Митрофан.

Прежде чем ответить на его вопрос, Мавлюдов поднёс к губам горлышко бутылки и выпил за раз половину её содержимого.

— Да, я позвонил знакомому из НКВД, — сказал он, вытерев рукавом губы.

— Ну и? — подался вперёд Митрофан. — Это ты дал им команду арестовать Малова?

— Да, это сделал я, — не стал отпираться Азат, прикладываясь к бутылке. — Я собирался до смерти запугать «господина судебного пристава», чтобы он… чтобы он…

Закатив глаза, Мавлюдов откинулся на спинку кресла и захрапел. Глядя на него, Митрофан понял, что будить его, пока не проспится, бесполезно. Досадуя на себя за то, что позволил ему напиться, он допил коньяк из своей бутылки. Проведя в задумчивости несколько минут, он решил дождаться утра, чтобы закончить разговор с Азатом и принять решение, как поступить с негодяем после того, как вытянет из него интересующие его сведения.

19

В дверь трижды тихо постучали, затем щёлкнул замок. Появившийся Дмитрий скинул с плеч мокрый от дождя плащ и подошёл к матери.

— Как долго тебя не было, сынок, — сказала Маргарита. — Я как на иголках провела всё это время.

— Я мог бы задержаться и надольше, мама, — ответил Дмитрий. — А теперь, скажу вам, дела наши совсем плохи.

— Ничего, всё уладится, — сказала Маргарита, бледнея. — Главное, мы все живы и в относительной безопасности.

— Вот именно, в «относительной», — с горькой усмешкой согласился сын.

Маргарита натянуто улыбнулась и погрозила ему пальцем.

— Ты не вежлив, Дима, — сказал она. — Ты не хочешь поздороваться с отцом? Я ведь не одна в тревоге дожидалась твоего возвращения.

Кузьма спокойно сидел на диване, молча наблюдая со стороны за встречей матери и сына, но лицо его было задумчивым, — казалось, он над чем-то размышляет.

— Прости, папа, — подошёл к нему Дмитрий и протянул руку. — Никак не привыкну, что ты у меня есть.

С каменным лицом Кузьма поздоровался, и эта отчуждённость насторожила Маргариту.

— Можно узнать, о чём думает Кузьма Прохорович? — спросила она, присаживаясь в кресло у окна.

— Да ради бога, — ответил Кузьма угрюмо. — Я обдумываю то, что будем делать дальше. Не вечно же нам прятаться в этой «собачьей конуре»?

Маргарита побледнела, но решительно тряхнула головой, словно хотела придать мыслям иное направление.

— И что, есть какое-то предложение? — поинтересовалась она.

Кузьма промолчал и пожал плечами.

— Человек, который должен был перевести нас через границу, на встречу не пришёл, — сказал Дмитрий спустя некоторое время. — Это может означать только одно — или он обманул нас, давая обещание, или с ним что-то случилось.

— Мы предвидели, что подобное может произойти, — вздохнула Маргарита. — Пусть уж лучше так, чем нас схватили бы с ним вместе и упрятали за решётку.

— А на границе с Финляндией неспокойно, — продолжил Дмитрий. — Когда я ждал поезд, увидел два воинских эшелона. Тут же я случайно подслушал разговор железнодорожников. Так вот, составы направляются в сторону Выборга, а точнее, к границе.

Среди воцарившегося молчания слышался только дробный стук дождя, хлеставшего по окнам.

— Всю ночь напролёт я вспоминал наше с тобой прошлое, — вдруг заговорил Кузьма, обращаясь к Маргарите. — Сон так и не пришёл ко мне…

— О чём это ты? — спросил Дмитрий, не уловив смысла фразы отца.

— Ты, наверное, вспоминал только плохое, — с печалью в голосе проговорила Маргарита. — А ведь было и хорошее, о чём я люблю вспоминать чаще всего.

— Можно поинтересоваться, о чём это вы? — с недоумением обратился к родителям Дмитрий.

— Отец говорит, что всю ночь вспоминал наше прошлое, — пояснила Маргарита. — Думаю, что тебе сейчас неинтересно сидеть с нами и слушать наши воспоминания…

— Тогда я пойду, посплю, — сказал Дмитрий, вставая. — Я так набегался за день, что валюсь с ног. Да и перекусить чего-нибудь не мешает. Желудок урчит, аж за километр слышно.

Он вышел из комнаты и прикрыл за собою дверь. Маргарита подошла к секретеру и достала коробку. Сняв крышку, она извлекла из неё револьвер и протянула его Кузьме.

— На-ка, возьми, — сказала она. — Может быть, пригодится.

— Что это? — удивился он. — Ты что, снова предлагаешь мне взять в руки оружие?

— Да, предлагаю, — вздохнула Маргарита. — Мы попали в очень серьёзную ситуацию и… Если нас поймают, то не избежать пыток и расстрела.

Кузьма поднял револьвер, прицелился в окно и опустил руку, так и не нажав на курок.

— А теперь убери куда-нибудь, — посоветовала Маргарита.

Кузьма сидел на диване безмолвный и неподвижный, уставившись на револьвер. Он уже всё понял, но не мог произнести ни слова: настолько сильна была над ним власть этой женщины, что он не мог испытывать к ней ни неприязни, ни злости. А тут ещё новости, которые принёс с собой Дмитрий, так озадачили его, что…

— Ты чего так смотришь на наган или видишь впервые? — усмехнулась Маргарита. — Убери его с глаз долой, и пойдём ужинать.

Кузьма засунул револьвер за пояс.

— Хорошая штучка, — сказал он угрюмо. — Если нас найдут и попытаются задержать, я пущу себе пулю в лоб.

— О чём ты болтаешь? — насторожилась Маргарита. — У тебя есть сын, и ты помни об этом!

— Надо было раньше думать о нём, а не втягивать в эту гнусную авантюру, — огрызнулся Кузьма сердито.

— То, что было раньше, тебя не касается, — отрезала Маргарита. — Ты теперь позаботься о нём, вот что сейчас важно.

Кузьма зажмурился и схватился за голову, словно хотел убедиться, что она не лопнула, а ещё на месте. Всё в ней перевернулось и встало вверх ногами.

— У тебя припасён какой-то выход, верно? — спросил он и пытливо глянул на Маргариту.

— Всё может быть, — ответила она с загадочным видом.

— Так да или нет? — настаивал Кузьма.

— Загад не бывает богат, — улыбнулась Маргарита. — Я очень хорошо знаю методы работы НКВД и… Я так же хорошо умею противостоять им, и это правда…

* * *

Было около десяти часов вечера. Начальник УНКВД ЛО, комиссар госбезопасности Леонид Михайлович Заковский сидел за рабочим столом и, скрывая нервозность, внимательно слушал доклад заместителя старшего майора госбезопасности Владимира Гарина.

Гарин с подчёркнутым спокойствием доложил о проделанной работе.

— И что? — раздражённо бросил комиссар. — Я не услышал ничего любопытного.

— Ну-у-у… на мой взгляд, любопытного в моём докладе много, — сказал Гарин, обдумывая каждое слово. — Вот, например, португальский бизнесмен Антонио де Беррио приехал в нашу страну заключать контракт на закупку крупной партии зерна, а сам тихо выскользнул из посольства и с поддельными документами приехал в Ленинград! Разве это не любопытно?

— Он действительно коммерсант, вы проверили? — с угрюмым видом поинтересовался Заковский.

— Что ни на есть, самый настоящий, — вздохнул майор. — Сейчас его представители в Москве занимаются переговорами о закупке, а он инкогнито путешествует по Ленинграду!

— И что, большая партия зерна? — заинтересованно посмотрел на заместителя комиссар.

— Очень большая, — нехотя признался Гарин. — Несколько барж прибудет под загрузку.

— А где сейчас этот господин де Беррио? — спросил Заковский задумчиво. — Надеюсь, у вас хватило ума не арестовать его?

— Пока он на свободе и под присмотром, — ответил майор. — Вот как раз я и собирался просить у вас «добро» на его задержание и арест.

— Вот как? — брови комиссара взметнулись вверх. — И у вас есть что предъявить ему?

— Пока нет, — пожал плечами Гарин. — Но-о-о… Мы применим к нему допрос «с пристрастием» и…

Начальник, разъярённый, вскочил из-за стола и накинулся на майора.

— Ты хоть сам понимаешь, о чём говоришь?! — закричал он. — Ни за что ни про что арестовать богатейшего бизнесмена, прибывшего к нам закупать зерно? Ты что, совсем обалдел, товарищ майор? Ты хоть о последствиях подумал?

— А какие могут быть последствия, Леонид Михайлович? — пробормотал Гарин, краснея. — Враг, он и есть враг… Какому честному человеку взбредёт в голову перемещаться по стране с липовыми документами?

— Хорошо, пусть будет так, — сказал скептически комиссар, понижая голос и возвращаясь на место. — Он приехал из Москвы в Ленинград по поддельным документам. А причина? Вы выяснили, почему он так поступил?

— Пока ещё нет, — покачал головой майор. — Встречался в ресторане с портным евреем Иосифом Бигельманом, который вчера отвёз его на дачу к профессору Мавлюдову. Господин де Беррио и сейчас там.

— Ну и? — подался вперёд Заковский. — Допустим, ворвутся в дом Мавлюдова твои архаровцы, схватят иностранного гражданина, приехавшего в нашу страну с желаемой для нас миссией, и что?

Гарин промолчал и едва заметно пожал плечами.

— Вот именно, ничего, — развёл руками комиссар. — За поддельный паспорт он извинится, а свою поездку объяснит тем, что наслышан о профессоре Мавлюдове и приехал к нему инкогнито поправить здоровье!

— Тогда почему инкогнито? — не сдавался майор. — Можно было приехать и так, официально.

— Это ты так думаешь, а он иначе! — ухмыльнулся Заковский. — Скажет, что, мол, не хотел лишний раз афишировать свои проблемы со здоровьем, чтобы не порадовались конкуренты! Да он может назвать тысячи причин, опровергнуть которые невозможно!

— Но Мавлюдов скажет всё, что я ему…

— Замолчи и не вякай! Что скажет Мавлюдов, я знаю! — комиссар рубанул ребром ладони поверхность стола. — Он скажет то, что подскажешь ему ты! Но тогда нам не избежать крупного скандала! Враги СССР там, за рубежом, не дремлют и, может быть, того и ждут! И тогда прощай продажа крупной партии зерна, здравствуй психологическая блокада нашей страны, и это в такое время! Нас с тобой арестуют и расстреляют, товарищ майор, ещё до того, как «уважаемый» бизнесмен де Беррио сядет в поезд и спокойно уедет обратно в Португалию!

— Так что же делать прикажете? — задумался Гарин. — А если он приехал с какой-то вредительской целью и мы его упустим?

— Нет, мы его не упустим, а потихонечку выдавим из нашего города, — ответил Заковский. — Пусть возвращается в Москву и там что хотят, то с ним и делают!

— Но-о-о… Мы пока ещё не знаем истиной причины его приезда в Ленинград, — робко возразил майор. — А может быть, он шпион и приехал к нам с каким-то заданием?

— Нет, ты и правда спятил, — нахмурился комиссар. — Слушай меня и запоминай, что говорю! Крупный бизнесмен может быть врагом нашей страны, не спорю, но никак не вредителем и шпионом! Для таких дел, связанных с разведкой и шпионажем, за рубежом достаточно сошек и помельче! Да, мы не знаем цели его приезда в Ленинград, соглашусь. Но им могли двигать какие-то личные причины! Может, он наслышан о нашем красивом городе и решил просто прогуляться по нему?

— Не знаю, что и сказать на ваши доводы и аргументы, Леонид Михайлович, — вздохнул Гарин. — Мои люди уже едут на дачу Мавлюдова с приказом об аресте де Беррио.

— С приказом? — побледнел Заковский. — Кто его им отдал?

— Я, кто же ещё, — признался майор. — Отправляя их к Мавлюдову, я был уверен, что вы, Леонид Михайлович, одобрите принятое мною решение.

— Вот телефон, звони и отменяй свой приказ немедленно! — сжал кулаки комиссар. — Чую, наломают дров наши подчинённые, а гореть синим пламенем не им, а нам.

Майор встал.

— Разрешите идти? — сказал он.

— Да, но только после того, как объяснишь мне свой промах с «поимкой» товарища Шмель, — помрачнел Заковский. — Из твоего доклада я понял, что ты упустил её!

— Так получилось, прошляпили, — вернулся на стул Гарин. — Она же много лет прослужила в органах, и её так просто не возьмёшь.

— Нет, такой ответ не принимается, товарищ майор, — покачал головой комиссар. — Вот её с сообщниками я разрешаю найти, арестовать и допросить «с пристрастием». На всё про всё даю неделю. Она очень нужна нашим коллегам из Сибири, а мы друг другу обязаны помогать!

20

Мавлюдова разбудил кот. Грязный, весь в угольной пыли, он вышагивал по одеялу и мурлыкал, помахивая пушистым хвостом. Глядя на него, Азат старался сообразить, действительно ли произошло то, что как кошмар всплывало в памяти, — правда ли то, что Митрофан Бурматов действительно посетил его дом.

Как ужаленный он подскочил с дивана. Бурматов «приветливо» заулыбался.

— А я уже собирался будить тебя, «товарищ Рахимов», — сказал он, опуская докуренную папиросу в переполненную окурками тарелку. — Собирался вылить на тебя ведро холодной воды, если просыпаться не захочешь!

— Я думал, что ты приснился мне, а ты… — Азат тяжело присел на диван и оглядел стол, пытаясь отыскать на нём недопитую бутылку.

— Ты помнишь, о чём мы говорили вчера? — поинтересовался гость, внимательно разглядывая помятое лицо Мавлюдова. — Могу напомнить или мозги вправить, если из башки наша беседа выветрилась.

Азата затрясло и снова охватило ощущение, что всего этого просто не может быть!

— Вчера, прежде чем ты утратил способность соображать и ворочать языком, я задал тебе вопрос: почему ты сдал энкавэдэшникам Кузьму? — напомнил Бурматов. — Я не дам похмелиться, пока ты мне на него не ответишь! Хоть сдохни!

Мавлюдов нервно облизнул пересохшие губы.

— И что я вчера ответил? — морщась от головной боли, поинтересовался он.

— Ты нёс всякую чушь, и я ничего не понял, — солгал Митрофан. — А сейчас я собираюсь выслушать тебя трезвого. И упаси бог, если ты солжёшь хоть полслова!

— Хорошо, — с тоскою разглядывая пустые бутылки на столе, сказал Азат. — Когда я пришёл на завод, со мною было несколько человек. Я узнал Кузьму в Антоне Мартынове, обвинил его во вредительстве, назвал врагом народа, и его забрали в НКВД. Этот ответ тебя устраивает?

— Трудно сказать, что «устраивает», но я тебе верю, — сказал Митрофан озадаченно. — Говори, что потом стало с Кузьмой. Где искать мне его, выкладывай.

— Провели следствие, Малова обвинили во вредительстве и расстреляли бы, наверное, — ответил Азат. — Но я спас его.

— И каким же образом? — удивился Митрофан.

— Я забрал его к себе в лабораторию, — нехотя пояснил Азат.

— В лабораторию? Ты собирался проводить над ним опыты?

— Нет, такими делами я не занимаюсь, — поспешил откреститься Азат. — Я только хотел подержать его немного взаперти да и отпустить на все четыре стороны.

— Что-то мне верится с трудом в твою искренность, — усомнился Митрофан. — Раз ты забрал Кузьму к себе, так где же он? Покажи мне его.

— Показал бы, да нет его, — усмехнулся Азат. — Его забрали у меня и куда-то увели. Насколько мне помнится, я ещё вчера рассказывал тебе об этом.

— Может быть, — нахмурился Митрофан.

— Ещё как может, — поморщился от приступа головной боли Азат. — Я хорошо помню. За ним из Сибири пожаловала его бывшая любовница «товарищ Шмель». Она увела его и чуть меня не застрелила.

Услышав о Маргарите, у Митрофана вытянулось лицо — вчера пьяный Мавлюдов о ней и словом не обмолвился.

— А она как про Кузьму узнала? — спросил он.

— Она мне об этом ничего не сказала, — признался Азат вздыхая. — Явилась как снежный ком на голову, постреляла в санитаров, и… Сам не знаю почему, но в меня она не выстрелила, хотя… Хотя по её безумным глазам я видел, что собиралась.

— Я бы не расстроился, если бы Ритуля вышибла тебе мозги, — позлорадствовал Митрофан. — Тогда поведай мне про Алсу, жену Малова. Надеюсь, её-то я смогу увидеть.

— Её нет, а могилу — можешь, — ответил Азат, ёжась от собственных слов. — Но я не виноват в её смерти. Она сама отравилась.

— Так-так-так, а ну подробней? — насел на него Митрофан. — Всё рассказывай о смерти несчастной Алсу, иначе…

Азат замер от ужаса, увидев кастет, нанизанный на пальцы правой руки Бурматова. В ожидании удара он зажмурился, и в это мгновение послышалось гудение въезжающих во двор машин.

Затем раздались выкрики, топот сапог, и у окон появились одетые в форму мужчины. Дверь распахнулась, в проёме появился молодой офицер в кожаном пальто с пистолетом в руке. Мавлюдов зарыдал и запричитал то ли от страха, то ли от ожидания побоев, но…

Вошедшие разбрелись по дому и приступили к обыску, бесцеремонно заглядывая в шкафы и тумбочки и выбрасывая на пол всё их содержимое. Офицер остановился перед Бурматовым и Мавлюдовым и окинул их суровым взглядом:

— Стойте спокойно и назовитесь, кто есть кто!

— Я хозяин этого дома, — дрожащим голосом пояснил Азат и кивнул на Бурматова. — А вот он преступник! Он явился, чтобы ограбить и убить меня. Прошу вас, товарищи, немедленно его арестуйте.

— А вы, наверное, профессор Мавлюдов? — поинтересовался офицер, глядя на него. — Предъявите, пожалуйста, документы.

Он перевёл взгляд на Бурматова.

— А вы кто будете, «уважаемый»? Почему хозяин дома указывает на вас, как на преступника?

— Я португалец и гость вашей страны! — гордо вскинув голову, заявил Митрофан с акцентом. — А к господину профессору я обратился с просьбой обследовать меня. Я наслышан о нём как о специалисте в области медицины высочайшего мирового уровня!

— Врёт он всё, не верьте ему! — запротестовал Азат, подходя к офицеру и протягивая паспорт. — Он преступник, троцкист. В годы Гражданской войны служил в контрразведке армии атамана Семёнова, а потом сбежал за границу! Теперь вот явился, чтобы свести со мной счёты. Он хотел убить меня, товарищи!

— Вы согласны с тем, в чём обвиняет вас профессор? — просмотрев паспорт Мавлюдова, обратился к Бурматову офицер. — А он обвиняет вас в тяжком преступлении, и…

— С перепою можно заявить что угодно, — усмехнулся Митрофан. — У так называемого «профессора» белая горячка. Он пьёт уже неделю, и вот результат. Я рад, что вовремя распознал эту личность и не доверил ему своё здоровье!

— Это кого, ты меня душевнобольным назвал, мерзавец? — почувствовав себя защищённым, завопил осмелевший Азат. — Товарищи, арестуйте его! Увезите в Управление, а там установите его личность!

— В этом нет необходимости, — заявил Митрофан, протягивая офицеру заграничный паспорт. — Я предприниматель из Португалии и приехал в вашу страну для ведения переговоров о закупке зерна.

Взяв паспорт, офицер перелистал его и в нерешительности замер. Сначала он посмотрел на бледное опухшее с перепоя лицо Мавлюдова, затем перевёл взгляд на спокойное свежее лицо «иностранца».

— Собирайтесь оба, поедем в Управление, — сказал он. — Там разберёмся и…

— Отставить, — прозвучал от двери требовательный голос, и все обернулись посмотреть на его обладателя.

— Лейтенант, верните всем документы, они в порядке, — приказал вошедший. — Профессор пусть остаётся, а господина бизнесмена везите на вокзал.

— Товарищ майор, — обратился к нему Мавлюдов. — Его нельзя отпускать! В Гражданскую он служил в контрразведке у Семёнова! Это опасный троцкист и враг народа Митрофан Бурматов. Он явился, чтобы убить меня. Он…

— Вздор и околесица, — усмехнулся Митрофан. — Ваш «профессор» безмерно пьющий человек и подвержен галлюцинациям. Господа, вы только посмотрите на него!

Тон, каковым говорил Бурматов, был ровный и уверенный, тон человека, привыкшего вести переговоры, в котором не было ни вызова, ни угодливости — в нём звучали властные нотки и намёк на оскорблённое достоинство.

— Успокойтесь, у нас к вам особых претензий нет, господин де Беррио, — заверил его угрюмо майор. — А за то, что вы приехали в Ленинград, не поставив в известность ни своё посольство, ни наше правительство, будете отвечать в Москве людям, на то компетентным!

— Так что, я могу идти? — поинтересовался Митрофан высокомерно.

— Нет, вас отвезут на вокзал, посадят в поезд и сопроводят в Москву, — ответил ему майор. — Извините, но иначе поступить мы не можем. Такие требования прописаны в наших должностных инструкциях, так что не взыщите, господин коммерсант…

* * *

В посольстве в Москве Митрофан вёл себя вызывающе, с послом он разговаривал на повышенных тонах. Хотя тот и считал его действия своенравными и недопустимыми, но… Постепенно Митрофан стал брать верх.

— Что в моих действиях плохого?! — негодующе «вопрошал» он. — В том, что я собирался посмотреть Ленинград? Право же, это вполне естественное желание, не правда ли?

— Да, вполне, — вежливо соглашался посол. — В любой стране мира такое желание — явление вполне нормальное, но только не в СССР. Здесь жизнь другая и правила другие. И в «чужой монастырь соваться со своим уставом» здесь не принято. А ещё здесь с подозрением относятся к визитам иностранцев в жилища советских граждан, тем более с поддельными паспортами.

Снова произошёл «обмен любезностями». Посол сказал, что сожалеет о том, что произошло, но посоветовал господину де Беррио немедленно покинуть СССР.

— Наша страна особенная, — говорил посол, — не похожая на другие. Но, как бы то ни было, её законы надо уважать.

В конце концов они обменялись примирительным рукопожатием. Посол выставил на стол бутылку коньяка и два фужера. Они выпили.

— На чём собирается возвращаться в Португалию господин де Беррио? — между прочим поинтересовался посол, наливая ещё по одной. — Поездом или другим видом транспорта?

— Предпочитаю возвращаться на корабле, — ответил Митрофан. — Не горю желанием снова пересекать в вагоне воюющую Испанию.

— Вот и хорошо, — просиял посол. — Через три дня отчаливает корабль из Одессы в Южную Америку. Мы закажем на его борт билет для вас, господин де Беррио.

— Но-о-о… Я не успел уладить свои дела! — удивился Митрофан. — Мне ещё подписывать договор о…

— Он уже подписан, — улыбнулся посол, беря фужер. — Вашим поверенным и стараться особо не пришлось. Представители Госплана, как только узнали о количестве закупаемого зерна, готовы были плясать от радости!

— Выходит, здесь мне больше делать нечего? — ухмыльнулся Митрофан.

— Абсолютно, — поддержал его посол. — Мы не хотим, чтобы с вами здесь что-то случилось, господин де Беррио.

— А что может здесь со мной случиться? — беря фужер, хмыкнул Митрофан.

— Да всё что угодно, — пожал плечами посол. — И что самое главное, может случиться так, что мы не сможем вас выручить…

* * *

Большой круизный лайнер отошёл от причала.

Пассажиры высыпали на палубу. Они казались чересчур весёлыми, а взгляды были прикованы к порту, словно они собирались запомнить навсегда весёлый город Одессу.

Митрофан стоял в кормовой части судна, наблюдая, как удаляется берег, и страдая от плохого настроения, подмечал всё очень чётко: покачивание судна на волнах, лязг цепей, когда поднимали якорь, громкие удары корабельного колокола и так далее, и так далее, и так далее…

Берег удалялся, Одесса таяла в тумане. Корабль вышел в открытое море. Подул пронизывающий ветер, и пассажиры, вместо того, чтобы возвращаться в каюты, развеселились ещё больше.

— Да-а-а, долго плыть придётся, — услышал Митрофан мужской голос и обернулся.

— Простите, вы пытаетесь заговорить со мной? — спросил он холодно.

— Нет, это я так, вслух рассуждаю, — усмехнулся мужчина. — Кстати, меня зовут Диего Сантос, и я следую в Боливию, если хотите.

Митрофан не представился. Он отвернулся и стал смотреть назад, на Одессу. Солнечный свет, преломляясь в воде, слепил глаза.

— Вы из СССР или ездили туда в качестве туриста? — поинтересовался незнакомец.

— Я ездил в Россию по делам, — нехотя отозвался, не оборачиваясь, Митрофан.

— У вас что, с Советской страной какой-то бизнес?

— Нет, я гоняюсь за призраком. За какой-то тенью, сам не зная ради чего.

— Интересное у вас занятие…

— Интереснее некуда.

— А я навестил СССР с тяжёлой душой, а теперь вот…

— Я тоже не наблюдал в России ничего хорошего.

— Так давайте встретимся в моей каюте и поделимся впечатлениями об СССР? — неожиданно предложил мужчина. — У меня найдётся хороший коньячок и… Копчёная осетринка с чёрной икрой. Как вы ко всему этому отнесётесь?

— Положительно, — ответил Митрофан, которому вдруг захотелось выпить. — Я навещу вас через час или вас устроит более позднее время?

— Через час так через час, — улыбнулся незнакомец. — Номер моей каюты 313! Не правда ли, забавное сочетание цифр?

— Это не имеет значения, — пожал плечами Митрофан. — Для таких, как я, всё, что хоть чем-то намекает на мистику, действует не пугающе, а умиротворённо.

Выбросив за борт окурок сигары, Диего Сантос ушёл, а Митрофан…

«Эх, Кузьма, прости, что не нашёл тебя, — подумал он, глядя на Одессу, исчезающую вдали. — Видит бог, я сделал всё, что мог… Одно радует меня сейчас, что жив ты и не в лагере среди заключённых. Может, так оно и лучше, что не я нашёл тебя, а эта стерва Маргарита. Видать, она всё ещё любит тебя. И где бы ты ни был, Кузьма Прохорович, я желаю тебе счастья и добра! И пусть всюду сопутствует тебе удача, дорогой ты мой господин судебный пристав!»

Часть вторая. «Безнадёга»

1

Историческая справка

12 октября 1939 года ввиду надвигающейся войны с Германией Советское правительство предложило Финляндии отодвинуть общую границу на 20–30 километров от Ленинграда в обмен на вдвое большую, но малоосвоенную территорию в Карелии. Маршал Маннергейм советовал премьер-министру согласиться с предложением СССР и отодвинуть границу, но финское правительство отклонило советское предложение.

Финны не желали отдавать СССР свою единственную защиту от возможной советской агрессии — полосу укреплений на Карельском перешейке, известную как «линия Маннергейма». Из-за отсутствия прогресса на переговорах с середины 1939 года с обеих сторон начались военные приготовления…

30 ноября 1939 года началась Советско-финская «зимняя» война…

* * *

На протяжении всего времени, которое они были вынуждены проживать на нелегальном положении, Маргарита вспыхивала по любому поводу. Она ко всему потеряла интерес и словно ничего не видела и не слышала.

— Отстань, не до тебя мне сейчас, — отвечала она ему, когда он пытался с ней заговорить. — Вот Дима приедет, тогда и обсудим, как нам быть дальше.

— Хорошо, а когда он вернётся? — спросил Кузьма о сыне — тот отсутствовал уже месяц — и сразу же пожалел об этом. В глазах Маргариты он увидел такое страдание, что не смог остаться равнодушным.

Несколько месяцев они «кочевали» с квартиры на квартиру. Маргариту тяготила такая жизнь. Она стала ненавидеть Ленинград, и Кузьма понял, что если так будет и дальше, его ждёт кромешный ад. Положение мог бы облегчить своим присутствием Дмитрий, но его всё не было…

Кузьма смирился с мыслью, что у него есть взрослый сын, и сомнений в отцовстве у него не осталось.

Оставшись наедине с женщиной, любовь к которой в нём так и не проснулась, Кузьма крепился и терпел её общество. Разговаривали они редко и то сразу же прекращали разговор, как только начинали ссориться. Но однажды…

Однажды, как обычно, они коротали время вдвоём. Они не разговаривали, и ни Маргарите, ни Кузьме не хотелось нарушать молчания. Они сидели совсем тихо, только Маргарита нервно теребила носовой платочек пальцами. Было видно, что она нервничала.

— О Господи, почему Дима так долго не возвращается! — вдруг простонала Маргарита. — Защити его от всего плохого, Господи! Или я…

И она зарыдала. Как ни хотела казаться Маргарита крепкой и мужественной, ей, как женщине, всё же была присуща слабость души.

У Кузьмы нервы тоже были натянуты как струны. С каждым днём ему было всё труднее демонстрировать самообладание. Видя, что Маргарита плачет, он вдруг испытал к ней жалость:

— Не проливай слёз и не терзай себя. Скоро вернётся наш Димка и, я очень надеюсь, с хорошими вестями!

— Да, он вернётся и уже скоро! — неожиданно перестав плакать, поддержала его Маргарита. — Только вестей хороших ожидать нечего…

— Вот как? — удивился Кузьма. — А ты откуда знаешь?

— Да чего там, — нервно хмыкнула Маргарита. — Мы уже несколько месяцев чего-то выжидаем и на что-то надеемся, а в итоге? Хорошо хоть до нас пока ещё не добрались мои бывшие коллеги, и это радует меня сейчас больше всего.

— Хоть что-то тебя радует, а меня… А меня гнетёт это вынужденное затянувшееся безделье, — признался, вздыхая, Кузьма. — Нам пора куда-нибудь отсюда уехать. Все эти скитания не кончатся добром…

— Ты прав, — снова согласилась с ним Маргарита. — Только нам не спрятаться в этой стране… В большом городе мы ещё можем как-то затеряться на время, но… Долго так продолжаться не может. Нам надо искать возможность выбираться из страны! Только в этом наше спасение.

— Нет, ты заблуждаешься, надеясь на это, — ухмыльнулся Кузьма. — Наша страна только кажется большой, но… Уйти из неё и войти в неё незамеченным просто невозможно.

— Да, границы СССР «на замке» и охраняются очень тщательно и надёжно, — вздохнула Маргарита. — Но найти лазейки можно всегда.

— О чём это ты? — насторожился Кузьма, уловив в её голосе что-то такое, от чего защемило сердце. — Может, предложишь переплыть Ледовитый или Тихий океаны?

— Нет, я хочу тебе напомнить о той «лазейке», по которой вы с Бурматовым ушли в Монголию, — вкрадчивым голосом сказала Маргарита.

— Что-о-о? — у Кузьмы глаза полезли на лоб. — Нет-нет и не думай! С тех пор прошло целых двадцать лет, и мне не вспомнить тот путь, по которому нас провёл старик бурят!

— А ты постарайся и вспомни! — настоятельно попросила Маргарита. — Ну? Напряги память? Ты закрой глаза и представь, что ждёт нас в этой стране.

Кузьма нахмурился и промолчал.

— Вот именно, ничего хорошего, — продолжила Маргарита. — Мы с тобой ладно, можно считать, отжили своё, а наш мальчик? Здесь Дима обречён, как и ты, жить по чужому паспорту. И как долго это может продлиться? Как считаешь, «заботливый отец»?

— Я не знаю, что и сказать, — пробубнил Кузьма растерянно. — Но я действительно не смогу вспомнить тот путь! Если только проводник… Жив ли он сейчас, по истечении двадцати лет?

— Он мёртв, его убили, — сказала Маргарита, морщась. — Кто и за что, так и осталось невыясненным. Никто серьёзно не занимался расследованием того убийства. Дело было закрыто или «утеряно», пойди сейчас разберись.

— Тогда надеяться больше не на кого, — замотал головой Кузьма. — Даже если я рискну поискать тот путь в тайге, то ни за что поручиться не могу. Всё закончится тем, что мы там и останемся.

— Нет, мы вернёмся в Верхнеудинск и там, в тайге, определимся, стоит ли браться за рискованное дело или… Или для перехода границы поискать другие пути, — закончила за него Маргарита. — У нас нет другого выхода, пойми! А если он появится, то мы непременно им воспользуемся, обещаю.

* * *

Ночью, в постели, Кузьме не спалось. Им овладело полное отчаяние, и мучили сомнения. Чего он хотел? Объяснить этого он был не в силах. Его мозг изнемогал от давления мыслей.

«Она сошла с ума, предлагая мне такое, — думал Кузьма, укрывшись с головой одеялом. — Она что, не боится сама погибнуть в тайге и погубить сына? Да это же полное безумие надеяться на благополучный переход дикой тайги без помощи проводника? Это путь в никуда, в тупик, в могилу… И она что, не способна осмыслить и понять это?»

В последнее время, а особенно после отъезда Дмитрия, Кузьма пребывал в постоянном беспокойстве. Неожиданно оказавшись в обществе Маргариты и сына, он чувствовал себя маленьким, ничтожным человечком, не имеющим здесь ни единого друга. Он пытался избавиться от этого гнетущего настроения, но оно было слишком устойчивым, питаясь настроениями жильцов квартиры.

Наступившим утром Кузьма проснулся в дурном настроении и первым делом подумал о Дмитрии. Шаги Маргариты за дверью вывели его из задумчивости. Он вскочил, оделся и вышел из спальни.

— Доброе утро, — сказал Кузьма. — Ты неважно выглядишь.

— Не нравлюсь, не смотри, — сказала Маргарита вызывающе.

С угрюмо-презрительным выражением лица и готовыми сорваться с языка упрёками она подняла глаза и увидела, что Кузьма наблюдает за ней. Покраснев от досады и пытаясь это скрыть, она отвернулась.

— Чего пялишься, глаза сломаешь, — промолвила она. — Или хочешь сказать, что подумал над моим предложением?

— Подумал, но ничего не решил, — признался Кузьма. — Я считаю, что твоя затея не приведёт ни к чему хорошему.

— А я так не считаю, — возразила Маргарита, кривя губы. — Не только старик бурят знал тропу через тайгу в Монголию… Если хорошо поискать в Улан-Удэ, то мы найдём нужного нам человека.

— Где? — не понял Кузьма.

— В Улан-Удэ, — повторила с усмешкой Маргарита. — В 1934 году город Верхнеудинск переименован в Улан-Удэ, понял?

— Давай дождёмся возвращения Дмитрия, а там решим, — после короткой паузы сказал Кузьма угрюмо.

— Нет, это надо решить до его возвращения, — возразила Маргарита. — Затем я объясню ему, что надо, и он без возражений согласится с нами идти!

— Так что же получается, эта бредовая идея пришла только в твою безумную голову? — удивился Кузьма. — А я считал, что вы вдвоём всё придумали.

Наступило молчание. Несмотря на угрюмый вид Маргариты, Кузьма чувствовал, что она в напряжении и ждёт от него согласия. И под влиянием внезапного побуждения он сказал:

— Что ж, деваться мне некуда… Не век же нам сидеть здесь пришипившись, прячась от людей и внутренних органов!

2

— Давайте знакомиться: начальник УНКВД ЛО комиссар госбезопасности Гоглидзе Сергей Арсеньевич, — глядя исподлобья на вошедшего Мавлюдова, сказал комиссар. — Проходите, присаживайтесь, товарищ Рахимов. Уж не взыщите, но мне очень уж захотелось посмотреть на вас лично и, естественно, познакомиться.

— Но-о-о… Я-а-а… — не решаясь приблизиться к столу начальника госбезопасности, Мавлюдов стоял на одном месте.

— Да чего вы стоите, товарищ Рахимов, проходите и присаживайтесь на любой стул, — с едва заметным акцентом сказал Гоглидзе. — Вы мой гость, а не преступник, и не должны волноваться и тем более бояться стен Управления и моего кабинета!

Мавлюдов нерешительно приблизился к столу, осторожно присел на стул и, заискивающе улыбаясь, доложил:

— Вот, прибыл, как вы велели, товарищ комиссар. А где, э-э-э…

— Вы спрашиваете о моём предшественнике, комиссаре Заковском? — предположил Гоглидзе.

— Нет-нет, я о-о-о… — Мавлюдов покраснел.

— Так-так, это вы конечно же спрашиваете о старшем майоре Иване Жебелеве? — поинтересовался с прищуром комиссар.

— Н-нет, я хотел спросить о товарище Гарине, — кое-как развязал язык Мавлюдов. — О-о-он…

— Жебелев и Гарин — это одно лицо, — пояснил с улыбкой Гоглидзе. — И он в нашем Управлении больше не служит.

— Его уволили? — ужаснулся, меняясь в лице, Мавлюдов. — Или…

— Он пошёл на повышение и теперь начальник Сорокского железнодорожного лагеря НКВД, — развеял его страшные опасения комиссар. — Это не так далеко от нас, в Карелии.

— У-у-ух, — вздохнул и выдохнул с облегчением Мавлюдов. — Наверное, там ему лучше будет.

— Ему предложили, и он согласился, — усмехнулся Гоглидзе. — А свои дела он мне передал. В том числе и ваше. Кстати, он вам даёт отличные характеристики, товарищ Рахимов. В агентурном деле вы оформлены как агент «Эскулап»!

— Я? Агент?! — оторопел Мавлюдов. — Но-о-о… Товарищ майор мне об этом ничего не говорил.

— Не говорил? — хмыкнул комиссар. — А ведь должен был… Но это уже не важно. Отдать ему должное — он все полученные от вас сообщения тщательно документировал!

— Но я… — Мавлюдов с трудом проглотил заполнившую рот слюну. — Что же получается, я доносчик? А если кто про это узнает, то меня…

— Не беспокойтесь, никто о вас ничего не узнает, — заверил его Гоглидзе. — Мы не те люди, кто любит болтать языком. К тому же агентурное дело под грифом «Совершенно секретно» и, кроме майора Гарина, о вашей работе не знал никто!

— Но вы-то знаете, — хмыкнул Мавлюдов уныло. — Вам-то майор рассказал о наших с ним…

— Он обязан был это сделать, — вздохнул комиссар. — Так требует приказ! Но вы не расстраивайтесь, товарищ Рахимов… Теперь вы будете контачить только со мной, и больше никто не будет знать о наших отношениях.

— А если я откажусь продолжать сотрудничество? — робко поинтересовался Мавлюдов. — Если я…

— Можете отказаться, — покачал головой Гоглидзе. — Тогда сразу же ставьте на своей карьере крест! Ну а там всякое случиться может. Исправтрудлагеря всегда нуждаются в людях. Зеки вымирают быстро, и…

— Постойте, не говорите больше об этом! — взмолился Мавлюдов. — Я согласен на всё, что угодно! Но и вы…

— Мы всячески будем оберегать и защищать вас, товарищ Рахимов! — с усмешкой заверил его комиссар. — Вот только наши «партнёрские» отношения не должны быть фальшивыми. Узнаю, что вы ловчите и лукавите, тогда… Пугать не буду, а скажу правду — вам не сносить головы!

* * *

После визита к новому начальнику Управления НКВД Азат приходил в себя долго. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что является агентом госбезопасности и, что больше всего угнетало его, — он узнал о своём «статусе» только сейчас!

Майор Гарин не счёл обязательным поставить его в известность об этом и использовал агента вслепую, с большой выгодой для себя.

Неделю спустя хандра прошла, и Азат смог убедить себя, что во всём этом нет ничего плохого! Он работал на НКВД, а значит, на государство, его защищал и оберегал майор Гарин, и сам комиссар Гоглидзе пообещал делать то же самое!

«Может, это и к лучшему, — убеждал он себя. — Работёнка не пыльная… Ничего сложного в этом нет, слушай болтунов, запоминай их откровения и передавай их тем, кто любит копаться во всяком дерьме. А с меня взятки гладки, таких, как я, тысячи, а может быть, и миллионы! Так что…»

— Товарищ Рахимов?! — услышал он и, едва не споткнувшись о бордюр, обернулся.

Азат едва не лишился дара речи, увидев шагающего к нему Мартина Боммера.

— Как я рад тебя увидеть, товарищ Рахимов! — воскликнул он. — Сегодня с утра думал о тебе, и вот он ты! Ну бывает же такое!

— Мартин? А ты как здесь? — выдавил Азат, приходя в себя. — Уж кого-кого, а тебя я не ожидал сегодня увидеть!

— Признаюсь честно, и я не ожидал встретить тебя на улице огромного города! — просиял Боммер, обнажив в улыбке зубы. — Хотя я приехал именно к тебе… Уж очень захотелось тебя увидеть!

— Да-а-а… Но-о-о, — Азат пугливо осмотрелся. — Мне кажется, что здесь не совсем подходящее место для излияния радостных эмоций. Давай куда-нибудь отойдём и побеседуем в укромном местечке.

— Ты приглашаешь меня в ресторан? — хохотнул Боммер. — Или в рабочую столовую на каком-нибудь заводе?

— В ресторан я могу сходить только за твой счёт, господин капиталист, — усмехнулся Азат. — А в столовой мы будем как на сцене Большого театра. За нами будут наблюдать сотни глаз, и…

— Ладно, я приглашаю тебя в пивнушку, — предложил вдруг Боммер. — Для тех пропитух, которые там обитают, мы не будем представлять никакого интереса.… Согласен?

— Идём, — согласился после минутного раздумья Азат. — Хотя я не любитель пива, но… Там действительно можно поговорить, не привлекая к себе внимания, если повезёт, и мы найдём местечко где-нибудь в углу.

Пивнушка, в которую он привёл Мавлюдова, оказалась весьма приличным заведением. В зале было тихо и спокойно. Боммер и Мавлюдов облюбовали столик в углу, откуда можно было держать под наблюдением всё помещение.

Подошёл официант.

— Пиво есть? — спросил у него Мартин.

— Хоть залейся, — ответил тот.

— Свежее?

— Полчаса, как завезли.

— А раки?

— Раков нет.

— Тогда неси пиво и креветки, — вздохнул Мартин.

Официант ушёл, а Боммер посмотрел на Мавлюдова.

— Так вот, я приехал в вашу страну не из праздного любопытства, — сказал он. — Цель — посещение твоей знаменитой лаборатории. Признаться, я давно собирался побывать в твоих пенатах и… Решил навестить тебя с целью «обмена опытом»!

— Да какой там опыт, — признался с ухмылкой Азат. — Так, фикция одна… Я был бы не против вас послушать, «товарищ» Боммер.

— Для этого я и приехал, — улыбнулся Мартин. — Я тоже занимаюсь исследованиями крови и добился на этом поприще весьма значительных результатов!

— Вот как? — удивился Азат. — А мне казалось, что в крови уже не осталось ничего такого, что можно было бы исследовать.

— Гм-м-м… Вы меня удивляете, «уважаемый профессор», — изумлённо уставился на него Боммер. — То, что я сейчас услышал, суждение дилетанта, а не учёного мужа.

— Тогда вы не ко мне, — обиженно поджал губы Азат. — В нашей стране много и других учёных, занимающихся изучением крови.

— И то верно, — согласился с ним Боммер. — У советских учёных большой потенциал… Я могу перечислить особо выдающихся…

— Нет, не надо! — запротестовал Азат. — Я сам могу их всех перечислить.

— И что, вы не поддерживаете отношения? — очередной раз удивился Боммер. — У вас лаборатория, и, как я слышал, вы даже лечите людей и довольно успешно.

— Я лечу иным способом, — вздохнул Азат. — И те рецепты снадобий, которыми я их потчую, мною собраны в Сибири.

— У шаманов? — посмотрел на него недоверчиво Боммер.

— Да, у них, — не стал лукавить Азат. — А переливание крови… Это так, для отвода глаз. Я убеждаю «пациентов» в том, что вылечиваю их передовыми методами, а на самом деле…

Официант выставил на стол кружки с пенящимся пивом и тарелки с креветками, Боммер и Мавлюдов с задумчивым видом наблюдали за ним.

— Признаться, я ошеломлён вашим признанием, товарищ Рахимов, — сказал Мартин, залпом выпив из кружки пиво. — А ещё я крайне удивлён вашими отношениями с коллегами. У нас в Европе…

— Да бросьте вы мне зубы заговаривать, — с иронией перебил его Азат. — Мне не меньше вас известно, как обстоят дела в учёной среде у вас в Европе.

— И как же? — подался вперёд Боммер.

— Точно так же, как и у нас, — усмехнулся Азат. — Каждый учёный, где бы он ни жил, прежде всего, заботится о себе и о своём имени, а уж потом о стране. Однако в капиталистическом мире если учёный чем-то знаменит, значит, у него есть деньги, много денег. Вот тогда есть ради чего жить! А у нас если есть имя, то даётся возможность жить по «советским меркам» счастливо и достойно. Так что…

— Я припоминаю, что уже слышал от вас нечто подобное, товарищ Рахимов, — покачал головой Боммер. — Это было давно, когда вы пребывали в состоянии глубочайшей депрессии. Тогда я дал вам совет в корне поменять свою жизнь, и вы…

— Я так и сделал, — пожал плечами Азат. — Преодолел депрессию, занялся наукой, а теперь… Теперь я понял, что всё это не то. Я достиг кое-каких результатов в медицине, но они ни стоят ничего! Хотелось бы большего! Хотелось бы…

— Вам хотелось бы прославиться? — догадался Боммер. — Вам хотелось бы сотворить научный труд, достойный мировой сенсации?

— Да, — вздохнул, соглашаясь, Азат. — Но мне не дано совершить какой-то значительный прорыв в науке. В моей голове нет грандиозных идей, и все мои способности заканчиваются на том, чем я сейчас и занимаюсь. У меня не забирают лабораторию лишь потому, что я успешно излечиваю ленинградскую элиту. И, наверное, не дают на растерзание учёным, которые меня ненавидят.

— Всё, я вас понял, товарищ Рахимов, — беря вторую кружку с пивом, сказал Боммер. — Вам не хватает серьёзной поддержки и размаха! Я мог бы вам помочь, но не при существующих обстоятельствах.

— Мне помочь уже никто не сможет, — беря кружку, возразил Азат. — Первая причина — уходящие годы, а вторая… Вторая причина в том, что я живу не в том государстве, где…

Он не договорил, осмотрелся, вжал в плечи голову и принялся мелкими глотками поглощать янтарный напиток.

— А пиво в этом заведении дерьмо, — сказал Боммер, отставляя пустую кружку. — Пожалуй, повторять заказ не будем, товарищ Рахимов?

— Тогда я предлагаю купить водку и продолжить застолье у меня, — сказал слегка захмелевший Азат. — Там мы поговорим обо всём и вспомним прошлое!

— Пожалуй, я знаю, как вам помочь, — улыбнулся, подзывая официанта взмахом руки, Боммер. — Но-о-о… Раз вы приглашаете меня к себе в гости…

— Вот у меня и поговорим, — кивнул Азат. — Там хотя бы мы будем чувствовать себя в большей безопасности и сможем поговорить без оглядок на любую даже самую щекотливую тему.

3

Это был уже третий побег из замка. На этот раз он решил пробираться в сторону моря, чтобы сбить с толку преследователей. Чёткого плана на спасение у него не было, но беглец надеялся что-то обязательно придумать, опираясь на возникшие обстоятельства.

Вытянув голову, он разглядывал местность и никак не мог определиться, в какую сторону продолжить движение. Впереди густой кустарник и водоём с грязной водой. Оставалось обойти их и, может быть, удача улыбнётся ему. Тогда он углубился в лес, и чем дальше заходил в чащу, тем стволы деревьев становились толще, пробираться между ними становилось всё труднее и труднее.

На этот раз он решил убежать во что бы то ни стало и даже умереть, но не возвращаться в замок. Подогреваемый твёрдой решимостью, беглец двинулся вперёд и уже скоро выбрался из леса.

Он огляделся. Перед ним берег большой и, видимо, глубокой реки. Обойти её уже было невозможно, а вот переплыть… Когда-то давно, в молодости, он был неплохим пловцом и мог переплыть реку вдвое шире, чем эта. Но-о-о…

Беглец вошёл в воду и быстро поплыл, однако вскоре обессилел, не добравшись даже до середины реки, и вынужден был повернуть обратно.

Выбравшись из воды, он почувствовал, что кожа тут же задубела вместе с промокшей одеждой, мышцы сократились, и сжалась грудная клетка. Беглец долго бежал вдоль реки, останавливаясь, чтобы отдышаться и прислушаться. Тем временем уже стемнело и похолодало.

На него напал страх, когда он понял, что заблудился. Ноги ныли от усталости. Споткнувшись о камень, беглец вздрогнул и застонал от боли.

Страх подгонял его, как кнутом, и ему хотелось бежать и бежать, но силы покидали его. Ноги сделались ватными, но он продолжал движение, боясь споткнуться и упасть.

И всё-таки он споткнулся, подвернув ногу, но продолжал двигаться вперёд. В спешке беглец не заметил перед собой ямы и свалился в нее. Панический страх сковал сердце, и он с большим трудом подавил его в себе, пытаясь сосредоточиться.

Яма оказалась довольно глубокой, и стоило очень постараться, чтобы из неё выбраться. И вдруг…

Он ужаснулся, увидев наверху силуэт собаки.

— Эй, как вы там, господин Бурматов? — услышал он знакомый голос. — Признаюсь честно, вы порадовали нас своей прытью! На этот раз нам пришлось больше побегать, чем прошлые два раза!

— Да будьте вы все… — ком земли, свалившийся на голову, оборвал его на полуслове. Он услышал злобное рычание и заметил присевший на корточки у края ямы человеческий силуэт.

* * *

В тот злополучный день, когда Митрофан Бурматов отплыл из Одессы, он, по приглашению господина Диего Сантоса, с которым познакомился на палубе, посетил его каюту и… увидел в ней месье Жана, с которым ехал в поезде из Португалии в СССР.

Митрофан был удивлён, увидев попутчика, а тот повёл себя так, будто знал, что встретит его на борту судна.

— Проходи, господин де Беррио, — сказал француз, указывая на стул. — Вот видишь, как получается: мы снова попутчики и следуем в одном направлении!

— И в самом деле, это очень странно, — ухмыльнулся Митрофан, приближаясь к столику. — Странно настолько, что таких совпадений просто не может быть.

Месье Жан потянулся за стоявшей на столике бутылкой и налил в фужер вина. Затем он заполнил вином второй фужер и вопросительно посмотрел на Митрофана.

— Ну что, за нашу «неожиданную» встречу? — предложил он.

Они выпили. Француз снова заполнил фужеры и усмехнулся:

— Ну так что, господин де Беррио, ваша поездка в СССР оказалась удачной?

— Вполне, — пожал плечами Митрофан. — Но почему это вас интересует, месье Жан?

— Лично меня нисколько, — ответил тот равнодушно. — Мне было поручено охранять вас в пути, и вот… Видя вас перед собой живым и невредимым, считаю свою миссию выполненной.

У Митрофана от услышанного вытянулось лицо.

— Вы меня охраняли?! — воскликнул он. — Но кто вас просил об этом?

— Те, кому очень дорога ваша жизнь, — ответил француз с ухмылкой.

— И кто они?

— Вам-то какая разница?

— Мне очень хочется знать, кого поблагодарить за заботу.

Месье Жан рассмеялся.

— Поверьте, те, кто уполномочил меня вас охранять, не нуждаются в этом, — сказал он. — Вы скоро предстанете перед ними лично и… Сможете лично поблагодарить их, если не пропадёт желание сделать это.

— И-и-и… Как прикажете понимать ваши слова, месье? — насторожился Митрофан. — Я не обычный пассажир на корабле, а…

— Вы всё правильно понимаете, господин де Беррио, — закончил за него француз. — Я намерен передать вас в руки тем, к кому сейчас сопровождаю.

— А где «они» дожидаются нас? — спросил Митрофан. — Где состоится наша встреча?

— Скоро всё узнаете сами, — улыбнулся месье Жан. — А сейчас давайте выпьем, господин де Беррио. У нас с вами нет поводов считать друг друга врагами…

— Но и друзьями нас конечно же назвать нельзя, — отозвался Митрофан задумчиво. — Да и пить мне что-то расхотелось… Сейчас мне очень хочется вернуться в свою каюту и хорошо выспаться.

* * *

Минули сутки, вторые, третьи… Проследовав пролив Босфор, корабль вышел в Средиземное море. Пассажиры с радостью отметили это событие. Веселились все, кроме Митрофана Бурматова.

С траурным видом он бродил по палубе между капитанским мостиком и надстройкой и мысленно представлял себе, в каких страданиях ему придётся провести остаток пути. Его душили глухое бешенство и отчаяние от того, что он волею судьбы втиснут в это судно и находится под наблюдением, видимо, очень опасных людей. Изнурённый этим приступом бешенства, он впал в прострацию.

Опёршись на правый борт, Митрофан стоял, не двигаясь, и с тоскою глядел на «проплывавший» мимо берег, мысленно прикидывая, смог бы он доплыть до него, если бы решился прыгнуть за борт?

«Что же происходит? — уже в который раз задавал он себе мучавший его вопрос. — И насколько велика опасность для моей жизни?»

За время «путешествия» Митрофан дошёл до такого состояния, что не мог больше оставаться один в каюте. Его нервировало всё, на чём останавливался взгляд. Он знал, он чувствовал, что захватившие его негодяи всегда находятся рядом и не спускают с него глаз.

Митрофан терзался сомнениями, не зная, что лучше предпринять, чтобы выбраться из тупика. Несколько дней решался он на бегство с корабля, но всё не представлялось подходящего случая. А однажды…

Однажды ночью, когда он дремал в своей кровати, дверь каюты резко распахнулась. Вошли двое.

— Быстро одевайся и на выход!

— К-куда?! — опешил Митрофан. — На улице ночь, и я хочу п-провести её о-остаток в с-своей п-постели!

— Собирайся! — потребовал один из вошедших, и Митрофан узнал голос Диего Сантоса.

— Нет, не пойду я! — запротестовал он, укладываясь в кровать и накрываясь одеялом. — Для разговоров есть день, а в ночное время я предпочитаю…

Второй, который ворвался в каюту с Сантосом, не стал тратить время на уговоры, а приступил к решительным действиям. Он набросился на Митрофана, левой ногой упершись в пол, правой, согнутой в колене, попирая его кровать. Его мощная спина напряглась, руки яростно двигались, пытаясь заломить руки Митрофана за спину и сбросить его с кровати.

Бурматов пытался сопротивляться, но его сил было недостаточно, чтобы противостоять звериному натиску противника. Напавший на него человек, тяжело дыша, выворачивал ему руки. Митрофан извивался на кровати, кричал, но силы его таяли с каждой минутой.

— Гад, вставай! — прорычал яростно мужчина. — Иначе я вынесу из каюты твой труп!

Его железные пальцы вдруг отпустили запястья Митрофана и сжали шею. У него перехватило дыхание.

— Эй-эй, полегче, он нам живой нужен! — попытался вмешаться Диего Сантос.

— Пошёл прочь! — огрызнулся душивший Митрофана мужчина. — Я его…

И в этот миг произошло невероятное. В каюту вошёл ещё один мужчина и схватил «душителя» за ворот одежды.

— Оставь его, поручик! — приказным тоном потребовал он.

— Да пошли вы все, — прорычал тот озверело. — Я его сейчас…

Тогда вошедший ребром ладони резко ударил его по шее.

— Ах, вот ты как, месье Жан! — взревел «душитель», отпуская шею Митрофана и резко разворачиваясь. — Удавлю, скотина! Да я от тебя мокрого места не оставлю!

Изрыгая чудовищную брань, он набросился с кулаками на «француза». Ну а тот, приподняв локоть, ловко парировал удар и, легко уклонившись от второго кулака поручика, резко выбросил вперёд руку. Застигнутый неожиданным мощным ударом, «душитель» покачнулся, встряхнул головой, и… Когда Митрофан, пытаясь раздышаться, присел на кровати, два тёмных силуэта уже кружили по каюте, молотя друг друга с невероятным ожесточением.

Диего Сантос стоял в стороне и не вмешивался. В течение нескольких минут противники клубком катались по каюте, и было непонятно, кто из них одерживает верх. Однако «француз» оказался проворнее «душителя». Изловчившись, он опустил кулак на голову противника, и тот, охнув, ослабил хватку.

Потом последовала ещё серия ударов по голове поручика, но уже не кулаком, а рукояткой револьвера, который неизвестно как оказался в руке месье Жана. Расправившись с «душителем», «француз» быстро вскочил с пола и прикрикнул на притихшего Диего Сантоса:

— Чего лупишься? Волоки его отсюда — и за борт! Таким идиотам не место в нашей команде! Всякое неисполнение моих приказов приравнивается к предательству нашего общего дела, понял?

Не возразив ни жестом, ни звуком, Диего Сантос склонился над бесчувственным телом поручика, подхватил его под руки и выволок из каюты…

А ещё в памяти Митрофана сохранилось, как две сильные руки подхватили его тело; потом спуск вниз; всплеск воды и… Ну а далее полный провал в памяти.

* * *

На этот раз всё было по-другому. Спрыгнувший в яму мужчина жёсткими пальцами схватил Митрофана за воротник куртки и сзади за брючной ремень. Рывок, и его ноги оторвались от земли. Две пары крепких рук подхватили его сверху, ощущение полёта и «приземления».

Открыв глаза, он увидел луч фонаря и лицо «месье Жана», нависшее над ним. Он закашлялся, тяжело переводя дыхание, и откуда-то издалека послышался голос «француза»:

— Господин Бурматов, ответь мне?

Он не мог говорить. Усталость неодолимо овладела телом. Луч фонаря мешал ему видеть озабоченное лицо «месье Жана», стоявшего на коленях рядом с ним.

— Набегался, умаялся, ослина, — проворчал тот, поднимаясь. — Несите в замок, завтра поговорим с ним…

4

Время шло, а Дмитрий так и не появлялся. Маргарита места себе не находила и сторонилась Кузьмы.

До обеда она не вставала с кровати. Затем с помощью париков и косметики меняла внешность до неузнаваемости и бегала за покупками в гастроном.

Обед обычно совмещали с ужином. Ели молча, после чего Маргарита убирала со стола, Кузьма мыл посуду, и они расходились по комнатам.

На ночь она пила вино или водку, чтобы крепко спать, а с утра начиналось то же самое, что и все минувшие дни.

Оставаясь один, Кузьма размышлял о том, что больше не может проживать с ней под одной крышей.

«Как хорошо, что двадцать лет назад мы расстались с ней, — думал он, перебирая в памяти их отношения. — Она и тогда была сумасбродной стервой, но какой-то другой. Мы совершенно разные люди, не созданные для совместной жизни, и она, похоже, понимает это. Но… Тогда почему она разыскала меня и, рискуя собственной жизнью, освободила? Из-за Дмитрия или по другой причине?»

Ночи были мучительны в своей безысходности. Лёжа на кровати с открытыми глазами, он всматривался в темноту, будто собирался увидеть в ней что-то такое, что помогло бы разобраться в себе и собственных мыслях. Всё, что происходит, Кузьма заставлял себя считать кошмарным сном. Чувство неприязни и раздражения охватывало его всякий раз в присутствии Маргариты. Непредсказуемость её поведения и двойственность натуры, с которыми ему снова пришлось столкнуться по истечении многих лет, угнетала и приводила в замешательство.

— А тебе не кажется, что пора что-то предпринимать? — спросил Кузьма в один из коротких просветов в их непростых отношениях.

— О чём ты? — недоуменно посмотрела на него Маргарита.

— О том, что Дмитрию, быть может, надоело с нами нянчиться, и он решил самоотстраниться от нашего общества?

— Такого не может быть! — категорически отвергла она предположение Кузьмы. — Ты плохо знаешь нашего сына! Только какие-то непредвиденные обстоятельства могут задерживать его, но не то, о чём ты думаешь!

— Тогда объясни мне, куда он уехал, чёрт возьми! — вспылил Кузьма. — Какие вы плетёте вокруг меня интриги? Говорите при мне недомолвками, запираетесь и о чём-то шепчетесь.

— Мы бережём твои нервы, — высказала Маргарита, видимо, заранее приготовленный ответ. — Дима считает, что ты и так уже достаточно натерпелся, вот и…

— Хватит, не лги мне! — не дал ей договорить Кузьма, меняясь в лице. — Я уже начинаю подозревать, что вы за моей спиной плетёте какие-то интриги.

На мгновение она замерла; глаза предостерегающе вспыхнули. Губы тронула язвительная улыбка.

— Если бы не Дима, то я бы и не вспомнила о тебе, ничтожество, — сказала она. — Спасая тебя, мы влезли в такую трясину, что не знаем, как из неё выбраться.

— Ну как же, а твоё предложение вернуться в Верхнеудинск? — напомнил Кузьма язвительно. — Ты совсем недавно предложила мне вернуться в наш любимый город, и я согласился.

Маргарита вспыхнула и, потупившись, молча разглядывала пол, впервые не найдя слов для возражений.

Кузьма решительно продолжил:

— Знаешь, давно хочу тебе сказать — мне не нравится ваша игра вокруг меня, в правила которой вы даже не считаете нужным посвящать меня.

Женщина подалась вперёд, не сводя с него глаз, отчего Кузьме стало дискомфортно, однако он овладел собой и натянуто улыбнулся.

— Придёт время, всё узнаешь, — сказала она раздражённо. — Радуйся, что на свободе, а не в «Севвостлаге»!

— Я уже сомневаюсь, что там мне было бы хуже, чем сейчас, — так же резко парировал Кузьма. — Я живу, как в потёмках, не зная, чего ждать от вашей «милой» компании!

— Ах, вот как ты запел? — Маргарита с усилием сглотнула комок в горле. — Если хочешь, проваливай вон! Убирайся и испытывай судьбу от нас отдельно, «господин судебный пристав»! Наверное, она мало поломала тебя в последнее время?

Осторожный стук положил конец их разговору. Побледнев и часто-часто задышав, Маргарита бросилась открывать дверь. Услышав её радостное восклицание, Кузьма поспешил в прихожую.

— Здравствуйте, родители, я вернулся, — объявил Дмитрий, разуваясь и снимая пальто. — Вы не слишком скучали за время моего отсутствия?

— Сынок! — Маргарита с рыданиями повисла у него на шее. — Ты наконец-то вернулся, родненький мой!

Сын и мать в обнимку вошли в зал, и Кузьма поразился бледности его лица. Он выглядел постаревшим и совершенно измученным.

— Сынок, Димочка, ты хорошо себя чувствуешь? — с беспокойством оглядела его Маргарита.

Дмитрий помотал головой, словно пытаясь взять себя в руки. Когда он заговорил, голос его был ровным и безжизненным, лишённым всяческих эмоций.

— Со мной всё в порядке, мама. Просто я очень устал и валюсь с ног.

— Но-о-о… сынок… — Маргарита в отчаянии заломила руки.

— Мама, я даже есть не хочу, только спать, — прижав к себе, поцеловав её в щёку Дмитрий. — Давайте поговорим обо всём завтра, вы согласны, родители?

— Иди, ложись, сынок, — сказала Маргарита. — Если хочешь помыться, то я согрею воды.

Дмитрий словно не услышал её. Он только прижал мать к груди, а затем, отпустив, ушёл в свою комнату. Раскрасневшаяся от счастья, она проводила его долгим полным любви взглядом и тяжело опустилась на диван.

Кузьма, пожимая плечами, удалился к себе. Ему не хотелось спать, но ещё больше не хотелось видеть Маргариту. К тому же вдруг появилась острая необходимость поразмышлять над странным поведением сына, хотя… Хотя ничего странного в его неожиданном возвращении как будто и не было.

* * *

Стоило ему лечь в кровать, как в дверь постучали. На пороге замер Дмитрий.

— Давай поговорим завтра, сынок, — поморщился Кузьма. — Честное слово, я сейчас очень устал и хочу просто выспаться.

— Нет, нам надо поговорить именно сейчас, — сказал Дмитрий. — У меня есть, что сказать тебе, папа, а ты должен меня выслушать.

Кузьма привстал и свесил с кровати ноги.

— Сынок, сейчас не самое подходящее время для серьёзного разговора, — сказал он. — Ты устал, да и мама по тебе соскучилась. За время твоего отсутствия она места себе не находила.

— Мама подождёт, — поморщился Дмитрий. — Ей не привыкать дожидаться меня из долгих командировок.

Кузьма покачал головой.

— Так нельзя относиться к матери, сынок, — сказал он. — Видел бы ты её в своё отсутствие…

Дмитрий нахмурился.

— Я знаю, что она меня любит, — сказал он. — Я поговорю с ней чуть позже. Она меня за это не осудит.

— Ты в этом уверен? — нахмурил лоб Кузьма.

— Как и всегда, — пожал плечами Дмитрий. — Я с ней прожил очень много лет и знаю её лучше, чем ты, папа.

Кузьма внимательно наблюдал за лицом сына. Его глаза были непроницаемы, но в них было что-то такое, что заставляло напрячься и задуматься.

— Хорошо, заходи, — сказал Кузьма, вставая с кровати. — Раз ты считаешь, что сейчас самое время поговорить, то я не против.

Дмитрий вошёл в комнату.

— Я рад, что ты решился меня выслушать, папа, — сказал он. — А мне есть, что сказать, поверь мне…

— Наверное, ты прав, сынок, — вздохнул Кузьма и чуть не поперхнулся, увидев застывшую на пороге Маргариту. Их взгляды встретились. Покраснев и что-то буркнув, она тут же метнулась к двери своей комнаты.

Проследив за взглядом Кузьмы, Дмитрий резко обернулся, но, не увидев матери, продолжил:

— Наверное, ты прав, папа, — сказал он. — Прежде чем побеседовать с тобой, я должен поговорить с матерью. Она действительно соскучилась по мне, и я должен провести с ней некоторое время в первую очередь.

Взмахнув на прощание рукой, он удалился в комнату Маргариты, оставив Кузьму в полном недоумении.

В эту ночь ему приснилась Алсу. Она стояла, поджидая его на опушке леса, однако, когда он приблизился, она исчезла.

Тревожное чувство усилилось утром. Кузьму не покидало смутное ощущение близости развязки. Зловещие события громоздились, сталкивались, свивались цепью, заслоняя все надежды на лучшее.

Однако для него оставалось всё ещё неясным, что делать дальше. Предложение Маргариты о возвращении в Верхнеудинск он считал глупым и маловероятным, переход через границу в Монголию — невозможным и даже немыслимым, а Маргариту, настаивающую на этой авантюре, — безмозглой дурой.

Беспокойство, всё время живущее внутри Кузьмы, скоро переросло в страх, который всё настойчивее и неотвратимее подталкивал его к бегству. Страх давил, лишал сил и сна. И он уже не мог сопротивляться ему. Кузьма чувствовал, что в компании Маргариты он находится в смертельной опасности. Но мысль о Дмитрии удерживала его от решительных действий. Сын казался ему чужим, фальшивым, и причиной тому Кузьма считал то, что родился он в его отсутствие и вырос без его присмотра.

Следующий день не рассеял тревожного настроения. За столом, во время завтрака, Маргарита сказала:

— Всё, решено, через два дня уезжаем в Улан-Удэ, там находим проводника и уходим за границу.

— Больше ничего не остаётся, — поддержал её Дмитрий.

— Что же вы за люди такие? — Кузьма бесстрастно посмотрел на «родственников». — Я уже который раз говорю, что это сделать невозможно. Ну не знаю я пути через тайгу в Монголию! Не зна-ю!

— Нам больше нельзя оставаться в СССР, — решительно заявила Маргарита. — Пока мы все вместе, надо принять решение… Это чудо, что мы всё ещё не в лапах НКВД!

— Вот с этого и надо начинать разговор, — как только мать замолчала, продолжил Дмитрий. — Сначала надо вернуться в Верхнеудинск, а там и поговорим!

— Но нам нельзя оставаться в этой стране! — вспылила Маргарита. — Она большая и даже очень, но везде нас поджидают арест, и возможно, гибель.

— Я согласен, что надо уезжать отсюда, — сказал Дмитрий. — Но о переходе за границу мы поговорим в Улан-Удэ!

Разговор не получился, и все разбрелись по своим комнатам. Кузьма маялся весь остаток дня, обдумывая сумасбродное предложение Маргариты, и удивлялся её настойчивости. Он обдумывал его и раньше, а потом выбросил из головы, посчитав, что она откажется от своих мыслей сразу же, как только окажется в тайге. Но сегодня, когда она вновь стала настаивать на своём…

«Она сумасшедшая, — думал Кузьма. — И оказавшись в тайге, она будет настаивать на своём. И что мне делать? Я и тогда, много лет назад, не запомнил путь, по которому нас вёл старик бурят, а сейчас, по истечении двадцати лет…»

Во время обеда он не вышел к столу — разболелась голова. Вечером, когда они собрались за ужином, разговор об отъезде в Улан-Удэ и планах перехода за границу возобновился.

— Поездка до Улан-Удэ будет долгой и небезопасной, — объявил Дмитрий. — Но у нас с мамой есть план, который нам поможет.

Маргарита едва заметно кивнула.

— Сработает, можешь не сомневаться, — сказала она, посмотрев на Кузьму. — Главное, слушайте меня и никакой отсебятины!

— Надо будет отрепетировать каждому свою роль, — продолжил Дмитрий. — Так в поезде будет легче, если мы будем знать, что и как сделать.

Кузьма побледнел.

— Да я лучше застрелюсь, — сказал он. — Добираться на поезде несколько суток и быть не пойманными? Да это так же невозможно, как и топать в Монголию наугад через дремучую тайгу.

— Ты не посмеешь! — с гневом произнесла Маргарита, бросив на него испепеляющий взгляд. — Я не для того дала тебе наган, чтобы ты убивал себя!

Не обращая внимания на её вспышку, Кузьма взволнованно заметил:

— На меня не рассчитывайте, я не артист! Я способен «сыграть» только самого себя, такого, каким вы меня знаете, и не больше!

Мгновение Маргарита холодно смотрела на него, а когда заговорила снова, её голос звучал иронично и презрительно:

— Твоя роль не потребует большого таланта и большой ответственности, успокойся! Всё, что надо, сделаем мы.

— Твоё дело только ехать и помалкивать, — добавил Дмитрий.

Глядя в лицо Кузьмы, мать и сын обнаружили, что он разгневан, а его волнение всего лишь маска. В уголках губ пролегли глубокие складки, а глаза потемнели. Держать себя в руках при разговоре с ними стоило ему больших усилий, и это он старался скрыть от них.

— Хорошо, я еду с вами, — сказал он глухим от гнева голосом. — Куда угодно и когда угодно, лишь бы быть подальше от Питера.

Маргарита возбуждённо привстала из-за стола.

— Нам три дня на сборы и репетиции, — объявила она. — Думаю, за это время нас не «порадуют» своим визитом чекисты.

— Надо запастись продуктами и не высовывать носы из квартиры, — добавил Дмитрий.

— Я займусь этим, — ответила ему холодной улыбкой Маргарита. — Обещаю, голодными не останемся…

5

За свою жизнь Иосиф Бигельман побывал во всевозможных переделках, но сейчас он понял, что угодил в такую западню, из которой едва ли получится благополучно выбраться. Тому, что его арестовали, а потом отпустили, он больше не удивлялся: ясно, что энкавэдэшники хотят более основательно им заняться. Вот и сегодня его пригласили в Управление НКВД, в кабинет начальника и… Сидя на стуле, он со страхом гадал, что же собираются с ним сделать.

Сотрудник с петлицами майора остановился перед зажмурившимся в ожидании удара Иосифом.

— Вы знаете, для чего вас пригласили в этот кабинет, гражданин Бигельман? — спросил он.

— Н-наверное, ч-чтобы а-арестовать? — нерешительно предположил Иосиф.

— Гм-м-м… Но почему же так сразу? — усмехнулся майор. — Вы чувствуете себя в чём-то виноватым?

— Н-наверное, к-кому-то из т-товарищей к-костюмчик и-испортил? — снова предположил Иосиф. — Я же п-портной и н-ничем д-другим не з-занимаюсь.

— Вы в этом уверены?

— Д-да.

— А как же контакты с иностранными гражданами? Антонио де Беррио приезжал к вам из Португалии для того, чтобы пошить костюмчик?

Иосиф ссутулился и поник головой.

— Н-не п-поверите, но и-именно за э-этим ко мне п-португалец и п-приезжал, — сказал он упавшим голосом. — Во в-всяком с-случае, он не х-хотел, чтобы я з-знал, к-кто он. Э-этот ч-человек п-представился как В-Виталий Андреевич В-Висков, и я п-поверил е-ему на слово.

Майор вернулся за стол и пододвинул к себе папку с документами.

— Вы знали его раньше? — перелистывая документы, поинтересовался он.

— Нет, впервые видел, — уже не заикаясь, но с несчастным видом ответил Иосиф. — Он… он…

— Ну? Договаривай! — строго потребовал майор.

— Он чисто говорил на русском языке, — ответил Иосиф. — По нему невозможно было определить, что он иностранец…

— Слово в слово, ну и память! — улыбнулся майор и внимательно посмотрел на Бигельмана. — У меня перед глазами протокол твоего допроса, «портняжка». Удивительное дело, но ты на прошлых допросах давал точно такие же показания слово в слово! Я даже знаю, что ты мне ответишь на вопрос, для чего ты привёз так называемого Виталия Вискова на дачу к профессору Мавлюдову.

Иосиф промолчал, а майор продолжил:

— Правильно, он не только хотел пошить у тебя костюмчик, но и подлечиться у товарища Рахимова.

У Иосифа дрожь прошла по телу.

— На кой ты ломаешь тут передо мной дурочку, морда жидовская? — сказал майор с издёвкой. — Тот, кто приезжал к тебе, не Антонио де Беррио и не Виталий Андреевич Висков! Его зовут Митрофан Бурматов, и он твой земляк. Вы же оба из Верхнеудинска, так ведь?

Чувствуя, что ему уже не отвертеться, и не желая быть избитым, Иосиф со вздохом подтвердил:

— Да, так оно и есть.

— А почему ты не признался в этом Гарину? — поинтересовался майор. — Надеялся выскользнуть и избежать ответственности?

— Товарищ Гарин не спрашивал меня об этом, — дрожащим голосом ответил Иосиф. — Он… он…

— Мы постарались и выяснили всю твою гнилую подноготную, «портняжка», — сказал майор. — Ты коварный и хитрый враг. Ты был у Бурматова ищейкой, и приезжал он к тебе не так просто, а с целью. С какой целью он приезжал к тебе, скажи мне?

— Но вы же знаете! — зарыдал Иосиф. — Он… он…

В кабинет неожиданно вошёл человек в форме комиссара НКВД и, посмотрев на всхлипывающего Бигельмана, строго сказал:

— Почему вы так некорректно обращаетесь с посетителем, майор Овчаренко?

— Так ведь он… — майор растерянно развёл руками.

— Покиньте кабинет, Вячеслав Тимофеевич! — приказал комиссар.

Как только подчинённый ретировался за дверь, комиссар окинул недовольным взглядом кабинет.

— Ну, как тебе здесь нравится? — спросил он, переведя взгляд на Бигельмана.

— Я… я…

Иосиф зарыдал, будучи не в силах выговорить слово. Комиссар сел за стол. На его хмуром лице не было и тени благодушия. От его пронизывающего взгляда Иосиф побледнел, его бил озноб.

— Меня зовут Сергеем Арсеньевичем, — заявил комиссар. — Я готов выслушать тебя и решить, как быть с тобой дальше. Ну так что, тебя устраивает моё предложение или поступим иначе?

— Нет, — замотал головой Иосиф. — Я расскажу всё, что вас интересует, спрашивайте!

— Меня интересует цель приезда Бурматова в Ленинград и всё, что с этим связано, — сказал комиссар. — Меня интересуют ваши отношения с этим господином! Я буду слушать тебя внимательно, и чем больше ты мне расскажешь интересного, тем будет лучше для тебя лично и для принятия мною в отношении тебя правильного решения!

— Хорошо, я расскажу всё! — поспешил с заверениями Иосиф. — И я сделаю всё, что вы прикажете!

— Тогда начинай, очищай душу от грязи, — сказал комиссар, устраиваясь поудобнее. — Я сгораю от нетерпения всё это услышать…

* * *

В Москве вышедших из вагона Боммера и Мавлюдова встретил молодой человек и усадил в автомобиль.

— Куда мы едем? — поинтересовался у Боммера Азат. — Я не раз бывал в Москве, но по этим улочкам ездить не приходилось.

— Я, как и обещал, везу тебя на встречу с коллегами, — пояснил Мартин. — Сегодня ты должен оставить о себе хорошее впечатление!

— Но-о-о… Они меня терпеть не могут, — засомневался Азат. — Я же говорил, что они меня считают чуть ли не шарлатаном! Не учёным, а шаманом в науке.

— Фу, сколько можно убеждать тебя в обратном, товарищ Рахим? — поморщился Боммер. — Мы с тобой и в Ленинграде, и в поезде «дискутировали» на эту тему!

— Да, но-о-о…

Машина подъехала к институту.

— Велели прямо сюда привезти, — обернулся встретивший их мужчина. — Прошу выходить, товарищи…

Встретивший Боммера и Мавлюдова человек проводил их в большой светлый зал, заполненный людьми.

Высокий, худощавого телосложения мужчина, в сером костюме, с седыми, зачёсанными назад волосами, поднявшись из-за стола, указал им на стулья и предоставил слово Боммеру.

Мартин поблагодарил собравшихся учёных за «оказанную честь» и чётко рассказал о своей работе по изучению крови в Германии и о цели командировки в СССР. Заканчивая, он сказал:

— Я очень благодарен профессору Мавлюдову за гостеприимство и, скажу вам честно, коллеги, товарищ Рахимов поразил меня своим новым проектом! Я даже представить такого не мог, а он…

В зале зависла гробовая тишина. Учёные во все глаза смотрели на притихшего Азата, а тот, под их взглядами, готов был сквозь землю провалиться. Ещё перед отъездом в Москву Мартин обещал поднять его значимость в советской науке и, кажется, преуспел в этом.

— Если вы не верите мне, то послушайте товарища Рахимова, — объявил Боммер. — Пожалуйста, попросите его выступить!

Мартин похлопал в ладоши, но его никто не поддержал. Настроенные против Азата учёные не поверили гостю из Германии.

Азат достал из папки доклад, подготовленный Боммером. Всю дорогу до Москвы он перечитывал его от корки до корки несколько раз. Суть так и не дошла до его понимания, но текст он запомнил почти наизусть, как школьник стихотворение.

Он повёл речь обстоятельно, с выкладками и расчётами, подробно излагая позиции «проекта» и поражая присутствующих его новизной и перспективностью. Сначала он говорил неуверенно и вяло, с видом человека, не верившего, что ему удастся доказать свою правоту, но потом…

Азат за полчаса перечислил доказательства в защиту «своего проекта». Боммер с внутренней усмешкой слушал его, время от времени удовлетворённо кивая головой.

Видя на себе изумлённые взгляды собравшихся, Азат уже не ощущал беспокойства. Теперь он был уверен, что посрамил насмехавшихся над ним учёных и, более того, с подачи Мартина превзошёл их всех до одного! Когда он замолчал и присел на стул, Боммер с улыбкой пожал ему руку.

— Я своё обещание выполнил, и ты «на коне», — прошептал он. — Теперь ты уважаемый «учёный», товарищ Рахимов, и твоим бывшим оппонентам будет за счастье пожать тебе руку!

— Я засыплюсь, если начнут задавать вопросы, — прошептал в ответ Азат. — Я выложился, пересказывая твой доклад, и в голове пустота. Что мне делать, ума не приложу.

— Ничего, я предусмотрел и это, — усмехнулся Мартин. — Смотри, что я буду делать, и подыгрывай мне…

В это время учёные бурно обсуждали невероятно гениальный доклад коллеги Мавлюдова. Товарищ Рахимов вдруг вырос в их глазах до гигантских размеров, и теперь «его проект» готовился к обсуждению.

Однако Боммер не допустил «провала» так хорошо спланированной и осуществлённой акции. Он как ужаленный подскочил со стула и с озабоченным лицом уставился на Азата.

— Что с вами, товарищ Рахимов?! — выкрикнул он громко, чтобы все слышали. — Вам плохо, профессор?

— Нет-нет, сердце немного прихватило, — тут же солгал Азат, подыгрывая Боммеру. — Сам не могу объяснить своё состояние, только вот… Голова что-то кружится, давит на грудь и перехватывает дыхание!

— Скорую! Немедленно «скорую помощь» к подъезду! — закричал «испуганно» Мартин, расстёгивая на груди Азата рубашку и припадая ухом к его груди. — Прошу всех покинуть зал, товарищи и… Окна откройте, чёрт возьми, да побыстрее! Если есть у кого валидол, то немедленно передайте его мне!

6

Замок, в котором уже несколько месяцев содержали Митрофана Бурматова, представлял собой унылое сооружение из крупных камней. Вокруг лес, и имелся даже заполненный водой ров.

На этот раз Митрофана заперли в северной башне, в комнате с окнами, забранными двойной решёткой из кованых прутьев. Его охватило полное отчаяние, и он, изнемогая от усталости, бросился на кровать.

Проснулся Митрофан утром и, не зная, куда себя деть, ходил взад-вперёд по комнате, пытаясь собраться с мыслями, но… Сколько он ни пытался взять себя в руки, всё было тщетно. Митрофан ловил себя на мысли, что не хочет больше жить, ибо такая жизнь вызывала у него брезгливость и отвращение, но… Он не мог наложить на себя руки и поэтому вынужден терпеть лишения, на которые его обрекли. В отчаянии он бросился ничком на кровать и накрылся с головой одеялом. Он лежал поскуливая, как смертельно раненный зверь в норе, недвижимый и опустошённый.

На лестнице послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался человек лет шестидесяти с крупным лицом и массивной головой.

— А ну вставай, скотина! — взревел вошедший, сжимая кулаки. — Я сейчас из тебя отбивную котлету сделаю, а потом скормлю свиньям, понял?!

Митрофан содрогнулся, увидев верзилу, который поедал его взглядом, полным глубочайшей ненависти.

— Вставай, не то придушу тебя прямо в постели! — брызжа слюной, требовал тот. — Ты что, водить нас за нос удумал? Ну нет, я не доставлю тебе такого удовольствия!

Митрофан вскочил с кровати и попятился, закрывая лицо руками в ожидании нападения. Нечто подобное он уже испытал на корабле, когда на него напал обозлённый поручик, которого потом избил месье Жан и приказал выбросить за борт в море.

Месье Жан не преминул появиться и на этот раз. Упершись спиной в стену, Митрофан опустил руки и исподлобья наблюдал за верзилой, который осыпал его матом и проклятиями, не предпринимая насильственных действий.

И тут на него что-то нашло. Сковывавший душу страх испарился, а на смену ему пришли боевой азарт и уж совершенно неожиданное желание подраться. Митрофан понимал, что ему не одолеть верзилу, но… Хотя бы разок треснуть по его широченной морде, несомненно, доставит ему огромное удовольствие.

— Ну, подходи, образина, вот он я! — воскликнул он, возбуждённо дыша и сжимая кулаки. — Мы сейчас посмотрим, кто кого одолеет! Ну? Иди же? Чего ручонками размахиваешь?

— Ах ты, гад! — взревел верзила и, устрашающе вращая глазищами, двинулся на Митрофана. — Да я из тебя весь ливер вытряхну, шмакодявка! Да я из тебя…

— Малюта, остынь! — вдруг крикнул месье Жан, и занесший для удара пудовый кулак верзила замер и медленно обернулся.

— Это наш «исправник», знакомься, — обратился к Бурматову «француз», вставая. — Теперь он всегда будет с тобой рядом, и убежать от него даже не надейся.

— Урядник Иван Милютин! — представился, с ухмылкой отходя в сторону, верзила. — А друзья называют меня Малютой! Я не знаю почему, но не возражаю. Это прозвище мне нравится.

— Был когда-то на Руси такой заплечных дел мастер, — пояснил месье Жан. — При царе Иване Грозном! Он прославился тем, что не одну тысячу людишек замордовал до смерти.

— Выходит, я не один такой и мне есть на кого равняться, — хмыкнул Малюта. — Ежели что, я всё говно из тебя выдавлю, так что лучше не шуткуй со мной, мистер…

— Понятно, — сказал Митрофан, приходя в себя и чувствуя, что угроза избиения миновала. — Теперь у меня есть хороший сторож и верный цепной пёс. Конечно же это в вашу изысканную башку пришла «блестящая идея» приставить ко мне такого тупого дурня, месье Жан?

— Чего-о-о? — побагровел Малюта. — Ты меня оскорбил? Ты меня…

— Отставить, урядник! — повысил голос «француз». — У тебя, может быть, ещё будет возможность поквитаться с господином де Беррио. А сейчас будь добр выйди за дверь. Мы немного побеседуем с этим господином!

Сердито бубня под нос, Малюта вышел из комнаты, а «месье Жан», присаживаясь на стул, внимательно посмотрел на Бурматова.

— Ну что, поговорим? — с едва уловимой усмешкой поинтересовался он.

— Давай потолкуем, — ответил Митрофан, пожимая плечами и присаживаясь на кровать. — Видимо, разговор обещает быть серьёзным, раз вы решили для начала напугать меня демонстрацией этого безмозглого чудовища?

— Отличный служака, да и рубакой отличным был на полях Гражданской, — вздохнул «месье Жан». — Мечтает вернуться в свою кубанскую станицу и ради этой своей незамысловатой мечты готов на всё.

— Это что, очередная попытка запугать меня? — нахмурился Митрофан.

— Нет, это предупреждение, — делаясь серьёзным, ответил «француз». — Не советую испытывать его терпение, господин Бурматов, и задирать его не советую тоже!

— Всё, я напуган до смерти, — поднимая руки, хмыкнул Митрофан. — Вы, кажется, заглянули ко мне по какому-то делу, «месье Жан»?

— Да, по самому неотложному, — ответил тот, доставая из кармана сигару и закуривая.

— Вот как? — удивился Митрофан. — Вы считаете, что, лишив меня свободы, оставили возможность решать «неотложные дела»?

— Вполне, — ответил «француз», выпуская в потолок струю дыма. — И ещё… Свободы вас никто не лишал, господин Бурматов. Вы гость в этом замке и, как только руководство посчитает нужным, вы будете отпущены домой, обещаю.

— То есть я «гость» под присмотром, — сказал с задумчивым видом Митрофан. — И этот мой статус даёт вам право диктовать мне любые условия?

— Нет никаких условий, — возразил «месье Жан». — Находясь здесь под присмотром, как вы выражаетесь, вы не сможете помешать какой-нибудь глупой выходкой тщательно спланированной операции. Зато вы останетесь живы, и мы не будем вынуждены ликвидировать вас, господин Бурматов.

— Теперь мне всё понятно, — усмехнулся Митрофан. — Вся эта «грандиозная» закупка зерна в СССР фикция? Вы задумали диверсию против России, прикрываясь как щитом моим именем?

— Нет, не вашим именем, господин Бурматов, — рассмеялся «француз». — Именем несуществующего Антонио де Беррио!

— Позвольте, но под этим именем известен именно я? — нахмурился Митрофан.

— Подумаешь, беда какая… Возьмёте себе другое имя. С вашими-то деньжищами…

— Я буду опозорен, и со мной после вашей «акции» никто не захочет иметь никаких дел! — возмутился Митрофан.

— Не берите в голову подобную чушь, — возразил «месье Жан». — Вы будете героем и борцом за справедливость! Сейчас весь мир ненавидит СССР, и это впечатляет!

— Господи, что вы несёте? — усомнился Митрофан. — Весь мир уже давно свыкся с тем, что в России к власти пришли большевики! И насколько мне известно…

— Нет, вам ничего не известно, — покачал головой «француз». — Пока вы «гостите» у нас, СССР обрушился всей военной мощью на маленькую Финляндию! Так что Страна Советов теперь ещё страна-агрессор, и всякая акция против неё будет расценена как акт справедливости и возмездия!

— Хорошо, пусть будет так, — был вынужден согласиться Митрофан. — Если вы всё решили и постановили, не считаясь с моим мнением, то чего понадобилось от меня?

— Всего лишь подпись на…

— Вот как? И что это за бумажка, позвольте полюбопытствовать? — напрягся Митрофан.

— Вы должны передать все свои полномочия по бизнесу Матвею Захаровичу Воронцову!

— Кому? — глаза Митрофана полезли на лоб.

— Матвею Воронцову, — повторил «француз».

— Так-так-так, я, кажется, начинаю понимать причину своего пребывания в вашем «гостеприимном» замке! — усмехнулся Митрофан. — Вы собираетесь не только опорочить моё имя, но и забрать у меня бизнес?

— Нет, вы ошибаетесь, — возразил «месье Жан». — Нам нужны полномочия Воронцову только на время проведения операции! Как только баржи с грузом достигнут конечной цели, вы сразу же уедете домой.

— Так я вам и поверил, — усомнился Митрофан. — Как только я подпишу «документик» по передаче полномочий предателю Воронцову, так сразу лишусь всего. Он и ваша банда…

— Позвольте! — встрепенулся «француз», услышав оскорбление в свой адрес. — Мы не банда, а организация патриотов России! А господин Воронцов преданный нам и нашему делу человек, которому в отличие от вас далеко не безразлична судьба нашей многострадальной Родины!

— Ух ты! — расхохотался Митрофан. — Какого вы высокого мнения о себе! Да что вы можете, «патриоты»? Кусать исподтишка и не более! Свою возможность победить большевиков вы потеряли ещё в семнадцатом, а сейчас надеетесь вернуться в СССР в обнимку с врагом?

«Месье Жан» сделался белее мела, но промолчал. Видимо, в его планы не входило давить на Бурматова и тем более ссориться с ним. Скрепя сердце он проглотил обиду и…

— Я полагаю, что подписать документ в ваших же интересах, — сказал он, скрипнув зубами. — Согласитесь, господин Бурматов, ваша жизнь куда дороже любых денег, так ведь? Тем более что ваш капитал нажит вами далеко не честным образом?

Митрофан смутился, но только на минуту — слова «француза» покоробили его.

— Вы тоже собираетесь отнять капитал у меня далеко не честным способом, — сказал он. — А ещё мне известно, как и на какие деньги существуют белоэмигрантские организации. Вы не брезгуете ничем в добыче денег якобы «на борьбу», а сами…

— Всё, моё терпение лопнуло! — вскочил со стула в негодовании «француз». — Знайте, господин Бурматов, наше «хорошее» к вам отношение небезгранично! Мы найдём способ, как распорядиться вашим капиталом, и тогда… Тогда вы станете нам не интересны!

— И вы со мной расправитесь, договаривайте, месье Жан! — прищурив глаза, поинтересовался Митрофан.

— Это уж как руководство решит, — ответил тот уклончиво. — Сейчас ваша жизнь только в ваших руках, господин Бурматов. Откажетесь подписывать документ, тогда… Мы его подпишем сами, а вас я застрелю лично, собственными руками!

Он взглянул на часы и направился к двери. На пороге «француз» обернулся:

— Вы можете поразмышлять над моим предложением, но только три дня, не больше, господин Бурматов. В конце концов для чего мертвецу деньги? Согласитесь, вам же не забрать их с собой на тот свет?

Он вышел, оставив Митрофана в плачевном состоянии, и в комнате тут же появился урядник «Малюта». Плотоядно улыбаясь, он уселся на стул, который жалобно заскрипел под ним, и сказал:

— Не извольте сомневаться, «уважаемый мистер», мы поладим. Я только с виду эдакий страшный, а на самом деле… А на самом деле я ещё страшнее, нежели кажусь! Уж ежели поколочу ненароком, не серчай. Опосля я «раскаюсь» и, может быть, попрошу прощения. Но на то не уповай, эдакое со мной редко бывает, не обессудь…

7

Ранним морозным утром Маргарита, Дмитрий и Кузьма задворками пробирались к вокзалу. На улицах лежали кучи грязного снега, с Невы дул сырой промозглый ветер.

Все трое были одеты в форму красноармейцев, которую где-то раздобыл Дмитрий. Надевая форму и осматривая себя и «семью», Кузьма с удивлением обнаружил, что они стали практически неузнаваемы даже друг для друга.

Военная форма очень изменила Дмитрия. В гражданской одежде он походил на артиста, а сейчас стоял подтянутый молодой командир.

Кузьма подошёл к большому зеркалу, висевшему на стене, и внимательно рассмотрел себя. Он увидел солидного высокого человека в шинели, сапогах и будёновке. Внешность его располагала к себе: строгое лицо бывалого воина, прямой взгляд, твёрдые, слегка поджатые губы. «Герой, а не враг народа, — с горечью подумал он. — Такие, как я выгляжу, воюют сейчас с белофиннами, а я…»

Вошла Маргарита, красивая, подтянутая… Форма была ей к лицу. Кузьма вдруг заметил, что она смотрит на него испытующе. Под взглядом её голубых глаз он почувствовал себя неуютно. После минутного колебания женщина сказала:

— Так меньше риска быть узнанными. Форма сильно меняет внешность людей и не вызывает подозрений.

— Ещё как вызывает, — возразил Кузьма. — В мирное время, может быть, на нас и не обратили бы внимания, но сейчас, во время войны с Финляндией…

— Ничего, нам будет легче устроиться в поезд, — поддержал мать Дмитрий. — Сейчас много военных перемещаются по стране, особенно в прифронтовой зоне.

— Настоящих военных, а не скоморохов, как мы, — уточнил Кузьма. — У нас документы хоть какие-то есть?

— Есть, не беспокойся, отец, — усмехнулся Дмитрий. — Я позаботился и об этом.

— Они настолько надёжны, что мы сможем беспрепятственно доехать до Верхнеудинска? — удивился Кузьма.

— До Улан-Удэ, — привычно поправила его Маргарита. — Заруби себе на носу, что города Верхнеудинска на карте страны больше нет!

На пассажирский поезд Ленинград — Москва в кассе билетов не оказалось, а желающих ехать был полный вокзал. Они нашли в углу два свободных места и заняли их.

— Вы тут посидите, а я сейчас, — сказал Дмитрий, посмотрев на мать. — Старайтесь ничем не выделяться среди других и не привлекать внимания патрулей.

Он ушёл, а Маргарита и Кузьма тревожно переглянулись.

— Лучший способ не привлекать к себе внимания — это притвориться спящими, — прошептала Маргарита. — Закрой глаза и… Только и правда не засни, будь начеку! Здесь не только много военных, но и воров предостаточно!

Кузьма закрыл глаза. Мысли и впечатления каруселью завертелись в голове. Подавив зевок, он почувствовал, что очень хочет спать. Недавнее прошлое и настоящее представлялось ему зыбким и нереальным. С трудом верилось, что несколько месяцев назад он был в руках Мавлюдова, выброшенный судьбою на мель в буквальном смысле слова. Его и теперешнему положению едва ли можно было позавидовать, но… В складках одежды лежал револьвер, и Кузьма не боялся ничего.

Неопределённость уже не пугала его. Будущее, хоть и призрачное, представлялось не таким уж и безнадёжным, хотя…

— Ваши документы, товарищ капитан? — услышал он чей-то голос и открыл глаза.

Перед ним стоял офицер и два вооружённых винтовками солдата. На их рукавах он увидел повязки с надписью «патруль».

— Ваши документы, товарищ капитан? — повторил офицер, протягивая руку.

— Ах, документы? — натянуто улыбнулся Кузьма. — А какие именно документы вас интересуют?

На лицах патрульных отразились озабоченность и недоумение. Они уставились на улыбающееся лицо Кузьмы, и офицер уже строже потребовал:

— Предъявите все, какие у вас есть!

— Теперь я вас понял, сейчас… — Кузьма стал расстёгивать шинель, собираясь дотянуться до револьвера. Он был полон решимости выстрелить в себя, чтобы раз и навсегда избавиться от опостылевшей жизни.

Сидевшая напротив Маргарита по-своему восприняла улыбку на лице Малова. Решив, что он собирается убить патрульных, с бледным от волнения лицом, женщина постаралась привлечь их внимание к себе.

— В чём дело, товарищи? — обратилась она к патрульным дрожащим от волнения голосом. — Может быть, я смогу вам чем-то помочь?

— Нам ничем помогать не надо, — отрезал офицер. — Вы тоже предъявите свои документы или…

— Отставить, лейтенант! — прозвучал громкий голос Дмитрия. — Лейтенант Орлов, военная разведка, — представился он. — Эти офицеры со мной, и все вопросы ко мне, следовательно…

Начальник патруля смутился, глядя в строгое чересчур уверенное лицо Дмитрия.

— Пройдёмте в комендатуру, товарищи, — предложил он не совсем уверенно. — Я…

— Зачем же нам идти в комендатуру, если я только что оттуда? — сказал Дмитрий, доставая из кармана шинели вчетверо сложенный лист. — Это предписание коменданта, удостоверьтесь!

Офицер бегло просмотрел документ, вернул его Дмитрию и отдал честь.

— Так-то оно лучше, — улыбнулся тот. — А теперь отведи нас к поезду и посади в вагон. Исполняй предписание коменданта, лейтенант!

* * *

Кузьме уже давно не приходилось ездить в поездах. Лёжа на полке, он удивлялся длительным простоям на перегонах у семафоров.

— Спускайся вниз, поедим, — сказала Маргарита, тронув его за руку.

— Интересно, как ты уговорил коменданта посадить нас в поезд? — поинтересовался Кузьма, глянув на сына. — Как ты решился предъявить ему липовые документы?

— Ты что, думаешь, я и правда ходил к коменданту? — улыбнулся Дмитрий. — Это «предписание» уже лежало у меня в кармане, а я ходил посмотреть поезд, который первым отправится в Москву.

У Кузьмы глаза полезли на лоб.

— И как ты не побоялся предъявить фальшивку патрулю? — спросил он. — Чёрт возьми, на что ты надеялся?

— Как на что! На авось, — ещё шире улыбнулся Дмитрий. — Подпись на «документе» коменданта подделана мастерски, он и сам бы не отличил её от собственной. А ещё в таких случаях важна психологическая атака. Ты видел, как вытянулось лицо старшего патруля, когда я представился офицером фронтовой разведки и сказал, что якобы только что был у коменданта? Он лишь пробежал глазами «фальшивку», не заостряя внимания ни на чём.

— Признаться, и я поверил, что ты был у коменданта, — сказал Кузьма, ухмыляясь. — Ты выглядел так уверенно и нагло.

— Это ещё цветочки, — вступила в разговор Маргарита. — В Москве патруль более требователен и придирчив.

— Мы и там что-нибудь придумаем, мама, — сказал спокойно Дмитрий. — Будем надеяться, что «проскочим», ну а если нет, то будем действовать по обстановке…

Под равномерный стук колёс и покачивание вагона Кузьма задремал. Проснулся от запаха гари, криков людей и сразу же понял, что в вагоне случился пожар.

— Вставай, чего вылёживаешься! — истерично вскрикнула Маргарита. — Беги к Диме, он там, в начале вагона, людей спасает!

Кузьма спрыгнул с полки и метнулся в проход. За окнами слышались выкрики: «Пожар! Спасите! Отцепляйте вагон, а то остальные загорятся!»

Пожар расширялся, поглощая всё новые и новые метры вагона. Откуда ни возьмись появился Дмитрий с маленькой девочкой на руках.

— Мать, возьми, — он передал крошку Маргарите и обратился к Кузьме: — Отец, там ещё люди есть, идём им поможем!

Кузьма поспешил за сыном. Задыхаясь от дыма, со слезящимися глазами, он шёл за Дмитрием, пока его спина вдруг не исчезла, вильнув резко в сторону. Кузьма остановился у стены огня, не имея возможности сделать вперёд и шагу. Слева послышалась какая-то возня и вдруг…

От толчка в спину Кузьма потерял равновесие и упал ничком в бушующее пламя…

8

Азат Мавлюдов не поддавался уговорам. Он, не двигаясь, лежал на кровати, не в состоянии связать двух слов. Чувствуя, что разговаривать с ним бесполезно, Боммер собрался было уйти в другую комнату и лечь спать, но Азат позвал его.

— Ну чего тебе, горемыка? — вздохнул Мартин, усаживаясь на стул. — Нажрался как свинья, так проспись и прими человеческий облик, тогда и поговорим.

Его слова, видимо, привели Мавлюдова в чувство, и он приподнял голову.

— С-сколько в-время?

— Слава богу, очухался, — укоризненно посмотрел на него Боммер. — А время сейчас ночное, пора спать ложиться.

Мавлюдов тяжело сел на кровати, свесил ноги и удивлённо осмотрелся:

— Не может быть! — сказал он. — Какая ночь, чего ты мелешь… Кстати, а где мы?

— В Москве, в гостинице, — ответил со вздохом Мартин. — Скажи, ты всё забыл, что было вчера?

Мавлюдов прикрыл глаза, и его лицо исказила мученическая гримаса.

— Я что-то сделал не так? — прошептал он. — Я пытался вспомнить, что было вчера, но ничего не получается… А когда я не помню, что было, впадаю в депрессию и такое состояние угнетает меня очень долго.

— Вчера ничего особенного не произошло, — «успокоил» его Мартин. — Если не считать, что ты набрался в стельку.

— Зато я снял стресс после учёного совета, — подыскал себе оправдание Азат. — Если бы не твоя находчивость…

— Ладно, оставим это, — поморщился Мартин. — Ты способен обсудить серьёзное дело, которое очень меня интересует?

— Есть желание поговорить, но сил без похмелья нет, — признался Азат, сокрушённо вздыхая. — Да и спешить нам некуда. В этом номере так уютно и хорошо, что…

— Меня интересуют рецепты твоих чудодейственных настоев, которыми ты ставишь всех на ноги, — неожиданно заявил Мартин.

— Я ждал этого вопроса, — усмехнулся Азат. — Только не пойму, для чего тебе это надо. Ты занимаешь высокое положение в медицине Германии и…

— Это не имеет значения, — отрезал Мартин. — Мне нужны эти рецепты, и ты дашь их мне, так ведь?

Азат медленно опустил руки. Его лицо сделалось бледным, губы шевелились и вздрагивали. Он был напуган переменой, происшедшей с обычно добродушным и покладистым гостем и, глядя на него, растерянно моргал.

— Я тщательно изучу целебные свойства настоя и, может быть, на его основе изготовлю уникальный препарат, способный излечивать миллионы людей! — продолжил натиск Мартин.

— Вы уже знали про существование рецепта, когда собирались ехать ко мне «по обмену опытом», или мой болтливый язык натолкнул вас на эту блестящую мысль?

— Про рецепт и настойки я ничего не знал, — пожал плечами Мартин. — Но был наслышан о чудесах исцеления в вашей лаборатории. Так вот я, хорошо зная тебя, решил приехать «в гости» и просить поделиться секретом твоего успеха! Ты же не откажешь в просьбе «старому боевому товарищу»?

— Нет, не откажу, — усмехнулся Азат. — Я дам вам рецепт, но вы не сможете им воспользоваться. Те растения, из которых могут быть изготовлены препараты, произрастают только в одном месте, а именно в таёжной глуши Верхнеудинска!

— Это правда, что ты мне сказал? — выдавил Мартин из себя. — Или таким образом ты пытаешься…

— Увы, но я сказал правду, — вздохнул и пожал плечами Азат. — Когда привезённые мною из Верхнеудинска настойки подходили к концу, я пошёл в лес, собрал точно такие же растения и изготовил из них настой. Однако он оказался бесполезным и не действовал исцеляюще на больных.

— Может, ты забыл что-то добавить? — подался вперёд Мартин. — Какой-нибудь «змеиный корень» или «ведьмин мох», например?

— Я соединил всё, что говорил мне когда-то старик бурят, — ответил Азат. — Но получившийся настой оказался не «лечебнее» обыкновенной воды.

— Ты точно ничего не напутал и не забыл? — нахмурился Мартин.

— Я тоже так подумал, — ухмыльнулся Азат. — Но потом съездил в Улан-Удэ, собрал там травы, изготовил из них настой и… Всё вернулось на круги своя. Мои пациенты стали выздоравливать и благодарить меня.

Боммер всё ещё недоверчиво смотрел на Мавлюдова, пытаясь услышать фальшь в его голосе. Но тот говорил совершенно серьёзно, только вот речь явно давалась ему с трудом. Его руки, челюсти и губы беспрерывно вздрагивали.

— Хорошо, под столом стоит бутылка, похмелись и спи, — сказал Боммер, вставая. — Только не перебери… Чтобы утром был как огурец и больше выпивки не клянчил!

* * *

Азат выпил водку прямо из горлышка и поморщился — облегчения он не испытал. Не найдя ничего лучше, он укрылся с головой одеялом. Слабость в теле и озноб были вызваны не только похмельем, но и мучительными душевными переживаниями.

Решив принять успокоительное, он встал с кровати и побрел в ванную, надеясь найти аптечку. Взявшись за дверную ручку, Азат замер от неожиданности.

Боммера сидел на корточках у открытого чемодана и держал в руках рабочую тетрадь Мавлюдова.

— А-а-а, это ты, — усмехнулся застигнутый врасплох Мартин. — Вот, перелистываю твои «труды» и не нахожу в них ничего интересного.

— И-и-и… для чего ты это делаешь? — со злобным упрёком полюбопытствовал Азат. — И как ты узнал, что, собираясь в Москву, я прихватил с собой свою тетрадь?

— Это было несложно, — пожал плечами Мартин. — Ты сам обмолвился про неё вчера, когда упивался спиртным и болтал без умолку.

— Этого не может быть! — Азат осёкся и замолчал — он ничего не помнил. — Можно было утра дождаться и попросить, а не рыться в моих вещах ночью, как вор.

— Коль скоро ты не спишь, а бодрствуешь, — начал Мартин, перелистывая тетрадь, которую всё ещё держал в руках, — предлагаю продолжить разговор, который мы не закончили ввиду твоего плохого самочувствия. И поскольку у меня больше нет сил вызывать тебя на откровенный разговор… Я просто решил просмотреть твои бумаги.

— И-и-и… Ты часто поступаешь так? — спросил, облизнув губы, Азат.

— Нет, я так поступил впервые, — ответил Мартин, закрывая тетрадь. — У меня нет друзей и знакомых, так много пьющих, как ты.

Азат промолчал, испугавшись, что не сдержит себя и взорвётся.

— Записи в твоих «рабочих» тетрадях, — продолжил Мартин, — бредовые! Такую белиберду мог записать только первокурсник, не имеющий понятия, что такое медицина.

Азат и на это ничего не ответил ни словом, ни жестом, ни взглядом.

— Все записи в твоей тетради, — снова заговорил Боммер, — не что иное, как набор смехотворных глупостей. Я теперь в глаза постесняюсь смотреть тем учёным, которым представлял тебя как «научное светило».

Чаша была переполнена, и Азат больше не мог сдерживаться.

— Но это не даёт вам право копаться в моих вещах! — воскликнул он возмущённо. — Пусть я недоучка, не «научное светило», но я успешно лечу людей, и они доверяют мне! Вот даже ты пытаешься выкрасть у меня секрет моего успеха и ничем не гнушаешься!

— Возможно, ты прав, — улыбнулся Боммер. — Но я вынужден был так поступить, пойми меня! Ты часто пьян, а мне уезжать пора. Срок моей «научной» командировки уже заканчивается.

Возмущение Азата всё возрастало. Он напрягся и покрылся испариной.

— Я, наверное, умру от счастья, прощаясь с тобой, — процедил он сквозь зубы. — Твоё сегодняшнее поведение перечеркнуло всё.

— А что ты скажешь на моё предложение уехать из страны со мной? — ошарашил его Мартин. — Здесь ты никто, так себе, лекаришка без будущего, а в Германии… Там я гарантирую тебе успех и завидное местечко в списке учёных с мировым именем.

— Но-о-о… Зачем я тебе понадобился? — прошептал Азат, находясь под сильнейшим впечатлением от услышанного. — Ты же сам говорил, что я…

— Ничего, — перебил его Мартин. — Ты мне нужен таким, каков есть. Так что, принимаешь моё предложение?

Мавлюдов внезапно обрёл ясность мысли. Предложение Боммера подействовало на него как ушат холодной воды. Как его понимать?

— Ты, наверное, издеваешься надо мной? — заговорил он. — Даже если ты не шутишь и говоришь искренне, меня никогда не выпустят из страны.

Боммер медленно выпрямился и, не глядя на него, сказал:

— Ты мне ответь, принимаешь ли моё предложение или нет? Если да, то все хлопоты по твоему «переезду» я беру на себя.

Азат, едва дыша, пристально вглядывался в каменное лицо Боммера, пытаясь увидеть на нём лукавую улыбку. Тогда неуверенным голосом он ответил:

— Да, я согласен, только…

— Что ещё? — взглянул на него с недоумением Мартин.

— Ты… то есть вы… Вы гарантируете мне безопасность, господин Боммер? — пролепетал Азат, задыхаясь от распирающего грудь волнения.

— Гарантирую, не беспокойся и готовься, — ответил Мартин уверенно. — Но, пока всё это произойдёт, ты должен передать мне рецепты и препараты, изготовленные на их основе для изучения, согласен?

— Согласен, но ни рецептов, ни препаратов у меня при себе нет, — усмехнулся Азат, начиная понимать, что немец пытается надуть его. — Я хочу иметь конкретные гарантии, а не твои обещания, господин Боммер! И рецепты, и препараты я прихвачу с собой, когда ты перевезёшь меня за границу! Такой расклад тебя устраивает, «партнёр германский»?

Мартину ничего не оставалось, как в задумчивости поскрести пятернёй подбородок и ответить:

— Яволь…

9

Митрофан Бурматов сидел в своей комнате и ждал. Он лишился последней надежды.

Когда в замке повернулся ключ, Митрофан уже приготовился к самому худшему. Но в дверях появился не «месье Жан», а его сторож Иван Милютин. Вот уже двое суток он неотлучно находился рядом с ним и изводил разговорами, от которых невыносимо болела голова.

Войдя в комнату, Милютин поудобнее расположился на стуле и сказал:

— Ну так что? Меня только что «уполномочили» узнать у тебя, надумал ли подписать документ?

— Нет, не надумал, — ответил Митрофан, поморщившись от гадливого чувства, вдруг ожившего внутри. — Пусть остаётся всё как есть, так и передай своим хозяевам!

— Я-то передам, вот только тебе не поздоровится, — ухмыльнулся Милютин. — Ты ещё не знаешь, что тебя ждёт, если откажешься. Ей-богу, мёртвый не позавидует!

— Что-то я не понимаю тебя, — сказал Митрофан озадаченно. — Ты мне только что угрожал, или…

— Я передал то, чего мне было велено, — снова ухмыльнулся Милютин. — У тебя, кстати, сутки для раздумий остались. Так что ставь закорючку на бумаге — и дело с концом!

— Ну уж нет! — отказался Митрофан. — Я не хочу остаться нищим!

— А по мне так уж лучше быть нищим, чем мёртвым, — изрёк «Малюта», вставая. — Идём, прогуляемся маленько. Я кое-что тебе покажу! Может быть, увиденное заставит тебя по-другому мыслить?

По коридорам замка охранник и узник шли не торопясь. Поплутав по лестницам и переходам, они спустились в подвал, и «Малюта» открыл тяжёлую дверь.

— Прошу, мистер, — сказал он, пропуская Митрофана вперёд себя. — Проходи, полюбуйся… Возникнут вопросы, задавай, не стесняйся. Я всё тебе обскажу и покажу, как барышне в музее.

Бурматов зашёл в помещение с таким чувством, словно переступил порог ада. Здесь отовсюду так и пахло смертью и страданиями. Милютин закрыл дверь, зажёг факел, и Митрофан с ужасом рассмотрел обстановку помещения.

Увиденное шокировало Бурматова: низкие узкие оконца наподобие бойниц, стены увешаны инструментами для пыток, от одного вида которых становилось дурно. Посреди комнаты огромный «станок», прозванный в народе дыбой, а рядом стулья с шипами, на которые сажали несчастных узников умирать от невыносимой боли. Тут же, на широком столе, пыточные блоки, пояса, башмаки, перчатки, воротники… Словом, всё для утонченных жесточайших истязаний.

Расширенными от ужаса глазами Митрофан разглядывал стальные шлемы, способные раздавить человеческую голову, гильотинные ножи, цепи, колодки…

— Ну что, впечатляет? — расхохотался Милютин, видя, как изменился в лице Бурматов. — Вот завтра, когда истекут последние сутки, убедишься лично, как работают все эти прекрасные штуковины, изготовленные ещё нашими далёкими предками!

— И что, ими пользуются и сейчас? — ужаснулся Митрофан.

— Ну не так, чтобы часто, но приходится, — вздохнул Милютин. — Я только половину опробовал! До остальных покуда ещё дело не дошло.

— Половину?! — обомлел Митрофан. — Да этого хватило бы на сотню людей!

— Ну, ты загнул, мистер, — осклабился Малюта, — хватило всего на десяток.

— Так что, выходит, ты главный в этой преисподней?

— Я, а кто же ещё. Другие даже заглянуть сюда боятся, не говоря уж о работе.

— Всё, не могу больше, идём обратно, — пролепетал Митрофан, едва владея языком. — Я всё подпишу, что скажете. Хоть признание во всех смертных грехах, которые отягощают мою душу…

* * *

Подписав документ, Бурматов почувствовал, что давление на него сразу же убавилось. Перестал утомлять своим навязчивым присутствием урядник, а по совместительству палач Иван Милютин, и… Ему было разрешено беспрепятственно прогуливаться по всей внутренней территории замка.

«Я подписал документ, а меня что-то не торопятся отпускать, как было обещано, — думал он, гуляя по двору замка. — Перестраховываются, гады… Но и убивать не торопятся. Как же всё это понимать? Наверно, ждут, когда баржи отправятся к берегам Германии? Верится с трудом, и всё же?»

День тянулся нескончаемо. Митрофан, зевая от скуки, смотрел в сторону запертых железных ворот. Пока он размышлял, на улице стемнело. Мрачнее тучи Митрофан подошел к замку и остановился под балконом. Наверху кто-то разговаривал, и это заинтриговало его.

Мужской голос он узнал сразу. Это был словоохотливый Иван Милютин. А вот женщина…

Сгорая от любопытства, Митрофан взбежал вверх по лестнице и остановился у двери, за которой располагалась та самая комната с балконом.

— А что, я не против, — рассмеялась женщина. — Только вперёд мы выпьем коньячка. Ты же обещал мне, милый?

«Проститутка, — догадался Митрофан. — Лопочет по-испански. Но почему Малюта так осмелел, что привёл в замок женщину? И ещё… Почему её голос кажется мне знакомым?»

В полном смятении он ещё пару минут постоял у двери, но ничего больше не услышал. Видимо, Милютин с проституткой перешли в другую комнату, где занялись выпивкой и сексом. Митрофану оставалось лишь вернуться в свою комнату и дожидаться ужина.

Он зашёл к себе как раз в тот момент, когда слуга с подносом расставлял тарелки. Митрофан сел за стол, и в этот момент открылась дверь и забежала стройная мулатка, увидев которую, Бурматов выронил вилку и замер с открытым ртом.

— Чёрт меня подери, Урсула! — воскликнул он, не веря своим глазам. — А тебя как сюда занесло, кукла чёртова?!

Девушка приложила к пухлым губам указательный палец и знаком показала, чтобы Бурматов следовал за ней. Только в коридоре она тихо сказала:

— Господа из замка умчались в Париж. Они повезли туда какой-то очень важный документ. В замке остались только Иван с пятью охранниками и слугой. Нам надо немедленно бежать!

— Постой, а как ты здесь оказалась? — прошептал обескураженно Митрофан. — Я ждал…

— Я проникла сюда под видом проститутки, — зашептала торопливо в ответ девушка. — Мы давно уже знаем, где вы, только никак не могли проникнуть в замок!

— Я уже несколько раз пытался бежать отсюда, — сказал Митрофан. — Но меня отлавливали и возвращали обратно. Но если у тебя есть какой-то план…

— План есть, — беря его за руку, потянула за собой Урсула. — Иван показал мне замок, и я знаю, что делать!

— Тогда поспешим, не будем терять время…

Девушка уверенно провела босса по коридорам и зашла в большой гараж.

— Вот это план! — с сарказмом прошептал Митрофан. — Там ворота замка толщиною, как танковая броня! И они всегда заперты. Если ты собираешься их таранить…

— Собираюсь, если понадобится, — решительно сказала девушка, выбирая машину, показавшуюся ей самой надёжной. — За забором нас поджидает Хуан.

— А как же охранники? Они вооружены? — засомневался Митрофан, усаживаясь на заднее сиденье.

— Ничего, Ивана я усыпила снотворным, а остальные… — она села за руль и завела мотор.

Урсула подъехала к открытым воротам замка, и в это время, в проёме, появился Милютин с охранниками.

— А ну глуши мотор, стерва, и выходи! — заревел Иван раненым медведем, целясь в девушку из револьвера. — Если вы…

— Перебьёшься, скотина! — сквозь зубы сказала Урсула и надавила на газ.

Мотор дико взревел, и машина рванулась вперёд. Послышались хлопки выстрелов, но… Митрофан успел только заметить перекошенное злобой лицо Милютина, когда машина сбила его и ещё двух охранников.

— А теперь держись крепче, хозяин! — воскликнула азартно девушка.

Урсула мчалась как одержимая. Через несколько километров девушка повернула налево и остановила машину в лесу.

— О Господи, я свободен! — выбравшись наружу, закричал переполняемый счастьем Митрофан. — Я свободен, чёрт возьми, и я умираю от счастья!

Урсула с улыбкой наблюдала за ним.

— Моя чёрная куколка, ты вернула меня к жизни! — кричал Митрофан. — Я уже оставил всякую надежду, а ты…

Девушка подбежала к нему и обвила его шею гибкими сильными руками. После долгого страстного поцелуя Митрофан перевёл дыхание и спросил:

— Всё идёт по плану? Сбоев нет?

— Всё идёт как надо, хозяин, — заверила его Урсула, тяжело дыша от охватившего её возбуждения.

— А где сейчас Воронцов?

— Он уехал в Париж вместе с хозяевами этих развалин.

— Так-так, — проговорил задумчиво Митрофан, — значит, Матвей в Париже.

— Он уже дня три как там, — подтвердила девушка.

— А мы где? — посмотрел на неё Митрофан. — В каком государстве и в каком месте находится замок?

— Мы в Испании, — ответила Урсула, закуривая. — Недалеко от границы с Португалией, если быть точнее.

— Поступим так, — сказал Митрофан, приняв какое-то решение. — Найдите мне хозяина этого замка, делайте что хотите, за любые деньги купите мне этот каменный мешок!

— Но зачем он вам понадобился, хозяин? — удивилась девушка.

— Он мне очень понравился своей необычностью, — вздохнул Митрофан. — Особенно подвал, в котором… — он замолчал, почувствовав, как от страшных воспоминаний мурашки побежали по спине и похолодело в груди.

10

Когда Кузьма очнулся, никого рядом не было. Медсестра принесла ему лекарство:

— Сразу всё не пейте, — предупредила она. — Всё, что в стакане, необходимо выпить утром, в обед и вечером, иначе можете умереть.

Девушка ушла, а Кузьма, оставшись один, тут же выпил всё до капли и, укрывшись с головой одеялом, стал ждать смертного часа, но не дождался и уснул.

Проснувшись утром, он удивился, что ещё жив, и, с тоскою взглянув на забинтованные руки, подумал: «Как же меня угораздило свалиться в эту огненную геенну и как я в ней уцелел?»

Он стал ощупывать себя, желая узнать, насколько плотно «полизал» его тело огонь. Голова и лицо болели под бинтами от ожогов, но глаза остались целы.

Разыгрывая роль «тяжелобольного», Кузьма все утро пролежал на кровати. Когда медсестра снова принесла ему лекарство и вышла из палаты, он услышал взволнованный голос Маргариты. Со слезами на глазах Маргарита поспешила к нему и, переполненная «состраданием», громко сетовала на горе, которое с ним случилось, и, всхлипывая, интересовалась его самочувствием.

В этот день она была удивительно хороша. Шинель эффектно подчёркивала стройность фигуры. Кровь прилила к щекам, добавляя эффектного румянца, а глаза прямо-таки сияли.

— Как ты, Кузьма? — шептала Маргарита, глядя на него. — Доктор говорит, что ничего страшного, и ты скоро поправишься.

— Не знаю, насколько это будет скоро, но… Когда-нибудь я выйду из больницы, — отвечал Кузьма.

— Нет, отсюда ты скоро не выйдешь, — певуче-ласково проворковала Маргарита. — В этой больнице можно быстро только на «тот свет» отправиться.

— Почему ты так говоришь? — удивился Кузьма. — Меня здесь не оставляют без присмотра, потчуют лекарствами, ожоги регулярно смазывают.

— Нет, это не больница, а так себе, «ветлечебница», — уверяла его Маргарита. — Сейчас я схожу к врачу и договорюсь о твоей выписке. Здесь оставаться нам опасно. Пожаром в поезде заинтересовались следователи НКВД, и скоро они доберутся до тебя с расспросами. А если выяснится, что ты не тот, за кого себя выдаёшь, то пожар посчитают диверсией, а тебя обвинят в поджоге…

— И что ты предлагаешь? — спросил Кузьма, выслушав её убийственные доводы.

— Мы с Димой приняли решение немедленно уезжать, — ответила Маргарита. — Вот я и пришла за тобой, собирайся…

Вошёл доктор, мужчина лет пятидесяти, и, увидев Маргариту, нахмурился:

— Почему посторонние в палате?

— Где вы видите посторонних?! — возмутилась Маргарита, поворачиваясь в его сторону и поправляя ремень. — Я забираю товарища, чтобы перевезти его в госпиталь! Потрудитесь подготовить выписку и снабдите нас лекарствами на дорогу до Москвы!

Не ожидавший такого резкого отпора, доктор смутился.

— Но-о-о… его ещё рано транспортировать, — сказал он. — К тому же ведётся следствие и…

— Этот товарищ сотрудник госбезопасности! — объявила Маргарита. — И следователи допросят его в госпитале, а не здесь, если в том появится необходимость!

Пожимая плечами и что-то бормоча под нос, врач покинул палату. Маргарита осмотрелась, достала из шкафчика форму Кузьмы и бросила на кровать:

— Одевайся…

— А может быть, доктор прав, и мне действительно рано ещё покидать эти стены? — заартачился Кузьма.

И тут Маргарита пришла в бешенство и стала с гневом осыпать его упрёками. Её логика до того запутала Кузьму, что он был вынужден с нею нехотя согласиться.

* * *

Пронзительный натужный гудок паровоза привёл в оживление толпу провожающих. Кузьма Малов сидел в вагоне за столиком и смотрел в окно. Когда поезд тронулся, он перевёл взгляд на сидевшую напротив Маргариту, но она опередила готовый сорваться с его губ вопрос.

— Ни слова! — нервно дёрнулась она. — У нас ещё будет время наговориться вдосталь, как только отъедем подальше от Москвы.

Вошёл Дмитрий и сел рядом с матерью.

— Фу-ух, — сказал он, расстёгивая шинель, — кажется, наше путешествие благополучно продолжается.

— Сплюнь, а то сглазишь, — ухмыльнулась Маргарита. — Ещё ехать ого-го сколько. За десять суток в пути может случиться всякое.

— Всё может быть, — не стал с ней спорить Дмитрий. — Хотя… хотя от главной опасности быть узнанными мы благодаря случаю успешно избавились.

— Не понял, о чём это ты? — спросил Кузьма, переводя взгляд от окна на сына.

— О том, что тебя теперь не узнать, папа, — охотно ответил Дмитрий. — Кто бы мог подумать, что случится пожар и ожоги — весьма кстати — изменят твою «выдающуюся» внешность!

— Вижу, ты рад этому, — сказал Кузьма угрюмо. — Я чуть не сгорел, а ты…

— Он не сказал ничего такого, на что можно было бы обидеться, — сказала с укором Маргарита, вступаясь за сына. — Глупо бросать упрёки в адрес того, кто спас тебя, вытащив из огня чуть живого!

Кузьма не нашёлся чем возразить и пожал плечами.

— Может быть, ты думаешь, что это я толкнул тебя в пекло? — неожиданно поинтересовался Дмитрий и тут же продолжил: — Хотя в твоём падении в огонь есть и моя доля вины. Когда я снял с полки мальчишку, он, с перепугу, начал дёргаться и ударил тебя в спину ногами. Пришлось его бросить, а спасать тебя, папа. Ну, слава богу, вы живы оба!

— Действительно, — поддержала его Маргарита, — всё обошлось более-менее благополучно. Обожжено лицо и руки. Ну, грудь немного подпалило. Зато хоть глаза целыми остались и не узнать тебя теперь. А это сейчас самое важное в нашем положении.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, мне повезло, — согласился Кузьма с недоверчивой ухмылкой. — А другим вот не очень… Восемь человек сгорело заживо, а ещё десяток сейчас между жизнью и смертью.

— Ну-у-у… — Дмитрий развёл руками. — Здесь уж ничего не поделаешь. Хорошо хоть большинство пассажиров удалось спасти.

— Слушайте, давайте-ка поедим, мужики? — решила сменить тему Маргарита. — Пожар — это стихия, и никто не виноват, что он возник по чьей-то неосторожности!

— А по злому умыслу может быть? — произнёс Кузьма задумчиво. — Вдруг кому-то в голову пришла кошмарная мысль поджечь вагон, и он осуществил её?

— Кому это надо, папа? — рассмеялся Дмитрий. — Если только белофиннам? А что? Они вполне способны проникнуть на лыжах в наш «крепкий» тыл и совершить диверсию!

— Кто виновен, а кто нет, пусть теперь следствие разбирается, — повысила голос Маргарита, выкладывая продукты из вещмешка. — Раз обстоятельства сыграли в нашу пользу, нам следует не обсуждать их, а довольствоваться результатом. Мы живы, а это главное, или у кого-то из вас есть другое мнение на этот счёт?

У мужчин другого мнения не нашлось, и они принялись за еду.

* * *

Когда поезд следовал по Сибири, Кузьма со скукой следил за пейзажами, мелькающими за окном, и постепенно успокаивался. Его мозг уже не работал так напряжённо, как раньше, и на него наплывали воспоминания о родных местах, где прошло детство и юность.

Расстояния между населёнными пунктами были огромными. Когда проезжали мимо какой-нибудь деревеньки, он припадал лицом к окну и с ноющей болью внутри разглядывал камышовые или соломенные крыши мелькавших изб, наличники на окнах, мостики на улицах, кладбище…

Это сон? Или он действительно возвращается домой после длительного отсутствия?

О своих «попутчиках» он старался не думать, особенно о Маргарите. Всё больше и больше Кузьма считал её демоном, и любые мысли о ней вызывали у него отвращение. Однако он был вынужден смириться с её присутствием, поддерживать с ней беседу, и этой пытке, казалось, не было конца. Кузьма чувствовал себя зверем, попавшим в хитроумную ловушку, и с озлоблением старался разгадать планы Маргариты в отношении себя.

Опять же с отвращением, он вспоминал все её уловки, когда она двадцать лет назад пыталась его завербовать, убедить пойти на службу к большевикам. Все мерзкие подробности, которые, казалось бы, давно изгладились из его памяти, как недостойные внимания, теперь всё чаще всплывали на поверхность, поскольку эта стерва оказалась снова рядом с ним, и ему ничего не оставалось, кроме как покорно терпеть её присутствие.

Что касается Дмитрия, то между ними существовала неловкость, в которой они оба не желали себе признаться, хотя Кузьма и делал над собой титанические усилия, чтобы обращаться с Дмитрием как с сыном.

Вот так и «путешествовал» Кузьма в вагоне поезда по бескрайней Сибири, приближаясь к Улан-Удэ, бывшему Верхнеудинску. Милицейские и военные патрули лишь дважды побеспокоили их в пути, но особо не придирались. Видя забинтованного Кузьму, а рядом с ним людей в военной форме, они наспех просматривали документы и, пожелав «доброго пути», удалялись.

Чем ближе подъезжал Кузьма к родным местам, где он родился и вырос, где пережил смерть родителей и любимой, тем тяжелее становилось на сердце. Тяжёлое чувство было настолько сильно, что хотелось проехать мимо станции — из страха, что нахлынут все горести минувших юных лет.

— Эй, мечтатель, очнись! — отвлекла его Маргарита. — Давайте определимся, как будем вести себя в городе, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

— А мне-то что, — огрызнулся Кузьма. — Меня всё равно здесь никто уже не помнит и не узнает. Теперь не моя, а твоя очередь трястись за свою шкуру!

— Я тоже сумею изменить свою внешность, не беспокойся, — ухмыльнулась Маргарита. — Я умею это делать очень хорошо, ты знаешь!

— А у меня заготовлен документ отпускника, — свесился головой с верхней полки Дмитрий. — Все подписи и печати — не придерёшься! А вам лучше форму снять и одеться в гражданку!

— Я позабочусь о себе и об отце, сыночек! — приподняв голову, улыбнулась ему Маргарита. — Однако следует соблюдать осторожность! Верхнеудинск, хоть и вырос за эти годы, но… Там ещё остались люди, которые могут узнать нас, со всеми вытекающими из этого последствиями.

— Тогда что делать прикажешь? — нахмурился Кузьма. — Невидимками мы быть не можем, да и если кто к документам нашим присмотрится повнимательнее, то…

— К документам никто присматриваться не станет, — сказал с верхней полки Дмитрий. — Они хорошо состряпаны, это во-первых. А во-вторых, Улан-Удэ далеко не прифронтовая зона и от финской границы очень далеко!

— От финской далеко, а от монгольской близко, — заметил угрюмо Кузьма. — Здесь тоже неспокойно, я сам разговоры в поезде слышал.

— Короче, остановимся в гостинице, — снова взяла инициативу в свои руки Маргарита. — Сутки посидим, осмотримся, найдём проводника и будем готовиться к походу в тайгу и дальше…

— Дальше — это конечно же в Монголию? — усмехнулся Кузьма. — Вижу, ты никак не хочешь отказаться от своей сумасбродной идеи?

— Не хочу и не собираюсь, — огрызнулась Маргарита и обратилась к сыну. — Ты, Дима, покрутись у злачных мест и постарайся навести справки о тех, кто тайгу хорошо знает.

— Я всё понял, мамочка, — отозвался Дмитрий. — Всё как надо сделаю.

— А я в больницу пойду, — сказал Кузьма. — Пора перевязку нормальную сделать, а то бинты уже приросли к коже.

— Обойдёшься и без больницы, — стрельнула в его сторону недобрым взглядом Маргарита. — Я сама найду всё, что надо, и сделаю тебе перевязку не хуже, чем в больнице. Пока этот город не представляет для нас никакой опасности, но если кто-то вдруг тебя узнает…

— В гостинице, выходит, меня не узнает никто, а в больнице…

— В гостиницу мы тоже не пойдём, — покачала задумчиво головой женщина. — В этом городе я знаю, где остановиться.

— Не в своём ли доме, где с бабушкой жила? — поинтересовался язвительно Кузьма.

— Забудь про тот дом, — ответила сурово Маргарита. — Ни бабушки, ни дома того уже нет давно. Верхнеудинск за двадцать лет изменился настолько, что ты его едва ли узнаешь.

11

В десять часов вечера Азат Мавлюдов вошёл в зал ожидания Белорусского вокзала. Поезд в Германию уходил в одиннадцать, но Мартина Боммера, уехавшего с кем-то прощаться, ещё не было.

«Чёрт возьми, неужели он отложил поездку и не предупредил меня об этом? — ужаснулся Азат, которого уже тяготило присутствие «дорогого гостя». — А я надеялся спровадить его поскорей и вздохнуть спокойно. Только отъезд Мартина может спасти меня от нервного срыва…»

Боммер появился спустя четверть часа. С измученным видом он подошёл к Мавлюдову и поставил чемодан у своих ног.

— Как будто родину покидаю и еду чёрти куда, — сказал он так громко, что сразу же привлёк внимание присутствующих.

Азат побледнел от смущения и страха и схватил Мартина за руку.

— Потише, господин Боммер, чёрт тебя побери! — сказал он тихо. — Мы не на площади, во время митинга рабочих!

— Я не хочу уезжать в Германию, — вдруг разоткровенничался Мартин, — но приходится. Там теперь мой дом — в фашистском государстве!

Мавлюдов смотрел на его печальное лицо и кроме неприязни испытал что-то вроде сострадания. Трудно было понять, шутит Боммер или говорит всерьёз. Мартин схватил Мавлюдова за руку и пристально посмотрел ему в глаза.

— Хотя и тебе позавидовать не могу, — переходя на шёпот, сказал он. — Там Гитлер, здесь Сталин… Ни от того ни от другого нельзя ожидать что-то хорошее. Очень я опасаюсь, что в следующий свой приезд тебя уже не увижу.

— С чего ты это взял? — насторожился Азат. — Или хлебнул с кем-то лишнего?

Они вышли на перрон, где уже стоял поезд. Пассажиров было немного, и они рассаживались по вагонам без суеты и толкотни.

— Ну что, давай прощаться, — сказал Мартин, протягивая руку. — На этот раз я уезжаю один, но скоро… Не забудь собрать в тайге траву и готовься к отъезду. Следующий раз я заберу тебя с собой обязательно!

Боммер вошёл в вагон, спустя минут пять прозвучал паровозный гудок. Вскоре поезд исчез в ночи. «О Аллах, наконец-то я счастлив, — подумал Азат. — Теперь и мне пора на свой. А для этого ещё надо перейти на другой вокзал…»

Уже сидя в вагоне, Азат вспомнил последнюю выходку Боммера. «Мартин затеял какую-то игру, никаких сомнений, — думал он под перестук колёс. — Чего он зацепился за меня? Иностранные учёные его уровня в шпионские игры не играют. Он приподнял мой авторитет в глазах коллег-учёных… Для чего, хотелось бы знать? А рецепты настоек? Для чего они ему понадобились? Это какой-то непонятный ход, сделанный им для какой-то туманной цели? А его предложение забрать меня в Германию? Для чего я ему там нужен?»

В купе заглянул проводник и предложил чай. Азат отказался. Когда дверь закрылась, он снова погрузился в свои грустные размышления.

«На что направлена деятельность Боммера? На какую цель? — начали выстраиваться в голове вопросы, на которые не было ответов. — Что-то делать просто так не в его характере. Во всех его поступках чувствуется какая-то цель. Вот только какая?»

Задав себе этот вопрос, Азат выпрямился и вытянул ноги. Он мучился от того, что не мог объяснить причину интереса Мартина к своей персоне. И в связи с этим возникал ещё один немаловажный вопрос! Доложить в НКВД о своём «госте» или нет? Если «да», то на каком подносе его преподнести? Сказать всю правду, как и что было, или всё-таки кое-что утаить? Утаить… А что именно? Предложение Мартина уехать с ним в Германию или его заинтересованность рецептами? Нет, о рецептах нельзя упоминать ни в коем случае. Тогда придётся «рассекретить» их целебные свойства и на карьере «чудесного целителя» можно ставить крест! А о предложении уехать в Германию? Наверное, стоит умолчать и об этом, иначе…

В дверь постучали.

— Да-да, — отозвался Азат.

— Вот, попутчика вам привёл, — сказал, словно оправдываясь, проводник, войдя в купе. — В соседнем вагоне что-то отопление разладилось, вот и приходится искать для пассажиров свободные места.

— Хорошо, пожалуйста, — согласился Азат. — Я ничего не имею против.

Проводник потеснился, пропуская мужчину, и тут же вышел, прикрыв за собою дверь.

— А я уже начинал думать, что один до Ленинграда доеду, — усмехнулся Азат. — Странно, но сегодня мало людей в поезде. Такого не было лет десять…

— Я тоже в Ленинград направляюсь, — улыбнулся попутчик, располагаясь на противоположном сиденье. — Я еду издалека, из Сибири.

Лицо соседа показалось Азату знакомым, и, посомневавшись, он спросил:

— Простите, откуда именно вы едете?

— Из Улан-Удэ, — улыбнулся мужчина.

— Вот как, — Азат вдруг почувствовал, как внутренности обдало жаром. — Вы, наверное, туда ездили в командировку? — осторожно поинтересовался он.

— Увы, нет, — возразил попутчик. — Я навестил родные места. Вам, конечно, это не интересно, но я родился и вырос в Верхнеудинске!

— Поразительно! — не удержался от восторженного восклицания Азат. — Я ведь тоже родился и вырос в Верхнеудинске!

На лице попутчика отразилось изумление.

— Бывает же такое, — после минутного замешательства сказал он. — Кто бы рассказал, я бы не поверил!

— И всё же случай свёл нас, землячок, — заговорил Азат оживлённо. — Пусть в это трудно поверить, но против очевидного не попрёшь!

— Действительно, получается, что бывает, — развёл руками попутчик и представился: — Иосиф Бигельман. Может быть, приходилось слышать моё имя?

— Что-то припоминаю, — задумался Азат. — Ты в Верхнеудинске вроде бы сотрудничал с полицейской охранкой?

— И такое было, — не стал отпираться сосед. — Но только по принуждению… Давно это было, очень давно. А теперь уже много лет я портной в славном городе Ленинграде. И у меня очень много клиентов, так как я очень хороший портной.

— А я тоже живу в Ленинграде! — рассмеялся Азат. — Работаю врачом и… У меня тоже много пациентов! А я тебя вспомнил, Иосиф, и не имею к тебе никаких претензий за твоё прошлое! Жаль, что ничего не прихватил с собой в дорогу, а то предложил бы тебе выпить за встречу!

— Я, конечно, пью очень редко и мало, — скупо улыбнулся Бигельман, — но бутылочку с собой вожу всегда. Сейчас мы её откроем и выпьем за встречу. Или у тебя другое мнение на этот счёт?

— Другого мнения быть не может! — ещё больше оживился Азат. — Встретились два земляка при необычных для обоих обстоятельствах и… Нам просто необходимо выпить и побеседовать, благо, что до конечной остановки ещё уйма времени.

* * *

Утром, когда Азат вышел из поезда на платформу вокзала, его уже встречали два человека в гражданской одежде. Он не сопротивлялся и покорно последовал за ними. Когда автомобиль остановился на заднем дворе перед дверью здания НКВД, он удивлённо посмотрел на сопровождавших его людей:

— Спасибо за доставку, товарищи! Я как раз сам сюда собирался.

Беседа Мавлюдова с Овчаренко длилась почти три часа.

— Ну, так что, я тебя слушаю, — начал приветливо майор, восседая за столом. — Ты, наверное, много чего хочешь порассказать мне о своей встрече с Мартином Боммером, не правда ли, товарищ Рахим?

— Конечно, именно это я и собирался сделать, — кивнул Азат и последовательно пересказал майору историю своей встречи с Мартином, утаив информацию о рецептах и о предложении Боммера переехать в Германию.

— Ты ничего не утаил от меня? — строго спросил майор. — И как Боммер объяснил цель своего визита в СССР?

— Да никак, — пожал плечами Азат. — Он сказал, что приехал именно ко мне по обмену опытом.

В кабинете зависла гнетущая тишина.

— А ну, расскажи, что больше всего интересовало Боммера в твоей лаборатории? — подался вперед, спрашивая, майор.

— Трудно сказать, — пожал плечами Азат. — Его интересовало всё в моей лаборатории. Только не заставляйте меня повторять всё сначала, да ещё со всеми подробностями?

— Надо будет, всё повторишь и не один раз! — сказал, как отрезал, Овчаренко. — А сейчас ответь на мой вопрос и не заставляй меня повторять его ещё раз!

Выслушав его, Азат побледнел и напрягся. Он почувствовал непреодолимое желание оказаться дома, но… Требование майора его встревожило не на шутку.

— Эй, товарищ Рахимов, ты что, язык проглотил? — подался вперёд Овчаренко. — Ты меня слышишь?

Азат попробовал что-то сказать в оправдание, но его ответ не удовлетворил майора.

— Итак, рассказывай всё ещё раз и со всеми подробностями, — потребовал он жёстко. — Меня интересуют любые мелочи, товарищ Рахимов, так что сосредоточься!

12

Матвей Воронцов открыл дверь и в нерешительности остановился — из коридора пахнуло сыростью.

— Никогда здесь не был, — поморщился он, говоря по-испански. — Такое ощущение, что я нахожусь у входа в гробницу.

— Ничего не знаю, — хмыкнула Урсула. — Мне было велено хозяином привести вас сюда. А уж идти к нему или нет, решайте сами.

— Ты заманиваешь меня в ловушку? — сомневался Матвей.

— Поменьше рассуждайте и шагайте вперёд, — и Урсула подтолкнула его кулачком в спину. — Дон Антонио уже заждался вас. Сейчас он, наверное, очень нервничает и в таком состоянии может наговорить вам кучу неприятностей.

Дверь была массивная, гладкая, с солидной бронзовой ручкой. Из-за нее пахнуло спертым затхлым воздухом.

— Ух, чёрт! — выругался Матвей. — А здесь и вовсе находиться просто невозможно! Как может твой хозяин вести какие-то деловые переговоры в такой ужасной клоаке?

— Это у него спросите сами, — огрызнулась Урсула. — Ступайте за мной и поменьше болтайте, а то язык прикусите, амиго!

— Идём, — пожал плечами Матвей. — Ей-богу, у меня такое ощущение, будто я путешествую по сточной канаве.

Воронцов и девушка вышли на площадку, от которой вниз вела ржавая железная лестница с крутыми ступеньками. Спустившись по ней, они оказались в мрачном помещении, на стенах которого, от переизбытка влаги штукатурка вздулась большими пузырями. Было слышно, что где-то капает вода.

Воронцов потерял всякое представление о времени и пространстве и собрался с мыслями лишь тогда, когда Урсула подвела его к очередной двери.

— Никогда бы не подумал, что дон Антонио спрячется так глубоко и «надёжно», — хмыкнул с издёвкой Воронцов, разглядывая комнату, в которую привела его девушка. — Здесь твоего хозяина, конечно, никто найти не сможет. Я сам впервые вижу такую нору, в которой…

Он не договорил фразы, так как в глаза бросился письменный стол, на котором были свалены папки. Среди всевозможного хлама стояла бутылка с водкой, стакан и несколько пачек папирос.

— Дон Антонио, вы здесь? — выдохнул Матвей.

— Хочешь меня видеть? Изволь, — послышался голос де Беррио, и спустя мгновение он вышел из-за ширмы в углу с револьвером в правой руке и с дымящейся папиросой в левой.

— Дон Антонио, вы? — Матвей отступил на шаг. — Но-о-о… Что вы здесь делаете?

— Прячусь, чего же ещё, — ответил тот, усаживаясь за стол. — Эта заброшенная слесарная мастерская — моё первое приобретение недвижимости на португальской земле. Сначала я собирался её восстановить, а потом решил, что это не обязательно. На эту кучу хлама никто не обращает внимание, и потому она является идеальным убежищем!

— Так-то оно так, — пожал плечами Матвей, — но у вас многочисленная охрана. Есть ли смысл гробить здоровье в этой промозглой берлоге, если вашу виллу охраняет огромный штат вооружённых людей?

— Да будь у меня под ружьём хоть целая армия высококлассных бойцов, она не спасёт меня, — возразил с ухмылкой дон Антонио. — Если меня решили убить, то сделают это, выждав благоприятный для покушения момент!

— И что, вы собираетесь прожить здесь всю свою жизнь? — усмехнулся с сарказмом Матвей. — Вы здесь простудитесь и умрёте быстрее, чем на вас будет организовано покушение!

— Ты хочешь сказать, что беспокоишься за мою жизнь? — покачал с сомнением головой дон Антонио. — А вот я тебе не верю! Моя скоропостижная смерть прежде всего выгодна тебе, господин Воронцов, не так ли? А может быть, ты в неведении, что меня вынудили подписать документ, в котором я передаю в твоё владение всё своё состояние?

Матвей на минуту смутился и промолчал.

— Ответь мне правдиво, Воронцов, ты давно ведёшь двойную игру? — наливая в стакан водку, поинтересовался дон Антонио. — Как мне помнится, наши совместные планы были совершенно иными.

— Да-а-а… но-о-о… — Матвей напрягся. — Всё пошло не так, как мы рассчитывали, господин Бур… Извините, господин де Беррио, — медленно начал он, продумывая каждую фразу. — Эти, гм-м-м… Эти господа из Сопротивления умело навязали нам свою волю. Они тщательно подготовились и…

— Можешь не продолжать, господин Воронцов, — поморщился, выпив водку, дон Антонио. — Не надо быть мудрецом, чтобы осмыслить и понять все твои действия.

Лицо Матвея вдруг просветлело, видимо, пришедшая в голову удачная мысль придала ему уверенность.

— Дон Антонио, — начал он с едва заметной улыбкой. — Я не хотел говорить преждевременно, но… Считаю, что вы должны знать всё. Я уверен, что, выслушав меня, вы снова вернёте ко мне своё доверие.

— Ты действительно в этом уверен? — замер тот от неожиданности с зажженной спичкой. — Мне кажется, что я и так знаю достаточно, чтобы не раздумывая выстрелить из револьвера тебе прямо в лоб.

— Можете стрелять, если хотите, — пожал плечами Матвей. — Но лучше сначала выслушайте меня, господин де Беррио.

— Хорошо, попытайся оправдаться, а я послушаю, — согласился дон Антонио и посмотрел на притихшую у двери Урсулу. — Оставь нас, девочка, — сказал он по-испански. — Если понадобишься, то я позову тебя.

Она кивнула и вышла.

— А теперь я внимательно тебя слушаю, — перевёл взгляд на Воронцова дон Антонио. — Я просто умираю от любопытства, ожидая, как ты будешь изворачиваться и лгать ради спасения своей шкуры.

— Ни лгать, ни изворачиваться я не собираюсь, — обиженно поджал губы Матвей. — Я буду говорить правду, и воля ваша — верить мне или…

— Валяй говори, не морочь мне голову! — потребовал дон Антонио, угрожающе постучав стволом револьвера по столу. — Ты сам узнаешь, поверил я тебе или нет, по хлопку выстрела. Мы найдем где похоронить тебя!

— Что ж, разговор будет долгим, — тоном заговорщика предупредил Матвей и присел на стул у стены. — Всё, что произошло с вами, — начал он, — никаким боком меня не касается. Как мы и договаривались, я был занят подготовкой барж к отплытию в Россию. А господа эмигранты-патриоты не ставили меня в известность относительно своих намерений, касающихся вас.

— Ну и… что дальше? — подался вперёд дон Антонио. — Чего замолчал, господин Воронцов?

— А-а-а… это всё! — развёл тот руками. — Документ, в котором вы передаёте мне свои капиталы и все полномочия, они составили по своей инициативе, и я к этой махинации тоже не причастен.

— Очень хочется верить, глядя на твоё честное лицо, Воронцов, но я всё ещё не верю, — вздохнул дон Антонио. — Только кретин может поверить в озвученную тобою ахинею. Ты в сговоре с этим отребьем, и это ясно как день. И ты жаждал заполучить мой капитал и всячески добивался этого!

— Если бы я добивался, то вы были бы уже мертвы, господин де Беррио, — возразил Матвей. — Ну, посудите сами, зачем вас оставлять живым, если бумага уже подписана?!

— Логично, но не совсем, — усмехнулся дон Антонио. — Меня оставили живым на всякий случай… А вдруг ваши злодейские дела пошли бы не так, как вы планировали? Когда дело было бы сделано и мои деньги осели бы в ваших карманах, вот тогда мне не прожить бы и дня! Ты со мной согласен, мерзавец?

— Мне ничего не остаётся, кроме как развести руками, — ухмыльнулся Матвей. — Вы меня не слышите, господин де Беррио, или не хотите слышать. Теперь вы легко можете опровергнуть подписанный под нажимом документ и лишить его юридической силы.

— Я непременно так и поступлю, — вздохнул дон Антонио и взвёл курок револьвера. — И ещё… Лишив меня жизни, вы не добились бы ничего! Существует завещание, согласно которому всё, что я имею, переходит к моему брату Виталию, известному в Южной Америке как дон Диего! Вам не достать его, как ни старайтесь. Так что бумажка, которую я подписал под вашим нажимом, так бы и осталась просто бумажкой!

— Сомневаюсь, — покачал головой Воронцов. — Пока суд да дело, пока бы нашли ваше тело или каким другим способом доказали вашу смерть, пока завещание вступило бы в силу, от вашего капитала не осталось бы ни шиша! Поверьте, меня бы тоже, как и вас, заставили по принуждению «распорядиться» вашим состоянием, как бы это мягче сказать, «в полную силу». Времени вполне достаточно, чтобы оставить вас без гроша, и те, кто называет себя «борцами с большевистской Россией», наверное, обязательно бы поспешили!

— Спеши не спеши, но у них бы всё равно ничего не выгорело, — неожиданно рассмеялся дон Антонио. — Моя подпись на документе ничего не значила.

— Как это ничего? — удивился Воронцов. — Я хорошо знаю, как вы подписываете документы, и не заметил никакого подвоха.

— А он был, Матюшенька, — ещё громче рассмеялся дон Антонио. — Был-был, не сомневайся. Никто из бандитов не заметил, ты не заметил, а банкиры бы разглядели! Работа у них такая скрупулезная! Я всего лишь сделал крохотную помарку в условленном месте и… Она послужила бы большим сигналом никаких операций не производить! Так что…

— У-у-ух, — выдохнул Воронцов то ли с раздражением, то ли с облегчением, и на его лице появилась улыбка. — У меня прямо гора с плеч, — сказал он и потёр ладони. — А теперь можете застрелить меня, босс, прямо сейчас, без сожаления! Я умру с чистой совестью и…

— Ну, будя-будя, — сделавшись серьёзным, сказал заплетающимся языком дон Антонио и положил на стол револьвер. — Даже если ты грешён, я прощаю. А отправку барж в Россию я отменю завтра. Не хочу принимать участие ни в каких авантюрах и помогать всякого рода проходимцам.

— Почему завтра, а не сегодня? — спросил Воронцов, настороженно глядя на него. — День только начинается и…

— И я уже пьян, — ухмыльнулся дон Антонио. — Теперь мне уже спешить некуда. Ты уйдёшь, а я отосплюсь и завтра заявлю о себе!

— Тогда я пойду, если стрелять в меня передумал, босс? — привстал со стула Воронцов.

— Давай проваливай, — кивнул дон Антонио, отставляя пустую бутылку и доставая из тумбочки стола ещё одну. — Никому ничего не вякай про нашу встречу, особенно Бадалову и гаду Быстрицкому. Ни единой душе не трезвонь, что меня видел, понял?

— Никогда и ни за что, — заверил Воронцов.

— Меня нет… Я не существую! И убежища этого нет. Ничего нет! Дырку от бублика тем, кто меня ищет!

— А если на вашу нору всё же кто-то случайно наткнётся? — осторожно поинтересовался Матвей. — Вполне может такое случиться, так ведь?

— Когда я здесь, сюда никто не войдёт, — пьяно хмыкнул дон Антонио. — А кто сюда придёт в моё отсутствие, никогда отсюда не выйдет! Стоит только открыть дверь, и бух! Вся эта преисподняя взлетит на воздух!

— Но она может взлететь и когда вы здесь?

— Может, но не взлетит. Я отключаю всю адскую машину, когда прихожу сюда, чтобы отдохнуть душой и насладиться жизнью в компании с водкой…

13

Воронцов вошёл в ресторан и занял место за одним из столиков у окна. Оглядевшись, он подозвал официанта и заказал бокал вина. Ждать пришлось недолго: Быстрицкий и Бадалов вскоре явились.

— Ну и местечко ты выбрал, — надменно фыркнул Быстрицкий, приближаясь к столику и критически осматривая зал.

Воронцов тут же не преминул заметить:

— Господа, кроме нас, в ресторане никого нет! Мы можем говорить о чём угодно и сколько угодно!

— Так о чём мы будем говорить? — поинтересовался Быстрицкий. — Конечно, о господине Бурматове, которого вам удалось разыскать.

— Да, я нашёл, где скрывается босс, — уточнил Матвей. — А вас я пригласил, чтобы сообщить эту радостную новость. Вас ещё интересует его гнусная личность?

— Несомненно, — нетерпеливо заёрзал на стуле Бадалов. — Как самочувствие господина Бурматова?

— Босс по-прежнему глушит стаканами водку и выкуривает пачки папирос, — усмехнулся Матвей. — А, в общем-то, выглядит бодро и полон решимости дать вам бой!

— Почему только нам? Разве он вычеркнул тебя из списка? — язвительно поинтересовался Быстрицкий.

— Я сумел убедить его в своей непричастности к вашим делишкам, — ухмыльнулся Матвей. — Он долго держал меня под прицелом револьвера, но, как видите, отпустил целым и невредимым!

— То-то и странно, что отпустил, — сказал задумчиво Быстрицкий. — Он или полный кретин, или…

— Трудно сказать, — пожал плечами Матвей. — Он вообще-то очень странный и непредсказуемый. Сколько я его знаю, ещё с дореволюционных времён, он всегда был такой.

— Вот это меня и настораживает, — вздохнул Быстрицкий. — Своей непредсказуемостью он нам может смешать все карты и провалить операцию.

— Может, не сомневайтесь, — кивнул Матвей. — Он не только непредсказуем, но и умён. Митрофан уже сегодня заявил мне при встрече, что завтра начнёт с того, что отменит отправку барж в Россию! Тогда всем нашим стараниям конец! И документ он аннулирует как липовый! Господи, и как вы поступили столь опрометчиво, господа, что выпустили его из замка?

— Сбежать из замка ему помогли нагло и дерзко, — хмуро буркнул Бадалов. — Это были хорошо подготовленные люди. А ты, господин Воронцов, случайно не приложил к этому руку?

— Глупо подозревать меня, господа, в чём-то неблаговидном, — ухмыльнулся Матвей, отпив глоток вина. — Я только что приобрёл в полное распоряжение огромное состояние и вдруг… Я не полный идиот, чтобы отказаться от такой кучи денег!

— Помилуй бог, от вас никто не требует оправданий, господин Воронцов, — сказал угрюмо Быстрицкий. — Вас никто не подозревает в помощи Бурматову. Лучше расскажи подробно, о чём беседовал с Митрофаном, чтобы можно было точнее представить, как действовать дальше.

— Извольте, господа, — усмехнулся Матвей и подробно пересказал собеседникам разговор с Бурматовым.

— Признаюсь честно, я так и не понял, почему он был чертовски откровенен с тобой, — после минутной паузы высказал сомнение Бадалов. — Митрофан держал тебя на прицеле и по всем законам логики должен был нажать на курок. А он, видите ли, взял и передумал стрелять. Какое великодушие?! Не знаю, как вы, господа, но мне этот его поступок объяснить крайне сложно!

— К концу разговора он был мертвецки пьян, вот и нагородил всякой чуши, — продолжил Воронцов. — А ещё… а ещё он всё же доверяет мне. «Босс» поверил в мои оправдания, и, представьте себе, не выстрелил!

— А такое может быть? — задал вопрос Быстрицкий. — Ты его знаешь больше, чем мы, и, стало быть…

— Когда проспится и не вспомнит, о чём говорил со мной, — уверенно сказал Матвей. — В нетрезвом состоянии «босс» становится не в меру добрым, щедрым и словоохотливым, а когда проспится, ничего не помнит. Ничего не поделаешь, исконно русская привычка!

— И что же нам с ним делать, господа? — оживился Бадалов. — Будем ждать, когда он проспится и сведёт на нет все наши старания?!

— Его надо устранить, причём немедленно, — хмуро высказался Быстрицкий. — Вот только… Надо хорошенечко обдумать все наши действия прямо сейчас, чтобы не угодить, чего доброго, впросак или попасть в хитроумную ловушку!

— Убивать Бурматова тоже не с руки, — засомневался Бадалов. — Он же сказал Воронцову, что поставил подпись на документе с какой-то причудой.

— Ничего страшного, господа, — засуетился Матвей. — Я знаю человека, который очень тонко подправит подпись Бурматова на бумаге. Оставлять его в живых сейчас крайне опасно. Когда Митрофан проспится, вся планируемая акция окажется под угрозой!

— Тогда решено, — подвёл черту Быстрицкий. — Как только стемнеет, навестим господина Бурматова в его убежище. На этот раз выяснять отношения с ним не станем, а отправим предателя прямиком к чёрту в ад…

В ресторан вошли двое мужчин в дорогих костюмах из чёрного сукна. Они уселись за стойкой и заказали выпивку.

— Это наши люди, — скупо улыбнулся Быстрицкий. — Они пойдут с тобой на ликвидацию Бурматова.

— Они? — глаза у Матвея полезли на лоб. — А вы? Я рассчитывал именно на ваше участие.

— Наше дело мозгами шевелить, а грязной работой пусть другие занимаются, — усмехнулся Бадалов и обернулся к мужчинам у стойки. — Пожалуйте к нам, господа! — негромко позвал он. — Знакомьтесь, господин Воронцов, это господин Ковалёв, — кивнул он на худощавого, — «в миру» месье Жан. А второй Иван Милютин. Можешь называть его просто Малюта…

* * *

Стоя в десятке метров от входа в убежище Бурматова, Матвей с ужасом смотрел на ничем не примечательную, изъеденную ржавчиной дверь.

— Ну и чего мы выжидаем? — прошептал ему в ухо «месье Жан».

— Предчувствие у меня какое-то нехорошее, — признался нехотя Матвей.

— Труса празднуешь?

Воронцов пожал плечами, не желая продолжать разговор.

— Как будем действовать? — спросил Малюта. — Заходим дружно и…

— Твой план в нашей ситуации не годится, — нервно перебил его Матвей. — Бурматов мне говорил, что дверь им заминирована и когда его нет в убежище. Если мы её откроем, то за наши жизни никто не даст и ломаного гроша.

— А когда он там? — поинтересовался месье Жан. — Если он сейчас там, то войти можно без риска для жизни.

— Наверное, но ручаться не могу, — пожал плечами Матвей. — От Бурматова можно ожидать всяческих сюрпризов. Он всегда был себе на уме.

Он сделал глубокий вдох, и проникший внутрь прохладный ночной воздух несколько успокоил его.

Привязав верёвку за ручку, сообщники осторожно открыли дверь. Взрыв не прозвучал, и это вселило уверенность.

— Значит, Бурматов всё ещё там, — сказал месье Жан, подталкивая в спину замершего в проходе Воронина. — Надеюсь, ничего не взорвётся, пока мы будем пробираться к его норе.

— Когда я ходил к нему на беседу, вроде никаких ловушек не было, — неуверенно ответил Матвей. — Вот только Урсула может находиться где-то рядом. Его подстилка и телохранительница в одном лице. Она такая…

— Что это за Урсула, о которой ты говоришь? — насторожился месье Жан.

— Та самая, которая организовала побег Бурматова из замка, — хмуро сообщил Малюта. — Я чудом уцелел после того, как она сбила меня машиной.

Они спустились по лестнице вниз, проследовали по коридору и остановились перед дверью, расположенной чуть в стороне от ржавых сточных труб.

Матвей отчаянно боролся со страхом. «Господи, спаси и сохрани, — думал он. — Если Митрофан решил устроить нам ловушку, то у него это получилось удачно… Э-э-эх, и зачем я только предал его, связавшись с этими «патриотами»? Что меня дёрнуло поверить в их сказки о борьбе за освобождении России от большевизма? Что у меня общего с этими дегенератами, Господи, скажи и сохрани мою дурную голову!»

В комнате было тихо и пусто, на столе две пустые бутылки и несколько пачек с папиросами.

— Ну и как всё это объяснить? — поинтересовался встревоженно месье Жан. — Где пьяный в стельку Митрофан Бурматов, который должен дрыхнуть без задних ног, как было обещано?

— Сам не знаю, — огрызнулся Матвей. — Может быть, он куда-то вышел? Здесь должна быть ширма, а за ней проход. Не исключено, что он им воспользовался.

— Значит, он убрался отсюда, — буркнул недовольно Малюта.

— Мы его возвращения ждать не будем, — нервно хмыкнул месье Жан.

— Как это не будем? — неожиданно заупрямился Малюта. — Нам приказано его ликвидировать, и мы должны выполнить этот приказ! Я лично раздавлю этого подлюгу, даже не повредив кожу!

— Раз его здесь нет, значит, надо уносить ноги! — заторопился месье Жан. — Молите бога, чтобы он не оставил нам никаких сюрпризов!

— Я тоже за то, чтобы побыстрее уносить отсюда ноги, — согласился с ним Матвей.

— Будь по-вашему, уходим, — был вынужден согласиться с ними Малюта. — С этим прохиндеем я успею ещё поквитаться. Я его…

— Урсула, дорогая, а у нас гости! Господин Воронцов снова предал меня, как считаешь? И как после такого верить людям?

Услышав чётко выговариваемые слова, доносящиеся неизвестно откуда, Матвей, месье Жан и Малюта замерли от неожиданности и испуга.

— Это сверху, — сказал Матвей. — Звук идёт из вентиляционных труб.

— Молчите! — прошептал месье Жан, пятясь к двери. — Они рядом. Они где-то здесь. Мы у них как на ладони, и в их руках наши жизни!

— Дон Антонио, а ведь они пришли убить тебя? — прозвучал томный голос Урсулы, говорившей на ломаном русском языке. — Ты же не позволишь им уйти отсюда живыми?

— Наверное, позволю на этот раз, — усмехнулся тот. — Иначе здесь всё взлетит на воздух, и мы погибнем вместе с ними!

Девушка хихикнула.

— А я приготовила им сюрприз, дорогой хозяин! — сказала она. — Они больше никогда не выйдут отсюда!

— И что ты приготовила, моя чёрная кошечка? — полюбопытствовал Бурматов елейным голосом.

— Сюрприз! — снова хихикнула Урсула. — Сейчас мы уйдём, а они отсюда никогда не выйдут! Я нажала на ту красную кнопочку, на которую всегда нажимаешь ты, уходя отсюда.

— Что ты наделала, дура безмозглая! — истерично выкрикнул Бурматов. — Бежим скорее отсюда, пока не превратились в пыль вместе с этими идиотами!

Плохо соображая и чувствуя головокружение, Матвей рванулся к выходу. Месье Жан и Малюта поспешили следом. Они быстро пробежали по коридору, поднялись по лестнице вверх, открыли дверь, и в это время громыхнул взрыв такой силы, что всё содрогнулось вокруг, вздыбилось и осело. Место, где несколько минут назад находилась заброшенная слесарная мастерская, превратилось в огромную дымящуюся воронку.

14

В Улан-Удэ поезд прибыл ночью. В городе разыгралась пурга, которая не утихала уже вторые сутки.

Как только поезд остановился у перрона, тут же открылась дверь тамбура, и в вагон вошёл человек, облепленный снегом. Это был станционный рабочий.

— Прошу внимания, товарищи! Поезд дальше не пойдёт! Все пути занесены снегом! Радуйтесь, что доехали хотя бы до нашего города, а не застряли где-нибудь на перегоне!

Как только он замолчал и замер в ожидании вопросов, пассажиры почувствовали, как от резких толчков ветра качаются вагоны.

— Кто хочет дожидаться продолжения поездки в гостинице, милости просим! — продолжил громогласно железнодорожник. — Оставаться в вагоне не советую! Пурга вон заборы валит, столбы телеграфные, сараи и крыши срывает с домов, так что…

— А нам это как раз кстати, — улыбнулась Маргарита радостно. — Никто нас на улице не остановит и документы не проверит.

— И до хаты доберёмся не оглядываясь, — поддержал её Дмитрий. — Идти нам недалеко и… Ничего, не сломаемся.

Кузьма, выслушав обоих, иронично усмехнулся и, накинув на плечо изрядно полегчавший вещмешок, направился к выходу.

Больше часа они брели, утопая в снегу и задыхаясь от плотного ветра. Первым шёл Дмитрий, за ним Маргарита, а Кузьма замыкал шествие. Направление ветра определить было невозможно, и казалось, что он дует со всех сторон. С грехом пополам они добрались до занесённого по самую крышу снегом домика.

Перед ними появилась хозяйка — приятного вида полноватая преклонных лет женщина.

— Наконец-то, — сказала она с приветливой улыбкой, — а я и не чаяла, что вы нынче приедете.

— Мы сами не знали, что явимся «нынче», — устало отозвалась Маргарита, раздеваясь. — Давай-ка накорми нас побыстрее, Семёновна! Мы умотались в дороге и едва на ногах держимся…

— Оно понятно, — вздохнула старушка. — На дворе-то чертяка ногу сломит. Вон ведь как метёт пуржища!..

— Какие сплетни гуляют по городу? — поинтересовалась Маргарита, садясь за стол. — Всё ли спокойно?

— Да как сказать, — развела руками старушка. — Вас ведь давно не было. Говорят вот, япошки шалят, войной грозят, а у нас… А у нас тишь, гладь да божья благодать. Слава богу, с голода покуда не пухнем, хотя и сладко не едим, как бывалочи.

— А вы давно здесь живёте? — спросил Кузьма.

— Я, милок, родилась здесь, выросла и до седин дожила, — ответила хозяйка, вздыхая. — Замуж вышла, детишек родила тоже здесь. А теперь вот одна осталась на старость лет и свой век доживаю.

Кузьма хотел спросить ещё о чём-то, но Маргарита ткнула его локтем в бок:

— Не донимай её расспросами, понял? Она прожила тяжёлую жизнь, и любые воспоминания сильно её тревожат.

— Да чего уж там, — смахнув слезу, вздохнула Семёновна. — Куда уж деться от воспоминаний этих. Мне только и остаётся, что жить с ними, видать, судьбина моя такая мужа и детей пережить.

— И муж, и сыновья её в лагерях сгинули, — пояснил Дмитрий.

— Всё, достаточно, — остановила его строгим взглядом Маргарита. — Вам что, поговорить не о чем? Ешьте, умывайтесь и спать. У нас для разговоров другие темы, но и их мы обсудим завтра.

* * *

Одиночество, завывание пурги и убийственный мрак, к которому, казалось, Кузьма был уже привычен, сегодня особенно остро угнетали его. Он ворочался с боку на бок в постели, пытаясь сосредоточиться. В голове роились кошмарные видения, которые, тягуче растворяясь, заставляли его открывать глаза и пялиться в потолок.

Не выдержав, Кузьма встал с кровати. Маргарита и Дмитрий спали в другой комнате и не услышали противного скрипа пружин. Он провёл ладонями по забинтованному лицу, зажмурился и снова открыл глаза.

Внезапно Кузьму охватила острая тоска. Ему страстно захотелось прогуляться по любимому городу, в котором он не был двадцать лет. Ему захотелось увидеть людей, вывески, магазины…

— Мадина, — позвал он тихо, и собственный голос показался ему незнакомым и странным.

В сильнейшем волнении он вернулся в кровать, вытянулся во весь рост, и тут же перед его мысленным взором возник город, который хранился в памяти все эти долгие годы.

Вот Кузьма, ещё совсем юный, безусый, беззаботно шагает вдоль берега реки Уды, небрежно засунув руки в карманы. Вид у него конечно же неважнецкий. Драные брюки, застиранный пиджачок, но так счастлив!

Вот Кузьма прошёлся по улице, свернул на другую, застроенную красивыми домами. Затем попал на рыночную площадь, большую и всю загромождённую повозками, — был базарный день. Кузьма с интересом присматривался к встречным людям. Устав, он нашёл в сквере пустую скамейку и сел. И вдруг…

Кузьма не поверил своим глазам: по улице шла девушка, очень похожая на Мадину. Её сопровождал худощавый, неприятной внешности парень, напоминавший его вечного соперника Азата Мавлюдова. Кровь бросилась в лицо Кузьмы, он напрягся, сжал кулаки, и… Так и остался сидеть на месте, потому что девушка прошла мимо, не обратив на него внимания.

«Наверное, Мадина разлюбила меня, — с горечью подумал он. — Но чем лучше тот хлюпик, что шёл с ней?..»

Почувствовав себя бесконечно одиноким, Кузьма проснулся. И в этот момент в комнату вошла Маргарита с поносом в руках.

— Послушай, а может, хватит? — посмотрел на неё Кузьма. — Без бинтов и мазей болячки быстрее заживут на моём лице.

— Тебе что, бинты мешают? — с сарказмом отозвалась женщина. — Привыкнуть уже пора. Тебе и внешность маскировать не надо.

— Меня и без бинтов никто узнать не сможет, — хмыкнул Кузьма. — Я, стоя перед зеркалом, сам себя не узнаю.

— Прошу, не упрямься! — требовательным тоном сказала Маргарита. — Я желаю тебе добра и хочу, чтобы ты побыстрее выздоровел!

— Делай, что хочешь, — вздохнул Кузьма, — только выпусти меня прогуляться по городу.

— Делать тебе там нечего, — неожиданно разозлилась Маргарита. — В твоих и наших интересах сидеть здесь тише мыши! Нам не надо привлекать к себе внимания, пойми. Здесь тоже есть НКВД и служат там далеко не глупые люди!

— А мне надоело от всех скрываться! — заупрямился Кузьма. — Я давно не видел Верхнеудинска, и раз уж я здесь…

— Нет, здесь тебя нет, — сквозь зубы процедила Маргарита. — Это только ты и мы знаем об этом. Семёновна не в счёт, она ничего никому не скажет.

— А я не хочу таиться по норам, — упорствовал Кузьма. — Я хочу жить честно и открыто, как все вокруг. Я…

— Честно и открыто ты будешь жить в лагере лет двадцать, — усмехнулась Маргарита. — Там не будет необходимости от кого-то прятаться. А лучше потерпеть ещё чуть-чуть — и за кордон. Вот там будешь жить беззаботно и счастливо!

— Нет, там так жить не получится, — замотал головой Кузьма. — Чтобы красиво и беззаботно жить за границей, нужны деньги, много денег! А таковых у нас нет. И на работу там так просто не возьмут, я это знаю!

— Нужны деньги, мы найдём их, — удивила его Маргарита. — Где и как, не спрашивай, это не твоё дело!

— Как долго мы будем пребывать на нелегальном положении? — тут же задал вопрос Кузьма и, не дожидаясь ответа, спросил снова: — Ты не стесняешься присутствия рядом, в одной комнате, взрослого сына? Или вы спите ночами одетыми?

Маргарита замерла в замешательстве, не зная, что ответить. С потемневшим от гнева лицом она сдёрнула с головы Кузьмы остатки бинта и отвесила ему хлёсткую оплеуху.

— Заткнись, сволочь, или я за себя не ручаюсь! — угрожающе прошипела гадюкой разгневанная Маргарита. — Сколько надо, столько и будешь здесь жить, не высовывая рыла наружу! Вздумаешь артачиться, на цепь посадим, но не будем подвергать себя хоть какой-то опасности!

— Нет, хватит верховодить надо мной, я теперь у себя дома! — заартачился Кузьма. — И власть твоя надо мной кончилась. Ты вооружила меня револьвером и…

— Ты о нём, папа? — послышался от двери голос Дмитрия, и он сам вошёл в комнату, держа в руке револьвер. — Мать вооружила тебя, не подумавши, а я разоружил. Даю совет — дерзить маме и идти против её воли неосмотрительно и крайне опасно! Запомни это раз и навсегда, папа…

15

Наступила весна 1940 года. Солнце день ото дня становилось горячей и пробуждало застывшую землю. Шумливо и дружно запели ручьи, смывая ледяную грязную корку и обнажая прошлогоднюю траву. Оживали кусты и деревья, слышались звонкие птичьи голоса.

Иосиф Бигельман, после встречи в поезде, стал всё чаще и чаще навещать Азата. Не договариваясь, они решили, что будут навеки друзьями, так как их соединила сама судьба.

Дружба их началась с того, что однажды утром Иосиф постучал в дверь квартиры Мавлюдова. Азат открыл и, увидев Бигельмана, замер. На Иосифа было жалко смотреть: лицо отекло от бессонных ночей, вид понурый. Он был погружен в свои мысли и молчал, не отвечая на задаваемые Азатом вопросы. Однако время от времени поднимал на него глаза, глупо улыбался и снова впадал в необъяснимую прострацию.

Всю вторую половину дня Азат старался привести его в чувство. О чём думал его гость, он не знал, но видел, что Иосифу очень плохо. Бигельман то краснел, то бледнел и опускал глаза в стол, так и не прикасаясь к наполненному вином фужеру.

Наступил вечер. Сил у обоих уже не было, но Иосиф так и не проронил ни слова.

Проснулся Азат рано утром. Иосиф был уже на ногах и сердечно поблагодарил его за участие и предложил пообедать в кафе. Так они провели весь следующий день, разглагольствуя о всякой чепухе, но больше всего о Верхнеудинске, вспоминая о малой родине с теплотой и нежностью.

Затем они не виделись две недели. Азат с головой ушёл в работу в лаборатории, и ему казалось, что он скрылся от всего света. Учёные, на которых он произвёл впечатление «своим» сногсшибательным докладом, не раз приглашали его на встречу, но он всячески игнорировал их приглашения, так как сказать ему было нечего.

Мартин Боммер тоже ничем не напоминал о себе. Его молчание радовало Азата, так как он не верил, что Мартин действительно собирался забрать его к себе в Германию. Письма Боммера или весточки от него могли насторожить НКВД со всеми вытекающими из этого последствиями.

Две недели спустя Бигельман приехал к Азату в лабораторию. Всё у него складывалось как нельзя лучше. От прошлой опустошённости и печали на лице гостя не осталось и следа.

Так «нечаянно» подружились два изгоя, почувствовав друг в друге родственную душу. Праздники и выходные они проводили вдвоём, и, казалось бы, всё хорошо, их отношения крепли день ото дня, но…

* * *

Понедельник, 5 мая, оказался ужасным днём для Азата Мавлюдова. Выходя из подъезда, он едва не угодил под машину. А когда он подходил к лаборатории, из двери вышла уборщица с ведром. Не заметив Азата, она выплеснула грязную воду и окатила его с головы до ног.

Вне себя от ярости, он отчитал женщину самым грубым образом, вошёл в здание и, ни с кем не поздоровавшись, прошёл в свой кабинет.

«Чёрт возьми, — думал он раздражённо, моясь в душе, — не жертва ли я какого-то кошмара? Что-то всё из ряда вон плохо и кто знает, не ожидать ли чего похуже в этот явно не задавшийся день?»

Ему хотелось сохранить ясную голову и расслабиться, но вошла медсестра.

— Главного врача психушки арестовали, — сказала она. — Хорошо хоть «доноров» успели вернуть вовремя, а то…

«Час от часу не легче, — подумал Азат, переваривая новость. — Не зря я вернул ему его больных по первому требованию. Придержал бы их ещё, как намеревался изначально, то… Может быть, и я загремел бы с ним вместе».

В задумчивости Азат одиноко бродил по кабинету от двери к окну и обратно. Он перебирал в памяти минувшие дни, и в нём нарастала злость. Чтобы сорвать её хоть на ком-то, Азат решил немедленно поговорить с замом, но даже не успел пригласить его в кабинет, как тот появился на пороге.

— Вижу, я не кстати, — начал Куприянов, закрывая за собой дверь. — Вижу, вы сегодня не в духе, товарищ Мавлюдов, но… Надеюсь, вы выслушаете меня, так как это в ваших же интересах.

— Не понял, о чём ты? — хмуро глянул на него Азат.

— Пока вас не было, звонили из обкома, — ответил Куприянов.

Азат был вне себя от ярости — она клокотала внутри, как раскалённая лава в вулкане. Но слова зама мгновенно отрезвили его и привели в чувство. Меняясь в лице, он робко посмотрел на Куприянова:

— Кто именно звонил и по какому вопросу?

— Тот, кто звонил, не представился, — ответил зам. — Он только сказал, что сегодня, во второй половине дня, к нам привезут на лечение родственника товарища Жданова!

Азат вздрогнул, покачнулся и едва не упал со стула на пол. В другое время он, может быть, и обрадовался такому шансу блеснуть «способностями непревзойденного целителя», но только не сейчас. Запасы целебных настоек закончились, и он как раз собирался ехать в Верхнеудинск, чтобы пополнить их, но… Отказать в приёме родственнику первого секретаря обкома Жданова было равносильно самоубийству.

— О Всевышний, — простонал Азат, хватаясь за голову. — Ну почему именно сегодня, а не… — открыв глаза, он нервно дёрнулся и, глядя на зама, закричал. — Чего таращишься, Иван Фомич?! Иди, проследи, чтобы во всех помещениях лаборатории навели полный порядок! За всё головой отвечаешь лично ты, уматывай!

— Я давно уже отдал все необходимые распоряжения, — сказал Куприянов, направляясь к двери. — И паниковать особо нечего, к нам едут лечиться, а не с проверочной комиссией.

— Не указывай мне, что делать! — воскликнул, паникуя Азат. — Лучше иди и делай что говорю…

Встреча с заместителем окончательно расстроила Азата. Он ещё толком не пришёл в себя, как увидел въезжающую на территорию лаборатории новенькую легковушку и сразу же почувствовал дурноту.

Кое-как справившись с охватившей его слабостью, Азат выбежал на улицу. Вышедшие из автомобиля двое мужчин даже не ответили на его приветствие, или может быть, что-то сказали, но он не услышал их.

«Ну и денёк, — в который раз подумал Азат, уныло плетясь за гостями. — Прямо какой-то заговор против меня всех адских сил…»

Однако колебаться и медлить было нельзя ни минуты. Открыв дверь кабинета, он пропустил гостей вперёд себя, после чего вошёл следом.

— Я профессор Мавлюдов, товарищи, — представился он с натянутой улыбкой и таким спокойствием, какового и не ожидал от себя. — Заведующий этой лабораторией и…

— Мы те, о ком звонили из обкома, — сказал одетый в отличный костюм молодой мужчина. — Готовы ли вы нас принять, профессор?

— Конечно, готов, — улыбнулся Азат уже более приветливо. — Или, может быть, сначала чаю, а уж потом…

— Чай обождёт, принимайтесь за дело, — перебил его мужчина, усаживаясь на стул. — Я хочу немедленно знать диагноз товарища, которого привёз, чтобы мог доложить… Гм-м-м… Этого тебе знать необязательно. Главное, чтобы диагноз был точен, чтобы не нажить себе неприятностей.

Его слова смутили Азата, но он даже бровью не повёл.

— Мне неприятности ни к чему, — сказал он задумчиво. — А за точность диагноза не беспокойтесь, но я смогу определить его только после тщательного обследования пациента.

— Ладно, пусть будет так, — неожиданно согласился мужчина и вдруг представился: — Меня зовут Колобко Валерий Павлович. Я инструктор Ленинградского обкома. А привёз я к тебе, профессор, очень уважаемого человека, которого вы должны не только обследовать, но и вылечить. Он уже лечился у многих врачей нашего города и столицы, но его здоровье, к сожалению, не улучшается, а ухудшается.

— Ну-у-у… — Азат пожал плечами. — Вы думаете, что у других моих коллег не получается, а у меня…

— Брось разводить демагогию, профессор, — брезгливо поморщился Колобко. — Про тебя ходит слава как о чудеснике, излечивающем любые болезни! А этого товарища, которого я к тебе привёз, хоть расшибись, но ты обязан вылечить!

— Я сделаю всё, что смогу, — заюлил Азат. — Я многих вылечил, не спорю, но, к сожалению, не всех. У каждого человека свой особенный, индивидуальный организм, к каждому нужен подход.

— Не морочь мне голову, товарищ Рахимов, — поморщился Колобко. — В здоровье Ивана Трофимовича, которого я привёз, очень заинтересован сам товарищ… Не буду произносить его имя, ты и сам догадался, о ком я говорю. Так вот, от успеха лечения Ивана Трофимовича целиком зависит твоя карьера и твоё благополучие. Я оставляю его у тебя, под твою личную ответственность! Надеюсь, лечение и уход за ним будут подобающими?!

Инструктор выложил из портфеля на стол несколько толстенных томов и ткнул в них указательным пальцем.

— Эти документы — истории болезни Ивана Трофимовича, — пояснил он, с ухмылкой глядя на вытянувшееся лицо Мавлюдова. — Здесь ты найдёшь все ответы на интересующие тебя вопросы относительно диагноза Ивана Трофимовича. А диагнозов было много. Каждый врач ставил свой, но всегда ошибочный.

— Тогда начнём с обследования, — вздохнул Азат, с тоскою глядя на тома, лежавшие на столе. — Эти обязанности я возложу на очень ответственного товарища, своего заместителя Ивана Фомича Куприянова.

— Что мне доложить товарищу, гм-м-м… Вы знаете, о ком я…

— Доложите, что полное обследование будет длиться недели две-три, — сказал Азат. — Когда мы подтвердим диагноз из уже имеющихся или установим свой, сразу же возьмёмся за лечение.

— Хорошо, так и передам, слово в слово, — кивнул Колобко. — А ты звони, если что-то вдруг понадобится, товарищ Рахимов. Любую твою просьбу исполним безотлагательно.

Взяв со стола листок и ручку, он написал номер телефона, после чего подошёл к мужчине, которого привёл с собой.

— До свидания, Иван Трофимович, — сказал он. — Лечись, поправляй здоровье… А я буду навещать тебя и контролировать, как идёт процесс и как с тобой обращаются уважаемые медики! Не сомневайтесь, они тебя вылечат, и ты проживёшь ещё очень долгую счастливую жизнь!

Пожав вялую руку сидящего в кресле пожилого мужчины, Колобко кивнул на прощание Мавлюдову и покинул кабинет.

«Вот как бывает, чёрт подери, — мысленно выругался Азат, хмуро разглядывая нового пациента. — Привезли старческий хлам, которому давно уже пора гнить в могиле, и мыкайся с ним… Видимо, вылечить его уже невозможно и остаётся…»

В кабинет заглянул Куприянов. Увидев унылый вид заведующего, он тут же вошёл и прикрыл за собой дверь.

— Ты вот что, Иван Фомич, — обратился к нему Азат, — бери больного, оформляй его в первую палату и сразу же приступай к обследованию.

— Срок какой? — покосился на старика зам.

— Две недели минимум, — вздохнул Азат. — Прикрепи к нему сиделку, и чтобы ни на минуту не отходила от его кровати.

— А что у вас на столе? — округлил глаза Куприянов. — Это…

— Это истории болезни Ивана Трофимовича, — продолжил за него Азат. — Изучай, не ленись… Всё, что прочтёшь, написано, как я думаю, не простыми рядовыми врачами, а профессорами и академиками!

16

Расположившись на скале, Владимир Александрович Быстрицкий поднес к глазам бинокль и принялся изучать горизонт. На волнах покачивалась яхта, на которой вышел в море для рыбной ловли его друг и соратник Корней Бадалов. Они в первый раз приехали в Колумбию, и Бадалову очень захотелось порыбачить в местных водах.

«Мне бы твои заботы, — подумал Быстрицкий, отводя от глаз бинокль. — Тебе бы думать о том, как склонить к сотрудничеству наследника дона Антонио де Беррио, некого Виталия Вискова, а ему, видишь ли, порыбачить захотелось. Казачья жилка, оглоблей не перешибёшь. Охота и рыбалка — первое дело!»

Он закрыл глаза и вспомнил наставления центра перед их отъездом в Южную Америку. А дело было так…

Быстрицкий вошёл в штаб-квартиру один. Уверенности и достоинства в нём было столько, будто он явился в свой офис к ожидавшим его подчинённым. Даже руководитель центра, казалось, стушевался перед его независимым видом, хотя… В душе Быстрицкий был близок к панике, а на лице его виднелась не спесь, а следы огромных внутренних усилий.

Он уселся на свободный стул и сказал:

— Извините, господа, за то, что задержался. Однако я пришёл к вам не для того, чтобы извиняться за провал в ликвидации Бурматова, упаси бог!

— Тогда вы хотите, чтобы извинились перед вами мы? — с издёвкой поинтересовался руководитель центра.

Быстрицкий смутился.

— Я хотел сказать, что всё случившееся не что иное, как досадное стечение обстоятельств, — сказал он, краснея. — Бурматов привёл в действие взрывное устройство и… Мало того, что погиб сам, но и угробил господ Воронцова, Ковалёва, известного вам, как «месье Жан», и урядника Милютина.

— А вы уверены, что Бурматов погиб? — поинтересовался господин Иванцов, который присутствовал в кабинете у руководителя центра.

— Среди руин, образовавшихся после взрыва, были найдены четыре трупа, — вздохнул Бысрицкий. — Трое наших нашли у входа в подвал, а ещё один, предположительно труп Бурматова, был найден у противоположного края воронки.

— И вы опознали, кто из них кто? — поинтересовался Иванцов. — Вы уверены, что вас не провели как ребёнка?

— Исключено, — выпятив грудь, ответил Быстрицкий. — Господ Воронцова, Ковалёва и Милютина опознать было несложно. Их лица и тела были подпорчены, но вполне узнаваемы!

— А Бурматов? — спросил руководитель центра. — Вы уверены, что погиб именно он? Вы можете поручиться, что видели именно его тело?

— Уверен, можете не сомневаться, — нервно хмыкнул Быстрицкий. — Хотя Митрофан значительно пострадал от взрыва, в остальном…

— Что «в остальном»? — сразу же заинтересовались собеседники.

— На трупе была одежда Бурматова, малость обгоревшая, но его. Голова, руки, телосложение… Покойный был Митрофаном, вне всяких сомнений. А ещё босса опознали около десятка его людей, которых привезли к воронке и показали тело.

— Хорошо, будем считать, что Бурматов мёртв, что же прикажете теперь делать? — спросил руководитель центра, хмуря лоб. — Если помните, мы сделали на него большую ставку, и что? Гружёные баржи застряли в порту, Воронцов мёртв, а документ, уполномочивающий его распоряжаться капиталом Бурматова, теперь потерял свою значимость. Наша хорошо спланированная и разработанная акция против Советской России провалена! Кому за это сказать спасибо, вы не знаете, Владимир Александрович?

— Понятно, вы хотите обвинить меня в этом провале, — усмехнулся Быстрицкий. — Но от этого легче не станет. Надо срочно искать выход из создавшегося положения, и… Я думаю, не всё ещё потеряно, господа, и на этот счёт у меня есть кое-какие мысли!

— И какие же? — переглянулись руководитель центра и Иванцов.

— Нужно встретиться с наследником Бурматова и склонить его на свою сторону, — ответил Быстрицкий.

— Вы считаете, что сие возможно? — заинтересовался Иванцов.

— Вполне, — ответил Быстрицкий.

— И вы знаете, как это сделать? — спросил руководитель центра не менее заинтересованно.

— Конечно, — ответил Быстрицкий. — Не поверите, но это сделать проще пареной репы.

— Вы, наверное, были так же самоуверенны, отправляя людей устранить Бурматова? — усомнился Иванцов.

— И что за необходимость подтолкнула вас к крайним мерам? — удивился, в свою очередь, руководитель центра.

— Бурматов пригласил Воронцова на встречу и, будучи в стельку пьян, пригрозил, что утром отменит отплытие барж и аннулирует документ, подписанный под давлением, — сказал, опуская глаза в пол, Быстрицкий. — А это означало только одно — полный провал. Тогда я и решил устранить Митрофана.

— Резонно, — согласился Иванцов. — Только почему сработали так топорно?

— Не было времени выжидать и готовиться, — огрызнулся угрюмо Быстрицкий. — На всё про всё у нас была только ночь! Выманить Бурматова из убежища было невозможно, а вот ликвидировать его в его норе было, казалось, совсем несложно!

— Это вам так казалось, — осклабился Иванцов. — А на деле… Вы что, не могли предусмотреть заранее, что вход в его убежище мог быть заминирован?

— Не только предусмотрели, мы точно знали, что вход в убежище заминирован, — удивил собеседников Быстрицкий. — Более того, Воронцов знал, в каких местах заложена взрывчатка. Но что-то у них не получилось…

— Хорошо, теперь выкладывай свои мысли, — закуривая папиросу, сказал руководитель центра. — Мы остановились на том, что…

— Я прекрасно помню, на чём мы остановились, — ухмыльнулся Быстрицкий. — Мы с Бадаловым отправимся в Южную Америку, встретимся там с наследником Бурматова и решим с ним все проблемы безболезненно и полюбовно!

— Надеюсь, у вас уже есть план действий в Колумбии? — оживились собеседники.

— Есть! — кивнул утвердительно Быстрицкий.

— Он надёжный и хорошо продуманный?

— Несомненно.

— А вы уверены в том, что тот, к кому вы едете, действительно является наследником Бурматова, а не…

— Их родство подтвердилось, я уже навёл справки. В Колумбии проживает достаточно много эмигрантов из России, и чувствуют они себя вполне комфортно.

— И всё же, вы уверены в том, что Висков действительно является наследником Бурматова? — настаивал руководитель центра.

— На все сто! — ответил Быстрицкий. — Информация проверена, и ошибка исключена. Господин Висков родной младший брат Бурматова по отцу. До революции они не поддерживали никаких отношений, а вот в эмиграции нашли друг друга.

— И как вы собираетесь воздействовать на наследника огромного состояния? — недоверчиво посмотрел на Быстрицкого Иванцов. — Да он вас на пушечный выстрел к себе не подпустит!

— Это как сказать, господа, — хмыкнул Быстрицкий. — Я знаю, как к нему подойти и как на него воздействовать. Разрешите действовать?

— Разрешим, как только узнаем его суть, — ответил с задумчивым видом руководитель центра. — Или у тебя есть какие-то причины скрывать от нас свои замыслы?

— Вовсе нет, господа, — пожал плечами Быстрицкий. — Я предпочитаю умолчать о своём плане из-за боязни, что задуманное не получится. Суеверный я и… Со мной такое уже бывало.

— Хорошо, действуй, — нехотя согласился руководитель центра. — Только держи нас в известности о своих действиях и не теряйся.

— Учти, у тебя всё должно получиться без промашек, — добавил на прощание Иванцов. — Снова напортачишь, Владимир Александрович, тогда… Тогда тебе только останется поднести к виску ствол револьвера и нажать на курок указательным пальцем…

Быстрицкий отвлёкся от воспоминаний, увидев двух пловцов, проплывавших мимо яхты Бадалова. Они были так далеко, что представляли собой лишь точки, чуть заметные невооружённым взглядом. Шапочки пловцов, как поплавки, то и дело возникали среди волн.

«Отважные ребята, — подумал Быстрицкий. — Я бы ни за что не решился на такое безумие…»

Отложив бинокль, он вернулся к воспоминаниям. Тут же пришли на память их приезд в Колумбию и встреча с наследником Бурматова.

Висков принял их на своей фазенде. У Быстрицкого и Бадалова вытянулись лица, когда они увидели его. Виталлий Андреевич являл собою точную копию погибшего Митрофана Бурматова! От Митрофана его отличала причёска, бородка с проседью и…

— Доброе утро, господа, — сказал он на чистейшем русском языке и жестом предложил им располагаться в кожаных креслах, а сам перешёл на вращающийся стул за письменным столом и замер в выжидательной позе.

За столом он выглядел ещё солиднее. Белая рубаха, массивная золотая цепь на шее… Всё говорило о том, что хозяин кабинета далеко не беден и уделяет большое внимание своей внешности.

— Я вас слушаю, господа, — сказал Висков, когда пауза начала затягиваться. — Зовут меня… Впрочем, вы знаете, как меня зовут. Но здесь, в Колумбии, меня называют доном Диего, и я не возражаю против этого.

— Вы удивительно похожи с вашим братом, — начал издали Быстрицкий. — И внешностью и… И голос тоже…

— Мне уже не раз говорили об этом, — поморщился Висков. — Сравнение раздражает меня. Если вы навели обо мне справки — а вы конечно же это сделали — то, наверное, очень хорошо осведомлены, что мы на дух не переносили друг друга.

— Однако это не помешало господину Бурматову оставить вам состояние, — усмехнулся Быстрицкий.

— А вам-то какое до этого дело? — насторожился дон Диего. — Вы что, приехали клянчить деньги, я правильно понял конечную цель вашего визита?

— Нет-нет-нет! — замахал руками, будто отбиваясь от роя пчёл, Быстрицкий. — Нас к вам привело другое дело!

— Я благодарен брату, что он завещал мне деньги, — усмехнулся Висков. — Но это вынужденная мера с его стороны, так как других родственников у нас нет. Но я и сам не бедствовал, смею заметить. Хотя теперь мой капитал умножился во много раз, но денег я вам не дам, господа. Не знаю, что вы вбили в свои головы, но я не собираюсь оплачивать долги брата, если вы собираетесь мне предъявить какие-то претензии.

— Нет, он нам ничего не должен, — поспешил успокоить его Быстрицкий и достал из кармана пачку сигар. Одну из них он протянул дону Диего. — Закуривайте!

— И не подумаю, — отказался тот категорически. — Я как уехал из России в восемнадцатом, так сразу бросил курить. Предложите выпить, тоже разочарую вас, господа. Я не поганю свой рот спиртным с того самого дня, как отказался от курения!

— Странно, — пожал плечами Быстрицкий, убирая сигары обратно в карман. — А ваш покойный брат…

— Знаю, — поморщился дон Диего. — Он выкуривал по две-три пачки папирос и выпивал ежедневно не менее литра водки.

«Он прямая противоположность своего беспутного брата, — подумал Быстрицкий. — С ним надо держать ухо востро… И гладиться он так просто не дастся, придётся импровизировать…»

Дон Диего со скучающим видом посмотрел на часы, давая понять, что разговор пора заканчивать.

— Давайте перейдём к делу, — предложил Быстрицкий, почувствовав, что инициатива ускользает из рук и дон Диего вот-вот выставит их за дверь.

— Позвольте, а то, о чём мы только что беседовали, разве к делу не относится? — неприязненно скривил рот дон Диего.

— Относится, но только в качестве предисловия, — нервно хмыкнул Быстрицкий. — Мы пришли вам сообщить, что наследство ваше в опасности и вы рискуете его не получить!

— Да?

У дона Диего недоверчиво расширились глаза.

Быстрицкий, насколько ему удавалось, пытался сохранять деловитость и самообладание, но это получалось из рук вон плохо и неубедительно, хотя…

— Ваш ныне покойный брат имел неосторожность составить доверенность на некого господина Воронцова, — начал он осторожно. — В ней он передал все права на распоряжение капиталом в его руки.

— Ничего страшного, не беспокойтесь, господа, — заявил с отсутствующим видом дон Диего. — У меня есть в Европе хорошие специалисты, и я уже поручил им разобраться со всеми проблемами Митрофана и устранить их.

— Но от лица вашего брата заключён договор с СССР на закупку большой партии зерна! — заговорил спешно Быстрицкий, пытаясь сбить с толку собеседника. — Попутно отправляемые в СССР баржи должны завезти в Германию нефть, много нефти! Все сделки уже оплачены и…

— Сделки брата меня ни к чему не обязывают, — перебил его дон Диего монотонным голосом.

— Но позвольте, а имя? Вашему брату, конечно, всё равно, он умер, но может пострадать ваше имя? С вами никто не захочет иметь никаких дел, и…

— Хорошо, — нетерпеливо заёрзал на стуле дон Диего. — Если есть какие-то предложения, то говорите, я слушаю?

«Ага, попался», — оживился Быстрицкий, собираясь с мыслями. Он понял, что наступил тот самый момент, когда нельзя ошибиться и бить только в десятку. Он посмотрел на дона Диего и увидел, что тот пристально смотрит на него из-под нависших бровей. «Похоже, он изучает меня», — снова подумал Быстрицкий, а вслух произнес:

— Оставьте нам ваши баржи хотя бы на время, Виталий Андреевич. Мы перевезём нефть в Германию, вывезем зерно из СССР и… У вас не будет неприятностей при вступлении в права наследства, а мы вернём свои деньги, вложенные в дело!

— Хорошо, я подумаю, — сказал дон Диего, вставая и протягивая руку. — Встретимся через неделю, и я дам вам свой ответ. А теперь не смею вас задерживать, господа. Вас отвезут в город, в гостиницу и привезут ко мне в назначенный срок…

Снова отвлечась от своих мыслей, Быстрицкий поднёс к глазам бинокль и… Он едва не закричал от ужаса, увидев, что два пловца плывут в направлении берега, а яхта, на которой рыбачил Бадалов, медленно заваливается на бок и идёт ко дну.

17

Кузьма Малов встретил весну в подавленном состоянии. Остаток зимы он провёл в полной прострации, как в тумане, ничем не интересуясь и не имея никаких желаний. Он просто жил и всё! Утром, вяло позавтракав, он усаживался у окна и глупо таращился в него, не заостряя внимания на том, что видел. Так продолжалось до полудня. Он бы и не вспоминал об обеде, но Семёновна настоятельно усаживала его за стол.

Потом он ложился в кровать и спал до тех пор, пока Семёновна не будила его. Заботливая хозяйка снова усаживала его за стол. После ужина он ложился в кровать и спал до утра. А утром всё сначала…

Неизвестно, до каких пор длилась бы его умеренная, вялотекущая жизнь, если бы однажды…

Однажды Кузьма, всю ночь проспав как убитый, открыл глаза и увидел, что в окно заглядывает солнце, а над ним возвышается Семёновна.

— Чего тебе? — спросил он равнодушно.

— Да вот, к столу позвать, — ответила она.

Кузьма уселся на край кровати и обхватил голову руками, затем он поднял глаза. Веки свинцовой тяжестью нависли над его оцепеневшим взглядом.

— А сейчас утро или вечер? — тупо пробормотал он.

Семёновна что-то ответила, но Кузьма так и не понял смысла её слов. Дрожь пробежала по его телу и холодный пот выступил на лбу. Он встал, и старушка отпрянула назад, побледнев и шепча молитву. Когда Кузьма обвёл взглядом комнату и искажённое страхом лицо Семёновны, его словно молнией ударило. Он словно проснулся и сбросил с себя остатки длительного затяжного сна. Кузьма смотрел на перепуганную старушку, и его лицо выражало такую усталость и отвращение, что Семёновне на миг показалось, будто она смотрит на воскресшего мертвеца. Проведя ладонями по лицу, он пробормотал:

— А бинты где? Когда их с меня сняли?

— Так… Давно уже сняли, — ответила она тихо. — Лицо твоё зажило, сынок, и…

— А почему я не помню этого? — зажмурился Кузьма. — Как давно это было?

— Так ещё зимой, — пролепетала Семёновна, отступая на шаг.

— Зимой?! — воскликнул Кузьма и бросился к окну. — Господи, — сказал он тихо, — так сколько же прошло времени? И почему я не помню ничего, Господи? Что же получается, я всё это время проспал?

Он хмуро глянул на старушку и потребовал:

— Говори сейчас же, что со мной было всё это время? Только врать не смей! — Он сжал кулаки, и Семёновна, глядя на них, едва не упала в обморок.

— А что было… Всё хорошо было, — запричитала она, пятясь к двери. — Ты вон жив и здоров, сынок!

— А Маргарита где с сыном Дмитрием? — загремел на весь дом Кузьма. — Они что, за столом уже меня дожидаются?

Даже не одевшись, в нижнем белье, он вышел из спальни и, увидев накрытый для завтрака стол, остановился.

— Так нет их, милый, — сказала ему в спину Семёновна. — Уехали они куда-то, но скоро уже объявятся. Денёчка уже через два… А я, как быть, не знаю. Те лякарства, которые я в чай тебе подсыпала, уже дня два как закончились.

— Лекарств мне больше не надо, — обернулся к ней Кузьма. — Я сейчас пойду по городу прогуляюсь. Давно я свежим воздухом не дышал…

Даже не взглянув на стол, он вернулся в спальню, надел брюки и гимнастёрку.

— Эй? — позвал он со страхом наблюдавшую за ним Семёновну. — А где мои остальные вещи?

— Знать не знаю, — развела руками старушка. — Димочка сложил их в мешок и куда-то унёс.

— Вот даже как, — хмыкнул Кузьма. — И что, ничего не найдётся в этом доме, что я смог бы на себя надеть?

— Нет ничегошеньки, — развела руками Семёновна. — У меня давно уже нет мужчин в доме. Одна я как перст на свете белом.

— А это мы сейчас проверим! — ухмыльнулся Кузьма. — Не найдёшь мне одежду, я разнесу по брёвнышкам весь твой дом!

Для убедительности он схватил табурет и с такой силой ударил им по столу, что ножки его разъехались в разные стороны, а середина разломилась пополам.

— Свят, свят, свят, — закрестилась старушка, пятясь. — Так нет у меня никакой одежды, Христом Богом клянусь!

— Ты не клянись, а поищи, пока дом цел! — закричал Кузьма в гневе, хватая второй табурет.

— Постой, обожди, я вспомнила, где можно взять одёжку, — залилась слезами Семёновна. — Ты в избе тут посиди, покуда я на базар сбегаю!

— Что ж, беги на базар, — согласился Кузьма, ставя уцелевший табурет на пол. — Через час не вернёшься, я разгромлю твой чёртов дом! Ты слышишь меня, карга старая?

— Слышу, слышу, — надевая пальтишко, сказала Семёновна. — Я только с виду старая, а так быстро хожу…

Она выбежала в сени, затем на крыльцо, и… Кузьма услышал, что дверь снаружи закрылась на замок.

* * *

Оставшись один, Кузьма обыскал весь дом. Он ходил из комнаты в комнату, пока его взгляд не остановился на дверке чулана. Сломав с помощью кочерги замок, Кузьма замер, увидев внутри огромный сундук.

Кузьма открыл крышку и, не сомневаясь ни секунды, стал выкладывать вещи. Новенькие хромовые сапоги и мужской костюм он нашёл на самом дне сундука. Тут же нащупал револьвер и несколько пачек с патронами.

Пиджак оказался чуть коротковат, брюки тоже доходили лишь до щиколотки. «Ничего, — подумал Кузьма обрадованно. — Обую сапоги, и ничего не будет заметно. Хозяин этого костюма, видимо, был широк в плечах, как и я, вот только поменьше ростом…»

К счастью, сапоги пришлись ему впору. Придирчивым взглядом осмотрев своё отражение в зеркале, Кузьма подумал: «Ничего, вполне сгодится. А теперь пора бы поторопиться…»

Зарядив револьвер, Кузьма засунул его за пояс сзади, а оставшиеся патроны растолкал по карманам. После этого он распахнул окно и выбрался на улицу. В ноздри ударил запах пробуждающихся после зимней спячки цветов и растений, и от этого голова пошла кругом.

Услышав скрип калитки, Кузьма быстро спрятался за стоявший рядом покосившийся сарай. Осторожно выглянув из-за угла, он увидел старуху и Маргариту с Дмитрием. «Давайте ищите-свищите меня, «родственнички», — с усмешкой подумал он, попятившись к забору. — Больше мы не увидимся, надеюсь, никогда. Ведь жили же по отдельности двадцать лет, вот и будем доживать свои земные срока подальше друг от друга…»

Перемахнув через невысокий забор, Кузьма оказался на пустынной улочке и, осмотревшись, пошагал в направлении центра города.

«Меня трудно узнать, — думал он, успокаивая сам себя. — Я даже сам не узнал своего лица, когда разглядывал его в зеркале. Ожоги изрядно подпортили мою физиономию, но ничего, сойдёт, я же не собираюсь к кому-то свататься…»

Петляя по улицам, он пытался вспомнить, что с ним было в последнее время, но на ум ничего не приходило.

«Что же мне делать? Как быть? — думал Кузьма. — Ни денег, ни документов при себе… Даже ни к кому на ночлег попроситься не могу. Я теперь чужак в родном городе…»

Он не заметил и сам, как дошагал до базара и остановился, увидев его. Базар и раньше был самым оживлённым местом в Верхнеудинске, а теперь…

И теперь он выглядел довольно внушительно. Множество повозок запрудили ближайшие улицы. Гружённые доверху, они напоминали баррикады, пройти сквозь которые было непросто. А за повозками ларьки, прилавки под навесами и столько народу, что яблоку негде упасть. Продавалось и покупалось всё, что только можно вообразить. Кудахтали куры, кричали торговки, привлекая покупателей, сновали дети с леденцами на палочках. А надо всем витал запах пирожков и жареного мяса.

Кузьма прошёлся между рядов и с облегчением осознал, что на нём никто не останавливает взгляд. Его просто никто не замечал.

Он дошёл до магазина, когда-то принадлежавшего купцу Халилову. Теперь это было здание городской кооперации, и торговали в нём только продуктами питания. Лицо продавца показалось Кузьме знакомым. Она тоже обратила на него внимание. Лицо её удивлённо вытянулось, а глаза блеснули.

— Чего вас интересует, товарищ? — спросила она. — Колбаска свеженькая, только утром завезли. Тут и ливерная, докторская…

Она отвлеклась на подошедшего к прилавку покупателя, а Кузьма незаметно выскользнул из магазина. Он тут же затерялся в толпе прохожих и отошёл на значительное расстояние и вдруг услышал за спиной тихий взволнованный голос:

— Кузьма Прохорович, это вы?

Обернувшись, он увидел продавщицу из магазина. Женщина раскраснелась и смотрела на него с беспокойством.

— Вы ошиблись, дорогая, — сказал он как мог беспечно. — Я здесь из Читы, проездом и никогда раньше не был в вашем городе.

«Дело плохо, — подумал Кузьма, шагая к выходу из базара. — Если она так уверенно узнала меня, значит, могут узнать и другие… Так что лучше поискать местечко, где можно залечь на некоторое время и всё обдумать…»

Но, несмотря на всё, в душе Кузьмы царило безудержное веселье. Несколько месяцев постоянного напряжения, проведённых в обществе Маргариты и Дмитрия, стоили ему немалых душевных сил.

Прохаживаясь по улицам, занятый своими мыслями Кузьма даже не замечал значительных перемен, происшедших в городе за время его отсутствия. Верхнеудинск изменился до неузнаваемости!

Его внимание не привлекали разъезжающие по городу маршрутные автобусы, он прошёл мимо и даже не взглянул на новенькое здание Гостинографии, он лишь на минуту остановился и бросил беглый взгляд в сторону Дома Советов. Вот только у автомобильного моста через Селенгу он задержался подольше и рассмотрел основательно. Раньше на этом месте работала паромная переправа, а теперь возвышался красавец мост, пройти мимо которого и не обратить внимания было просто невозможно.

Пока Кузьма гулял по городу, на улице стемнело и заметно похолодало. Увидев свой дом, он остановился как вкопанный. Внезапное головокружение и сердечная боль огненным обручем сдавили грудь. По глазам заструились слёзы, а наружу рвались рыдания. Казалось, время повернулось вспять, образы прошлого сменяли один другой: проносились окутанные туманом, бесцветные, едва узнаваемые. И тем отчётливее в сознание вторгался реальный мир с шорохами и шумами вокруг.

Возбуждённое состояние притупило ощущение опасности и осторожности. С оглядкой, как вор, Кузьма приблизился к дому, вошёл во двор и, тяжело дыша, привалился плечом к двери.

У крыльца внезапно появилась собачка и залаяла. На крыльцо вышел мужчина. Левой рукой он схватил Кузьму за грудки и прижал к стене, а правой замахнулся как для удара.

— Ты чего припёрся, бродяга?! — прорычал он озлобленно. — Только дёрнись у меня, сразу разрублю твою пустую башку на две половинки!

Тёмный силуэт мужчины, резкий полный угрозы голос требовал ответа. И Кузьма не нашёл ничего лучшего, как сказать:

— Да вот, мимо шёл и решил…

— Чего ты решил, чудила?! — выкрикнул мужчина. — Тебе что, проходной двор здесь почудился?

— Да нет, жил я здесь когда-то, — ответил Кузьма, выхватив из-за пояса револьвер и приставив ствол к животу опешившего мужика. — В дом веди, стервец паршивый, там и поговорим. И оставь здесь, на крыльце, свой топорик, чтобы потом пожалеть не пришлось…

18

Входная дверь захлопнулась за спиной, и тёплый воздух всколыхнул застоявшуюся в венах кровь.

— Ты это, на курок не нажми, браток, — голос хозяина дома выдавал бывалого сидельца, но это не смутило решительно настроенного Кузьму.

Он перевёл дыхание и огляделся. Незнакомая чужая обстановка в доме покоробила его.

— Я жил когда-то давно в этом доме, — сказал Кузьма с грустью. — А сегодня вот…

Какое-то время хозяин дома молчал. Затем его негромкий удивлённый смех коснулся слуха Кузьмы.

— Чем я рассмешил тебя? — спросил он.

— Не рассмешил, а напугал до смерти, — с улыбкой ответил мужчина. — Проходи, раз пришёл. Кстати, меня Карпом зовут, если знать хочешь…

Хозяин дома прибавил огня в керосиновой лампе и, ставя её на стол, сказал:

— Извини, браток, у нас что-то с электричеством случилось. Уже неделю перебиваемся с помощью керосинки.

— Меня это вполне устраивает, — сказал Кузьма, присаживаясь на табурет. — Ты купил этот дом или так, получил в подарок от советской власти?

Орудовавший кочергой в печи Карп обернулся и хмуро посмотрел в его сторону. Продольные морщины на лбу придали его лицу отвратительное, зловещее выражение. Глаза смотрели с недоброй холодностью.

— Знаешь, а я тебя вспомнил, — сказал он. — Ты до революции служил в Верхнеудинске судебным приставом?

На лице у Кузьмы не дрогнул ни один мускул.

— Да, служил, — не стал отпираться он.

— Потом в охране атамана Семёнова кантовался?

— И у него послужить пришлось, отбрёхиваться не стану.

— А потом ты исчез и дом свой бросил?

— Оставить было не на кого, — вздохнул Кузьма. — Родители умерли, царство им небесное, а братьев, сестёр и другой родни у меня не было.

— А мне этот дом по наследству достался, — усмехнулся Карп. — После тебя в него родители мои вселились и жили тут, пока я сидел.

— Сиделец, значит, ты, — вздохнул Кузьма. — А за что? Можешь не отвечать, если не хочешь. После Гражданской всех подряд в лагеря рассаживали — и красных, и белых. И большей частью ни за что, так ведь?

— Наверное, — пожал плечами Карп. — Я и за Семёнова воевал, и за красных пришлось тоже. А сел как «враг народа», вот как бывает. Вроде бы и за дело, вроде бы и не за что. Я советскую власть и сейчас, мягко сказать, недолюбливаю, чтоб ей пусто было! Теперь вот охотой промышляю и стараюсь больше времени в тайге проводить, чтобы не загреметь обратно в лагерь с чьей-то подачи. А сейчас мне ненадолго отлучиться надо, а когда вернусь, постараюсь исправить столь нерадушную встречу. Думаю, нам не помешает глоток-другой самогона и лёгкий ужин, как считаешь?

— А что, отказываться не буду, — кивнул Кузьма. — Скажу честно, я как волк голодный.

— Тогда наберись терпения и жди, я скоро…

В ожидании хозяина Кузьма обследовал дом и даже заглянул за печь на всякий случай. Языки пламени от лампы плясали на стенах, отбрасывая уродливые тени на предметы, находящиеся в комнате, искажая их до неузнаваемости.

— Милости прошу к столу, — незаметно появился на пороге Карп, откупоривая бутылку. — О ночлеге не ломай башку. Я постелю тебе на кровати за печкой…

* * *

Выпитый самогон развязал языки. Кузьма и Карп беседовали долго, о разном. Но, словно договорившись, не расспрашивали друг друга о прошлом, а всё больше вели речь об Улан-Удэ, сравнивая его прошлое с настоящим.

Кузьма внимательно слушал собутыльника и удивлялся тому, как расстроился и похорошел город.

«Как же так, — думал он, — я целый день ходил по Верхнеудинску, но почему-то не заметил его новоявленных прелестей?»

Ближе к полуночи речь захмелевшего Карпа стала бессвязной, и Кузьма решил лечь спать.

«У меня теперь много времени, и я осмотрю город более внимательно, — подумал он, укладываясь в кровать. — В первую очередь надо навестить могилы родителей и… Придётся вернуться к своим «родственничкам», чтобы забрать документы. Пусть и фальшивые, но документы, без них никуда. Да и денег по возможности прихватить не помешало бы… Без них тоже не прожить ну никак…»

Он задремал, так и не решив, когда навестить «родственников», а ночью проснулся от скрипа двери.

«Что это? — подумал, вскакивая, Кузьма и спешно натягивая одежду. — Подлюга Карп куда-то намылился? Уж не за городской ли милицией, козёл безрогий?»

С револьвером в руке он поспешил к окну, но ничего через него не увидел. Карпа в доме не было.

«Выходит, и мне пора уносить ноги, — подумал он, натягивая сапоги. — Надо поспешить и уходить другой улицей… Хорошо, что я не новичок в этом городе…»

Прихватив плащ, который он нащупал на вешалке, Кузьма метнулся в сени, но дверь оказалась запертой. Тогда он распахнул окно и выбрался наружу.

«Идти мне некуда, — подумал он, шагая по улице. — Придётся навестить «родственников» прямо сейчас…»

Кузьма тихо подошёл к дому Семёновны, ловко перемахнул через забор и, крадучись, будто вор, приблизился к сеням.

Дверь оказалась незапертой. Сжимая в руке револьвер, он тихо вошёл в сени и осторожно приоткрыл дверь.

Старухи Семёновны он не увидел, зато услышал нечто такое, от чего замер на месте. Из комнаты доносились голоса, и то, что Кузьма услышал, не укладывалось в сознании! Люди, которых он ещё недавно принимал за Маргариту и своего сына, оказались не теми, за кого себя выдавали.

Суть беседы этих двоих представлялась не вполне ясной. Понятно было лишь то, что говорили они о нём, о Кузьме, но Дмитрий вместо привычного «папа» говорил «Малов». «Почему он называет меня по фамилии? Почему?» — оторопел Кузьма, но дальнейшее потрясло его ещё больше. Дмитрий обращался к Маргарите не как к матери и называл её другим именем — Маша. Он говорил, что устал ломать комедию и что пора «кончать это дело».

Кузьма слушал и не верил. Ещё минуту назад он радостно предвкушал, как распрощается со своими «родственничками» навсегда, но теперь, в одно мгновение потеряв «семью», которая оказалась лишь миражом, не испытывал ни малейшей радости. Вместо этого Кузьма чувствовал гнев и глубокое разочарование.

«Что же они собирались со мной сделать? Зачем я им был нужен?» — спрашивал себя Малов. Он хотел ворваться в комнату и громко задать эти вопросы мнимой Маргарите и мнимому сыну, оказавшимся бессовестными лгунами, но в следующее мгновение понял, что лучше этого не делать. Лучше было вообще никогда больше не попадаться на глаза этой парочке, так долго игравшей с ним как кошки с мышью. Да если бы они хотели, то убили бы его уже сто раз.

Кузьма вдруг показался самому себе наивным ребёнком — за прошедшие месяцы он не раз думал о смерти и вполне серьёзно готовился умереть, но, оказывается, даже не подозревал, что действительно стоял над пропастью и что в любую минуту его могли туда столкнуть, если бы захотели. Он думал лишить себя жизни, а на самом деле был не властен над ней. Она находилась в руках других людей, которые сейчас разговаривали в комнате за дверью.

«Чёрт с ними, с документами, — сказал себе Малов. — Быть бы живу». Он попятился и вышел прочь из сеней.

19

С приближением весны город преобразился. Над Невой парили крикливые чайки, взмывая и камнем падая за добычей в реку. В слепящих лучах солнца блестели мокрые от воды ступеньки набережной. Погожие дни следовали один за другим.

Планируемая поездка в Улан-Удэ состоялась в один из таких дней.

— Давайте саквояж, товарищ Рахимов! — Иосиф Бигельман протянул руку, помогая Мавлюдову подняться в тамбур вагона. — Поспешите, до отправления поезда остаётся пять минут…

Странно было видеть город, остающийся за окном. Две недели промелькнули, словно мгновение: казалось, целая жизнь прошла в купе вагона.

Изнывая от безделья и скуки, Азат пытался воскресить в памяти облик ленинградских улиц: потоки машин, свистки регулировщиков на перекрёстках, гудение сирен пароходов, плывущих по Неве и толпы людей на улицах.

Словно угадав его мысли, Иосиф с угодливой улыбкой заметил:

— Вам, наверное, сейчас очень не хватает вашей лаборатории и пациентов, товарищ Рахимов?

— Нисколько, — покачал головой, глядя в окно, Азат. — У меня закончились кое-какие снадобья, и я сейчас ломаю голову, удастся ли мне их восполнить в настоящее время.

Бигельман удивлённо приподнял бровь:

— А вы мне говорили, что скучаете по родным местам и решили навестить их?

Проклиная свою болтливость, Азат был вынужден пуститься в объяснения.

— Иногда меня тянет в тайгу пособирать целебные травы, — сказал он. — Такая маленькая слабость… — не дожидаясь новых вопросов, он поспешно добавил: — Но пару-тройку дней я непременно затрачу на осмотр города. Он, как я слышал, не только сменил название, но и похорошел внешне!

Иосиф с пониманием кивнул и улыбнулся.

— Я с удовольствием устрою вам экскурсию по городу, товарищ Рахимов. Я уже бывал в Улан-Удэ и с удовольствием поделюсь с вами своими впечатлениями.

— И я буду счастлив вам помочь, товарищи, — свесилась со второй полки улыбающаяся голова попутчика, подсевшего к ним в Новосибирске. — Я вам уже говорил, что родился и вырос в Улан-Удэ и знаю о городе побольше вашего!

Азат с благосклонной улыбкой посмотрел на него. Этот высокий крепкий парень вызвал у него симпатию почти сразу, как только вошёл в купе. Подтянутый, широкоплечий, он больше напоминал атлета из олимпийской команды, чем врача-хирурга, каковым он при знакомстве отрекомендовался.

Последние сутки жизнерадостный попутчик вносил радость и оптимизм в затянувшуюся поездку. Его красивое улыбающееся лицо излучало радушие и дружелюбие.

Если Азата радовало соседство с молодым человеком, называющим себя Дмитрием, то Иосиф Бигельман вёл себя настороженно. Было заметно, что он украдкой присматривается к соседу по купе, однако истинная причина его поведения ускользала от понимания.

— Пойду в ресторан схожу, — сказал Дмитрий, свешивая с полки ноги. — Уже скоро приедем, и не хочется, выходя из поезда, думать не о красотах родного города, а о еде.

— Что-то не нравится он мне, — вздохнул Иосиф, когда они остались с Мавлюдовым одни. — Прямо чистый и безгрешный, как святой. Думаю, в Улан-Удэ мы вполне обойдёмся и без его помощи, так ведь?

— Тебя забыл спросить, как поступить мне, — ухмыльнулся с сарказмом Азат. — Если не запамятовал, то я не звал тебя с собой в эту поездку. Напросился, вот и получай. Не перечь, а прислушивайся к моему мнению!

Иосиф с минуту помолчал и задал каверзный вопрос:

— А тебе не кажется, что он больше напоминает энкавэдэшника, чем врача? А я терпеть не могу людей данной категории.

— Нет, мне он напоминает того, кем является на самом деле, — с уверенностью возразил Азат. — Он молодой врач, хирург, два месяца назад окончил институт и теперь работает в хирургическом отделении городской больницы. Запомни, товарищ Бигельман, я сам врач, профессор и хорошо знаю людей! Ни один, как ты выражаешься, энкавэдэшник не может так точно и профессионально сыпать при разговоре медицинскими терминами, как бы отлично не был подготовлен! К тому же врач он или нет, легко проверить. Для этого всего лишь стоит на пару минут заглянуть в городское медицинское учреждение.

— Ну что ж, вам виднее, — сдался Иосиф. — В одном соглашусь с вами, товарищ Рахимов, что Дмитрий толковый парень, кем бы он ни был.

Вскоре из окна стали виднеться строения: по мере приближения они всё чётче вырисовывались, превращаясь в большие красивые здания.

— Вот и подъезжаем, товарищи! — объявил, входя в купе, Дмитрий. — Собирайтесь не торопясь… Поезд целый час будет стоять на станции.

Молодой человек помог сойти попутчикам и заинтересованно спросил:

— Если не секрет, какие у вас планы на сегодня, товарищи?

— Наши планы просты до смешного, — ответил Азат. — Сначала мы поселимся в гостиницу, поужинаем в ресторане и прогуляемся по городу.

Дмитрий взглянул на часы и протянул руку.

— Хорошо, тогда до завтра, — сказал он. — Я уже опаздываю на работу, а мой главврач такого не любит. Если в гостинице не окажется мест, то найдите администратора. Скажите, что от доктора Шмелёва, а я, как доберусь до больницы, сразу же позвоню ему!

— Вот видишь, о нас теперь есть кому позаботиться, — подмигнул Иосифу Азат, глядя на его кислую физиономию.

— Хорошо, если он позвонит администратору из больницы, а не из милиции или НКВД, — хмуро буркнул тот. — Хоть режь меня на куски, профессор, но мне не нравится этот громила с ангельским личиком…

* * *

Дмитрий явился в гостиницу рано утром.

— Завтра отпрошусь на пару дней и приглашу вас на охоту, — сообщил он прямо от порога. — Вы ни о чём не беспокойтесь, товарищи. Оружие, боеприпасы и всё остальное беру на себя! От вас потребуется только присутствие и участие!

— Да-а-а… Но-о-о… — Азат и вскочивший с кровати Иосиф недоумённо переглянулись. — Я действительно собирался побродить по тайге, но в поисках лечебных трав, — продолжил Азат, будто оправдываясь. — Я не охотник и не рыбак! Я не нахожу удовольствия в убийстве животных.

— Охота и убийство — вещи разные, прошу не путать, товарищи! — усмехнулся Дмитрий. — Я приглашаю вас поохотиться на лося! Это потрясающее зрелище, обещаю вам!

— А что, я не против, — неожиданно согласился Иосиф. — Только оружие мне не надо, меня вполне устроит роль постороннего наблюдателя.

Мавлюдов не пытался скрыть своего изумления. До этой минуты ему и в голову не приходило, что покладистый трусоватый «портняжка» Бигельман может заинтересоваться таким неожиданным предложением.

— Так вы едете или нет, товарищи? — напомнил о себе вопросом гость.

Отрицательный ответ, готовый сорваться с губ Азата, повис в воздухе. Слабая, нерешительная улыбка осветила его лицо:

— Куда деваться, поеду и я. Но только из-за того, чтобы поискать необходимые мне для работы лечебные растения.

— Отлично, выезжаем завтра утром! — рассмеялся Дмитрий. — Я заеду за вами часиков в пять. Будьте так любезны не спать к этому времени, товарищи, ладно?

Мавлюдов и Бигельман утвердительно кивнули, а гость, глянув на часы, пожелал им хорошего дня и скрылся за дверью.

— Как репей прилип к нашим задницам этот молодчик, — вздохнул Иосиф, беря полотенце и направляясь в ванную. — А его предложение весьма кстати. Мне очень хочется походить по тайге и полной грудью вдыхать воздух родины!

— А ты философ, — усмехнулся Азат, — и мечтатель к тому же… Но, поверь мне на слово, отдых в тайге разительно отличается от развлечения охотой!

— Как знать, — пожал неопределённо плечами Иосиф. — Я много лет прожил в Верхнеудинске, и никто не приглашал меня на охоту, а тут…

— Ладно, это, может быть, и к лучшему, — улыбнулся Азат. — По крайней мере будет кому о нас позаботиться в дремучем лесу. Он не только будет беречь нас от хищников, а ещё накормит и напоит!

* * *

Днём, после обеда в ресторане, Бигельман ушел навестить каких-то знакомых, а Мавлюдов решил прогуляться по городу. Выйдя из ресторана, он передумал и решил вернуться в гостиницу.

Установив кресло перед окном, Азат уселся в него и, наслаждаясь одиночеством, закрыл глаза. Иосиф ушёл, и ничего не хотелось делать, разговаривать и даже думать о чём-то тоже не хотелось. Расположившись поудобнее, Азат чувствовал себя расслабленным. Он пребывал в романтическом настроении и лениво строил планы на вечер.

Воспоминания накатили на него неожиданно, и Азат подумал о родственнике первого секретаря Ленинградского обкома Жданова, которого привезли к нему лечиться.

Азат делал всё, чтобы поставить старика «на ноги». Он пускал в ход лечебные препараты, которыми располагал, но значимого эффекта так и не добился. За день он уматывался так сильно, что приходил в себя лишь ночью в постели, в своём кабинете, одинокий и несчастный. К счастью, оставались ещё препараты, изготовленные из таёжных трав, но они уже заканчивались. А чтобы восполнить запасы, возникла острая необходимость собираться и ехать в Верхнеудинск в «командировку».

Однажды вечером, когда измотанный за ночь Азат дремал за столом в своём кабинете, вошёл его заместитель Куприянов.

— Всё, сил моих больше нет прыгать вокруг этого симулянта, — сказал он, усаживаясь на стул. — Вот, посмотри на его анализы, профессор, — он положил перед Азатом лист бумаги. — Они как у доброго молодца, пышущего отменным здоровьем! И такие анализы у этого проходимца со дня его поступления к нам на лечение!

— Тихо! — Азат с опаской покосился на дверь. — Не говори так громко, а то нас услышат!

— Услышат? — разозлился Куприянов. — Да пусть все слышат, чёрт возьми! Этот упырюга отказывается лечиться с помощью переливания крови, отказывается от инъекций, отказывается наотрез принимать препараты в таблетках! Так как же его лечить?

— Остаётся только моими препаратами, — вздохнул Азат. — От их приёма он, кажется, не отказывается?

— Нет, только ваши настойки он и пьёт, — ухмыльнулся зам. — Точнее будет сказать, он их уже допивает! Все запасы по нулям, а он всё ещё «не выздоравливает»!

— Да, я догадываюсь, что он симулянт, — переходя на шёпот, посетовал Азат. — Но мы же не можем его взять и вытолкать взашей отсюда? Вспомни, чей он родственник, и подумай, какие нас могут ожидать последствия, если этот человек будет недоволен лечением.

— Да-а-а, я не завидую товарищу Жданову, — тоже переходя на шёпот, заговорил Куприянов. — Этот старикашка здоров, но обожает казаться больным! Он любит суету вокруг себя и наслаждается этим. Вот и кочует по больницам, как цыган по степи. Коллеги-врачи вынуждены были «лечить» этого симулянта, мечтая, когда он соизволит переехать в другую больницу.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Азат. — И нам придётся дожидаться того светлого дня, когда он соблаговолит «излечиться» и исчезнуть от нас навсегда!

— Ну уж нет! — запротестовал Куприянов. — Завтра, прямо с утра, я предложу ему такое лечение, что он сразу же предпочтёт «выздороветь» и выписаться! И я ещё кое-что придумал, чтобы он не предъявлял нам впоследствии никаких претензий!

Идея, пришедшая заму на ум, очень понравилась Азату, и он тут же одобрил её.

Утром они вдвоём вошли в палату пациента. Он встретил их настороженно, что хорошо было видно по его бегающим глазам.

— Ну что ж, — сказал Куприянов, измерив давление, — ваши дела настолько плохи, что без операции не обойтись!

— Без какой операции? — испугался старик.

— Вскроем вашу брюшную полость от горла до мошонки, — без тени улыбке на лице пояснил Куприянов.

— Для чего? — напрягся старик, видимо, никогда не получавший такого предложения.

— Как для чего, для спасения вашей жизни, — вздохнул Куприянов. — Вы же сами говорите, что лечение наше вам не помогает, тогда остаётся только хирургическое вмешательство, иначе смерть… Да вы не беспокойтесь, всё хорошо будет! Я даю вам гарантию на восемьдесят процентов!

— Чего? — пролепетал старик, бледнея.

— Искать будем причину вашей болезни в ваших внутренностях, — всё с таким же невозмутимым видом провозгласил Куприянов. — Мы заинтересованы, чтобы вы вышли отсюда живым и, может быть, даже здоровым, иначе товарищ Жданов…

— Э-э-э, а я уже здоров, — залепетал перепуганный старик. — Как раз сегодня я собирался сообщить вам об этом.

— Как, и не беспокоит ничего? — озабоченно нахмурился Куприянов.

— Ничегошеньки, — заулыбался старик. — Спасибо вам, товарищи врачи, только вам удалось избавить меня от хвори!

— Точно избавили? — посмотрел на него с подозрением Куприянов.

— Точнее некуда, здоров я!

— И расписку в том дадите?

— Дам-дам, не сомневайтесь! Я даже попрошу товарища… гм-м-м… Я попрошу, чтобы вас поощрили и отметили!

В дверь постучали, и Мавлюдов отвлёкся от своих воспоминаний.

— Входите, кто там? — крикнул он, с сожалением вставая с кресла.

В номер вошёл человек в форме офицера НКВД и вежливо осведомился:

— Вы, товарищ Бигельман?

— Считайте, что да, — сам не зная почему, ответил утвердительно Азат.

— Тогда получите срочную телеграмму, — сказал офицер. — Вручаю лично вам в руки, как тут указано.

Азат расписался в тетради, и служащий ушёл. Тогда он, вздохнув с облегчением, развернул лист и прочёл: «Не отходи от него ни на шаг. Докладывай обо всём при первой же возможности. При крайней необходимости можешь воспользоваться телефоном городского отдела НКВД…»

Невозможно выразить, до какой степени был озадачен Азат. В замешательстве он снова пробежался по тексту и тяжело опустился на кровать, так как сил стоять у него больше не было…

20

Тело Корнея Бадалова обнаружили на следующий день на пляже.

Владимир Александрович Быстрицкий «навестил» его в городском морге и содрогнулся. Лицо мертвеца было искажено отчаянием или даже ужасом. Глаза вылезли из орбит, рот раскрылся.

— Вы знаете этого человека? — прозвучал вопрос человека, вошедшего в морг и вставшего сзади.

Быстрицкий, нервничая, разглядывал труп и лишь через несколько минут невнятно пробормотал:

— Мы с ним вместе приехали в страну и пришли на пляж.

— И здесь успели обзавестись врагами, которые убили… Кстати, как звали этого человека?

— Его звали Корней Миронович Бадалов, — ответил, обернувшись, Быстрицкий. — Если ко мне больше нет вопросов, я займусь подготовкой к похоронам.

— Сначала побеседуем в участке, — перебил его сыщик, предъявляя жетон. — Вашего соотечественника убили, и мне очень хочется выяснить, кто и за что.

— Мне тоже очень хотелось бы это знать, — вздохнул Быстрицкий. — Я расскажу вам всё, что знаю сам, и очень надеюсь, что сведения, которые вы от меня получите, помогут в расследовании…

Около часа он пересказывал сыщику в участке легенду приезда в Колумбию, а тот с каменным лицом слушал его, не перебивая и не задавая вопросов. Когда Быстрицкий замолчал, сыщик с недоверчивой улыбкой проронил:

— Я склонен считать, что с господином Бадаловым расправились гангстеры. Простых людей они не трогают, а вот таких, кто входит в их круг «по интересам»…

Услышав его, Быстрицкий побледнел, сделал несколько глотательных движений и с болью, возмущением и досадой заявил:

— Вы что себе позволяете, инспектор? Ваши намёки не приемлемы к таким людям, как мы! Мы с господином Бадаловым…

— Минуточку! — прервал его сыщик. — Я уже говорил, что в нашей стране простых честных бизнесменов не убивают! Разве что в пьяной драке какого-нибудь недотёпу пристрелят или зарежут. А вашего партнёра убили профессионально! Проникли на яхту, умертвили, и… Такую смерть случайной не назовёшь, согласны? Видимо, для убийства господина Бадалова у ваших недоброжелателей были очень веские причины!

И тут сыщика словно прорвало. Он стал засыпать Быстрицкого вопросами, да такими «каверзными», от которых Владимиру Александровичу становилось не по себе.

— Ещё раз повторяю, мы приехали к дону Диего с предложением взять в аренду теперь уже принадлежащие ему на правах наследства баржи, — сказал и вздохнул Быстрицкий. — У нас нет врагов в вашей «благословенной» стране и быть не может!

Он замолчал, глядя в сделавшееся скучным лицо сыщика, но тот движением руки предложил ему продолжать. Быстрицкому ничего не оставалось, как повиноваться.

— В нашем предложении не было ничего криминального, за что можно было бы убить господина Бадалова, — закончил он и развёл руками.

— Мне понятна ваша мысль, можете не продолжать, — хмыкнул недоверчиво сыщик. — Вместо того чтобы помочь раскрытию тяжкого преступления, вы напустили ещё больше тумана. — Он неожиданно резко подался вперёд и заговорил таким тоном, словно собирался сообщить что-то очень важное и значительное. — Мы плотно займёмся расследованием убийства вашего компаньона, а вам советую как можно быстрее уехать из Колумбии. У нас здесь такие правила, что если захотят кого убить, то того не спасёт даже сама царица небесная!

Быстрицкий покрылся бисером пота.

— Вы думаете, что и меня ждёт участь моего компаньона? — поинтересовался он едва слышно.

— Даже более того, я уверен в этом, — уточнил сыщик. — Не может быть такого, что, убив одного компаньона, оставят в живых другого. Радуйтесь, что не с вас начали, и убирайтесь из страны поскорее.

Быстрицкий пришёл в замешательство, не зная, как истолковать слова сыщика.

— Я должен завершить то, ради чего сюда приехал, — сказал он угрюмо. — А что со мной случится, одному богу известно…

* * *

Встречи с доном Диего Быстрицкий добивался два дня, но тот под различными предлогами отказывал, и Быстрицкого это нервировало. По городским улицам он теперь ходил только днём, соблюдая все меры предосторожности, и даже приобрел оружие.

Поздно вечером, перед похоронами Бадалова, Быстрицкий вышел на террасу отеля. Ему не спалось. Он прислонился плечом к дереву и глубоко вздохнул.

Над головой пучки молний пронзали небосвод, угрожающе грохотал гром. Неожиданно свет погас, и темнота поглотила всё вокруг.

«Нет, так дело не пойдёт, — подумал он, зябко ёжась. — Пора возвращаться, а то сейчас так ливанёт, что мало не покажется…»

Быстрицкий подошёл к двери и взялся за ручку, но она оказалась запертой. «Что за чёрт? — подумал он обеспокоенно. — Здесь двери не закрываются круглые сутки, а сегодня…»

Тревога усилилась, сердце заколотилось в бешеном темпе.

«Что-то здесь не так, — подумал он, отступая в сторону. — А я и пистолет в номере оставил, раззява…»

Рядом с отелем сверкнула молния и высветила чёрную фигуру, похожую на призрака.

У Быстрицкого мурашки побежали по телу. Он понял, что нельзя терять ни секунды. Перед ним вдруг несокрушимой стеной встал выбор: либо подбежать к двери и стучать в неё, пока не откроют, либо попытаться скрыться в темноте. Он метнулся в сторону от террасы и неслышным шагом двинулся вперёд, не видя ничего и не разбирая дороги.

Ускоряя шаг, он думал только о том, чтобы уйти как можно дальше от отеля, но… При очередной вспышке молнии снова увидел «призрака», стоявшего у него на пути. Резко остановившись, Быстрицкий в отчаянии закрутил головой, лихорадочно соображая, куда свернуть. «Чёрт возьми, почему он медлит, если пришёл за мной?» — нервно думал он, топчась на месте.

Погода ухудшилась, и ещё яростнее засверкали молнии. «Призрак» куда-то исчез, но Быстрицкий не почувствовал себя спокойнее. Он развернулся на месте и пошагал обратно в направлении отеля. «Господи, что же это такое? — думал он, поддаваясь панике. — Я во власти галлюцинаций или кто-то играет со мной?»

Быстрицкий остановился и затаил дыхание: сзади послышались отчетливые шаги. Наткнувшись на дерево, он прижался к стволу. Все его мысли остановились и…

* * *

Быстрицкого обнаружил сторож отеля во время обхода территории. Он лежал в луже крови, уткнувшись лицом в землю. Нащупав пульс и поняв, что пострадавший едва жив, сторож позвал напарника. Перенеся тело на скамейку, они вызвали полицию и врача.

Сторож, с ног до головы выпачканный грязью и кровью, сохраняя спокойствие, ожидал дальнейших распоряжений.

— Отведи меня к тому месту, где нашёл этого русского болвана, — сказал сыщик угрюмо. — Предупреждал же его, чтобы убирался из страны, а он…

Усилившийся дождь помешал ему закончить фразу, и он поспешил в холл отеля, что-то бормоча себе под нос.

21

Церковь была закрыта. Кузьма обошёл её вокруг в поисках входа, но тщетно. И когда он уже собрался искать крышу для ночлега в другом месте, услышал сухой старческий кашель и дрожащий голос:

— Эй, мил человек, послухай!

Кузьма вгляделся в темноту и с трудом рассмотрел тёмную фигуру в нескольких метрах от себя.

— Я отец Серафим, настоятель этого божьего храма, а ты кто будешь, сынок?

— А я просто человек, — вздохнул Кузьма. — Я потерялся в этой жизни и существую словно по ту её сторону. Мне негде переночевать и очень хочется есть. Я и пришёл сюда, может быть, в поисках самого себя, а быть может, попросить угол для ночлега…

— Мне чудится, что я зрил тебя раньше.

— Да, я жил здесь когда-то, — сказал Кузьма, вздыхая. — Но это было очень давно.

— Тебя долго не было в Верхнеудинске, сынок, — вздохнул старик. — Но я помню тебя, как мне чудится. Ты служил судебным приставом, так ведь? А фамилия твоя Малов.

— Да, вы ни с кем не спутали меня, батюшка, — кивнул утвердительно Кузьма. — Получилось так, что я был вынужден уехать из Верхнеудинска и прожил в другом далёком городе двадцать лет.

— Тогда что заставило тебя вернуться? — поинтересовался старик.

— Судьба, — ответил грустно Кузьма. — Только она, злодейка, всюду вертит и верховодит мною. Всё время, сколько я живу или думаю, что живу на свете белом, судьба выворачивает меня наизнанку, да так крепко, аж кости хрустят.

— Не судьба, а Господь Бог ведёт нас по жизни, — сказал задумчиво поп. — А по ту её сторону могут жить только грешники или праведники… Но ты, как мне думается, не относишься ни к тем, ни к другим. Ты следуешь по тому пути, который указал тебе Господь, и он приведёт тебя туда, где разверзнется ад или вдруг откроются райские гущи!

Старик открыл боковую, едва заметную дверку и впустил Кузьму в церковь. Когда он переступил порог, сразу же остановился. Внезапно накатившая благодать заставила его содрогнуться и почувствовать, как сердце замерло и бешено заколотилось.

Шагая впереди, старик освещал путь свечой. Стены, балки, потолочные расписные перекрытия, выдававшиеся по углам и в полумраке над головой, рождали приятное ощущение уверенности и покоя. Кузьма, шагая за батюшкой, испытывал необычную лёгкость, блаженство и трепет.

В большом зале они остановились. Лики святых на стенах и иконостасе радовали глаз. Через приоткрытую дверку алтаря, под массивной аркой, виднелся вход в алтарь. Кузьме вдруг очень захотелось пройтись по залу и рассмотреть иконы.

— Проходи…

Спокойный голос за спиной заставил Кузьму резко обернуться. В двух шагах от него стоял поп и указывал рукой на дверку алтаря. Он казался значительнее и выше, чем на улице, однако эта перемена никак не отразилась на его манере поведения. Он держался с достоинством и лёгким оттенком снисходительности. Седые волосы разделял аккуратный пробор, на лице застыла располагающая улыбка.

— Милости прошу, — сказал поп. — Здесь будет удобно провести ночь. — Он склонился, указывая на проход. — Я покормлю тебя, чем бог послал, и почивать ложись.

Не раздумывая, Кузьма шагнул вперёд. Блеск церковной утвари, иконы на стенах, хоругви с ликом Христа, кресты… За всю свою жизнь ему не приходилось видеть подобной комнаты. Переступив порог, он словно вошёл в долину чудес, где царствует добро и отсутствует зло.

— Садись, где тебе понравится, — сказал поп. — Занимай место за столом, и приступим к скромной трапезе.

Кузьма молча кивнул и присел.

— Вот хлебушек, вот варёный горох, — предлагал старик, снимая крышку с чугунка, стоявшего на столе. — Трапеза скудная, но это всё, что у меня есть.

Еда казалась Кузьме необычно вкусной, а происходящее он воспринимал как чудесный сон. Его душа отдыхала вместе с телом и как губка впитывала царящий в храме покой, радужный, неповторимый, который не почувствуешь так остро нигде, кроме как в обители Господа Бога.

Сам батюшка, не притрагиваясь к пище, сидел напротив и молча наблюдал, как с жадностью поглощает еду его гость. В глазах старика не было ни любопытства, ни укора. А Кузьма ничего не мог поделать с неожиданно охватившим его волнением. Доев горох, он сложил перед собой на столе руки, стараясь унять овладевшую им дрожь.

— Ты знаешь, Кузьма Прохорович, я мыслю, что неспроста ты приехал в Верхнеудинск, — заговорил вдруг батюшка. — Не будет ли нескромным, если я снова спрошу о причинах, побудивших тебя вернуться?

— Мне было некуда деваться, — признался Кузьма, краснея. — Меня привезли сюда насильно.

— Понимаю и не сомневаюсь в правдивости твоих слов, — кивнул старик. — А ещё вижу, что не сладко тебе здесь приходится. Те, кто привёз тебя в Верхнеудинск силой, видит Бог, очень плохие люди.

— Хуже некуда, — подтвердил Кузьма, тяжело вздыхая.

— Сейчас много таких людишек в России появилось, — продолжил поп. — Люди веру в Господа Бога утратили. Уверовали в счастье при коммунизме, который они сейчас строят, а ведь не знают, что всё их стремление — это уход от Бога к Сатане.

— Наверное, — неуверенно поддакнул Кузьма, чувствуя, что щёки его краснеют. Ему вдруг захотелось выговориться, рассказать доброму старику всё, что накопилось на душе. Ему хотелось исповедаться, и даже не важно, дойдёт ли до ушей Бога его «исповедь», лишь бы его услышал сидящий напротив поп, умеющий понять и удостоить добрым мудрым советом.

— Хорошо, я готов выслушать тебя, — сказал батюшка, словно прочтя его мысли. — Будем считать это исповедью, хотя и вне службы… Я уверен, что Господь наш услышит тебя, он любит своих чад и помогает тем, кто хочет обратиться к нему и облегчить свою душу…

* * *

Кузьма, не жалея слов и времени, рассказал всё, что тяжким грузом лежало у него на сердце, внимательно слушавшему его батюшке. Потом он закрыл глаза и не заметил, как погрузился в сон.

Увидев, что его гость уже ничего не слышит, батюшка замолчал. Чего можно ждать от человека, который избавился от бремени, тяготившего его душу долгие годы…

Кузьма видел себя входящим в большую залу церкви, освещаемую сотней свечей, которые стояли везде и светили ярко-ярко. Церковь была пуста, а посредине стоял гроб. Он приблизился к нему на ватных ногах и увидел…

О Боже, он увидел в гробу самого себя!

Одетый в форму судебного пристава, молодой, красивый… А вокруг темнота. Большая часть свечей вдруг погасла, а те, которые остались зажженными, светили тускло, от чего церковь носила отпечаток мрачности, населяя жуткими образами чёрную пустоту, окружающую гроб.

Скрипнула дверь, и в зал вошли ещё два человека — мужчина и женщина. Они медленно приблизились к гробу. Кузьма, одной своей частью стоящий на ногах, а другой лёжа в гробу, почувствовал ужас смерти, отчего кровь застыла в жилах. Меж тем вошедшие встали у гроба и уставились на него.

— Теперь он наш, — прошептала женщина. — Больше он от нас никуда не денется.

Кузьма не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова.

— А зачем он нам? Похороним и всё! — усмехнулся второй, который стоял рядом с женщиной. — Он уже в гробу и… Остаётся только умертвить и закопать его!

«О Боже, это же Маргарита с сыном! — ужаснулся Кузьма. — То есть не Маргарита, а Мария… и не с сыном, а даже не знаю, с кем!»

Он проснулся, задыхаясь, вскочил на ноги и увидел лицо батюшки, взиравшего на него.

— Где они?! — закричал Кузьма, содрогаясь от страха.

— Я тут один, — ответил ровным спокойным голосом поп.

— Где они? — пробормотал Кузьма, бессмысленно крутя головой.

Батюшка не сказал ничего и лишь развёл руками.

— Что ж получается, эти нелюди мне приснились? — нервно хмыкнул Кузьма, тяжело опускаясь на табурет. — О Господи, Царь Небесный, я будто не спал вовсе, а всё ужасное видел не во сне, а наяву.

* * *

Кузьма покинул церковь рано утром.

— Ты заходи, ежели что, — сказал, провожая его, батюшка. — Я тебя всегда приму, не сомневайся…

Надев шляпу, которую дал ему поп, он вышел на улицу и, чтобы развеяться, решил прогуляться по городу. По улицам Кузьма бродил около часа, и сам не заметил, как оказался у городского кладбища. Пройдя переулком, он очутился перед аркой и… Он глазам не поверил, увидев, до каких гигантских размеров оно разрослось!

«И чего же делать? — подумал он озадаченно. — Где же искать могилы родителей? За ними двадцать лет никто не ухаживал и… Их мне, наверное, никак не найти!»

В безуспешных поисках он ходил по кладбищу до полудня и, удручённый, направился к выходу.

Приближаясь к арке, он увидел гроб и множество людей. Похоронная процессия двигалась довольно долго, пока не остановилась у забора. Могильщики опоясали гроб верёвками, и кто-то скомандовал: «Опускай! Осторожно!» Кто-то из провожавших плакал, кто-то украдкой стыдливо крестился, кто-то стоял, молча склонив голову и глядя в могилу.

Кузьма в стороне наблюдал за процессом захоронения. И вдруг кто-то коснулся его руки:

— Здравствуйте, Кузьма Прохорович!

Он вздрогнул от неожиданности и повернул голову. Рядом с ним стояла та самая продавщица, которая узнала его в магазине.

— А-а-а, это вы, — сказал Кузьма не очень обрадованно. — Вы, наверное, собираетесь мне сказать, что наша сегодняшняя встреча случайна?

— Не знаю, — пожала плечами женщина. — Я здесь по случаю похорон соседки, а вы? Ищете могилы своих родителей, или…

— Нет, я просто пришёл на кладбище, — огрызнулся Кузьма. — А вам какое дело, почему я здесь?

— Да так, — снова пожала плечами женщина. — Я всего лишь помочь хотела.

— Помочь? Мне? В чём? — буркнул Кузьма. — Я не нуждаюсь ни в чьей помощи.

— Не нуждаешься, тогда прощай, — вздохнула женщина. — Жаль, а я собиралась открыть тебе глаза на многое.

— На что же, например? — насторожился Кузьма.

— Об этом я расскажу тебе дома, сегодня вечером, заходи.

— Хорошо, загляну, а где твой дом?

Женщина назвала адрес и засобиралась уходить. Сделав несколько шагов, она вдруг остановилась и обернулась:

— А могилы своих родителей ты найдёшь в сотне шагов отсюда, у большой берёзы.

— А ты откуда знаешь? — напрягся Кузьма.

— Протри глаза и обернись, — усмехнулась женщина. — Берёза приметная, её даже отсюда хорошо видно.

22

На рассвете их разбудил стук в дверь. В номер вошёл Дмитрий Шмелёв, готовый к предстоящему выезду в тайгу на охоту.

— Вот, собирайтесь, товарищи! — сказал он, ставя на пол мешок. — Здесь одежда для охоты и обувь.

Во дворе ожидала машина с красными крестами, очень похожая на «скорую помощь».

— Это что? — округлил глаза Бигельман. — Нас ещё будет подстраховывать медицинская служба?

— Нет, это я попросил заведующего гаражом забрать нас и увезти в тайгу, — улыбнулся Дмитрий. — Он нас там оставит, вернётся в город, а через день приедет за нами.

— Мы что, там задержимся на ночь? — ужаснулся Иосиф. — Но-о-о…

— Всё будет хорошо, обещаю, — рассмеялся Дмитрий. — Мы проведём замечательную ночь, не пожалеете!

— А на кого охотиться будем? — поинтересовался Азат, усаживаясь в будку.

— На лося, — охотно ответил Дмитрий, усаживаясь рядом. — Если повезёт, конечно.

— А если не повезёт? — поинтересовался Иосиф, устраиваясь на скамейку напротив.

— Тогда подстрелим, кого увидим, — хмыкнул Дмитрий. — В тайге много зверя разного водится. — Он нажал на кнопку, давая знак к отправлению, и добавил: — Как бы то ни было, но жареным мясом на ужин я вас обеспечу.

За город выехали быстро. Благодаря раннему утру улицы были свободными, и водитель вёл машину уверенно, на большой скорости.

Дорога к лесу легко кренилась под гору. Утреннее солнце через окно будки пригревало пассажиров. Вскоре склон сменился низиной, заросшей кустарником. Машина замедлила ход, и стало слышно чавканье грязи под колёсами.

Дмитрий разговаривал без умолку. Азат молчал, бросая косые взгляды на Бигельмана, думая о своём. Иосиф охотно участвовал в разговоре со Шмелёвым, ничем не выдавая своего негативного отношения.

— Там, куда едем, водится очень много лосей, — говорил Дмитрий. — Нам надо будет выбрать молоденькую самку без приплода.

— А как её выбрать? — недоумевал Иосиф. — По мне так все лоси на одну морду. Я даже не могу отличить самца от самки!

Азат, хмуро глядя на Бигельмана, со злобой думал: «А я желал бы видеть тебя на рогах у лося или раздавленным медведем, продажная еврейская морда. Я к тебе чуть ли ни как к брату относился, а ты шпионишь за мной. Ну ничего, я с тобой ещё рассчитаюсь, паскудник. При первом же удобном случае посчитаюсь с тобой, иуда…»

Текст телеграммы так и стоял перед его глазами. «Надо ведь, шпионить за мной его приставили, — думал Азат. — И что теперь делать? Как вести себя с этим мерзавцем? Сказать, что мне всё известно, и понаблюдать за его реакцией на мои слова?»

Нет, от этой мысли он был вынужден отказаться, так как не знал, как поведёт себя Бигельман. Он мог просить прощения со слезами на глазах и говорить, что его принудили следить за ним. А мог «капнуть» в НКВД и… Там могли «обидеться» и провести с «товарищем Рахимовым» показательную «воспитательную работу».

«О Всевышний, почему чекисты так упорно держат меня на привязи? — думал Азат с тревогой. — А может быть, я винтик в какой-то игре, о которой ни сном ни духом? Нет, с жидёнком буду вести себя так, будто ничего не произошло. А со временем определюсь, что делать и как поступить с этим «портняжкой» предателем…»

— Разве дикие кабаны так опасны? — услышал Азат восклицание Бигельмана, отвлекшись от своих мыслей.

Дмитрий улыбнулся и ответил:

— Так же, как и медведи. Они подвижнее косолапых и храбрее их. Клыки у кабанов такие опасные, что выпотрошат любого, кто встанет у них на пути!

Иосиф побледнел и поёжился. По нему было видно, что всё «великолепие» предстоящей охоты ему уже не по нутру.

— Ничего, не беспокойтесь, товарищи, — продолжил весело Дмитрий. — Там, куда я везу вас, нет дубняка поблизости и кедровника тоже. А кабаны обожают питаться бобами и орехами.

Часа через два машина остановилась в лесной чаще у какого-то домика.

— Всё, приехали! — объявил Дмитрий, беря одной рукой большой мешок, а другой ремни карабинов. — Хватайте другие мешки, и на выход. Нам пора отпустить машину и пообедать!

Взяв подвернувшийся под руку мешок, Азат вышел из машины, и… Что-то кольнуло внутри. Ему показалось, что он узнаёт это место.

— Слушай, а как давно стоит на месте этот домик? — обратился он к Дмитрию.

— Лет десять, если не ошибаюсь, — ответил тот, пожимая плечами. — Здесь раньше, чуть левее, стояла другая лачуга. В ней проживал старик бурят.

— Я когда-то жил в Верхнеудинске и бывал здесь, — признался Азат задумчиво. — И старика бурята я тоже знал… Яшкой его звали, а фамилия Сыткоев, кажется.

— Да, был такой, — кивнул Дмитрий. — Куда он делся, никто не знает. Буряты говорят, будто дух тайги забрал его.

Больше ничего не говоря и не спрашивая, Азат с мешком в руках вошёл в дом, следом за ним вошли Иосиф и Дмитрий.

Переступив порог, Азат остановился и осмотрелся. Два топчана у противоположных стен, между ними столик, буржуйка в углу и крышка подпола… Азат поёжился и с трудом проглотил подкативший к горлу ком горечи.

— Ну что, перекусим или бросаем всё, хватаем карабины и на охоту? — предложил Дмитрий, которого переполнял закипающий внутри охотничий азарт. — К полудню лоси должны появиться за холмом, а нам их упустить нельзя!

Он достал из сумки пакетик с бутербродами, бутылку вина и поставил на стол.

— Давайте перекусим, товарищи и… Пойдём поохотимся! Я думаю, нет, я просто уверен, что нам сегодня крупно повезёт!

Они выпили по кружке вина, закусили бутербродами и вышли из домика. Они обошли холм, но обещанных Дмитрием лосей не было видно, но это, казалось, не слишком его обескуражило.

— Сейчас появятся, — заверил он убедительно. — Здесь, неподалёку, они на водопой приходят, вот скоро…

Удача улыбнулась им совсем неожиданно. Не успел Дмитрий закончить фразу, как впереди, из зарослей, вышел лось. Красивый грациозной походкой, он шествовал мимо холма, не замечая замерших в ожидании охотников.

— Ну, чего медлишь? — сдавленным голосом буркнул Иосиф, обращаясь к Дмитрию.

— Это самец, он нам не нужен, — прошептал тот, опуская карабин. — Его мяса никто есть не будет, оно сейчас вонючее…

Из леса, следом за лосем, вышла молодая самочка, которая то и дело встряхивала головой. Бурая шкура лоснилась под солнцем.

— Дай, я выстрелю? — взмолился Иосиф, в котором вдруг пробудилась страсть к охоте. — Дима, позволь мне выстрелить первому.

— Хорошо, стреляйте, — прошептал Дмитрий. — Только внимательнее цельтесь. Я скажу, когда нажать на курок.

Бигельман поднял карабин, прицелился и замер.

— Опусти карабин и взведи курок, — усмехнулся, покосившись на него, Дмитрий.

— А как это? — удивился Иосиф, опуская карабин.

— Вот так, — Дмитрий взял из его рук оружие и щёлкнул затвором.

Пожимая плечами, Бигельман взял карабин и прицелился. К тому времени самец уже исчез из виду, и лосиха являлась единственной мишенью. Иосиф нажал на курок. Прогремел выстрел.

Лосиха вздрогнула, споткнулась, но сразу же вскочила на ноги; громко сопя, она развернулась к охотникам.

— Ранена! — закричал Дмитрий и выстрелил сам.

Его пуля убила лосиху наповал. Она повалилась на землю и в предсмертной агонии задёргала ногами.

— Прямо в яблочко! — рассмеялся Дмитрий, набрасывая карабин на плечо и выхватывая нож. — Пойдём, товарищ Бигельман, избавим животное от страданий!

Иосиф только молча кивнул, не в силах произнести ни слова. Сидя с карабином в руках, Азат с едкой усмешкой наблюдал, как они подбежали к лосихе и склонились над ней.

«Попал бы я отсюда прямо в лоб этого гадкого еврея? — думал он, разглядывая присевшего возле туши Бигельмана. — Наверное, попал бы. До него около сотни метров, не более…»

Будучи не в силах удержаться от охватившего его желания, он вскинул карабин и прицелился. Поймав на мушку цель, которой являлась голова Иосифа, он положил палец на курок и едва не нажал на него. Выстрелу помешал вышедший из кустов ещё один лось, голову которого украшали угрожающе изогнутые рога.

Азат, увидев красавца зверя, опустил руки. Дмитрий и Иосиф тоже увидели лося. Они вскочили и побежали обратно, к своему укрытию. Дмитрий вырвался вперёд, а Иосиф… Он неожиданно споткнулся и упал.

«Вот он, подходящий долгожданный момент! — мелькнула подстрекающая мысль в голове Азата. — Надо только не упустить его!»

Он прицелился в ногу лося и выстрелил. Вместо того чтобы развернуться и бежать обратно в кусты, раненое животное ринулось на встающего с земли Бигельмана.

Услышав выстрел, Дмитрий остановился, обернулся и снял с плеча карабин. Он выстрелил навскидку, но пуля лишь задела шкуру животного, оставив глубокую борозду и причинив ему ещё большую боль.

Иосиф встал, когда лось был в нескольких метрах от него. Увидев разъярённое животное, мчавшееся на него, он замер. Ужас сковал его. Он лишь зажмурился в ожидании смерти в тот момент, когда лось ударил его рогами и подкинул над собой. Описав в воздухе дугу, Иосиф рухнул на землю и затих, лишившись сознания.

Дмитрий нажал на курок в тот момент, когда животное уже ударило Бигельмана. Выстрел не прозвучал, карабин дал осечку. После второго выстрела лось метнулся в сторону и пробежал ещё несколько метров, прежде чем силы изменили ему. Копыта его подломились, и он с шумом рухнул наземь, в агонии царапая дёрн и похрипывая. Дмитрий подскочил к нему и взмахом ножа перерезал ему горло.

Азат побежал к телу Иосифа, надеясь, что тот уже мёртв и его внезапно пришедший в голову план сработал без осечки. Он присел рядом с Дмитрием и поинтересовался:

— Ну? Как он?

— Хуже некуда, — угрюмо отозвался Дмитрий, осматривая и ощупывая тело Бигельмана. — Он сейчас мешок с переломанными костями, но жив ещё…

— Что делать будем? — внутренне досадливо чертыхнувшись, поинтересовался Азат.

— Сейчас схожу за носилками, и мы перенесём его отсюда.

Уже в домике они по очереди осмотрели пострадавшего.

— Сломана ключица, таз, несколько рёбер и правая нога, — вздохнул чуть не плача Дмитрий. — Знать бы, как пострадали внутренности…

— Предположить, конечно, очень трудно, — согласился с ним Азат. — И перевозить Иосифа в город я бы поостерёгся. Кто знает, сможет ли он перенести это?

— Чёрт возьми, а что же делать? — запаниковал Дмитрий, хватаясь обеими руками за голову. — Ну зачем вы стреляли в того самца, товарищ Рахим?

Брошенный им упрёк встревожил Азата, и он тут же выдал заготовленный заранее ответ:

— Так я за вас беспокоился. Хотел убить зверюгу, чтобы на вас не напал.

— Я так и подумал, — прерывисто вздохнул Дмитрий. — Это моя вина в случившемся, только моя!

— Да что там… Не казни себя, — положил ему «участливо» на плечо руку Азат. — Это я, мазила… Вместо того чтобы убить лося, я по неопытности только ранил его.

— Нет, это я виноват, — настаивал Дмитрий. — Это я не объяснил, что убили лосиху и стрелять больше не надо. Лось бы обратно убежал, почуяв кровь самки и нас увидев. А получив ранение… Получив ранение, любой зверь приходит в бешенство и теряет над собой контроль…

— Хорошо, окажи ему помощь, какую возможно, — сказал Азат в раздумье. — Пока ты с ним возишься, я соберу кое-какой травы, сделаю отвар и… Переломов, конечно, я ему не вылечу, а внутренности… Я постараюсь, чтобы он не умер, пока ты будешь ездить в город за помощью…

23

Владимир Александрович Быстрицкий с трудом оторвал голову от сплющенной больничной подушки. На бледном лице выделялись тёмные круги вокруг запавших глаз, но он старался казаться бодрым и непринуждённым.

— Я, наверно, отвратительно выгляжу, — сказал он, натянуто улыбаясь. — Но-о-о… Я понимаю, как необходима эта встреча.

— Значит, вы готовы к разговору, — сделал вывод сыщик, усаживаясь на стул.

— Да, я готов ответить на ваши вопросы, — кивнул Быстрицкий.

— Спасибо за понимание, — усмехнулся сыщик. — У меня очень много вопросов к вам накопилось.

— Попытаюсь ответить на все, — вздохнул Быстрицкий. — Хотя я мало что помню из того, что произошло.

— Вопрос первый и, может быть, самый важный, — начал сыщик. — Расскажите мне всё, что помните про ту злополучную ночь.

— Кромешная тьма, — заговорил, морща лоб, Быстрицкий. — Я вышел из отеля, сверкали молнии, громыхал гром. Не знаю почему, но мне почудилось, что кто-то наблюдает за мной. Меня охватил страх. И тогда я почувствовал остриё, вонзившееся в спину, затем в бок и грудь. Три удара помню точно, а потом я потерял сознание. Уже не помню, упал ли сам или кто-то сбил меня с ног, только мрак перед глазами и всё. Как вспоминаю обо всём, каждый раз прошибает холодный пот…

— А я считаю, что не так страшны воспоминания, как то, что ждёт впереди, — изрёк с угрюмым видом сыщик.

— Наверное, так и есть, — согласился Быстрицкий. — Я действительно кому-то очень неугоден. Сейчас я это ясно осознаю. Неудавшееся покушение… Сам не пойму, как жив остался.

Сыщик покачал головой и нахмурился.

— Ничего в этом странного нет, — сказал он. — Таковы особенности нашей страны, я уже предупреждал вас об этом. И ещё…

Он замолчал, а Быстрицкий прошептал взволнованно:

— Что ещё? Что вы этим хотели сказать?

— Вас не хотели убивать, — вздохнул, отвечая, сыщик. — Вам таким образом дали понять, что следующий раз будет последним. Не уедете из страны — будете здесь похоронены.

Быстрицкий прикрыл глаза руками. Дыхание его участилось. Но через несколько минут он справился с приступом слабости:

— Я здесь имею дела с порядочными людьми, и не в их интересах ликвидировать меня.

Сыщик промолчал и на его сделавшемся каменном лице не дрогнул ни один мускул.

Не услышав ответа, замолчал и Быстрицкий. Он весь напрягся, думая о чём-то своём.

— А может и такое быть, что кто-то не хочет, чтобы я заключил сделку, ради которой приехал? — предположил он вдруг, туманно глядя на сыщика.

— Это предположение вполне годится для версии, — кивнул тот.

— А я склонен считать, что это не версия, а истина! — оживился Быстрицкий. — Кто-то хочет помешать заключению сделки и ликвидировать меня. Корнея Бадалова они уже уничтожили, а меня…

— А вас они оставили в живых для того, чтобы…

Он осёкся и замолчал, так как открылась дверь палаты и вошёл дон Диего. В лёгком светлом костюме, с белой шляпой на голове, он подошёл к кровати и уселся на стул, который услужливо освободил для него вскочивший сыщик.

Быстрицкий зажмурился. Его лицо стало белым как мел.

— Да, это я, — усмехнулся дон Диего. — Можешь тереть глаза сколько хочешь, но я не исчезну.

— Я всё понял, — упавшим голосом прошептал Быстрицкий. — Это вы организовали на нас охоту и…

Дон Диего прервал его выразительным жестом:

— Вы заслужили то, как я с вами поступил, мерзавцы. Я знаю, что это вы организовали убийство моего брата, и воздал вам должное «по заслугам». Да, твоего напарника приказал убить я, а тебя… Тебя оставили живым неслучайно. На тебя у меня другие виды!

— Вот даже как? — У Быстрицкого вытянулось лицо. — Вы решили меня до смерти замучить?

— Выйди! — глянув на притихшего сыщика, распорядился дон Диего и перевёл на Быстрицкого тяжёлый взгляд. — Я не таю на тебя зла за убийство Митрофана. Он был так себе, жалкий человечишка! Мот и кутила был моим братом, к тому же редкий козёл. Когда-то давно отец оставил ему приличное состояние, и он промотал его. Я удивлялся, как он умудрился обзавестись ещё большим состоянием и сохранил его. Да, мы не любили друг друга никогда и старались не видеться. Но больше всего я был удивлён, когда меня известили о его трагической смерти и об оставленном на моё имя завещании!

— Так что, вы тоже носили фамилию Бурматов? — уловив паузу, задал мучавший его вопрос Быстрицкий.

— Тебя это не касается, — насупился дон Диего. — В отличие от Митрофана, царство ему небесное, я более трезво смотрю на жизнь. Так вот, у меня есть интерес к бурно развивающейся Германии, и я готов перевезти туда груз!

— Тогда в чём же дело? — округлил глаза и обрадовался Быстрицкий. — Считайте, что мы уже договорились.

— Нет, так считать рано, — возразил дон Диего. — Ты уже пытался меня обмануть байками о несостоятельности завещания, и я тебе не верю! Если хочешь жить, будешь играть по моим правилам! Не хочешь, тебе не выйти отсюда живым!

Быстрицкий в задумчивости провёл ладонями по щекам и, видимо, приняв решение, поинтересовался:

— А что за правила, которые вы собираетесь мне предложить?

— Об этом поговорим позже, — поморщился дон Диего. — Если согласен, то говори прямо сейчас, если нет…

— Да, я согласен, — поспешил с ответом Быстрицкий. — Только скажите хотя бы то, какие интересы у вас в Германии?

— В отличие от брата я люто ненавижу СССР, — сузив глаза, сквозь зубы процедил дон Диего. — Я хочу наладить большие прочные связи с Германией и всеми силами помогать ей, если она объявит Стране Советов войну!

— Господи, да в чём же дело? — обрадовался Быстрицкий, краснея от возбуждения. — Организация патриотов, которую я представляю, вынашивает такие же цели.

— Я уже осведомлён об этом достаточно хорошо, — ухмыльнулся дон Диего, — только не хочу иметь с «патриотами» никаких дел. Вы уже проиграли всё, что можно, и в этом я согласен со своим покойным братом. Вам не нужна Россия и её благополучие, вам не нужен никто! Вам нужны только деньги, которые вы привыкли выкачивать из богатых простофиль, прикрываясь «высокими идеями». Короче, для сближения с Германией я решил вести свою игру. И я лично приму участие в перевозке теперь уже на моих баржах моей нефти в эту страну!

— Хорошо, пусть будет так, — вздохнул облегчённо Быстрицкий. — Вы уже назначили срок для «похода»?

— Нет, сроки пока ещё под вопросом, — поморщился дон Диего. — Не забывай, что мне ещё надо полностью вступить в права наследства, а на это потребуется некоторое время.

— Но-о-о… Как говорится, ложка хороша к обеду? — насторожился Быстрицкий. — Любая затяжка может негативно…

— Брось, не говори ерунду, — отмахнулся дон Диего. — «Деятели» из вашей банды недобитков думают так, а я мыслю иначе. К тому же мне ещё необходимо перезаключить договор на закупку зерна с СССР!

— Тогда на подготовку акции уйдёт уйма времени?

— И что с того? Нам спешить некуда, Германия ещё не воюет с Россией.

— А я? — наконец-то вспомнил о себе Быстрицкий. — Какова моя роль в вашей игре?

— Не спеши, скоро всё узнаешь, — сказал, поднимаясь, дон Диего. — Нам пора… Наша беседа затянулась, — он повернулся к двери и негромко крикнул. — Эй, амиго, забирайте!

В комнату вошли два крепких парня и, не церемонясь, переложили на носилки Быстрицкого.

— Господа, полегче! — запротестовал он, морщась от боли. — Я же раненый и нахожусь в больнице. Моё состояние может ухудшиться и…

— Ничего, не рассыплешься, — пропуская мимо себя носилки, буркнул дон Диего. — У меня ты получишь больший уход, чем в этом гадюшнике, и скоро поправишься, будь уверен!

* * *

«И всё-таки дон Диего не Митрофан, как ни крути, хотя похож очень, — думал Быстрицкий, глядя в потолок. — Небо и земля… Того можно было легко обвести вокруг пальца, а этот сам себе на уме. Казалось бы, родные братья и похожи как две капли воды, но это только внешне. Внутренне же они совершенно разные люди! Митрофан легко бы угодил в ловушку, которую я ему приготовил, а этот… Этот сам легко загнал меня в угол…»

Быстрицкий отвлёкся от мыслей о хозяине фазенды и внимательно осмотрел комнату, в которой находился, и ничего интересного не увидел.

Одно окно, обращённое на восток, было заложено, другое — большое, в северном конце комнаты, смотрело на плоскую крышу первого этажа и в огромный двор. Кирпичный камин был мал для такой комнаты, стенные шкафы чересчур узки и глубоки. Быстрицкий чувствовал себя неуютно. Комната казалась ему не яркой и приветливой, а сумрачной, суровой, начисто лишённой очарования.

Дон Диего не навещал его и не проявлял интереса к своему «гостю», но это не удивляло и не беспокоило Быстрицкого. У хозяина фазенды сложный характер, и лучше всего было его не беспокоить.

С трудом встав с кровати, Быстрицкий приблизился к окну. На огромной площади фазенды кипела жизнь, туда-сюда сновали люди. «Типичный князёк, — подумал он, оглядывая владения дона Диего. — Интересно, чем он занимается в этой глуши? Наверное, содержит плантации и производит наркотики, которые распространяет по миру?»

Он вернулся в постель и попытался сосредоточиться. На ум пришла фраза, брошенная доном Диего, когда его поселили в эту комнату.

— Считай, что в твоей жизни наступил перелом, — сказал он. — Живи и радуйся, что тебе повезло больше, чем твоему напарнику!

«Но что, чёрт возьми, хотел сказать этим дон Диего? — зашевелилась беспокойная мысль. — Что он имел в виду, говоря мне это?»

Быстрицкий тщетно искал в голове хоть какую-то мыслишку, способную дать ответ на тяготившие душу вопросы, и натыкался на пустоту. Он исчерпал всю свою самоуверенность, которая недавно переполняла его с избытком. «Я весь в его власти! — подумал он в отчаянии. — Со мной всё кончено как с личностью! Мне остаётся подчиниться воле этого наркобарона, иначе…» Уже в который раз его охватило неприятное беспокойство.

За дверью послышались приглушённые голоса и шум шагов. Распахнулась дверь, и на пороге возник дон Диего. Рядом с ним стояла невысокая полная грудастая мулатка. Волосы были собраны в пучок на затылке; мягкое широкое лицо прорезала тонкая линия рта с поджатыми губами. Маленькие глазки смотрели выжидательно.

С тревожным чувством Быстрицкий приподнял голову. Болезненно перехватило горло, словно в ожидании чего-то недоброго.

— Её зовут Мария, — представил женщину дон Диего. — Она будет заботиться о тебе до тех пор, пока ты будешь проживать под моей крышей.

Быстрицкий молча кивнул.

Было что-то угрожающее в облике Марии, но… Губы её растянулись лёгкой улыбкой.

— Я говорю не только на испанском, но ещё на английском и французском языках, — сказала она грубоватым голосом.

Быстрицкий вздохнул, сделал глотательное движение и почувствовал, что спазм прошёл, но осталась неприятная сухость в горле.

— Хорошо, я берусь научить тебя русскому языку, — сказал он хрипло. — Если ты, конечно, пожелаешь овладеть им…

24

Удивление Кузьмы было беспредельным, когда он остановился у могил родителей. Ухоженные холмики, покрашенная оградка вокруг… А берёзка, которую он посадил двадцать лет назад, выросла и превратилась в большое стройное дерево.

«Господи, это чудо! — думал Кузьма. — У нас нет родни в этом городе? Так кто же заботился о могилах моих родителей всё это время? Я искал заросшие затоптанные холмики, а тут…»

Почувствовав тяжесть в ногах, он присел отдохнуть на скамейку. Кузьма испытывал истинное наслаждение, видя, как набухают почки на берёзе и зеленеет под ногами молоденькая трава. Не было ни дуновения ветерка; казалось, сама природа отдыхает, утомлённая долгой сибирской зимой. И ему захотелось остаться здесь похороненным в тишине и покое. Кузьму утомила безрадостная жизнь, в которой он много потерял и не приобрёл ничегошеньки!

У могилы родителей сын провёл несколько часов, а когда стемнело и стало прохладно, встал и пошёл к выходу. Вспоминая юные годы, он миновал одну улицу, свернул на другую и не заметил и сам, как остановился у магазина, в котором работала… Он, как ни старался, так и не вспомнил имени бывшей подруги Маргариты.

Магазин уже был закрыт, и Кузьма пошёл дальше. Ноги сами привели его к дому, в котором давно жила Маргарита с бабушкой.

Опустив руки в карманы и ёжась от холода, он стоял и смотрел на дом, такой же одинокий, как и он сам, чужой в родном городе. И вдруг ему пришло на память всё, что пришлось пережить с тех пор, как он был последний раз здесь, такой уверенный в себе, мужественный и сильный. Сейчас он чувствовал себя усталым, старым и ко всему безразличным. Кузьма уже давно потерял уважение к самому себе! Притом, что не совершил не единого поступка, которого ему следовало бы стыдиться. Самоуважения его лишили другие, и произошло это очень легко и просто. А теперь жизнь казалась ему такой мерзкой и отвратительной, что он не видел смысла держаться за неё и дорожить ею.

На его плечо легла чья-то лёгкая рука, прервав ход мыслей. Кузьма обернулся и обомлел: перед ним стояла та самая продавщица из магазина. Женщина выглядела испуганной.

— Тебе надо спрятаться, Кузьма Прохорович, — прошептала она, озираясь. — Тебя разыскивают очень опасные люди!

— И-и-и… Насколько они опасны? — заинтересовался Кузьма.

— Очень, — вздохнула женщина. — Они собираются убить тебя.

— Ты хотела сказать, что они собираются арестовать меня? — напрягся Кузьма. — Или ты говоришь не про милицию?

— Я говорю про бандитов, — хватая его за рукав, ответила женщина. — Они уже были у меня в магазине. Они тебя ищут.

Больше не задавая вопросов, Кузьма последовал за ней.

Женщина привела его в старый деревянный дом.

— Заходи, — сказала она, распахивая дверь.

— А чья эта халупа? — спросил Кузьма, нагибаясь и входя в сени.

— Я здесь живу, — ответила женщина.

— Извини, — смутился Кузьма. — Я…

Открыв дверь, он оторопел и замер. За столом сидела женщина, опустив голову на руки. Слева от неё коптила керосиновая лампа, а справа лежал револьвер. Как только Кузьма переступил порог, она подняла голову:

— Доброй ночи, господин судебный пристав Малов. А мы уж тут вас заждались…

Сильнейший удар между лопаток сзади сбил Кузьму с ног. Оказавшись на полу, он попробовал быстро подняться, но тщетно. Удар ногой по лицу лишил его сознания.

Открыв глаза, Кузьма увидел стоявшего посреди комнаты Дмитрия с револьвером в руке. Он зажмурился, но выстрел не прозвучал.

— Дима, остынь, он нужен нам живым, — неожиданно распорядилась женщина, выдававшая себя за Маргариту, но на самом деле, как недавно узнал Кузьма, называвшаяся Марией.

Скрипнув зубами, Дмитрий опустил руку и с явным сожалением, отступил в сторону, рыча, словно раненый зверь.

— А теперь к делу, — сказала Мария, строго и требовательно глядя на Кузьму. — Завтра едем в тайгу и делаем дело. Никаких сомнений я не слушаю, а возражений не потерплю!

* * *

Ночью прошёл ливень, а к шести часам утра к дому подкатила похожая на цыганскую кибитку накрытая плотной тканью телега.

Дмитрий погрузил в неё лопаты, лом, кирку, два туго набитых мешка и два карабина. Затем из дома вывели Кузьму со связанными руками и кляпом во рту.

Место кучера занял мужчина, лица которого Кузьма не рассмотрел из-за темноты, но его фигура показалась ему знакомой.

— Ты вот что, подруга, — услышал он полный раздражения голос Марии. — Если кому хоть полслова про нас вякнешь, не просто убью, а до смерти замучаю!

— Но-о-о… Я же привела его в дом, как ты велела, — испуганно заговорила женщина. — Я…

— Умолкни! — прозвучал озлобленный голос Дмитрия. — Ты нам чуть всё дело не запорола! Не явись я вовремя…

— Всё, достаточно, — перебила его Мария с истеричными нотками в голосе. — Веди себя разумно, и будешь жить долго, голубушка. Развяжешь помело, останешься без него!

— Ну что, едем? — поинтересовался «извозчик», беря в руки вожжи. — Эта шлюшка будет держать рот на замке! Она хочет жить, я знаю!

«Господи, да это же Карп! — подумал Кузьма, узнав голос. — Хозяин моего бывшего дома? Что ж получается, вся эта гнусная компания одна шайка-лейка?»

Мария и Дмитрий уселись в повозку, и Карп подстегнул легонько лошадь кнутом.

«Ну, вот и поехали, — подумал Кузьма, слыша тяжёлое дыхание матери и сына. — Интересно для чего они лопаты и ломы с собой взяли?..»

Сквозь прорехи в боках телеги Кузьма наблюдал за деревьями, которые медленно проплывали мимо. «Если они собираются меня убить и закопать, то почему так далеко везти? — думал он. — А если они всё ещё настроены переходить границу, для чего им землекопный инструмент?»

Кузьма ещё долго размышлял над разительно переменившимися обстоятельствами своей жизни. Не успев освободиться от Марии и Дмитрия, он снова оказался в их руках. А теперь они не будут вести себя с ним «обходительно». Скорее всего, они уже решили, что с ним делать и…

— Тпр-у-у! — неожиданным выкриком прервал Карп ход его мыслей и натянул вожжи.

— Чего там у тебя? — крикнул Дмитрий, выпрыгивая из повозки.

— Сейчас, — ответил Карп. — Хочу глянуть, что там за след по дороге тянется.

— След? Какой ещё след? — заволновалась Мария, выглядывая из «кибитки».

— След как след, — ответил Карп. — След машины, причём свежий.

— Откуда он мог здесь взяться?! — удивлённо воскликнул Дмитрий.

— А кто знает, — ответил неопределённо Карп. — След ведёт в ту сторону, куда едем и мы. Видать, местечко то уже занято другими охотниками!

— Да, там должен быть старый домик, — всполошилась Мария. — Я уже говорила тебе про него, вспомни?

— Был разговор, — подтвердил Карп. — Та развалюха, про которую ты упоминала, рассыпалась от старости. А на том месте красивом кто-то другой домик выстроил.

— А что ты молчал про это? — набросилась на него Мария.

— Да так, — буркнул Карп. — Вы и не спрашивали…

— Всё, мы остаёмся здесь, а ты сходишь и посмотришь, что почём, — пробубнил Дмитрий. — Дело, с которым мы едем в эту чёртову глушь, не нуждается в свидетелях!

Кузьма внимательно слушал разговоры у телеги. Случившийся переполох озадачил и его. «А не к домику ли старика бурята везут меня эти бандиты? — подумал он. — Теперь уже ясно, что они не отказались от шальной мысли уходить в Монголию и Китай! А Карп, стало быть, проводник! Остаётся понять, с какой целью они волокут меня за собой?»

Звук двигателя приближающегося автомобиля прервал течение мыслей в голове Кузьмы и привлёк внимание бандитов.

— А это ещё что? — послышался переполненный тревоги голос женщины.

— Это едет машина, — ответил Карп. — Если вы не хотите с ней встретиться, то не помешало бы спрятаться!

Не мешкая ни минуты, он схватил лошадь под уздцы и потянул её в сторону от дороги. Послышался треск сучьев, шорох веток, скользящих по «кибитке», и телега остановилась.

Судя по удаляющемуся гудению двигателя, машина, не останавливаясь, проехала мимо.

— Машина с красными крестами, — минуту спустя заговорил Дмитрий. — Кто мне объяснит, что тем, кто в ней, в лесу понадобилось?

— Не тайга, а проходной двор, — сказала следом Мария. — Скоро сюда всё население города съедется…

— Ну, так что, мне следом за машиной идти или подождать? — поинтересовался Карп. — Отсюда уже немного осталось, вёрст пять, не больше…

«Что-то влечёт их к домику старика бурята, — подумал Кузьма, как только разговоры его недругов прекратились. — И встреч с людьми они опасаются… Выходит, им есть чего бояться?»

Приподняв полог, в «кибитку» заглянул Дмитрий. Он схватил один из мешков, передал его Карпу и внимательно посмотрел на притихшего Кузьму.

— Чего пришипился, «папаша»? — спросил он, ухмыляясь. — Не желаешь присоединиться к нам и пищи вкусить?

Кузьма не проронил ни слова, так как его рот был всё ещё забит кляпом, и не пошевелился.

— Пусть обождёт, не сдохнет, — крикнула Мария. — Поедим спокойно сами, а потом его развяжем. От него всё можно ожидать, любой выходки…

Злобные выпады Дмитрия в отношении себя Кузьма уже воспринимал как должное.

Кузьма принялся рассуждать об ожидавшей его участи и поймал себя на том, что думает только о плохом. Сердце болело от нехорошего предчувствия, тревога росла с каждой следующей минутой. И вдруг…

Он снова услышал звук мотора, видимо, возвращавшейся машины. Мария, Дмитрий и Карп пришли в движение, защёлкали затворы карабинов.

«Они что, с ума сошли? — всполошился Кузьма. — Неужели собираются убить водителя и захватить машину? Если они решатся на нападение, то…»

К счастью, его опасения оказались напрасны. Выстрелы не прозвучали, и машина на большой скорости благополучно проехала мимо.

25

— Аза-а-ат… Т-товарищ Рахимов, плохо мне, — прошептал Иосиф пересохшими губами. — Пить хочу… Воды д-дай…

— Обойдёшься, нельзя тебе, — буркнул Азат раздражённо. — Водя сейчас как яд для тебя и принесёт смерть, а не облегчение.

— А я сейчас всё бы отдал за глоток воды, — захныкал Иосиф. — Всё горит внутри, пламенем пылает…

— Погорит, попылает и угаснет, — со злорадством хмыкнул Азат. — Бежать от лося надо было, а не ждать, когда он сам подбежит и тебя на рога подденет! Скажи спасибо, что Дмитрий подоспел, отвлёк на себя животину и добил её.

— А ведь это ты лося ранил, товарищ Рахимов, — прошептал Иосиф. — Скажи, ты специально так поступил?

— О чём это ты? — нахмурил брови Азат. — Ты меня в чём-то подозреваешь?

— Нет, я не подозреваю, я знаю, — прошептал Иосиф. — Я видел, что ты стрелял в лося. В последний миг увидел… Скажи мне, товарищ Рахимов, ты же намеренно его ранил, чтобы он меня убил?

— Ах, вот ты о чём, — рассмеялся Азат. — И, что самое удивительное, правильно мыслишь!

— Э-э-э… Это следует понимать, что ты… — Иосиф часто-часто задышал и не смог продолжить фразу.

— Я очень хотел, чтобы лось убил тебя, скотина, — не стал отпираться Азат. — Терпеть не могу шпионов, а ты шпионил за мной. Как жаль, что лось только подкинул тебя рогами, а не растоптал в лепёшку. Я бы рядом с тобой умер, но не от сожаления, а от счастья!

Пока раненый Бигельман всхлипывал и размазывал по щекам слёзы, Мавлюдов закончил приготовление препарата, налил его в чашку и поднёс к его губам.

— На-ка вот выпей, к утру полегчает, — сказал он. — Ты уже наказан, и я не хочу, чтобы ты подох здесь.

— Т-ты что, прочёл телеграмму, которую передали мне? — простонал Иосиф.

— А мне деваться некуда было, — усмехнулся Азат. — И мне непонятно, почему ты за мной шпионил!

— Не по своей воле я, — зарыдал уже в голос Иосиф. — Меня заставили…

— Со дня нашего знакомства в поезде? — уточнил Азат.

— Да, с того самого дня, — признался Иосиф. — Я уже с полученным заданием подсел к тебе тогда. Мне было приказано ни на минуту не выпускать тебя из вида.

— И вся наша так называемая «дружба», выходит, пшик?

— Да, я выполнял задание…

— Пей, иуда, — стал вливать ему в рот препарат Азат. — Можешь отказаться, настаивать не буду. В конце концов мне теперь всё равно, выкарабкаешься ты или подохнешь.

Обливаясь потом, Иосиф выпил все до последней капли. После этого он закатил глаза и, скрестив на груди руки, затих, будто в ожидании смерти.

— Эй, ты что? И правда думаешь, что я тебя отравил? — усмехнулся Азат. — Расслабься, лечу я тебя, а не травлю. Хоть ты и гнида, но я тебя простил.

— А я им ничего про тебя не докладывал, — прошептал Иосиф, открывая глаза. — Сообщал, что траву ты в тайге собираешь, ни с кем не встречаешься, и всё.

— Чего им от меня надо? — нахмурился Азат. — Каков смысл полученного тобою задания?

— Сам не знаю, — ответил Иосиф уныло. — Приказано было только следить за тобой и о каждом шаге докладывать. А выводы они и сами делать способны, не нуждаясь в наших советах и пожеланиях.

— А что, ты прав, — пожал плечами Азат. — Я подумаю над твоими словами. Сейчас ты уснёшь и проспишь часов шесть. А я пока пойду траву пособираю. Не зря же я сюда приехал из Ленинграда.

— Дмитрий скоро вернётся? — поинтересовался обеспокоенно Иосиф.

— Не бойся, никто тебя здесь не тронет, — улыбнулся уже дружелюбнее Азат. — А Дмитрий всего лишь час как уехал.

— Слышал, — вздохнул Иосиф. — Только одному здесь оставаться жутковато.

— Ты не о страхе думай, а спи, — посоветовал Азат, направляясь к выходу. — Дмитрий сегодня уже не вернётся, а я… А я через пару часиков здесь буду, лишь только немного погуляю по таёжному «огороду» и вернусь…

* * *

Блуждая по тайге в поисках трав, Азат нашёл почти всё, что было необходимо для изготовления настойки, вот только…

«Травы уже хоть косой коси, новенькая, свеженькая… В самый раз для приготовления настойки. А вот главного компонента, корня женьшеня, нигде найти не могу, — думал он огорчённо. — Старик бурят показывал мне его высушенным, а вот каков он, растущий в земле, я так и не запомнил. Дождусь Дмитрия… Он, наверное, знает, где растёт женьшень, и поможет мне отыскать его…»

Готовить настойку он решил здесь, в тайге, вдалеке от любопытных глаз и лишних вопросов. Не везти же мешки с травой с собой в Ленинград. Придётся потрудиться, наготовить чемодан бутылок с настойкой, и ему их лет на десять хватит!

«Сколько на это уйдёт времени? — думал он, шагая по тайге. — Недели хватит, а потом Дмитрий за мной приедет. Я попрошу, и он не откажет. Хороший, безотказный парень… А может, взять его к себе в лабораторию?»

В безуспешных поисках женьшеня Азат шагал около двух часов, совершенно не чувствуя ни времени, ни расстояния и не встречая на своём пути ни людей, ни животных. И удивляться было нечему — вокруг места были дикими и гиблыми. Наконец, он вышел на опушку редкого леса и остановился.

Подул пронизывающий ветер и, посмотрев вверх, Азат отметил быстрые передвижения тяжёлых туч с севера на юг. «Надвигается гроза, — подумал он, начиная тревожиться. — Я уже основательно замёрз и пора в обратный путь, нечего рассиживаться…»

Вскоре окружавший его ландшафт стал более привлекательным и живописным. «Чёрт возьми, опускаются сумерки, — ужаснулся Азат. — Надо поспешить, пока не заблудился…»

И, словно в подтверждение его мыслей, тучи над головой сгустились, поглощая своей массой свет. Ветер усилился и стал значительно холоднее. Азат испугался и ускорил шаг.

Уже скоро он оказался на другой поляне, гораздо обширнее той, на которой был только что. Азат осмотрелся и понял, что заблудился. С неба упали первые капли дождя.

«О Всевышний, где же носит меня? — ужаснулся он, думая о своем незавидном положении. — Да я ведь погибну здесь, в этой чудовищной чащобе!»

Думая так, он направился к раскидистому дубу, росшему в сотне шагов от него. Небо на глазах чернело, и дождь усилился. Скоро вся земля разбухла от переизбытка влаги. Ветер в течениие минуты превратился в настоящий ураган.

Ливень был настолько плотный, что Азат потерялся, перестав что-то видеть вокруг. Загрохотал гром и стали видны сверкающие над головой молнии.

Прижимаясь к стволу дуба, молодые до конца не распустившиеся листочки которого не могли защитить его от проливного дождя, Азат вздрагивал от раскатов грома и молил Всевышнего спасти его. Мало-помалу буря утихла. Ветер разогнал тучи, и уже скоро он решился отойти от дуба и попытался определиться с направлением.

«Ветер, наверное, северный, — думал он с отчаянием, ничего не видя в кромешной темноте. — Если он будет дуть мне в спину, значит я пойду на юг… А если я ошибаюсь? Тогда отдалюсь от домика на ещё большее расстояние? Дёрнул же меня шайтан в одиночку разгуливать по тайге?»

Сильный ветер ледяными струями обтекал Азата со всех сторон. А он, так и не решаясь куда-то идти, всё топтался на месте, дрожа от холода и страха. И вдруг…

Страшная буря утихла совсем. И только тогда Азат почувствовал, как бешено колотится сердце в груди. Небо очистилось от туч, показалась луна и тут… Глаза у Азата полезли на лоб, а волос зашевелился под шапкой на голове.

Он стоял на том самом месте, где закопал убитого им много лет назад старика бурята Яшку Сыткоева. Всё это было настолько жутко и сверхъестественно, что Азат почувствовал необыкновенную слабость в ногах. Последнее, что он видел, это сгорбленная человеческая фигура, стоявшая перед ним и…

* * *

Он почувствовал прикосновение к губам горлышка бутылки и, проглотив порцию водки, очнулся.

— Я подумал, что он концы отдал, меня увидев, — произнес какой-то человек, проверив пульс Азата. — А этот лешак всего лишь сознания лишился с перепугу.

Звук человеческого голоса придал Азату сил, и он открыл глаза.

— Это, наверное, охотник из домика, — предположил другой мужчина, стоявший рядом. — Только чего это он здесь околачивается в такую-то погоду? До крыши и тепла шагов двести, а он…

— Перепил, вышел по нужде и потерялся? — предположила женщина.

— Да вроде не похож он на забулдыгу, напивающегося до чёртиков.

— Ты что, в такую темь видишь его морду? — буркнула язвительно жещина.

— Морду не вижу, но-о-о… Сам не знаю, как это объяснить, но этот полуночник и не охотник вовсе, — огрызнулся мужчина.

— Сейчас домик, скорее всего, пуст, и нам следует поспешить, чтобы занять его! — высказался второй мужчина. — Я уже промок, продрог и больше выжидать не собираюсь.

— Ну а если в домике ещё остались люди? Что будем делать? — поинтересовалась женщина.

— Перестреляем к чёртовой бабушке, — нервно хмыкнул ее «компаньон».

— Грузите его, — кивнув на Азата, распорядилась женщина, и двое мужчин уложили его в повозку.

Рядом лежал ещё кто-то. Незнакомец молча потеснился, давая ему возможность расположиться поудобнее, и в это время мужчина и женщина влезли в повозку.

— Эй, кто ты? — поинтересовалась женщина, присаживаясь рядом с Азатом.

К нему уже вернулся дар речи, но он предпочёл промолчать.

— Может быть, его молнией пронзило или громом оглушило? — предположил мужчина. — А что, бывает такое… Мне не раз слышать приходилось.

— Ладно, в домике разберёмся, — вздохнула женщина.

— Эй, товарищи! — обратился к ним возница. — Что мне делать прикажете? Дожидаться, когда вы утомитесь от разговоров и обратите на меня внимание?

— Не мели помелом, погоняй, — распорядилась недовольно женщина. — Я промокла насквозь и умираю от желания поспать в тепле и покое…

Возница взмахнул кнутом, и повозка тронулась.

«О Аллах, я снова во что-то вляпался! — со страхом подумал Азат, так и не решившись произнести ни слова. — Уже много лет советская власть руководит страной, а в тайге, как оказалось, разбойники всё ещё остались…»

26

В кустах разбойники дожидались темноты и прятались от ливня, а когда решили ехать к домику, ходивший в разведку Карп случайно натолкнулся на Азата.

Убедившись, что он жив, Азата подвезли к охотничьему домику. Остановив повозку у крыльца, Карп обернулся к своим «пассажирам»:

— Ну что, все разом пойдём или мне одному в дверку постучаться?

— Мы тебя здесь подождём, — распорядилась Мария.

Переступив порог, Карп, ничего не видя, вежливо покашлял и поинтересовался:

— Хозяева, на ночлег пустите?

В ответ тишина.

— Что, в избе никого нет? — уже громче спросил он.

Из переднего угла послышался слабый стон. Карп зажёг спичку и заметил подвешенную к потолку керосиновую лампу. При помощи тусклого света он осмотрелся и увидел лежавшего на топчане у стены человека. Карп тихо приблизился и тронул его за плечо.

— Эй, товарищ? — позвал он.

Но тот лишь тяжело дышал, никак не реагируя на его прикосновение.

— Товарищ?! — повысил голос Карп, но мужчина на топчане даже не дёрнулся. — Понятно, — вздохнул он задумчиво. — Дяденька в загробное царство стучится. А как ему помочь, пусть другие решают…

Карп вышел из домика и закричал:

— Эй, товарищи, добро пожаловать!

— А кто там, против не будет? — откинув полог, поинтересовалась Мария.

— Нет, он не против, — усмехнулся Карп. — Есть тут один, да и тот помирает, кажется. Я на ночлег просился, а он лыка вязать не может.

— Пьяный, что ли? — сходя с повозки, поинтересовался Дмитрий.

— Если бы, — ответил Карп. — Я же сказал, помирает он. Лежит на топчане, стонет и не слышит ничего. Так что, вы пойдёте, или…

— Идём, — сказала решительно Мария, направляясь к крыльцу. — А умирающий нам не помеха, пусть о себе сам заботится, а мы поглядим…

Она вошла в домик и взяла чадившую на столе лампу.

— Да, он, пожалуй, уже не жилец, — сказала женщина, увидев входящего в дом Дмитрия с мешками в руках. — Давай второго тащите сюда, может быть, он объяснит нам, что в этой глуши происходит?

Дмитрий и Карп внесли в домик «найдёныша», а Мария, поднеся лампу к его лицу, едва не выронила её.

— Вот это да! — воскликнула она потрясённо. — Так это ведь профессор Мавлюдов! Глазам своим не верю! Какие черти затащили в эту непроходимую глушь целого профессора из Ленинграда?!

— Ты что, рехнулась? — не поверил ей Дмитрий. — Что может здесь делать профессор Мавлюдов? Да он…

Дмитрий осёкся, увидев лицо «товарища Рахимова» и тут же узнав его. С вытянувшимся лицом он посмотрел на Марию и изрёк:

— Это он. А может быть, мы вместе трёкнулись, Маш?

— Ещё раз произнесёшь то, что только сейчас брякнул, шкуру спущу, охламон! — рыкнула на него Мария рассерженно. — Кузьму веди, пока не сбежал ещё. В подпол его затолкай, если он имеется в этой лачуге.

— Имеется, да вот только мелкий он, — сказал Карп, открыв крышку подпола. — Кузьма вон какой огромный и не поместится в нём.

— То, что не поместится, мы отрежем, — мрачно пошутил Дмитрий. — Теперь мы довезли его до конечной остановки и можем лепить из него всё, что захотим!

— Нет, он пока ещё нужен нам живым и невредимым, — вдруг возразила Мария. — В подпол умирающего уложим, ему теперь всё равно, где расставаться с жизнью.

Выслушав её, Карп и Дмитрий промолчали.

— Ну, чего замерли? — прикрикнула Мария. — Идите за Кузьмой!

Дмитрий шагнул было к двери, но остановился и обернулся:

— Нет, давайте сначала профессора разговорим. Очень знать хочется, чего он здесь делает вдали от Ленинграда и есть здесь кто ещё, кроме него и дохляка?

— Что ж, разумно, — согласилась Мария и легонько ткнула кулаком в бок притихшего на лежанке Мавлюдова. — Вставай, профессор, вопросы к тебе накопились. Если собираешься хворым прикидываться или по-другому дурковать, сразу же пожалеешь об этом…

* * *

Постепенно мысли упорядочились в голове Азата. Чувство безысходности охватило его. Присутствие этой чертовки рядом, которая едва не застрелила его в лаборатории, а теперь… Теперь он весь в её власти и нет возможности уповать на чью-то помощь в дремучем лесу. Грудь горела адским пламенем боли, во рту пересохло, язык прилип к нёбу и бурлило в животе.

Изнывая от ужаса и дурноты, Азат почувствовал, что к горлу подкатывает тошнота. Он ощущал необходимость оглохнуть, чтобы не слышать, о чём говорят собравшиеся в домике злодеи. У Азата защемило сердце. Он боялся открыть глаза, но женщина ткнула его кулачком в бок и потребовала:

— Вставай, профессор, вопросы к тебе накопились. Если собираешься хворым прикидываться или по-другому дурковать, сразу же пожалеешь об этом.

Слушая её, Азат дрожал как осиновый лист на ветру. От страха и перенапряжения он впал в забытьё, а когда открыл глаза, обнаружил себя уже сидящим на топчане. Сильными руками молодой мужчина поддерживал его за ворот одежды. Вся комната кружилась вокруг Азата.

— Так как ты здесь очутился, товарищ Рахимов? — задала вопрос Мария. — Какие черти принесли тебя сюда из Ленинграда?

— Я… я на поезде приехал, — ответил Азат, едва ворочая языком.

— Прямо сюда, в глухомань эту? — усмехнулась с сарказмом женщина.

— Нет, я приехал в Улан-Удэ, — едва слышно ответил Азат. — А сюда меня друзья привезли на охоту.

— Тебя? На охоту? — неподдельно весело рассмеялась Мария.

— Да, меня и Иосифа, — прошептал Азат, облизнув пересохшие губы.

— Иосиф, это который за тобой у стены валяется? — спросил поддерживающий его мужчина.

— Да, это он, — едва заметно кивнул Азат.

— А что с ним? — поинтересовалась женщина.

— Его поломал раненый лось.

— Ещё кто здесь есть кроме вас двоих? — задала следующий вопрос Мария и застыла в ожидании ответа.

— Больше нет никого, только я и Иосиф, — прохрипел Азат вдруг изменившимся голосом. У него запершило в горле, но никто не обратил на это внимания.

— А друзья? Кто вас привёз сюда?

— Нас привёз сюда хороший знакомый. Мы с ним в поезде познакомились.

Дальше вопросы сыпались один за другим, и Азат отвечал на них односложно, не задумываясь. Порой он отвечал невпопад и узнавал об этом, прочтя недоумение на лице Марии. Но в целом его ответы удовлетворяли её.

— Значит, за лечебной травкой сюда пожаловал, — подводя черту допросу, ухмыльнулась женщина. — А что, в Ленинграде травы мало?

— Нет, там много травы, особенно за городом, — ответил Азат. — Но она не обладает теми целебными свойствами, каковыми обладает произрастающая здесь.

— И ты собираешься вести траву отсюда в Ленинград? — не поверил мужчина, отпуская Азата.

— Я собирался сделать из неё настойку, — ответил Азат.

— Если твои настойки обладают чудесными свойствами, тогда почему Иосиф не выглядит бодрым и здоровым? — задала едкий вопрос Мария.

— Он будет хорошо выглядеть завтра, — вздохнул Азат. — Переломы сразу не срастутся, конечно, но он останется жив и будет чувствовать себя значительно лучше.

— Ты уверен в том, что говоришь? — заинтересовалась Мария.

— Не совсем, но надеюсь, — едва заметно пожал плечами Азат. — У меня не хватает одного компонента. Я искал эту травку и не смог найти.

— Это в поисках её ты блуждал по тайге и едва не угодил к нам под колёса? — спросил заинтересованно мужчина.

— Да, я искал корень женьшеня и заблудился, — вздохнул Азат. — А вы, получается, спасли меня от смерти.

— Нет, мы всего лишь продлили тебе жизнь до завтра, — усмехнулась, отвечая, Мария. — Завтра мы решим, как с тобой поступить, а ты молись, чтобы у нас был удачный день и хорошее настроение!

— Кстати, а когда за вами приедут? — полюбопытствовал мужчина уже от двери.

— Завтра, наверное, — пожал неопределённо плечами Азат. — Нас собирались забрать сегодня днём, но из-за состояния Иосифа не решились на это. Побоялись, что он не выдержит переезда и умрёт по дороге.

— Его оставили здесь, а тебя «уполномочили» за ним присматривать?

— Да, я сам остался, потому что не набрал травы, — ответил Азат. — Я заверил врачей, что смогу подлечить Иосифа и… Они поверили мне.

— А тот хирург, который вас привёз на охоту, днём тоже приезжал? — поинтересовалась Мария.

— Да, он тоже был и уехал, — кивнул Азат. — Обещал уладить срочные дела, взять отгулы и сразу же приехать.

— Хорошо, будем ждать, — сузила хищно глаза Мария, словно понимая, о ком ведётся речь. — Кстати, а как его зовут?

— Его фамилия Шмелёв, а зовут Дмитрий, — ответил Азат и тут же пожалел о сказанном, увидев, как потемнело и вытянулось лицо допрашивающей его женщины.

* * *

Как ни пытался Кузьма представить, сколько времени он провёл, лёжа в повозке, так и не смог. Ему казалось, что целая вечность. Отекли и онемели стянутые верёвками руки и ноги, стучал пульс, колотилось сердце…

Голод не мучил Кузьму, хотя его ни разу за день так и не удосужились покормить. Ему не задавали вопросов и не требовали ответов на них, на него вообще не обращали внимания.

А потом, к вечеру, разразилась гроза. Только тогда Мария, Дмитрий и Карп забрались в повозку. Они пережидали дождь молча, будто обидевшись друг на друга. А когда Карп пошёл посмотреть дорогу, случилось нечто неожиданное.

— Эй, я труп нашёл! — послышался его голос.

Мария и Дмитрий всполошились.

— Чего ты сказал? — крикнула Мария.

— Сейчас…

Как оказалось, Карп действительно кого-то нашёл и несколько минут спустя в повозке появился еще один «пассажир».

Ехали четверть часа, не больше. Затем Карп натянул вожжи, и повозка остановилась. «Нашли домик, — догадался Кузьма, осмысливая действия бандитской тройки. — Чего-то они в нём задерживаются? Может быть, решают остаться или ехать дальше?»

Из домика доносились их голоса, да так отчётливо, как будто Кузьма сидел на крыльце рядом с ними. «Когда же они вспомнят обо мне? — подумал Кузьма. — А может быть, они решили оставить меня на ночь здесь, в повозке?»

Вскоре пришли Дмитрий и Карп, извлекли его из повозки и, кряхтя и матерясь, перенесли в домик…

27

Ночь Кузьма провёл в тесном неглубоком подполе. В домике он успел заметить Азата Мавлюдова, сидевшего с угрюмым видом на топчане и отвечающего на вопросы Марии. Оставшись один, Кузьма стал растирать затёкшие от верёвок запястья. «Не зря меня привезли сюда эти выродки, — думал он, морщась от боли. — Да и домик другой, хотя и похожий на тот, в котором проживал старый бурят Яшка Сыткоев. Наверное, я завтра много чего узнаю и… унесу это с собою в могилу…»

Кузьма провёл по лицу ладонями. За последние месяцы он пережил слишком много кошмаров. И всё это время он ломал голову, томясь неизвестностью о своей дальнейшей судьбе.

Бесконечно тянулись часы. Кузьму мучили страшные мысли и предположения. Иногда ему казалось, что он сходит с ума, и лучший выход — наложить на себя руки. Но ненависть, неутолимая, неукротимая, помогала ему выжить: Мария и Дмитрий заставляли его мучиться и страдать.

Утром его извлекли из подпола и усадили в угол подальше от двери.

Мария, сидя на топчане, строгим голосом сказала:

— Теперь, Кузьма Прохорович, хочу тебе сообщить, что твоя жизнь в твоих же руках. Не буду ходить вокруг да около, а спрошу прямо. Ты покажешь нам место, где Бурматов спрятал клад?

— Чего-о-о?! — У Кузьмы глаза на лоб полезли.

— Ты нам должен указать то место, в котором Бурматов закопал своё состояние, — повторила требовательно Мария. — По моим, достаточно верным сведениям, вы с Бурматовым ушли в Китай лишь с половиной богатств, так как унести всё разом не могли.

— Ах, вот в чём дело, — усмехнулся ошеломлённый Кузьма. — И вы ради этого возились со мной столько времени?

— Игра стоила свеч, — буркнул Дмитрий, поглаживая ладонью приклад карабина. — О состоянии Бурматова и сейчас ходят легенды. Даже половиной его богатств, которые спрятаны где-то здесь, можно прожить в уютном тёплом местечке за бугром десяток жизней!

— Вашему упорству и настойчивости можно позавидовать, — покачал головой Кузьма. — Вы могли бы задать мне вопрос о кладе ещё там, в Ленинграде, а не тащить сюда через всю Россию, рискуя собственными жизнями!

— А мы решили действовать наверняка, — сузила глаза Мария. — Там ты отказался бы указать место, где зарыт клад, и нам бы пришлось убить тебя. Или ты мог указать неточное место и оставить нас в дураках, но мы не такие, сам убедился.

— Ты здесь, с нами, и мы счастливы, — подал голос Дмитрий. — А сейчас ты просто ткнёшь пальцем, и делов-то.

— Значит, переходить по болоту границу вы не собирались и не собираетесь? — усмехнулся Кузьма, начиная приходить в себя от потрясения. — Вы просто морочили мне голову, чтобы заманить сюда.

— Именно так, — улыбнулась ему в ответ Мария. — Твоё приключение заканчивается здесь, Кузьма Прохорович. Ты показываешь место, где зарыт клад, мы его выкапываем, и ты свободен. Вздумаешь упрямиться — мы заставим тебя указать место. Мы и после этого оставим тебя живым, только безнадёжным калекой!

— А вопрос можно, пока не занялись поисками клада? — обратился к ней Кузьма.

— Все вопросы позже, — отрезала женщина. — Сначала укажи место, а потом я отвечу на все твои вопросы.

— И даже на тот, где сейчас Азат Мавлюдов? — ухмыльнулся Кузьма. — Или вы его уже…

Открылась дверь, и вошёл Азат с охапкой травы в руках. Увидев Малова, он остановился и замер.

— Ну-у-у… Ты получил ответ на свой вопрос, Кузьма? — прорычала Мария, уже начавшая терять терпение. — У товарища Рахимова одно дело, а у тебя другое.

— Хорошо, — вздохнул Кузьма, вставая. — Только показывать мне вам нечего. Когда мы с Митрофаном Бурматовым уходили в Монголию, а затем в Китай, то забрали всё, что было!

— Лжёшь! — сжала в ярости кулачки женщина. — Вы не могли всего унести, я уверена в этом!

— У нас была лошадь и телега, — усмехнулся Кузьма.

— Это не аргумент, а отговорка! — взвизгнула истерично Мария. — Вы не дураки, чтобы всё взять с собой! Лошадь и телегу не перетащить через болото, даже замёрзшее! Вы переходили через него, перенося ценности в вещевых мешках на плечах!

— Да, золота и драгоценностей у Бурматова было много, — огрызнулся Кузьма. — Но не целый же вагон! Нести было тяжело, но мы забрали всё, без остатка и благополучно пересекли границу с Монголией!

— А там вы его поделили, так ведь? — оттолкнув всё ещё стоявшего с охапкой травы в руках посреди избы Мавлюдова в сторону, вырос глыбой перед Маловым Дмитрий. — Бурматов где-то за бугром жирует, а ты здесь, перед нами. Выходит, и долю свою ты прихватил с собой, так получается?

— Нет, я отказался от неё и всё забрал Митрофан, — пожимая плечами, ответил Кузьма. — Может быть, мой ответ звучит неправдоподобно, но это так.

Лицо Дмитрия сделалось серым. С поведенными губами он в бешенстве отшвырнул в сторону карабин и, тяжело дыша, ринулся на Малова.

— Дима, не смей! — закричала испуганно Мария. — Он нам нужен живой! Он нам нужен…

От мощного прямого удара кулака в лицо Кузьма едва удержался на табурете. А после второго удара он почувствовал тошноту и спазм в желудке, у него закружилась голова. «Убью! Доконал ты меня!» — услышал он рёв из тумана и почувствовал боль уже во всем теле. Вместе с табуретом он повалился на пол, и что-то тупое с силой ударило его по затылку. Свет померк в его глазах, и он лишился сознания.

* * *

Во время расправы над Маловым Азат стоял у входа, держа в руках охапку травы. Он зажмурился, когда озверевший Дмитрий схватил табурет и обрушил его на голову уже лежавшего на полу Кузьмы, Мавлюдов с ужасом подумал, что сейчас разделит участь Малова.

Ещё мгновение, и всё случилось бы именно так, как предполагал едва живой от ужаса Азат. Распираемый злобой Дмитрий повернулся к нему и вдруг… Лежавший без признаков жизни Иосиф Бигельман открыл глаза и приподнял голову.

Увидев его, Дмитрий вздрогнул, будто на него вылили ушат ледяной воды, и тут же пришёл в себя.

— Ого! — воскликнул он поражённо. — Маша, глянь, жмурик в себя приходит!

Мария, будучи не в силах сдержать его буйство, в бессилии сидела на топчане и плакала, закрыв лицо руками. Услышав восклицание, она вскочила, смахнула застилавшие глаза слёзы и посмотрела на Бигельмана полным удивления взглядом.

— Эй, кто вы? — прошептал испуганно Иосиф, пытаясь подняться с лежанки. — Что здесь происходит, товарищи?

— Что здесь происходит, мне и самому хотелось бы знать, — сказал сделавшийся кротким Дмитрий. — Вчера я видел тебя подыхающим мешком с костями, а сейчас… Нет, я ничего не понимаю…

— Он что, выздоровел? — обратилась к Мавлюдову поражённая увиденным Мария.

— Признаться честно, и я ничего не понимаю, — роняя на пол траву, прошептал Азат. — Да, я приготовил настойку из сборной травы и, на свой страх и риск, напоил Иосифа отваром. Но в нём не хватало главного компонента — корня женьшеня. Я думал, без него препарат не будет иметь лечебной силы, а на деле…

— Чтоб меня! — воскликнул радостно Дмитрий. — Да это же чудо! Да на этой настойке такие деньжищи можно зашибить — без грабежей, разбоев и рисков для жизни.

— Дело говоришь, браво! — захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте, Мария. — Да мы теперь… да мы…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Азат у Бигельмана, присаживаясь на край топчана.

Дмитрий и Мария застыли в ожидании ответа.

— Я чувствую себя замечательно, — ответил Иосиф, с опаской глядя то на Дмитрия, то на Марию. — Только руками и ногами не владею, а боли никакой не чувствую.

— Руками и ногами не владеешь потому, что они у тебя сломаны, — разъяснил «пациенту» его состояние ликующий Азат. — Но ничего, на конечности твои наложат гипс, и они благополучно срастутся! Главное, ты победил смерть и выглядишь просто отлично!

— Эй, оставь, слушай меня, профессор! — нетерпеливо дёрнул Мавлюдова за рукав Дмитрий. — То, что я вижу, нереально. А как действует твой отвар на здоровых людей?

Прежде чем ответить, Азат посмотрел на женщину и прочёл в её глазах тот же вопрос.

— Вы сами видели Иосифа вчера и видите сейчас, — сказал он задумчиво. — Боюсь предположить, но… Я считаю, что изготовленный мною отвар значительно повысит жизненный тонус здорового человека и укрепит его иммунитет.

— Короче, где твоя бурдамага, я хочу попробовать её на вкус! — засуетился Дмитрий. — Я и так на здоровье не жалуюсь, но если оно укрепится ещё больше, я против не буду!

— Постойте, не торопитесь, — слабо запротестовал Азат. — Этим природным препаратом я вылечивал многих людей, даже самых безнадёжных, но тогда он был полным, с присутствием корня женьшеня. И я не пробовал его на здоровых людях, только на…

— Вот сейчас и попробуешь! — гоготнул радостно Дмитрий. — Раз твоё пойло того доходягу из могилы вытащило, — он кивнул на притихшего Бигельмана, — значит, и нам оно полезно будет! Где оно?

— Вон, под столом, в кастрюльке, — пожимая плечами, сказал Азат. — Только всё не выпейте. Мне ещё Иосифа долечивать надо и… — он покосился на с трудом приходившего в себя Кузьму, — и господина судебного пристава, наверное, попотчевать придётся.

Дмитрий достал из-под стола кастрюльку, поставил её на стол и с трепетом снял крышку. Отвара оказалось всего лишь половина.

— Эй, профессор, а сколько позволительно выпить? — спросил он, оборачиваясь и глядя на Мавлюдова.

— Я не знаю, — пожал плечами Азат. — Я вылечивал больных, давая отвар всего лишь один раз.

— И сколько они выпивали?

— Четверть стакана, не больше.

— Слышишь, Маша, что говорит учёный человек? — глянул Дмитрий на Марию. — Или ты уже барыши подсчитываешь, родная моя?

— Пока до барышей дело дойдёт, надо ещё клад найти, — ответила она, загадочно улыбаясь. — А с этим настоем мы такие деньги сделаем, что никому и не снилось!

Зачерпнув из кастрюльки целую кружку отвара и, предварительно понюхав, Дмитрий залпом выпил.

— Ну и гадость на вкус, скажу вам, братцы, — сказал он, морщась. — Будто кружку говна, настоенного на остром перце, выпил…

Он зачерпнул из кастрюльки ещё кружку отвара и протянул её Марии.

— Жахни, Маша, — сказал он, улыбаясь. — Только смотри, не выплюнь. Втемяшь себе в голову, что не дерьмо, а живая водица в кружке твоей, от которой ты здоровее будешь и стареть перестанешь!

После его «пожелания» Мария изменилась в лице.

— Заткнись! — рыкнула она на него разгневанной тигрицей. — Если я старая, то чего за меня цепляешься? Нашёл бы себе молодую, так нет же!

— А мне и искать не придётся, — захохотал Дмитрий. — Была ты старая и мудрая, а теперь будешь молодая и мудрая! И не придётся мне от тебя сбегать… Пойдём вместе рука об руку к вечной новой жизни!

«Так они не просто аферисты, а ещё и любовники», — подумал Кузьма, понемногу начавший приходить в себя после побоев.

Мария меж тем выпила настойку и, морщась, передала пустую кружку Дмитрию, который вылил в неё остатки отвара.

— Та-а-ак, — посмотрел он на Иосифа, — этому сегодня достаточно. Хлебнёт из следующей порции, которую сварганит профессор. — Он перевёл взгляд на сидевшего на полу и сжимающего виски ладонями Малова. — Этот тоже в лечении сегодня не нуждается. Та-а-ак, самому, что ли, допить водичку живительную?

Открылась дверь, и вошедший Карп уставился на присутствующих непонимающим взглядом.

— Это что тут у вас за гулянка? — спросил он. — Позвольте спросить, чего отмечаете?

— Присаживайся и ты, гостем будешь, — хохотнул Дмитрий, протягивая кружку с отваром. — Мы пьём то, что вон того мертвеца воскресило! — и он указал рукой на приподнявшего голову Бигельмана. — Пей до дна, не пожалеешь, потом лет сто за это меня благодарить будешь…

28

Выйдя из домика, Кузьма осмотрелся: место изменилось, и он с трудом узнал его. Тем не менее надо было попытаться найти знакомые уголки, чтобы в одном из них «разместить» несуществующий клад. Мария и Дмитрий так и не поверили словам Малова о том, что клада нет, поэтому Кузьма решил больше не спорить и назвать вымышленное место. Как бы там ни было, эта выдумка позволяла выиграть хоть немного времени. Пока длятся «раскопки», можно не опасаться, что тебя убьют.

— Ну? Чего думаешь? — сказал Дмитрий, стоявший рядом с лопатой в руках. — Не тяни время, «папаша», ты этим ничего не выгадаешь.

— Если руки чешутся, копай где стоишь, «сынуля», — огрызнулся Кузьма, морщась от головной боли. — А не хочешь попусту землю перелопачивать, стой и жди.

Он долго ходил по поляне, пытаясь определить, где стоял вольер для содержания медведицы. Боль в голове усиливалась и мешала сосредоточиться, тошнота подкатывала к горлу, и он едва удерживал её в себе.

— Ты чего, потерялся, что ли? — поинтересовался наблюдавший за ним Дмитрий. — Скажи, чего ищешь, может, я помогу.

— Ты уже помог, спасибо, — поморщился Кузьма. — Голова кругом идёт, ничего не соображаю…

— А может, тебе ещё разок стебануть по башке? — осклабился Дмитрий. — Мы долго кормили тебя и оберегали, дармоеда, так что давай отрабатывай!

Подошла Мария.

— Ну? Чего? — спросила она. — Время уже к полудню, а вы всё ещё кругами ходите.

— Он, как Архимед, точку опоры ищет, — весело рассмеялся Дмитрий. — А я столько в себе силы чувствую, что готов перевернуть весь мир!

— Я тоже чувствую себя прекрасно, — сказала с улыбкой Мария. — А тот, Иосиф который, совсем уже здоровым смотрится. Того и гляди соскочит с топчана и в пляс пустится!

— А профессор? — воткнув в землю лопату, сложил на груди руки Дмитрий. — Чем он занят? Надеюсь, не бездельничает?

— Нет, он отвар готовит, — рассмеялась Мария. — Я заглянула в котелок и вместо вонючей жидкости кучу денег в нём увидела!

— Всё, начинаю припоминать, — заговорил вдруг Кузьма, останавливаясь рядом. — Если что-то Бурматов и оставил здесь про запас, то надо искать там, где прежде стоял домик.

— А где он стоял? — Дмитрий и Мария недоумённо переглянулись.

— Мне, кажется, там, — Кузьма указал рукой в сторону возвышающегося над участком местности холма и пошагал в его сторону.

Дмитрий и Мария поспешили следом. Кузьма подошёл к засыпанному древесной трухой маленькому участку и остановился:

— Если что-то осталось, то нужно искать здесь!

— Ты уверен в этом? — поинтересовалась Мария с сомнением.

— Здесь стоял домик, — ответил Кузьма уверенно. — На это указывают торчащие из земли сгнившие остатки брёвен. А в подполе могли храниться ценности. Если Бурматов что-то и прикопал на чёрный день, так только здесь. Иначе быть не может. В тот памятный год снега было много, метра три, если не больше. Так что пробуйте копать именно здесь.

Дмитрий и подошедший Карп вонзили в землю лопаты, поплевали на руки и принялись копать в том месте, на которое указал Кузьма.

Раскопки продолжались недолго. Карп и Дмитрий не успели даже устать, как наткнулись на большой кожаный мешок и извлекли его из земли.

— Тащите его в дом! — распорядилась Мария дрожащим голосом, алчными глазами разглядывая находку. — Там и рассмотрим его содержимое!

— Мешок большой, но нетяжёлый, — разочарованно сказал Дмитрий, вытирая рукавом взмокший лоб. — Не знаю, как вы, но я начинаю сомневаться, что он набит драгоценным металлом.

Бандиты перенесли мешок в дом и, дрожа от возбуждения, распороли его ножом, хотя в этом особой необходимости не было. Истлевшая за долгое время нахождения в земле кожа рвалась, как газетная бумага.

Мешок был набит пачками денег. Банкноты были мокрые, но целые и невредимые.

— Здесь не один миллион денежного хлама, — поморщился Дмитрий, глядя на огромное, но бесполезное богатство. — Их даже сжечь будет трудно, они промокли насквозь.

Они с Карпом выложили пачки с банкнотами и уставились на них «рачьими» глазами.

— И что вы собираетесь с этим делать? — поинтересовался Азат Мавлюдов, снова вернувшись к своему занятию. Он тоже понимал, что найденный клад это теперь просто мусор.

Мария строго взглянула на притихшего Кузьму:

— А ты чего молчишь, как таракан запечный? Иди и ищи другое место, где спрятаны настоящие ценности, а не фантики, в которые превратились царские купюры!

Кузьма никак не отреагировал на её выпад.

Мавлюдов подошёл, присел рядом с Маловым и коснулся ладонью его лба. Затем схватил его за руку и попытался нащупать пульс.

— Чего с ним? — усаживаясь на табурет, спросил раздражённо Дмитрий. — Утомился от безделья и спит?

— Нет, мне кажется, что дела обстоят гораздо хуже, — отозвался озабоченно Мавлюдов. — У господина Малова едва прощупывается пульс, и он при смерти. Видимо, ваш удар табуреткой по голове имеет для Кузьмы Прохоровича чрезвычайно тяжёлое последствие…

* * *

Азат Мавлюдов выбился из сил, по настоянию Марии приводя Малова в сознание, но ничего не вышло. Уже к полуночи стало ясно, что Кузьма едва ли дотянет до утра.

— Чего ты наделал, Дима? — сетовала Мария, осыпая его упрёками. — Мы столько времени потратили на возню с ним, а в итоге… Ты своей несдержанностью всё достигнутое пустил прахом.

— Вот именно, что зря мы потратили на него столько времени, — огрызался с понурым видом Дмитрий. — Это ты уверяла, что дело чистое. Разве не ты убеждала меня, что стоит привезти Кузьму в тайгу, и много золота у нас в кармане!

— Да, я была уверена в этом, — вздыхала Мария. — Даже более того, я уверена в этом и сейчас! Кузьма вспомнил только один из тайников, но где-то здесь, поблизости, есть и другой! Вот в нём и припрятаны настоящие ценности! Ну не могли Кузьма и Бурматов всё разом забрать с собой… Тайга, хоть и кажется огромной, но всегда была полна лихими людишками!

— Выходит, ты права, — не глядя на Марию, согласился с ней Дмитрий. — А я болван несдержанный! Прости, Маша, но мне так сильно захотелось поколотить этого урода, что я…

— Перестарался и не заметил этого, — продолжила за него грустно Мария. — Теперь остаётся надеяться, что он выкарабкается, а потом продолжать поиски.

— Эй, профессор, настойка готова? — обратился Дмитрий к Мавлюдову.

— Готова, — вздохнул Азат. — Только корня женьшеня я так и не нашёл.

— Не нашёл, и ладно, — хмыкнул Дмитрий. — Я от твоей бурды вдвое здоровее стал, Иосиф вон выкарабкался, так давай ею Кузьму напоим, и он завтра как огурец будет!

Малова пытались напоить дважды, но так и не смогли разомкнуть плотно сжатые зубы.

— Давайте сломаем ему парочку и зальём пойло? — предложил Дмитрий. — Лишим зубов, зато жизнь спасём, правда гуманно?

— Нет, его это не спасёт, — после тщетности попыток высказался Азат. — Если у него плотно сжаты зубы, значит, не исключён грудной спазм. Настойка в желудок не пройдёт, а вот захлебнуться он сможет.

— Всё, оставим его пока в покое, будем надеяться, что сам выкарабкается, — вздохнула устало Маргарита. — Давайте ложиться спать, а завтра видно будет…

* * *

Под утро Мавлюдов проснулся от толчка в бок. Ничего не понимая, он вскочил и потрогал рукой Иосифа. Тело Бигельмана было напряжено и сжато как пружина. «Что это с ним? — забеспокоился Азат. — Ещё с вечера, перед сном, он выглядел бодрым и жизнерадостным…»

Чтобы не разбудить мирно спящих Марию, Дмитрия и Карпа, он склонился над Иосифом и прошептал ему в ухо:

— Что с тобой?

— Сам не знаю, — прошептал тот в ответ. — Все внутренности будто на костре жарятся, а тело… Я не чувствую его.

Испугавшись не на шутку, Мавлюдов положил ладонь на голову Бигельмана и ужаснулся, его лоб был мокрым настолько, будто его только что полили водой.

«О Аллах, да он уже агонизирует, — затрясся Азат, как в лихорадке. — Если он подохнет к утру, то и мне конец».

Не зная, что делать и как поступить, он снова склонился над Бигельманом:

— Я ничем не могу помочь тебе, Иосиф, извини. Что было в моих силах, я сделал, но… Я не хотел убивать тебя, я хотел только помочь, но… Прости меня, что так вышло, Иосиф, и, наверное, прощай.

— Ты… ты… ты отравил меня, — прохрипел Бигельман. — Ты специально это сделал, скотина! Ты… ты… ты…

Он не договорил. Плотная струя рвотной массы из его рта окатила Мавлюдова с головы до пояса.

«О Всевышний, не оставь меня! — прошептал перекосившимся от отвращения ртом Азат. — Приготовленный мной отвар не вылечил Иосифа, а убил его. Неужели только потому, что для полноты не хватило целебных свойств настойки корня женьшеня?»

Бигельман пару раз дёрнулся, тело его выгнулось, скрутилось жгутом, и в такой ужасной позе он испустил дух.

Осознав, что Иосиф мёртв, Азат всполошился. «Теперь моя очередь! — обожгла голову паническая мысль. — Как только они проснутся и увидят мёртвого Бигельмана, то… Но они тоже могут передохнуть, как мухи? Они выпили огромные дозы отвара и смерть не пощадит их!»

— Смерть не пощадит их, а они не пощадят меня, — шептал себе под нос Азат, спешно одеваясь. — Если судить по времени приёма Иосифом отвара, то прошли сутки. Значит, эти бандиты передохнут к обеду или к вечеру. Но с утра до полудня будет достаточно времени, чтобы искромсать меня на молекулы…

Тихо, как тень, он подошел к порогу и открыл, к счастью, не скрипнувшую дверь и, осторожно переступив через спящего у входа Карпа, выскользнул на улицу.

— О Аллах, спасибо, что не покинул меня в трудную минуту! — шептал Азат, быстро шагая подальше от злополучного домика. — Ты спас и защитил меня, Всевышний! Я буду верен тебе до последнего вздоха. Я никого не хотел травить, Всевышний! Они сами… они сами… Ох, прости меня, Аллах всемогущий! Ты же знаешь, что я чист перед тобой, прости…

29

Мария проснулась в объятиях Дмитрия. Он улыбался ей.

— Машенька моя любимая! — произнесли его губы. За словами последовал жаркий поцелуй.

— Эй, ты что задумал? Я не могу так, — заартачилась Мария, пытаясь высвободиться из объятий. — В домике полно людей. Давай не сейчас. Уйдём в лес или отправим туда остальных.

Дмитрий привстал на кровати и покрутил головой. Карпа и Мавлюдова в домике не было. Малов лежал в углу за печкой всё в той же нелепой позе, в которой его оставили после неудачных попыток напоить настойкой. Ну а Иосиф, видимо, крепко спал на топчане, укрывшись с головой одеялом.

— Всё в порядке, любимая, — сказал Дмитрий. — Профессор и Карп, наверное, ушли на поиски женьшеня, а Кузьма с евреем в полной отключке. Даже если они придут в себя во время нашего занятия, не посмеют помешать нам…

Маргарита сладко потянулась, зевнула, расслабилась.

— Ты с ума меня сводишь, красавчик, — пожурила она его и прижалась к нему.

Любовники позабыли обо всём на свете…

Через час, когда они, насытившись друг другом, в изнеможении лежали на топчане, распахнулась дверь, и в домик вбежал Карп. Его лицо было перекошено до неузнаваемости, а руки, сжимавшие карабин, нервно подёргивались.

Не говоря ни слова, Карп поспешил к топчану, на котором спали Бигельман и Мавлюдов. Сорвав одеяло с Иосифа, он отступил на шаг и тут же отвернулся, закрыв глаза и зажав нос и рот ладонью.

— Эй, ты чего?! — одёрнул его возмущённым выкриком Дмитрий. — Объясни, что случилось.

— Что случилось, спрашиваешь? — закричал Карп и кивнул: — А ты встань и сам посмотри!

Дмитрия и Марию как будто одновременно ударило разрядом тока. Позабыв, что на них нет почти никакой одежды, они подскочили с топчана и замерли у лежанки Иосифа.

— Да он же подох! — завопил, содрогнувшись от омерзения, увидев залитое рвотными массами и свёрнутое жгутом тело Бигельмана, Дмитрий. — Его скрутило как верёвку! Он… он…

— Где этот проклятый Рахимов! — завизжала впавшая в истерику Мария. — Где эта грязная скотина?

— Когда я проснулся, его уже не было! — орал во всё горло Карп. — Он сбежал, вот где он! Я пытался его найти, но от профессора и след простыл!

— Чёрт нас всех возьми! — заревел в ярости Дмитрий. — Мы все лакали его пойло! Не сейчас, так позже мы тоже подохнем, захлёбываясь собственной блевотиной?!

Крича, матерясь и толкая друг друга, Мария и Дмитрий стали спешно натягивать одежду.

— Беги, запрягай коня в телегу! — заорал на Карпа Дмитрий. — К чёрту всё, нам срочно в город надо, в больницу! Не подохнем по дороге, нас спасут, а потом профессора из-под земли достанем!

— Я запряг уже коня, поспешайте! — крикнул Карп, бросившись к двери. — Хорошо, хоть профессор лошадину нашу оставил, иначе…

С быстротою молнии они забрались в повозку, Карп взял в руки вожжи и взмахнул кнутом. Ещё минута — и повозка мчалась по тайге со скоростью машины, летящей по асфальту, а обезумевший от смертельного страха возница изо всех сил стегал и стегал несчастную лошадь жёстким сыромятным кнутом.

* * *

Машина «скорой помощи» выехала за город и на большой скорости помчалась по лесной дороге. Дмитрий Шмелёв сидел рядом с шофёром и подгонял его.

— Быстрее, быстрее жми на газ, Михалыч! — говорил он время от времени, сжимая и разжимая кулаки. — Там мой товарищ умирает… Ему просто необходима срочная помощь!

— Димок, я и так гоню на пределе, — отговаривался шофёр. — Быстрее ехать моя старушка не могёт…

— Там ведь человек между жизнью и смертью! — наседал Дмитрий. — Это ведь я его на охоту пригласил и проморгал момент, когда лось на него набросился и рогами поддел! Если он умрёт, то его смерть окажется на моей совести, и с этим грузом мне существовать всю оставшуюся жизнь!

Часа через два после бешеной езды по лесной дороге они увидели лошадь, медленно бредущую им навстречу с понуро опущенной головой и тянувшую за собой крытую повозку.

— А ну стой! — хлопнув водителя по плечу, потребовал Дмитрий. — Может быть, в этой повозке как раз и везут моих друзей! Не исключено, что кто-то в моё отсутствие проезжал мимо домика и заглянул в него «на огонёк»?

Водителю не надо было повторять два раза. Он послушно снизил скорость и, поравнявшись с повозкой, остановился.

С тревожно бьющимся сердцем Дмитрий выскочил из кабины, подбежал к повозке и, увидев, что никем не управляемая лошадь бредёт сама по себе, остолбенел.

— Тпру! — крикнул он, хватая её под уздцы.

Лошадь послушно остановилась и не делала попыток продолжить свой путь.

— Эй, хозяин! — крикнул Дмитрий. — Хватит спать, вставай, скажи, откуда и куда путь держишь?

В ответ ни звука. Тогда Дмитрий обошёл повозку, приподнял полог и окаменел от увиденного. На дне, друг на друге лежали три мёртвых тела. У двух мужчин и одной женщины лица были перекошены страшными гримасами и перепачканы рвотными массами.

— Вот тебе на… — прошептал он потрясённо, не слыша собственных слов. — Чего это с вами, люди добрые? Как же вас угораздило принять такую жуткую смерть?

— Эгей, Дмитрий! — позвала его вышедшая из будки машины врач. — И чего ты там прирос, ехать надо!

— Идите сюда, Вероника Григорьевна! — позвал её, начиная приходить в себя, Дмитрий. — Тут такое, что… Я уверен, вам никогда не приходилось видеть такого!

Минуту спустя врач, водитель и взятый в поездку «на всякий случай» санитар сгрудились у повозки, во все глаза глядя на мёртвых пассажиров.

— Вот это да! — прошептала Вероника Григорьевна. — Их как будто вывалили в сточной канаве, отжали и сложили в телегу в скрученном виде.

— Нет, вы уж тут сами, — отбежал от машины водитель, с трудом сдерживая рвущиеся наружу рвотные массы.

— Подкинем работёнку нашему моргу, — с равнодушным видом пробубнил привычный ко всему санитар. — Они-то разберутся, что послужило смертью этим жмурикам…

— Ты вот что, Андрей, садись в повозку, бери в руки вожжи и вези трупы прямо в городской морг, — распорядился Дмитрий. — Вызови милицию и расскажи сотрудникам всё, чему явился свидетелем.

— Хорошо, — пожал плечами санитар. — В морг так в морг… Всё сделаю, как скажете, не сомневайтесь.

Дмитрий и Вероника Григорьевна вернулись в машину и в тягостном молчании продолжили путь. Как только водитель остановился у домика, Дмитрий поспешил внутрь.

— Боже мой! — прошептал он, увидев мёртвое тело Иосифа Бигельмана, которое выглядело невыразимо ужасно.

— Что, и здесь такой же кошмар? — спросила Вероника Григорьевна, переступая порог с чемоданчиком в руке.

— Да, здесь не лучше того, что мы уже видели, — вздохнул Дмитрий, отходя от покойника. — Я не знаю, что и думать, видя такое.

Увидев Малова, лежащего на полу за буржуйкой, они поспешили к нему.

— А этот не блевал и, кажется, ещё жив! — воскликнул он, нащупав едва теплящийся пульс на шее Кузьмы. — Идите сюда, Вероника Григорьевна! Этот человек в данный момент больше всех нуждается в вашей помощи.

Пока врач осматривала Малова и пыталась привести его в чувство, Дмитрий выскочил на улицу и пробежался вокруг домика.

— Ты чего-то ищешь, Димок? — открыв дверку, поинтересовался водитель.

— Да, человека ищу, — ответил Дмитрий. — Среди мёртвых в телеге и тех, кто в домике, я его не видел. Значит, он, может быть, жив и находится где-то поблизости.

— А кто он и каков из себя? — крикнул водитель, выходя из машины и подключаясь к поиску.

— Он профессор из Ленинграда, — ответил с несчастным видом Дмитрий. — Господи, хоть бы с ним было всё в порядке!

Так и не отыскав Мавлюдова, он вместе с водителем перенес тело Бигельмана и едва живого Малова в машину.

— Вы действительно считаете, Вероника Григорьевна, что довезёте больного до города? — поинтересовался Дмитрий.

Она пожала плечами.

— Сердце работает, пульс слабенький, но… Инъекция, сделанная мною, действует успокаивающе и улучшает кровообращение. Кажется, он не употребил той гадости, которая, по моему мнению, стала причиной всех смертей, нами увиденных.

— Вы обойдётесь без моей помощи на обратном пути, Вероника Григорьевна? — простонал Дмитрий.

Его глаза встретились с бесконечно удивлёнными глазами врача.

— Почему вы задаёте подобные вопросы, коллега? — поинтересовалась она. — Вы что, решили остаться здесь?

— Да, — уныло ответил Дмитрий. — Отсутствует ещё один человек, которого я привёз сюда на охоту. Не отыскав его, я просто не имею права вернуться в город!

— И как же вы собираетесь его искать? — удивилась ещё больше Вероника Григорьевна. — Один? В такой глуши?

— Пока не знаю, — пожал плечами Дмитрий. — Только, как в город приедете, обязательно сообщите в милицию о случившемся.

— А не лучше ли самому ехать в город и обратиться в милицию?

— Наверное, так действительно было бы лучше, но осознание того, что он где-то поблизости, жив и нуждается в помощи, обязывает меня приступить к безотлагательным поискам.

— Но он, может быть, тоже употреблял такую же гадость, как и все остальные?

— Нет, он не мог этого сделать, хотя… Думайте, что хотите, Вероника Григорьевна, но я обязан его найти, живого или… Нет, только не мёртвого, Господи, помоги!

30

Дмитрий Шмелёв вошёл в большой холл городского морга и поёжился. Хоть он и работал уже пару месяцев в больнице хирургом, морг всё ещё казался ему скоплением теней и страхов. Здесь всегда лился какой-то феерический свет, в лучах которого сверкали глянцем плитки на стенах. Тишина стояла такая, что до ушей доносилось жужжание летавшей где-то мухи.

Но холл вовсе не был пуст. На большом столе слева лежали накрытые простынями четыре трупа. За маленьким столиком справа сидели патологоанатом — пожилой человек с пышными седыми усами и средних лет мужчина с невыразительным длинным лицом и в белом халате, из-под которого выглядывала милицейская форма.

— Вы Дмитрий Шмелёв? — обратился к нему милиционер мрачным тоном.

— Да, это я, — ответил Дмитрий, волнуясь и краснея.

— Вашей матерью была ныне покойная Маргарита Ивановна Берман, в девичестве Шмелёва?

— Да.

— А почему вы не носите фамилию своего отчима? — спросил милиционер.

— А вам-то что за дело? — вспылил Дмитрий, прекрасно видя, что собеседник спрашивает из праздного любопытства.

Теперь настала очередь милиционера слегка покраснеть:

— Да так, просто интересно, — пробормотал он. — Вы же знаете, что товарищ Берман для нашей местной милиции до сих пор пример, хоть и убили его давно. Всё ж известный революционер-подпольщик, и в ЧК отличился. Погиб геройской смертью в схватке с бандитами. Ну и…

— И поэтому вас так интересует его личная жизнь, — докончил Дмитрий, который не в первый раз слышал подобные вопросы. — Так вот отвечаю. Его фамилию я не ношу по той же причине, по которой у меня другое отчество. Я не Матвеевич, а Кузьмич. Вам это известно. А товарищ Берман ко мне всегда хорошо относился. Ему было вполне достаточно того, что я сын женщины, на которой он женат. Всё. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство.

— Не совсем, — ответил милиционер, который, уже успев прийти в себя, сделался строгим и серьёзным.

— Что же вас ещё интересует? — холодно спросил Дмитрий, по-прежнему обиженный.

— Перескажите-ка мне кратко всю историю об устроенной вами охоте и её трагических последствиях. Я здесь не для того, чтобы разговаривать о товарище Бермане. Я здесь как милицейский следователь. Поэтому требую чёткого и ясного ответа.

— Что, прямо здесь? — опешил Дмитрий, покосившись на накрытые трупы. — Мне кажется, что на подобные вопросы я должен отвечать в следственном кабинете.

— Мне лучше знать, где задавать вопросы и где тебе на них отвечать! — набычился милиционер. — Убиты зверским способом четыре человека, а один лежит в коме! И мне не терпится услышать всё, что вы знаете, прежде чем мы проведём опознание!

— Вы меня обвиняете в убийстве всех этих людей? — ужаснулся Дмитрий.

— Нет, пока ещё не обвиняю, а подозреваю, — уточнил следователь. — Я возбудил уголовное дело по факту убийства двух и более лиц, и… Вы у меня пока ещё свидетель и подозреваемый в одном лице!

— И-и-и… с чего мне начать? — меняясь в лице, поинтересовался Дмитрий.

— Начни с того, что возьми стул, поставь его перед столом и готовься к длительной беседе, — с каменным лицом сказал следователь.

Дмитрий присел, со страхом глядя на следователя: он знал не понаслышке, что стоит только попасть в «лапы» НКВД или милиции, то…

— Расскажите мне о тех людях, которых вы пригласили на охоту и привезли в лесной домик, — задал первый вопрос следователь, делая пометку на лежавшем перед ним листе бумаги.

— Я пригласил на охоту и привёз в таёжный домик только двух человек, — ответил Дмитрий, вздыхая.

— Хорошо, кто они? — задал следующий вопрос следователь.

— Один — это профессор медицины из Ленинграда Азат Мавлюдов, — ответил Дмитрий.

— Допустим, а второй кто? — последовал незамедлительно очередной вопрос.

— Второго зовут… Точнее, при жизни его звали Иосиф Бигельман. Кто он по специальности, я не знаю, но он ехал в наш город вместе с товарищем Мавлюдовым.

— Так-так-так, а о цели своей поездки в Улан-Удэ они при разговоре сообщили? — подался чуть вперёд следователь.

— Кажется, собирать в тайге лекарственные травы… Точно не помню, — ответил Дмитрий задумчиво.

— Хорошо, пусть будет так, — кивнул следователь. — Вы пригласили на охоту двоих, а откуда взялись все остальные?

— Я понятия не имею, кто они и откуда взялись, — ответил, пожимая плечами, Дмитрий. — Иосифа Бигельмана во время охоты тяжело травмировал лось, и его невозможно было перевозить в город на необорудованной машине. Я был вынужден оставить товарища Бигельмана в домике, под присмотром профессора Мавлюдова, а сам уехал за помощью. А всё, что произошло… Всё случилось во время моего отсутствия.

— Понимаю, эта ваша ровная и обдуманная версия для следствия, — усмехнулся следователь, давая понять, что не верит не единому слову подозреваемого. — А что было на самом деле, вы предпочитаете умолчать? Похвально, всё выглядит вполне правдоподобно. В ваше отсутствие приехали какие-то люди с миллионом царских денег, затем сообща отравились, бросили деньги и уехали. Кстати, а где профессор Мавлюдов, на которого вы ссылаетесь? Присыпали землёй где-то в тайге или утопили в болоте?

— Я не знаю, где он, и предположить не могу, где он может находиться, — ответил с сумрачным видом Дмитрий. — Я трое суток разыскивал его, но… Он как сквозь землю провалился!

— Что и следовало доказать! — ухмыльнулся с надменным видом следователь.

— Вы на что намекаете? — насторожился Дмитрий.

— А я «намекаю» на то, молодой человек, что профессор Мавлюдов, он же «товарищ Рахимов», действительно «провалился сквозь землю» с вашей непосредственной помощью! — строго заявил следователь. — Я не верю ни единому вашему слову, подозреваемый Шмелёв, ни е-ди-но-му! Всякой лжи есть предел, а я давно научился отличать зёрна от плевел!

— Позвольте, я не пойму, к чему вы клоните? — возмутился Дмитрий. — Почему вы не верите мне?

— Молчать! — громыхнув кулаком по столу, рявкнул угрожающе следователь. — Преподносимая вами версия — мыльный пузырь. И она лопнет под давлением фактов, которые я изложу прямо сейчас, не вставая со стула. А всё выглядело так, слушайте…

Он сделал паузу для того, чтобы закурить папиросу, а потом продолжил:

— На самом деле всё выглядит по-иному, до смешного просто. Вы лично, пока ещё не знаю почему, отравили всю собравшуюся в домике компанию, а профессора Мавлюдова, чтобы впоследствии свалить вину на него, утащили куда-то в лес и закопали! Его труп мы конечно же найдём, это дело времени, если вы сами не одумаетесь и, чтобы хоть как-то смягчить свою вину, на него не укажете!

— Постойте, это чудовищное недоразумение! — не сдержавшись, воскликнул Дмитрий. — Почему вы стараетесь всё свалить на меня, товарищ следователь?

— Для кого-то я товарищ следователь, а для таких, как вы, гражданин следователь, — поправил его тот. — Не хотите же вы сказать, что «гости» в домик приехали без вашего ведома?

— Да, так именно оно и было! — вдохнул и резко выдохнул Дмитрий. — Я…

— Всё, достаточно, ваша позиция мне известна! — оборвал его на полуслове следователь, вставая и выходя из-за стола.

Он подошёл к столу с трупами, сдёрнул со всех простынки и подозвал Дмитрия:

— Шмелёв, подойдите…

Обливаясь потом, неверной походкой он приблизился к столу и замер в ожидании.

— Вот, посмотрите на эту красотку, — следователь кивнул на мёртвую женщину, лежавшую крайней справа. — Разве это не ваша родная тётка из Иркутска?

Дмитрий едва удержался от падения на вдруг сделавшихся ватными ногах. Он узнал Марию, родную сестру матери сразу, но… То, что видел её сейчас перед собой мёртвой и безобразной, ничем объяснить не мог.

— Так это ваша тётка или нет, подозреваемый? — повторил следователь с нажимом.

— Д-да, это о-она, — едва слышно прошептал потрясённый ужасной картиной Дмитрий.

— А кто рядом с ней, узнаёшь? — загремел на весь холл, как раскат грома, голос следователя.

— Н-нет, — с трудом проглотив слюну, сказал Дмитрий.

— Тогда я тебя познакомлю, — ухмыльнулся следователь. — Это особо опасный вор-рецидивист по кличке Пижон! Он же по совместительству сожитель твоей тётки!

— А это кто, ты узнаёшь? — палец следователя указал на третьего покойника.

У Дмитрия не нашлось сил ответить что-то вразумительно, и он лишь отрицательно помотал головой.

— Да, его ты можешь и не знать, — не стал настаивать следователь. — При жизни его звали Карп. На редкость отвратительная и гнусная личность. Кстати, тоже не единожды судим!

Бросив окурок на пол, следователь раздавил его каблуком ботинка и кивнул на труп Иосифа.

— Ну а этого ты конечно же опознаешь без труда, — сказал он. — Уроженец нашего города, а потом проживавший в городе Ленинграде некто господин Бигельман. О нём сказать ни хорошего, ни плохого не могу. Одним словом, тёмная лошадка…

Вернувшись к столу, следователь уселся на стул, сложил перед собой руки и внимательно посмотрел на изменившееся, потемневшее лицо подозреваемого.

— Так что, есть смысл барахтаться и пытаться выплыть, когда огромный груз тяжелейших улик тянет на дно?

— Нет, не так всё это, не так! — закричал Дмитрий в отчаянии, хватаясь за голову. — Я не знаю, как всё это объяснить, но я ни к чему не причастен!

— Не можешь объяснить? — рассмеялся, явно торжествуя, следователь. — А я вот могу! Извольте…

Он сделал паузу, закуривая вторую папиросу.

— Конечно же, если идти по простому пути, всё можно объяснить по-простому. Кучка негодяев собралась в домике, заранее договорившись найти в дремучем лесу клад! Удивительно? Мне тоже. Конечно же они рассчитывали выкопать из земли драгоценности, а нашли кучу никчёмных бумажек. Вопрос: они собрались, заранее договорившись? Ответ: да! Вопрос: Они нашли то, что искали? Ответ: да, нашли, хотя не совсем то, на что рассчитывали! А теперь можно предположить что угодно… В отчаянии они приняли яд и передохли! Так? Можно было бы согласиться, если бы не маленькое «но». Это не тот контингент, который наложит на себя руки!

Дмитрий, слушая убийственные доводы следователя, в отчаянии прослезился и опустил голову, чтобы тот не заметил его слёз. Он понял, что ничего не может возразить чересчур логичному следователю, и предпочёл молча слушать его до конца.

— А я склоняюсь к другому выводу, — продолжал разглагольствовать следователь. — Опасная преступница — это я о твоей ныне покойной тётушке, конечно, каким-то образом узнала о кладе и решила его добыть. Для этого она сколотила шайку, в которую вошли ты, Карп и её любовник Пижон. Для какой цели лично ты привлёк поучаствовать профессора Мавлюдова и его товарища Бигельмана, пока не известно, но я уверен, что в процессе следствия ты восполнишь этот пробел.

— Ничего я восполнять не буду, — набычился Дмитрий. — Ваши фантазии безупречны, но далеки от истины! С чего вы взяли, что моя тётка опасная преступница?

— С чего? Да я успел прочесть её личное дело, — хмыкнул следователь. — Мария Шмелёва долгое время работала в НКВД на ответственном посту. Она заведовала секретной спецчастью, если быть точнее. А ещё она сожительствовала с криминальным авторитетом Пижоном… Так вот, твою тётку поймали на том, что она снабжала секретной информацией преступников, за деньги, конечно. Возбудили уголовное дело, избрали меру пресечения в виде ареста, но… Кто-то помог ей бежать из-под стражи из зала суда. И этот «кто-то» конечно же виртуозный «фартовый» вор и налётчик Пижон, как стало впоследствии известно.

Следователь замолчал, посмотрел на поникшую голову Дмитрия, должно быть, мысленно поздравил себя с полной победой и продолжил:

— Остаётся последнее, в чём я уверен более всего, а именно… Лично ты, в преступном сговоре со своей тёткой, собирались разыскать клад. Чья это идея, в данный момент не важно, выяснит следствие. С этой целью все собрались в охотничьем домике, в тайге. Место нахождения клада кому-то из вас было известно, и вы быстренько выкопали его. Увидев, что извлечённый из недр «клад» вовсе кладом не является, вы впали в истерику. Не исключено, что между вами возникла ссора и… Лично вы каким-то образом сумели напоить присутствующих ядовитым зельем. Кто его изготовил, видимо, знал своё дело. И кто он, тоже установит следствие.

— Вы уверены, что это я, — усмехнулся Дмитрий и приподнял голову.

— Абсолютно, — кивнул следователь. — Кроме тебя, некому. Те, кого можно было бы заподозрить, мертвы. Один жив, но в полной отключке, в реанимации. Ещё один исчез загадочным образом, так что… — он развёл руками. — Остаёшься только ты, «уважаемый», так как больше, извиняюсь, некому!

— Нет, это невозможно! Это какое-то безумие! — громко крича, Дмитрий вскочил на ноги, но откуда ни возьмись в холле появились два милиционера. Хотя и с трудом, они справились с Дмитрием, заломив ему за спину руки.

— Всё, будем считать, что ты изобличён и обезврежен, гражданин Шмелёв, — подвёл черту «представлению» следователь. — С тобой мы ещё не раз встретимся в процессе следствия, но предлагаю написать явку с повинной. Иначе в лучшем случае схлопочешь лет двадцать пять, а в худшем, что, скорее всего, и случится, тебе присудят высшую меру и расстреляют! Советую подумать и сделать правильный выбор. Конвой, уводите…

Часть третья. Через все круги ада…

1

Историческая справка

7 января 1942 года началась Любанская операция. Войска 2-й ударной армии Волховского фронта, созданного для срыва наступления немцев на Ленинград и последующего контрудара, успешно прорвали оборону противника в районе населённого пункта Мясной Бор (на левом берегу реки Волхв) и глубоко вклинились в его расположение (в направлении Любани). Но, не имея сил для дальнейшего наступления, армия оказалась в тяжёлом положении, создавая угрозу окружения.

20 апреля 1942 года командующим 2-й ударной армии был назначен генерал А.А. Власов. Под своё командование он получил уже не боеспособную армию, а такую, которую было необходимо спасать от полного разгрома.

В течение мая — июня 2-я ударная армия предпринимала отчаянные попытки вырваться из мешка. Принятыми командованием Волховского фронта мерами удалось создать небольшой коридор, через который выходили разрозненные группы изнурённых и деморализованных бойцов и командиров. 25 июня противник ликвидировал коридор…

* * *

— Передавай, — прошептал тяжелораненый полковник Васильев, обращаясь к замершему в ожидании радисту. — Всё передавай, слово в слово и укажи… — он тяжело вздохнул, собираясь с последними силами. — Укажи, что донесение это подписано командующим Власовым, Зуевым и Виноградовым.

— Я готов, говорите, товарищ полковник, — глядя на умирающего, едва не прослезился радист.

— Докладываю, — зашептал Васильев, собравшись с мыслями. — Войска армии в течение трёх недель ведут напряжённые ожесточённые бои с противником. Личный состав войск до предела измотан, увеличивается количество смертных случаев, и заболеваемость от истощения возрастает с каждым днём. Вследствие перекрёстного обстрела армейского района войска несут большие потери от артминомётного огня и авиации противника. Боевой состав соединений резко уменьшился. Пополнять его за счёт тылов и спецчастей больше нельзя. Всё, что было, взято. На шестнадцатое июня в батальонах, бригадах и стрелковых полках осталось в среднем по нескольку десятков человек. Все попытки восточной группы армии пробить проход в коридоре с запада успеха не имели…

Полковник закашлялся, не договорив. Радист дождался, когда он справится с приступом кашля, и осторожно поинтересовался:

— Это всё, Юрий Алексеевич?

— Я тебе дам всё, — прохрипел рассерженно Васильев. — Передавай… Войска армии три недели получают по пятьдесят граммов сухарей. Последние дни продовольствия совершенно не было. Доедаем последних лошадей. Люди до крайности истощены. Наблюдается групповая смертность от голода. Боеприпасов нет…

Полковник снова замолчал, а радист замер в ожидании. Пауза затягивалась, и тогда он сказал:

— Товарищ полковник, так мы это уже передавали начальнику ГШКА, военному совету фронта ещё 21 июня, утром. А сейчас начало июля…

— Ничего, хуже не будет, — прохрипел полковник. — Пусть знают, гады, как нам здесь приходится. Была бы моя воля, так я бы их всех…

Он снова замолчал, но уже не от усталости. Предсмертная гримаса исказила правильные черты лица полковника Васильева, и он умер, сжав кулаки и сцепив зубы.

Поняв всё и выключив рацию, радист бросился к командиру, встал перед ним на колени и сказал дрожащим голосом:

— Зачем же вы так, Юрий Алексеевич? Сами приказывали не падать духом, из окружения выходить… А теперь что делать прикажете? Как дальше быть, а?

— Что, отошёл в мир иной полковник наш? — прозвучал вдруг рядом чей-то голос, и высокий крепкий солдат вышел из кустов.

— А-а-а, это ты, — уныло отозвался радист, убирая руку от приклада винтовки. — А я уж думал, что не увижу тебя больше.

— Индюк тоже думал, да в суп попал, — угрюмо отшутился солдат, присаживаясь рядом. — Крепкий мужик был, — сказал он, вздыхая. — Ему бы в госпиталь вовремя попасть, так жив бы остался.

— Не говори так о нём, слышишь?! — нервно огрызнулся радист. — Он был хорошим человеком и настоящим патриотом нашей Родины!

— Да не подпрыгивай ты и не кипятись, — сказал солдат устало. — Все мы здесь были патриоты, а теперь… Кроме страха за свою жизнь, больше ничего в нас не осталось. Привели нас сюда отцы-командиры, как овец на бойню, и самим нашу участь делить пришлось. Общая она стала, участь наша. А теперь уж кому как повезёт, скажу я тебе, не побрезгую. Похороним полковника и уходим. А там уж куда кривая выведет…

Выкопав неглубокую могилу, бойцы уложили в неё тело полковника и засыпали землёй.

— А шинель его, пожалуй, я себе возьму, — сказал солдат, разворачивая шинель умершего полковника и придирчиво осматривая её со всех сторон. — Ему уже всё равно, а мне ещё может пригодиться.

— Так себя только мародёры ведут, — нахмурился радист, не одобряя его поступок.

— Нет, мародёры не так себя ведут, хуже, — усмехнулся солдат. — Они с мёртвых тел всё снимают, а я… Когда полковник умер, шинель с ним рядом лежала или я не прав?

— Да прав-прав, — поморщился радист, — но я бы не смог так.

— Значит, ты порядочный, а я нет, — пожал плечами солдат. — Ты глянь на меня и удивись. Моя шинель как камень, влагой и грязью вся пропитана! Так есть смысл таскать её на себе, если другая, чистенькая и никому не нужная рядом есть? К тому же она в самый раз мне впору? Царство небесное Юрию Алексеевичу, он одного роста со мной был!

— Ладно, уходим, — заторопился радист, укладывая в мешок рацию. — Идём скорее подальше отсюда, а то во мне какое-то беспокойство играет.

— Пойдём, — кивнул солдат, натянув шинель полковника и навешивая на плечо винтовку. — А беспокойство своё урезонь. Пора уже привыкнуть к тому, что творится вокруг. Армия разгромлена, и таких, как мы, потерянных и неприкаянных, много по лесу слоняется.

— Эй, ты не очень-то, — хмуро глянул на него радист. — Мы ещё ничего не знаем и… Свободные и с оружием, а не в плену вражеском. Слышишь, стреляют кругом? А это значит, что жива и сражается наша вторая ударная армия!

— Так давай выберем направление, в каком следовать, чтобы присоединиться к нашим, — пожал плечами солдат.

— Ты теперь «полковник», вот и выбирай, — огрызнулся радист. — А петлицы с шинели срежь и выброси. Не дай бог к немцам в плен попадём, тогда я тебе не позавидую.

— А я тебе «на тот случай» выбросить рацию посоветую, — сказал солдат с ухмылкой. — Поверь, если Бог от нас отвернётся, и мы выйдем на немцев, то они тобой больше, чем мной, заинтересуются!

Несколько минут они шли молча. Проигнорировав совет попутчика, радист упорно нёс мешок с рацией на плече.

— Нас немчура мощным шквалом пулемётного и миномётного огня накрыл, — видимо, желая быть выслушанным, заговорил солдат. — Была подана команда отойти назад. Получилась массовая паника и бегство «кто куда». Разбились на мелкие группы и разбрелись по лесу, не зная, что делать дальше… Вот я и бродил, пока не натолкнулся на тебя с полковником.

— А перед нами конкретная задача стояла, — заговорил вдруг угрюмо радист. — Задача о порядке и взаимодействии выхода на соединение боем. Однако в процессе этой операции произошла неразбериха, мелкие подразделения растерялись, и вместо кулака оказались мелкие группы и даже одиночки, как ты. Командиры в силу этих же причин не смогли управлять боем. Произошло это в результате плотного огня гитлеровцев…

Они ещё некоторое время шли молча, прислушиваясь к взрывам и трескотне пулемётов. Солдат шёл уверенно, взглядом опытного охотника обозревая всё вокруг. А радист, отягощенный мешком с рацией, еле поспевал за ним.

— Ты знаешь, а я живым немцам в плен не сдамся, — негромко выкрикнул он в спину попутчика. — Я до последнего патрона отстреливаться буду, а последнюю пулю себе в голову выпущу!

— Не поверишь! — резко остановившись, обернулся солдат. — Я тоже сдаваться немцам не собираюсь. Только вот патронов у меня кот наплакал. Даже не знаю, как с таким арсеналом врагу противостоять смогу…

Он снова пошагал вперёд, а радист плелся за ним, пока окончательно не выбился из сил.

— Эй, как тебя? — крикнул он в спину солдата. — Давай отдохнём. Я уже на ногах еле держусь, а ты…

Попутчик остановился, обернулся и, сорвав с плеча радиста мешок с рацией, швырнул его в покрытое ряской болотце.

— Ты чего, спятил?! — воскликнул тот очумело. — Так это же казённое имущество! Как я потом объясню его утрату командованию?

— Спишешь всё на боевые действия, — усмехнулся солдат, присаживаясь на корточки. — Люди вон оружие теряют и ничего. Рация сейчас лишь обуза, а вот винтовка… Без неё ты уже никто, а не боевая воинская единица!

— Да, наверное, ты прав, — был вынужден согласиться, присаживаясь рядом, радист. — Передавать-то больше нечего…

— Наконец-то образумился, дурень, — подмигнул ему солдат. — Ещё минут пять на отдых, и топаем дальше. Останемся одни в тылу у немцев — никогда отсюда не выберемся.

— Хорошо, — вздохнул радист и вдруг протянул руку: — Меня Евгением зовут, и… Цветков моя фамилия…

— А меня зовут Кузьма Малов, — представился солдат. — Рядовой из вспомогательного батальона.

— Скажи, а ты знаешь эти места? — поинтересовался Цветков. — Идёшь по лесу так уверенно, будто родился и вырос под кустом поблизости.

— Нет, я родился далеко отсюда, — вздохнул, поднимаясь, Малов. — В Сибири есть такой город, Верхнеудинск… Сейчас он Улан-Удэ называется, может быть, слыхал?

— Нет, не слыхал, — признался Цветков, тоже вставая. — А я родом из Украины. Твоя родина далеко, а в моей немцы хозяйничают…

2

Историческая справка

Блокада Ленинграда — военная блокада немецкими, финскими и испанскими войсками с участием добровольцев из Северной Африки, Европы и военно-морских сил Италии — началась 8 сентября 1941 года.

К началу блокады в городе не имелось достаточных по объёму запасов продовольствия и топлива. Единственным путём сообщения с Ленинградом оставалось Ладожское озеро, находившееся в пределах досягаемости артиллерии и авиации осаждающих, на озере также действовала объединённая военно-морская флотилия противника. Пропускная способность этой транспортной артерии не соответствовала потребностям города. В результате начавшийся в Ленинграде массовый голод, усугублённый особенно суровой первой блокадной зимой, проблемами с транспортом, привёл к сотням тысяч смертей среди жителей.

* * *

Вернувшись из Улан-Удэ в Ленинград, Азат Мавлюдов не стал дожидаться, когда за ним явятся офицеры НКВД, арестуют и сопроводят «куда следует». Оставив в квартире два тяжёлых чемодана с настойками, он переоделся и поехал на автобусе в Управление НКВД.

Мавлюдова отвели в кабинет, где его ожидал старший майор госбезопасности Вячеслав Тимофеевич Овчаренко.

— Ну, рассказывай о своих приключениях, товарищ Рахимов! — потребовал он. — В Улан-Удэ ты уехал на месяц, а отсутствовал целых три.

Положение Азата было не из лёгких. А поскольку он вынужден был умалчивать о многом из своей «командировки», его рассказ выглядел неполным, сбивчивым, местами противоречивым, и он чувствовал сам, что майор ему не верит.

Когда Мавлюдов замолчал, Овчаренко спросил:

— Так от чего умерли все те, кто собрался в охотничьем домике?

— Я не знаю, — пожал плечами Азат.

— А может быть, ты всех отравил?

— Я? Да вы что?!

— Тогда как объяснить, что все скончались, а ты жив?

— Очень просто — меня не было в домике.

— Ах, да, конечно, — согласился майор. — Ты ходил собирать траву.

— Да, так и было, — занервничал Азат. — Я же говорил, что заблудился и блуждал по тайге несколько дней.

— Да-да, ты говорил, и я уже слышал, — Овчаренко размял пальцами папиросу и закурил. — Затем ты вышел на стойбище бурят и пробыл у них ещё месяц.

— Да, так и было, — кивнул Азат. — Они помогли мне набрать травы и… Я изготовил из неё настойку!

Майор презрительно усмехнулся:

— Всё, что я услышал от тебя, достаточно странно, товарищ Рахимов. Четыре человека умерло, а ты и Кузьма Малов оказались живы. Получается, что если не ты, то Малов отравил всех остальных. Дмитрий Шмелёв, который пригласил вас на охоту, приехал позже…

— Да он ни при чём, — закивал головой Азат. — Он надёжный и честный товарищ. Я, когда вернулся из тайги и узнал, что он арестован, сразу же явился в милицию и дал показания!

— Мне известно, что все обвинения с него были сняты, а вот с Малова…

— Нет, он тоже не виноват, — сказал Азат, краснея. — Когда Маргарита привезла его в домик, её сын так жестоко избил Кузьму, что жизнь едва теплилась в нем и он ничего не соображал.

— Странно слышать от тебя такие слова, товарищ Рахимов, — усмехнулся майор. — Я ожидал, что ты во всём случившемся будешь обвинять именно Малова, а ты… Кстати, это же ты разоблачил его, разглядев в кузнеце-ударнике Антоне Мартынове скрытого врага народа Кузьму Малова?

— Да какой он враг, так себе, размазня, — вздохнул Азат. — Да, я узнал его и хотел…

— Нет, не надо мне сейчас пересказывать свои отношения с Маловым, они мне известны, товарищ Рахимов, — поморщился Овчаренко. — Также нам известно, с какой целью ты «изобличил» его. Нам известны все происшедшие в городе Улан-Удэ и в тайге события, так что…

— Тогда мне больше нечего добавить, — пожал плечами Азат. — Раз вам всё известно, то и…

— Нам много что известно, но не всё, — оборвал его майор. — Например, хотелось бы уточнить, с какой целью так называемая Маргарита приехала в домик «со своим сыном»? Странно как-то, что все вы собрались в одном и том же месте в одно и то же время? — Он с интересом посмотрел на Мавлюдова. — Вы так не считаете, товарищ Рахимов?

— Меня тоже удивил их приезд, — кивнул Азат. — Но они не объяснили цели, ради которой пожаловали.

— Ну, хорошо, закончим на этом…

На том их «дружеский разговор» был завершен.

Чтобы забыть о злоключениях, произошедших с ним в Сибири, Азат с удвоенной энергией принялся за работу. Но неприятности последних месяцев не оставляли его в покое, и многое из того, что происходило вокруг, настораживало.

Вскоре пронёсся слух, что подмявшая под себя Европу гитлеровская Германия вот-вот нападёт на Советский Союз.

Сосредоточение немецких войск на польской границе… провокационные действия против СССР… полёты над пограничной зоной разведывательных самолётов… Наступили тревожные дни. Каждую ночь Азат засыпал с одной мыслью: ночью придут за ним. Бывало, он не спал до утра, ворочаясь с боку на бок. Беспокойство его ещё больше возросло от того, что НКВД как будто забыло о нём.

Прошла неделя, и Азата вызвали к Овчаренко.

…В каких ты отношениях с Мартином Боммером? Когда и где познакомились? Что тебе известно о его связях в СССР? Сколько раз и сколько времени ты встречался с Боммером во время его посещений СССР и о чём с ним говорили?

На все задаваемые майором вопросы он отвечал осторожно, инстинктивно чувствуя, что должен всячески открещиваться от Боммера. Азат очень удивился, когда Овчаренко сообщил ему, что Мартин уже дважды пытался вызвать его в Германию с делегацией других учёных. И с радостью принял к сведению сообщение, что претензий к нему у органов нет, и покинул Управление с легким сердцем.

* * *

Шли дни. Азат становился всё раздражительнее, потому что из города приходили слухи один страшнее другого. По каким-то причинам отключили телефонную связь. Услышав от одного из пациентов, что в городе беспокойно, а ночами по улицам ходят вооружённые милицейские патрули, Азат уже не находил себе места.

О вторжении войск вермахта на территорию СССР он узнал в тот же день, 22 июня 1941 года. Это известие сначала повергло его в шок, а уж потом…

* * *

Историческая справка

22 июня фашистская Германия без объявления войны, поправ договорные обязательства, напала на Советский Союз. План «Барбаросса» вступил в действие. Фашистские войска стремительно приближались к Москве. Захвачены Литва, Латвия, Западная Белоруссия, Западная Украина. В августе фашисты подошли к Ленинграду, захватили Киев, Смоленск. Началось наступление на Москву.

На Ленинград наступала группа армий «Север» общей численностью 500 тысяч человек, под командованием генерал-фельдмаршала фон Лееба. Леебу поручалось уничтожить части Красной армии, расположенные в Прибалтике, развить наступление, захватить все военно-морские базы на Балтийском море и к 21 июля овладеть Ленинградом. 9 июля был занят Псков. 10 июля немецкие танки прорвали фронт и пошли на Лугу. До Ленинграда оставалось 180 километров. 21 августа немцы заняли станции Чудово, перерезали Октябрьскую железную дорогу и через 8 дней овладели Тосно. 30 августа пал крупный железнодорожный узел Мга. Последняя железная дорога, соединяющая Ленинград со страной, оказалась в руках немцев. 8 сентября 1941 года гитлеровцы захватили у истока Невы город Шлиссельбург, окружив Ленинград с суши. Началась 871-дневная блокада Ленинграда…

* * *

Трясущимися руками Азат разлил по стаканам оставшийся в бутылке спирт и тяжело уселся на стул. Глаза его потухли. Он ощущал в себе бесконечную усталость и вспомнил, что уже далеко не молод. Азат скрипел зубами от собственного бессилия.

Посмотрев на притихшего за столом полупьяного зама, он побледнел, вскочил, залпом выпил спирт из стакана и закричал:

— Что делать, кто мне скажет? Город окружён, каждый день бомбардировки, обстрелы, пожары… Нам уже не спастись! Даже эвакуироваться некуда, все пути из Ленинграда отрезаны!

— Люди как с ума посходили, — поддакнул зам, выпив. — У всех магазинов очереди, у сберкасс очереди… Всё смели с полок. Сахар, муку, мыло, соль — всё подчистую.

— А про нас будто забыли, — простонал Азат. — Сидим уже два дня на чемоданах, и ни одной машины…

— Кому сейчас до нас есть дело, — усмехнулся зам. — Сейчас все сами собой заняты. Кто поумнее давно уже на Урал, в Поволжье эвакуировались, а мы так себе, мелочь, крысы медицинские.

— Нас хотя бы в город перевезли, — вздохнул Азат уныло. — Не знаю, как ты, Иван Фомич, а я себя очень отвратительно чувствую.

— Признаться, и я себя неважно чувствую, — вздохнул зам. — Лаборатория всегда была полна народу, а сейчас только мы с вами. Сидим вот, спиртягу глыкаем от безысходности и дожидаемся, когда соизволят вспомнить о нас. А может, бросим здесь всё к едрене фене и пойдём в город самостоятельно?

За несколько минут до полуночи со стороны Ленинграда стали доноситься звуки сирены. Затем послышался гул приближающихся самолётов и загрохотали зенитные батареи. Ну а потом раздались взрывы, и сразу же стало понятно, что город подвергся плотной массированной бомбардировке.

Во двор вдруг въехала чёрная легковушка. Азат увидел её из окна, и его охватило необычайное волнение.

Машина остановилась у входа в здание лаборатории.

— Лейтенант Дроздов, — представился мужчина в форме и козырнул новенькими корочками удостоверения.

Второй гость в гражданском костюме в знак приветствия лишь кивнул головой.

— Я профессор Мавлюдов, — назвался Азат.

— А я доцент Куприянов Иван Фомич, — поспешил представиться зам. — Так сказать, правая рука руководителя.

Проигнорировав приглашение Азата войти в здание, лейтенант распорядился:

— Товарищ Рахимов, забираем только те чемоданы, в которых ваши настойки, и прошу в машину!

— Как это, а я? — удивился зам. — Мне что, одному оставаться прикажете?

— Вы останетесь с оборудованием, товарищ Куприянов, — усмехнулся лейтенант. — Ближе к утру подъедут два грузовика и заберут все необходимое.

— Может быть, и мне до утра здесь остаться? — поинтересовался Азат.

— Нет, вас приказано привезти немедленно, товарищ Рахимов, — покачал головой лейтенант. — У нас приказы не обсуждаются, а выполняются…

3

Владимир Александрович Быстрицкий проснулся очень рано: ему почудилось, будто его кто-то позвал. Он свесил с кровати ноги и прислушался — было тихо.

«Скверное дождливое утро, — подумал он уныло, выглянув в окно. — Пожалуй, посплю ещё, мне некуда торопиться…»

Он вернулся в кровать, укрылся с головой одеялом и попытался заснуть, но тщетно. Мешали воющий ветер и мысли о шаткости своего положения. Ворочаясь с боку на бок, Владимир Александрович наконец заснул, но и во сне его мучили те же кошмары, что и наяву.

Часов в десять Быстрицкий проснулся от собственного стона. «Интересно, что принесёт мне сегодняшний день?..»

Он распахнул створку и стал наслаждаться дождём и ветром. Вдруг кто-то постучал в дверь. Владимир Александрович вздрогнул от неожиданности: сам не зная почему, он чувствовал, что сегодня наступят какие-то перемены в его жизни, и почему-то боялся их.

Служанка на ломаном русском языке доложила:

— Господин Быстрицкий, дон Диего просит вас через полчаса явиться к нему в кабинет…

Хозяин фазенды явно ожидал его прихода. Дон Диего приветливо кивнул Быстрицкому, но выглядел он при этом необычайно озабоченным.

— Вы собираетесь меня снова чем-то огорчить? — встревожился Владимир Александрович.

— Ну-у-у… Не так уж мы часто видимся, — напомнил дон Диего. — Кажется, в последний раз мы разговаривали месяц назад? Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь, — вздохнул Владимир Александрович. — За то время, которое я провёл у вас «в застенках», мы виделись всего лишь дважды.

— Ну-у-у… относительно «застенок» ты преувеличиваешь, — развёл руками дон Диего. — У меня ты в гостях, а не в оковах. Живёшь свободно, ходишь на пляж… Даже обучаешь служанку русскому языку в своей постели.

— А что мне ещё остаётся делать, — присел на стул, краснея от смущения, Владимир Александрович. — Я хоть и не в цепях, но нахожусь под бдительной охраной. За мною всегда кто-то присматривает.

— Конечно, а как же иначе, — согласился дон Диего. — Ты мой «гость», и твоя безопасность для меня дело чести! В джунглях много диких животных, и в океане вас повсюду может поджидать опасность. Так что вам не имеет смысла жаловаться на жизнь.

— Конечно, в сравнении с судьбой Корнея Мироновича Бадалова, я счастливчик, — усмехнулся Владимир Александрович. — Может быть, хоть сейчас вы мне скажете, почему его ликвидировали, а меня оставили?

— Он вызывал у меня раздражения больше, чем ты, — пожал плечами дон Диего. — Да и выглядел глупее, чем ты. Ну а теперь, после длительного и, надеюсь, плодотворного отдыха, я думаю, пришла пора действовать и стряхнуть жирок, накопившийся в твоём «благородном» теле.

— Вот как? — Владимир Александрович с недоумением уставился на дона Диего. — А не поздно ли браться за дело, когда подходящее для его реализации время ушло?

— Это с какой стороны посмотреть, господин Быстрицкий, — улыбнулся дон Диего. — Вариант, который предлагал мне ты, был выгоден только для твоей организации. А мной вы собирались только воспользоваться и прикрыться, поставив «на кон» мою честь, мой бизнес и мою репутацию!

Владимир Александрович насторожился.

— Мне не понятно, о чём вы, — сказал он, уводя глаза в сторону. — Я…

— Советую не врать мне и не изворачиваться! — вдруг посуровел дон Диего. — За то время, которое ты провёл у меня в гостях, я тоже не сидел сложа руки. Пока я вступал в права наследства, то между делом успел за незначительную мзду узнать всё о твоей паршивой организации и её мерзопакостных планах!

— Интересно, как вам это удалось? — улыбнулся скептически Владимир Александрович, похолодев. — Организация, которую я представляю, состоит из порядочных, преданных Родине и делу людей! И наши цели…

— Ой, как громко сказано! — всплеснул руками и тут же зааплодировал дон Диего. — Такие люди, о которых ты упомянул только что, может быть, ещё и остались, но они предпочитают состоять в других «патриотических организациях», не запятнанных никакими связями с немцами. А члены твоей так называемой организации, даже не за тридцать сребреников, а за ломаный грош, рассказали моим людям всё о целях, которые ставили перед собой, затягивая в сети моего покойного брата.

— Нет, вы шутите, это несерьёзно! — засомневался Владимир Александрович. — Вы собираетесь взять меня на понт? Кажется, так выражаются по такому случаю уголовники?

— Да, именно так выражаются российские уголовники, — подтвердил словами и кивком головы дон Диего. — Но я предпочитаю говорить только правду. Как ты настроен? Послушать меня не желаешь?

— Не желаю, но послушаю, — вздохнул Владимир Александрович. — Я «гость» и просто обязан «заглядывать в рот» хозяину!

Дон Диего с усмешкой покачал головой и начал:

— Всё вами было задумано с дальним прицелом. Обобрать до нитки моего брата, а заодно чмокнуть гитлеровцев в попу. В баржи вы вместо нефти какого суррогата загрузили? А цель одна — под видом загрузки хлеба завести баржи с гремучей жидкостью в порт Ленинграда и взорвать. Услуга немцам была бы великая и неоценимая… Порт бы уничтожили не весь, частично, но загрязнили бы надолго! Какой блестящий подарок перед вторжением, а?

Владимир Александрович поёжился под пристальным взглядом дона Диего, проглотил ком густой слюны и промолчал.

— И итог был бы замечательным, — продолжил тот. — Имя моего брата или мое, разницы нет, было бы вывалено в грязи, у нас забрали бы состояние, и немецкие фашисты остались бы более чем довольны! Или я не прав, господин Быстрицкий?

Владимир Александрович опустил голову.

— Прав, наверное, — сказал он.

— Так вот, — продолжил дон Диего, — они считают тебя погибшим, а на диверсии в ленинградском порту поставили крест. Теперь все их помыслы и надежды направлены на триумфальное шествие фашистской военщины по Европе, и… Особенно их радует победоносное наступление германских войск на СССР!

— И чего вы от меня хотите? — поинтересовался угрюмо Владимир Александрович. — Вышвырнуть вон, отказав в дальнейшем «гостеприимстве», или поквитаться за брата так, как поступили с Корнеем Бадаловым?

— Нет, я уже избавился от чувства мести, — улыбнулся дон Диего. — А в отношении тебя… Я хочу предложить тебе одно занятное дельце.

— Дельце? И какое же? — оживился Владимир Александрович.

— Довольно занятное и щекотливое, — оперевшись локтями о поверхность стола, подался вперёд дон Диего. — Мы отправим весь ваш груз к месту назначения, вникаешь?

— Чего? — округлил глаза Владимир Александрович. — Да ведь война в Европе, или вы не слышали?

— А ты, получается, слышал, — усмехнулся дон Диего.

— Конечно, радио день и ночь передаёт фронтовые и нефронтовые сообщения!

— И ты какие-то выводы сделал на этот счёт?

— Какие тут могут быть выводы, — пожал плечами Владимир Александрович. — Европа стонет в оккупации… Немцы, как по Бродвею американскому, по России маршируют.

— Ты хочешь мне сказать, что душой радеешь за Россию? — неподдельно удивился дон Диего.

— В нашей организации патриотов не все такие, как те отщепенцы, которые продали вам информацию, — горько усмехнулся Владимир Александрович. — Я искренне верю в то, что мы сплочённо боремся с большевизмом, а не с русским народом. А подлецы существуют везде и в том числе…

— Хорошо, вернёмся с небес на землю, — откинулся на спинку стула дон Диего. — Раз у тебя не остыла любовь к родине и ты желаешь помочь русским людям, попавшим в беду, тогда ничего не остаётся, как с готовностью откликнуться на моё предложение.

— Что я должен делать? Каков круг моих обязанностей?

— Ты возглавишь морской караван в Германию, — ошарашил его дон Диего.

— К-караван? К-какой? — округлил глаза Владимир Александрович, не веря своим ушам.

— Тот самый, который вы готовили к отправке в Россию за зерном, — ответил дон Диего.

— Так ведь война?! К берегам России немцы нас просто не подпустят.

— А кто сказал, что караван отправится в СССР?

— Но вы только что… — Владимир Александрович замотал головой. — Нет, я решительно ничего не понимаю!

— Караван пойдёт не в Россию, а в Германию, — пояснил дон Диего. — Но на этот раз ты повезёшь в эту страну не взрывоопасную смесь для диверсии в ленинградском порту, а нефть чистейшей пробы для нужд вермахта!

— Вот как? Но для чего везти нефть в Германию? У них и своих источников предостаточно.

— Нет, в настоящее время нефти в Германии катастрофически не хватает, — возразил дон Диего. — Немецкая промышленность изготавливает много техники, а ГСМ мало! В Германии не ведётся добыча нефти, а техника должна ездить, летать, плавать… Воевать, одним словом.

— Нет, вас не заподозришь в любви к большевистской России в отличие от погибшего брата, — прошептал потрясённо Владимир Александрович. — Вы собираетесь оказать немцам существенную помощь в войне с СССР.

— Они воюют не только против СССР, — поправил дон Диего. — Немцы воюют в Европе и в Африке…

— И вы считаете, что они примут вас с распростёртыми объятиями?! — воскликнул Владимир Александрович. — Да это же утопия! Такого просто не может быть!

— Ничего невозможного нет, — возразил дон Диего. — Кроме торговли нефтью у меня есть ещё кое-что, чем можно заинтересовать немцев. Я уже заинтриговал их своим предложением и веду с ними переговоры! И немцы ждут моего приезда…

— Чистейшей воды авантюра, но сработать может, — с минуту подумав, согласился Владимир Александрович. — Если вы ждёте от меня одобрения, то вы его получили!

— Отлично, через две недели в путь, — одобрительно улыбнулся дон Диего.

— Но-о-о… Я совершенно ничего не смыслю в морских делах, — вдруг засомневался Владимир Александрович. — Я…

— Команды и капитанов на баржи ты наберёшь сам, — сказал, расправляя плечи, дон Диего. — Тем более что нефть и танкеры твои. Ну-ну, не красней и не падай в обморок. Ты теперь богатый человек, господин Быстрицкий! Но документы на «своё добро» получишь там, в Германии, и вернёшь уважение у своих «патриотов». Вот увидишь, они ещё будут завидовать тебе чёрной завистью и откровенно недоумевать, как тебе удалось меня обработать и использовать.

4

Вдруг послышалось гудение моторов, звуки губных гармошек и по дороге промчались несколько грузовиков. Находящиеся в них немецкие солдаты во всё горло распевали песни.

— Видишь, уже как хозяева разъезжают, — прошептал Малов лежавшему рядом Цветкову.

— Раз эти веселятся, значит, дела нашей армии совсем паршивые, — отозвался радист.

— Давай выждем немного, — предложил Кузьма. — Поглядим, откуда и куда едут немцы, и, как стемнеет, двинем в другом направлении.

В этот день мимо пронеслось ещё немало машин с немцами. И все они ехали в одном направлении — на восток. Малов и Цветков провожали их полными ненависти взглядами, скрипя зубами от бессилия.

Под вечер загрохотало. Отдалённые раскаты повторялись всё чаще и регулярнее.

— Сопротивляются ещё наши, — вздохнул Кузьма. — Видимо, немцы никак не могут одолеть их…

— Мы должны тоже там быть, среди наших! — хрипло отозвался Евгений. — А мы тут отсиживаемся… Мне стыдно, что я веду себя таким мерзким образом!

Когда затихли раскаты пушечных залпов, вой летящих к цели снарядов и грохот взрывов, донеслись слабые отзвуки пулемётных очередей и винтовочных выстрелов.

— Слушай, Кузьма, а давай пойдём к нашим! — схватил Малова за руку Цветков. — Мы должны быть там, вместе со всеми, слышишь?

— Ты хочешь непременно погибнуть, так, что ли? — возмутился Кузьма. — Я не трус, понял? Но и не собираюсь за здорово живёшь башку свою сложить!

Он взял винтовку и щёлкнул затвором:

— У нас нет достаточного боезапаса, а немцы из пушек и миномётов бьют. Мне очень жаль погибающих товарищей, но сделаться пушечным мясом тоже не хочу!

— Но и из окружения нам не выбраться вдвоём, — заколебался радист. — А с теми, кто сейчас на прорыв идёт, шанс какой-никакой, но есть?

— У нас есть шанс, если здесь отсидимся, — не согласился с ним Кузьма. — Вот я и собираюсь воспользоваться им! Я хочу остаться живым и выйти из окружения… И тебя выведу, если докучать не будешь сумасбродством своим!

Цветков сразу и не нашёлся, чем возразить на его аргумент. Кузьма обратил внимание, что радист сам не свой, и сердце у него оборвалось.

— Послушай, но мы ведь не трусы? — снова заговорил радист. — Это предательство, что наши товарищи гибнут, а мы… Мы в кустах отсиживаемся и темноты ждём!

Кузьма нахмурился: не хватало ещё, чтобы этот сосунок его уму-разуму учил.

— Если бы в атаку на врага, то я бы с голыми руками пошёл, — пробубнил он. — Те товарищи, которые под минами и снарядами гибнут, всё бы отдали, чтобы оказаться на нашем с тобой месте. А о том, чтобы просто так голову сложить, только ты один и мечтаешь, балбес!

Цветков закрыл лицо ладонями, а когда убрал их, Кузьма заметил в его глазах слёзы.

«Нытик, — подумал Кузьма, и это выбило его из колеи. — Он что, не понимает, куда стремится? Или жизнь ничего не значит для него?»

Канонада и стрельба вдалеке утихли. Радист немного успокоился. Но затишье продолжалось недолго. Через четверть часа снова послышались сильные взрывы. Один… другой… От мощного грохота дрожала земля.

Радист вздрогнул и резко обернулся. На его лице застыл ужас.

— Тяжёлая артиллерия вдарила, — сказал он вполголоса. — Даже трудно представить, какая там сейчас мясорубка.

Вслед за взрывами снова загремели пулемёты и послышались винтовочные выстрелы.

До самой темноты грохотали пушки и рвались снаряды. Цветков лежал на животе, уткнувшись лицом в землю, и о своём желании разделить участь погибающих товарищей разговора больше не заводил.

Когда стемнело, Кузьма ткнул его в бок локтем:

— А теперь пошли!

Цветков вскочил и навесил на плечо винтовку. Он был бледен, глаза глубоко запали. Кузьме стало жаль его.

— Идём, не казни себя, — вздохнул он, трогая радиста за поникшее плечо. — Немцы в любой момент появиться могут. Они любят по отвоеванным территориям цепочками ходить и зачистки устраивать.

Цветков резко вскинул голову, словно его ударило током.

— Да некуда нам уже идти, ты чего, не понимаешь? — выкрикнул он. — Мы в лесу и кругом немцы! Не сейчас, так через час мы наткнёмся на них и…

— Говори потише и идём, — подтолкнул его в плечо Кузьма. — Если наткнёшься на немцев, то не меньше горя хватишь, чем наши товарищи, погибающие сейчас в страшном бою.

Некоторое время они шли молча, спотыкаясь о камни и кусты. Ветки деревьев хлыстали по лицам, но бойцы не обращали на это внимания.

* * *

Утром, на лесной дороге, показались танки. Тяжёлые машины медленно ползли друг за другом. Колонну замыкал грузовик с солдатами.

Цветков, смотревший в бинокль, сказал:

— Двигаются к месту боя… Сейчас там нашим вдвойне непоздоровится.

Кузьма вздрогнул. В ушах у него зазвенело. «Надо что-то делать, — подумал он. — Но разве смогу я с этим сосунком задержать танки?»

— Что делать будем? — не выдержал Цветков. — Сидеть и ждать, когда танки наших товарищей утюжить будут?

— А ты что предлагаешь, засранец? — спросил Кузьма озлобленно. — Давай возьмёмся за руки и встанем перед пятью стальными махинами?!

Он выхватил бинокль из рук радиста и поднёс его к глазам. Кузьма увидел, как танки развернулись на дороге вправо и замерли, видимо, готовясь к атаке. Из грузовика стали выскакивать солдаты и вдруг…

Моторы взревели, стальные чудовища с длинными стволами орудий окутались дымом и рванулись вперёд. Солдаты, вытянувшись цепью, поспешили за ними.

Радист щёлкнул затвором, загнав патрон в патронник, и прицелился.

— Ты спятил, что ли? — рыкнул Кузьма, хватаясь рукой за ствол. — Танк подбить собрался?

— Нет, я по солдатам стрелять намерен, — огрызнулся Цветков. — Убью, сколько успею, гадов и…

И вдруг земля словно вздрогнула. Один из танков встал и окутался чёрным дымом.

— Что это? — вздрогнул радист, перестав сопротивляться.

— Сейчас посмотрим, — Кузьма поднёс к глазам бинокль. — Горит одна коробочка, — сказал он с ухмылкой, разглядывая горящий танк и видя спешно выбирающихся из башни людей в чёрной форме. — Наверное, на минное поле заехали, гады. Ну и поделом!

Он замолчал, увидев, как загорелся второй танк, и лицо его прояснилось.

— Нет, это не мины, — сказал он. — И пушечных выстрелов не слыхать. Наверное, из танков делают стальные гробы бронебойщики из противотанковых ружей…

Радист молчал, а лицо его светилось счастьем.

— Вот еще один подбили! — воскликнул он, когда очередная махина закрутилась на месте с перебитой гусеницей. — Нет, мы не можем, не имеем права больше бездействовать! Мы просто обязаны хоть чем-то помочь нашим героическим товарищам!

Он снова вскинул винтовку и выстрелил. Выпущенная наспех пуля не задела никого из солдат, но их укрытие было обнаружено.

— Эх, ты, баран безмозглый, — в сердцах выругался Кузьма. — Сам себя уложил в гроб, дубина стоеросовая. Да и меня, наверное, тоже…

Тем временем танки остановились и попятились к дороге, а пехотинцы залегли и слились с землёй.

— Кузьма, давай постреляем по немцам? — засуетился Цветков. — Они вон, все как на ладони? Да и мы боеприпасами обросли. Сколько пособирали по лесу…

— И сколько? — огрызнулся Кузьма, связывая ремнём три противотанковые гранаты. — У всех убитых, кого мы нашли, оставалось по два-три патрона. Ты забыл, сколько времени сопротивлялась всеми забытая и брошенная вторая ударная армия?

— Да-а-а, боеприпасов совсем не осталось, — признал радист.

— На-ка вот, бери, — протянул ему тяжёлую связку Кузьма и принялся вязать еще одну.

— Ты собираешься… — радист облизнул кончиком языка пересохшие губы. — Ты собираешься…

— Не ты и не я, а мы собираемся, — поправил Кузьма вставая. — Два танка невредимыми остались, вот мы их и взорвём, чтоб глаза не мозолили.

— Ты думаешь, мы сможем? — поинтересовался Цветков дрогнувшим голосом.

— А чего тут мочь? — ухмыльнулся Кузьма. — Один твой, другой мой. Пока пехота на земле отлёживается, мы сейчас сзади к танкам подберёмся и метнём в них по связке.

— Но мы разве сможем к ним незаметно подобраться? — прошептал Цветков робко. — Там ещё немцев с десяток и…

— Идём, не скули, — посмотрел на него недобро Кузьма, вставая. — Вот сейчас и покажешь, на что способен! Ты же уже не один день в самое пекло рвёшься, всё голову сложить торопишься, вот и… Короче, пришло наше время показать свою доблесть, так что поторопимся, пока есть возможность.

* * *

Пригнувшись в кустах, Малов и Цветков, держа наготове винтовки, наблюдали за дорогой. Экипажи собрались у грузовика и что-то оживлённо обсуждали, жестикулируя руками. Радист, явно нервничая, готов был уже метнуть в собравшихся связку гранат, но Малов остановил его прикосновением руки.

— Тихо, — прошептал он. — Гранаты береги для танков и не шевелись, сзади снайпер…

Выслушав его, Цветков замер и медленно присел. Осторожно повернув голову в указанном Маловым направлении, он увидел немецкого солдата с винтовкой в руках. Кузьмы рядом не было. Стоя неподвижно, как манекен, Цветков увидел, как Малов, уподобившись лесному духу, осторожно подкрался к снайперу сзади и ударом приклада в затылок сбил его с ног. Затем в руках Кузьмы блеснуло широкое лезвие охотничьего ножа и раздались булькающие звуки: он перерезал фашисту горло.

Цветков едва устоял на ногах, впервые в жизни увидев такое ужасное зрелище, и его чуть не стошнило. С невероятным усилием он совладал с собой.

Осторожно шагая, пригибаясь и крутя во все стороны головой, Малов приблизился к кустарнику и присел рядом с радистом:

— Ну, какие будут мнения?

— Я н-не знаю, — ответил Цветков растерянно. — С-скопившихся у грузовика немцев надо бы изначально уничтожить.

— У тебя что, гранат целый ящик? — прошептал раздражённо Кузьма. — У нас всего лишь две связки, и мы должны уничтожить танки!

— Да мы не сможем к ним подобраться, — занервничал радист. — Связка такая тяжёлая, что я не смогу добросить её до танка, не выйдя из леса на дорогу.

— А ведь ты прав, доходяга, — сказал Кузьма задумчиво. — Придётся всё делать самому.

— Но я могу прикрывать тебя, — зашептал Цветков возбуждённо. — Я могу…

— Ничего ты не можешь, заткнись, — поморщился Кузьма. — У тебя не пулемёт, чтобы прикрывать меня, хотя… — он заинтересованно посмотрел на радиста. — Стрелять ты умеешь?

— Да так, немного, — смутился тот, и Малов с разочарованием понял, что и в этом от него помощи ожидать нечего.

— А из снайперской винтовки? — спросил он с надеждой в голосе.

— Разок приходилось, ещё на курсах, — вздохнул Цветков.

— Жди меня здесь и не дёргайся, — сказал Кузьма и исчез, а через минут пять вернулся со снайперской винтовкой убитого гитлеровца.

— Ты что собираешься с ней делать? — спросил Цветков.

— Это тебе, «в подарок», — прошептал Малов. — Погляди в оптику, чего-нибудь видишь?

Радист вскинул винтовку, прикоснулся глазом к оптическому прицелу и осмотрелся.

— Даже лучше, чем в бинокль, — сказал он. — Головы немцев так близко, будто все они выстроились передо мной и ждут выстрела.

— Теперь поищи бак грузовика, — сказал Кузьма.

Радист повёл стволом в сторону и прошептал:

— Бак вижу… Он как будто огромный сундук передо мной.

Кузьма присел и потянул за рукав Цветкова.

— Я с гранатами подберусь к дороге и залягу там. По моему сигналу ты стреляешь в бензобак грузовика и падаешь на землю. Больше никаких шевелений, понял меня?

— Ты собираешься взорвать оба танка? — округлил глаза Цветков.

— Придётся, — вздохнул Кузьма. — А теперь я пошёл. Ты следи за мной через прицел винтовки. Когда я махну рукой, стреляй в бензобак грузовика!

— А если он не взорвётся? — вдруг усомнился радист.

— Стреляй ещё, — бросил Кузьма, вставая со связками гранат в руках. — Только взрыв грузовика на мгновение отвлечёт немцев, ну а всё остальное сделаю я…

Малов приближался к дороге, перебегая от дерева к дереву. Тяжелые связки в руках не позволяли ему ползти по земле, узковатая шинель умершего полковника сковывала движения, да ещё винтовка за спиной… С грехом пополам он дополз до дороги незамеченным немцами. Приготовив к атаке обе связки, Кузьма вздохнул и прошептал:

— Вот и всё, побыл я на земле, а теперь обратно пора. Прими меня к себе, Господи, не побрезгуй. Я жил как мог и… Наверное, я был на земле не самый страшный грешник…

Он поднял над головой руку и взмахнул ею, подавая знак Цветкову. Как только прозвучал выстрел, тут же взорвался грузовик. И в этот момент…

Больше не думая ни о чём, Малов выбежал на дорогу и метнул первую связку гранат в танк, который стоял рядом с горящей машиной. После броска он упал ничком на дорогу в надежде, что осколки сразу не убьют его.

Громыхнул взрыв, и танк окутался дымом, из которого показались язычки огня. Разлетевшиеся осколки поразили многих немцев, которым посчастливилось выжить после взрыва грузовика. Вонзились они и в Кузьму, поразив спину, левую руку и правую ногу.

— Ничего, ещё для одного броска я сгожусь! — закричал он, вставая. — Эх, прости, Господи, мою душу грешную! За всё прости, Господи! За Родину! За Сталина…

Кузьма замахнулся, метнул связку гранат в другой танк и… Свет померк в его глазах, а сам он будто провалился в мрачную, вязкую пустоту…

5

Лёжа на кровати, Мавлюдов услышал, как открылась дверь, и кто-то вошёл в его камеру. Азат открыл глаза и вздрогнул. Рядом с ним стоял тот, кого он совсем не ожидал увидеть в эту минуту.

— Мартин, это ты?! — вскричал Азат, вскакивая с кровати. — Но как ты здесь…

Боммер, одетый в строгий чёрный костюм, довольно улыбнулся. Азат буквально окаменел, глядя на него.

«О Всевышний, где же я? — подумал он со страхом. — Когда меня усадили в машину и вкололи какую-то инъекцию, я уснул. А проснулся здесь…»

Глядя на «гостя», Мавлюдов понял, что надо что-то сказать, но язык будто прирос к нёбу. Прошло ещё несколько минут, прежде чем он смог оправиться от потрясения. Едва ворочая языком, он пробормотал:

— Что ты здесь делаешь, Мартин? Тебя тоже арестовало НКВД?

В ответ Боммер тихо рассмеялся:

— Нет, дорогой мой товарищ Рахимов… Ни ты, ни я далеко не узники застенок НКВД. Мы даже не в СССР, а на территории другого государства.

Он подошёл к Азату, обнял его, а тот даже не нашёл в себе сил отстраниться.

— Мы сейчас в тихой, спокойной стране и до нас с тобой НКВД никогда не дотянется!

— В какой стране? — не понял Азат. — Какую страну ты называешь спокойной, когда вся Европа воюет?

— Формально, мой дорогой коллега, — со смехом сказал Боммер. — Финляндия, где мы сейчас находимся, конечно же является союзницей Германии и находится в состоянии войны с СССР. Но никаких активных действий не ведёт, если не считать участия в блокаде Ленинграда!

— Так что же получается: ты меня выкрал и перевёз в Финляндию? — ужаснулся Азат.

— Ну-у-у… лично я в твоём похищении не участвовал, — развёл руками Боммер. — Это сделали отважные ребята из разведки вооружённых сил Германии по моей настоятельной просьбе, разумеется! А теперь мы поработаем с тобой, как говорят русские, в одной упряжке, и… Теперь ты свободен и радуйся этому, дорогой мой!

Азат смутился. Он был до того растерян и опустошён, что не имел понятия — радоваться или убиваться своему неожиданному положению.

— Как я могу радоваться, — проговорил он наконец. — Я теперь кто, изменник своей родины, предатель своей страны?

Мартин покачал головой и с сочувствием посмотрел на вытянутое серое от страха лицо Мавлюдова.

— Смотри на вещи шире, коллега, — сказал он. — Разве я не предлагал тебе ещё в спокойные времена переехать ко мне в Германию? Вижу по глазам, ты помнишь это. Вот и не забивай себе голову мыслями о предательстве! Я тоже был революционером, и ты помнишь о том… Теперь мы с тобой граждане не какой-то страны в отдельности, а граждане мира! Ибо такой статус должен носить учёный, и это моя твёрдая точка зрения, коллега!

Слушая Боммера, Мавлюдов ничему больше не удивлялся. Теперь он уже понимал, что Мартин похитил его с какой-то целью.

— И… что ты собираешься со мной делать? — спросил он.

— Об этом ты скоро узнаешь, — пообещал Мартин. — Я приготовил для тебя отличное местечко, не сомневайся… У нас будет всё, чтобы использовать свои возможности в полной мере и без ограничений! Мы с тобой будем не только делать серьёзные открытия, а штамповать их!

Азат закрыл глаза. Неожиданно мелькнула мысль: «Была бы возможность, я убил бы его, не раздумывая. Аллах бы простил меня за этот поступок».

— Так с чего начнём, коллега? — сказал он вслух. — Я почти уверен, что стою сейчас перед тобой лишь как приложение к настойкам в чемоданах, которые, наверно, уже у тебя в сейфе?

— Это не ты к ним, а они к тебе приложение, — не моргнув глазом, уточнил Боммер. — Что касается тебя, то, как я уже говорил в мирное время, ты тот человек, который не просто нужен, а необходим мне для моей работы!

Азат недоверчиво усмехнулся. Смятение его начало проходить, и он уже отчётливо представлял, что ему надо делать.

— Хорошо, можно считать, что я почти счастлив, — сказал он. — А теперь скажи, сколько ещё времени мне придётся провести в этой камере?

— Нисколько, — приятно удивил его Боммер. — Сейчас мы славно пообедаем, я покажу тебе твою комнату, а завтра утром познакомлю с нашим шефом. Тебя устраивает такой расклад?

— Если бы у меня был выбор, то я, может быть, и подумал прежде, чем ответить, — пожал плечами Азат. — А так как выбора у меня нет, то я соглашаюсь и утвердительно киваю…

* * *

В домике, в который поселили Мавлюдова, было уютно и тихо. Азат с удовольствием прошёлся по кухне, столовой, библиотеке, потом заглянул в кабинет. Повсюду чистота и порядок, в каждой комнате добротная красивая мебель, от которой веяло спокойствием и умиротворённостью. Ему было приятно осмотреть «свои владения» и в полной мере почувствовать себя их хозяином.

Завтра ожидался трудный день. Боммер обещал познакомить его с сотрудниками своей лаборатории, и, как Азат был уверен, начнётся новая жизнь, плодотворная и свободная!

Поднявшись на второй этаж, чтобы осмотреть спальню, он услышал за дверью ванной шум воды.

«Наверное, моется тот, с кем я буду проживать под одной крышей, — подумал Азат. — Интересно, кто мой сосед? Мартин сказал, что он русский, военнопленный и очень способный хирург…»

Он вошёл в спальню, сел в кресло и прибавил звук у работающего радиоприёмника. Передавали новости на русском языке, полные пессимизма. Немецкие армии успешно наступали на всех фронтах, а советские войска терпели одно поражение за другим. Азат откинулся на спинку кресла и приготовился узнать обо всём, что происходит во внешнем мире.

Большая часть эфирного времени была посвящена главному событию — блокаде Ленинграда и наступлению на Москву. Репортёр сообщил, что победа уже близка, и произнёс речь, напичканную бредовой фашистской идеологией, предрекая «полное поражение» большевиков и крушение «колосса на глиняных ногах».

Мавлюдов сокрушённо покачал головой. «Это немецкая пропаганда на русском языке, — подумал он с недоверчивой ухмылкой. — Значит, действительное положение на фронтах мне на этой частоте узнать не придётся…»

Когда шум воды в ванной стих, Азат убавил звук. Ему не хотелось в первый день знакомства портить отношения с соседом своим своевольством. Собравшись с духом, он натянул улыбку и приготовился встретить выходящего из ванной мужчину.

Увидев Мавлюдова, тот набросил полотенце на плечо и радостно поприветствовал:

— Здравствуйте, товарищ Рахимов! Признаюсь честно, я ожидал вас чуток позже…

Сражённый наповал Азат едва поверил своим глазам, увидев «соседа». Высокий, широкоплечий, с атлетической фигурой, с доверчивым, открытым лицом…

— Быть того не может, Дмитрий Шмелёв?! — прошептал он, отступая на шаг.

— Да, я это, — просиял Дмитрий, протягивая руку. — Вижу, что вы не ожидали меня здесь увидеть, товарищ Рахимов.

— Постой, не называй меня здесь словом «товарищ», — обеспокоенно оглянулся на дверь Азат. — Ты что, забыл, что мы не в СССР, а в Финляндии?

Лицо Шмелёва сделалось грустным.

— Ну вот, и вы напомнили мне об этом, — вздохнул он. — Я, как только в плен попал, будто с ума сошёл. Живу, как во сне… Очень проснуться хочется, да не получается.

— Мне тоже как-то не по себе, — признался Азат, тяжело опускаясь в кресло. — Всё будто не со мной происходит. Приехали, захватили, усыпили, и… Теперь вот я здесь. Вижу тебя и снова в происходящее не верю…

Вернувшись в ванную, Дмитрий оделся и снова вошёл в спальню, застав Мавлюдова с задумчивым видом сидящим в кресле.

— А мне сказали, что вы тоже военнопленный, — сказал он, присаживаясь в другое кресло. — Ещё сказали, что мы вместе будем задействованы в научной работе.

— Мне тоже так сказали, — вздохнул Азат. — Только я сомневаюсь, что это именно так и будет.

— А я уверен, что будет, — усмехнулся Дмитрий. — Для чего нас тогда сюда собрали?

— Вот в том-то и вопрос: для чего? — хмыкнул Азат. — О какой сейчас научной работе речь вести можно, когда война кругом? Да и у немцев профессоров хоть пруд пруди.

— Значит, у них есть и до нас какое-то дело, — сказал Дмитрий, вставая. — Может быть, наш разговор в столовую перенесём? — предложил он.

С молчаливого согласия Мавлюдова они перешли на кухню.

— Я вместе с госпиталем в окружение попал, — неожиданно сменил тему Шмелёв. — А потом нас всех в плен взяли. Раненых расстреляли, а тех, кто здоров был, в Польшу увезли. Затем я где только не был! Сюда попал совсем неожиданно. Высокопоставленного немецкого офицера прооперировал и… Он выжил, а меня… Меня отделили от всех остальных…

Он замолчал, задумавшись.

— Если ты здесь, значит, согласился сотрудничать с немцами, — заговорил всё это время молчавший Азат. — Теперь тебе, как и мне соответственно, обратно в СССР дороги нет.

— Это точно, — согласился с ним Дмитрий. — Я застрелиться хотел, но смалодушничал. Не смог на себя руки наложить. А когда меня к Боммеру привели и он предложил мне сотрудничество, то я… Сам не знаю, как получилось, но я согласился.

— Вот и я согласился, — вздохнул Азат. — Я просто захотел остаться живым, на что имею данное мне природой и родителями право! Я не сам пришёл к немцам, а они захватили меня в Ленинграде, и… Мне предложили сотрудничество, и я принял его, не мудрствуя лукаво.

— Раз уж мы вдвоём попали, так сказать, в тяжёлую жизненную ситуацию, предлагаю держаться вместе, господин Мавлюдов, — протянул через стол руку Дмитрий.

— Ничего не имею против, — пожал её Азат. — Трудно нам придётся в этом аду, очевидно. Ну а поодиночке ещё хуже, и это ясно, как день божий…

6

Вот уже третью неделю караван из пяти танкеров пересекал Атлантический океан, следуя от берегов Южной Америки к берегам Европы.

Капитан головной баржи медленно прохаживался по палубе в глубокой задумчивости. С подчинёнными он разговаривал резко и холодно, беспричинно цепляясь и делая замечание по каждому пустяку. Его нервозность была понятна всем — надвигался шторм.

А между тем ветер набирал силу. Волны вздымались всё круче и круче, а с них шипя сползала пена.

С наступлением темноты бурлящая поверхность океана вспыхнула призрачным серебристым сиянием. И от этого мёртвого света становилось страшно.

Испуганный надвигающимся штормом, Быстрицкий выбежал из каюты на палубу и засыпал капитана тревожащими его вопросами.

Капитан внимательно его выслушал, а потом, дабы успокоить нервного «хозяина каравана», сказал:

— Не беспокойтесь, сэр, нашей посудине не страшны ни штормы, ни ураганы. Мы можем в течение месяца носиться по разъярённому океану. Благодаря грузу и мощным дизельным установкам наш танкер чрезвычайно устойчив и не может быть опрокинут волнами!

Разъяснения капитана несколько успокоили Владимира Александровича. За три недели плавания по океану он успел сделать вывод в его отношении: «Настоящий морской волк… Строгий, когда раздражается, подбородок ходуном ходит, а брови дёргаются. Глаза тёмные, холодные, без блеска. От одного взгляда дрожь пробирает. На такого можно положиться. Железная воля в сочетании с разумом. Такой человек любого разгильдяя на место поставит!»

И всё же Быстрицкий решил в каюту не возвращаться. Он боялся потерять из виду отважного капитана, а вместе с ним и веру в успех. Еще совсем недавно он был полон решимости переплыть океан. Но если представить, что танкер может пойти ко дну?..

На палубу вышел дон Диего.

Увидев его, Быстрицкий воспрял духом и поспешил к нему.

Дон Диего равнодушно наблюдал за бушующим вокруг танкера океаном. Владимир Александрович встал рядом и громко, перекрикивая шум ветра, спросил:

— Шторм не так уж и страшен, как я думал. А может быть, нам повезло?

— Это не шторм, а так себе, болтанка, — согласился с ним дон Диего. — А ты выглядишь не очень-то бодро, господин Быстрицкий. Ступай в каюту и поспи. Я тебя разбужу, если тонуть будем.

— Если вас всё это забавляет, то меня нет, — поджал обиженно губы Владимир Александрович. — Ещё неизвестно, как нас встретит воюющая Германия, — приветствиями или подзатыльниками.

— Я тебя понимаю, — вздохнул дон Диего. — Беспокоишься, что бывшие соратники вдруг узнают, что ты жив и разбогател к тому же, и учинят над тобою расправу. Хочешь дам совет?

— Да, конечно, я охотно вас выслушаю.

— Когда встретимся с немцами, держи нос по ветру и лишнего не болтай. Гестаповцы, как я наслышан, парни тёртые, тем более власть и сила на их стороне.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Владимир Александрович. — Однако я смог бы к немцам и без вас сходить. Танкеры и груз принадлежат мне, так ведь?

— Нет, я с тобой пойду, — покачал с сомнением головой дон Диего. — Хочу лично присутствовать на переговорах. Я доверяю твоим мозгам и способностям морочить головы другим, но… Я впервые собираюсь на встречу с фашистским командованием и очень хочу лично понять и прочувствовать всю их актуальность и остроту!

Разговор «компаньонов» продолжился в каюте Быстрицкого.

Дон Диего в очередной раз принялся объяснять, как вести себя с немцами, заостряя внимание на тонкостях, которые могут возникнуть во время переговоров.

«В случае необходимости, — говорил он, — надо ни на чём не настаивать и уходить под каким-нибудь вежливым предлогом. Главное, будь крайне осторожен. Фашисты сами себе на уме. Как говорят индейцы в джунглях Колумбии, у них по одной голове на плечах и по семь языков во рту, причём раздвоенных…»

Владимир Александрович, соглашаясь, кивнул.

— Они могут думать одно, а говорить другое, — продолжил дон Диего. — Если я покашляю, замолкай и больше ни звука. Дальше говорить и действовать буду я.

Быстрицкий снова кивнул и промолчал, ожидая, что ещё скажет дон Диего.

— Как ты считаешь, твои бывшие соратники могут нам помешать, если прознают о цели нашей акции? — вдруг поинтересовался тот, пытливо глядя на него.

Владимир Александрович пожал плечами.

— Я допускаю любую возможность, — сказал он неопределённо. — Даже ту, что они сделают это.

— Не шутите?

— Я говорю совершенно серьёзно. У меня было время убедиться, что мои бывшие «соратники» не те люди, за которых себя выдают! И им до российского народа нет никакого дела.

— Тогда тебе не стоит показываться в городе, — сказал дон Диего, вставая. — Если тебя заметят и узнают, то в лучшем случае убьют. К немцам поедем вдвоём, сразу, как только сойдём с танкера.

Он вышел из каюты, оставив Быстрицкого в глубокой задумчивости, а тот даже и не заметил его ухода.

* * *

Через два дня танкеры достигли берегов Дании и там были остановлены патрульными немецкими эсминцами для проверки груза и документов. Затем их ещё дважды останавливали для проверки в проливе Каттегат и дважды в проливе Эресунн (Зунд). В проливе Кадет-Реннек их остановили и проверили трижды. В порт Росток, пункт назначения, в который следовали танкеры, караван не пустили вообще, приказав остановиться на рейде и опустить в воду якоря!

— Всё, начинается, — нервно почёсывая заросший щетиной подбородок, сказал Быстрицкий, прохаживаясь взад-вперёд по кают-компании, в которой собрались все капитаны танкеров и их старпомы. — И это, как мне кажется, ещё цветочки!

— Этого следовало ожидать, — дуя на горячий чай в стакане, сказал с невозмутимым видом дон Диего. — Ещё неделя пройдёт, пока немцы педантично изучат все документы, проверят их подлинность и лишь после того примут решение.

— Интересно, каким оно будет, — сказал Владимир Александрович, усаживаясь за столик. — Им ничего не стоит отказаться от наших услуг, и… Господи, да они могут просто арестовать наши танкеры, а нас и экипаж усадить в лагеря! Они их уже не десятки, а сотни понастроили по всей оккупированной Европе!

— А я уверен, что у немцев другие мысли на наш счёт, — возразил дон Диего. — Привезённая нами нефть — большое подспорье для воюющей Германии. Им нужна нефть и… Им нужны те, кто сами доставляет её в Германию! А таких, как мы, «друзей» у них сейчас не так уж и много.

В кают-компании зависло молчание. Собравшиеся капитаны танкеров предпочитали не высказываться, так как дела работодателей их не касались. Но дон Диего не позволил им сидеть просто так.

— А вы, господа капитаны и помощники, все помните, что надо делать в случае, если нас арестуют немцы?

— Да, помним, — закивали они.

— Не подведёте?

— Нет, господин де Беррио, мы знали, куда и на что идём. А команды… Матросы только и ждут, когда получат зарплату и сойдут на берег!

— Господа, все свободны! — закончил совещание дон Диего. — Расходитесь по своим танкерам и занимайтесь текущими делами. Командам объявите, что зарплата будет выплачена незамедлительно, но чуть позже, когда мы получим оплату за груз! Так слово в слово и передайте!

Капитаны покинули кают-компанию, а дон Диего и Быстрицкий остались вдвоём.

— Немецкий эсминец остановился неподалёку и перекрыл нам выход в море, — сообщил тоном заговорщика Владимир Александрович.

— Не слепой, сам видел, — вздохнул дон Диего. — Я на другое и не рассчитывал.

— Тогда откройте наконец передо мной все свои планы! — воскликнул возмущённо Владимир Александрович. — У меня такое ощущение, что мы действуем здесь не по плану, в который вы меня посвятили, а вслепую!

— Получается, что так, — усмехнулся дон Диего. — Получается всё не так гладко, как я планировал. Немцы не спешат выгружать танкеры, держат нас на рейде и… Во мне просыпается подозрение, что они затевают с нами какую-то игру.

— А вы что, собираясь в плавание, не предусмотрели возможности такого казуса? — с едва уловимой издёвкой поинтересовался Быстрицкий. — Тогда наше путешествие к европейским берегам чистой воды авантюра.

— Считай как хочешь, — поморщился дон Диего. — О цели нашего, так сказать, похода я тебя проинформировал, а предугадать последствия в такое тяжёлое время невероятно трудно.

— Надеюсь, нас не пустят ко дну? — занервничал Владимир Александрович.

— Пока танкеры заполнены нефтью, нет, — покачал головой дон Диего. — А вот потом, после выгрузки… А потом пусть тонут, чёрт с ними. Танкеры застрахованы, и меня меньше всего заботит их потеря!

— Господи, чего вы несёте? — разозлился Быстрицкий. — Вам не жалко танкеров, а мне наоборот. Они же на меня вместе с грузом оформлены! А люди? Вы о командах подумали?

— Подумал, не сомневайся, — улыбнулся дон Диего. — Матросы на «твоих» танкерах большей частью немцы. По моему совету ты набирал на работу тех, кто очень хотел попасть в Германию, но не имел на проезд денег. Твои матросы, можно сказать, приехали домой, на историческую родину, и претензий к тебе иметь не могут.

Лицо Быстрицкого вытянулось.

— И кто же должен будет перегонять танкеры обратно, в Америку? — пробормотал он.

— Никто, — ошарашил его дон Диего. — Советую продать их немцам, а не получится, то просто подари!

С улицы послышался вой сирены. Быстрицкий и дон Диего поспешили выйти на палубу.

— Что это? — задрав голову и глядя на небо, прошептал Владимир Александрович.

— Это гудят бомбардировщики со стороны Дании, — пояснил дон Диего. — Росток — город промышленный и… Его, наверное, иногда навещают английские самолеты, чтобы хоть как-то осложнить жизнь фашистам и их стебанутому фюреру.

Словно в подтверждение его слов из-за туч показались бомбардировщики и, не обращая внимания на залпы зенитных батарей, принялись планомерно сбрасывать смертоносный груз на город, на морской порт и на предприятия оборонной промышленности Третьего рейха…

7

Кузьма пришёл в себя через две недели в немецком госпитале. Санитар, обрабатывавший его раны, встрепенулся и прошептал:

— Как вы себя чувствуете, Юрий Алексеевич?

— Если бы сказал хорошо, то это было бы неправда, — прошептал Кузьма. — Только меня зовут не Юрий Алексеевич, по-другому… Ты меня с кем-то путаешь.

— Зря вы так, товарищ полковник, — тихо проговорил санитар. — Многие офицеры, попавшие в плен, пытались скрыть свою принадлежность к офицерскому корпусу, и подобное поведение вызывает непонимание и неприязнь со стороны немцев. Они считают, что если офицер в солдатской гимнастёрке, то он пытается затеряться в солдатской массе. Они считают, что офицер, переодевшись в солдата, прячется за его спину, когда солдат должен стоять за его спиной…

— Что-то я ничего не понимаю, — Кузьма попытался встать, но множество ран на его теле вдруг заявили о себе такой дикой болью, что из глаз брызнули слёзы. Закусив нижнюю губу, он снова открыл глаза и, увидев перед собой испуганное лицо санитара, спросил: — Где я?

— В госпитале, во Владимиро-Волынском офицерском лагере, — ответил санитар. — Вам повезло, обычно тяжелораненых немцы сразу же расстреливают, а вас почему-то решено оставить живым и усиленно лечат.

— Понятно, я в плену, — вздохнул Кузьма сокрушённо. — Как я этого боялся!

— Из вас извлекли десяток осколков, и вы выжили! — прошептал санитар восторженно и с грустью добавил: — Конечно, радости в этом мало, уж лучше бы вы погибли…

Пока санитар делал ему перевязку, Кузьма вспомнил, как вместе с радистом Цветковым похоронил в лесу умершего от ран полковника Васильева, вспомнил бой, когда метнул в немецкий танк связку гранат, затем во второй, и… Полный провал в памяти…

«Значит, я попал к немцам в плен, и меня пощадили… Шинель полковника Васильева! — вдруг вспомнил он. — Видимо, меня приняли за погибшего Юрия Алексеевича!»

Это открытие заставило его задуматься. «Лучше бы я погиб, или меня добили бы фрицы, — в отчаянии думал Кузьма, изнемогая от боли. — Теперь с меня и спрос будет как с полковника. Нет, на первом же допросе я назовусь тем, кто есть, и будь что будет. Пусть лучше фрицы меня пристрелят, чем влачить полную унижений жалкую жизнь военнопленного…»

С этой мыслью он впал в забытьё, а когда снова пришёл в себя…

* * *

Штурмбаннфюрер Вилли Дресс был опытным офицером, много чего повидавшим на своём веку. Он тонко ориентировался во всём, и у него по любому поводу было собственное мнение. Но сейчас он никак не мог понять, почему пленный полковник пытается скрыть от него своё истинное имя.

— Это не делает вам чести, полковник, — говорил на чистом русском языке штурмбаннфюрер, расхаживая по палате. — Вы пытаетесь выдать себя за рядового солдата, надев на себя гимнастёрку солдата, но не выбросив офицерскую шинель? А в ней мы нашли письмо от вашей супруги и её фотографию!

— Но документов вы не нашли, — твердил своё Кузьма, с трудом выговаривая каждое слово. — Я устал повторять, что шинель снял с убитого полковника, так как было холодно, а моя солдатская шинель была пропитана жидкой грязью и сделалась тяжёлой. Вот я и избавился от неё.

— Мне рассказывали про героический поступок, который вы совершили, — продолжил Дресс. — Надо иметь большое мужество, чтобы взорвать два танка и грузовик! Если бы вы служили в нашей армии, то получили бы за такой героизм железный рыцарский крест! Но сейчас вы ведёте себя недостойно. Имейте мужество признаться в том, кто вы есть!

— Я уже признался, — упорствовал Кузьма. — Пристрелите меня, и дело с концом… Мне всё равно нечего добавить.

Штурмбаннфюрер негромко рассмеялся.

— Всё не так просто, как вам кажется, господин полковник, — сказал он. — Не для того мы возимся с вами столько времени, чтобы взять и застрелить! У нас к вам очень много вопросов, и мы, я уверен, сможем найти общий язык!

— Зря надеетесь, — огрызнулся Кузьма угрюмо. — Предателя из меня вам не сделать. Я прожил такую жизнь, что меня теперь уже ничего не устрашит!

— Заблуждаетесь, Юрий Алексеевич, — усмехнулся Дресс, останавливаясь. — Вы всего лишь человек! А человеку, будь он генералом, или рядовым, не чужды человеческие слабости. В нашем лагере есть такие специалисты, которые могут заставить говорить любого, даже мёртвого!

— Спорить не буду, есть такие изверги, — прошептал Кузьма, морщась. — Но из меня они ничего не смогут вытянуть. Хоть железом жгите меня, хоть режьте, хоть стреляйте, но я никогда не скажу вам того, чего не знаю!

Штурмбаннфюрер не спеша подошёл к окну, выбросил в форточку окурок и сказал, не оборачиваясь:

— Следует понимать, что вы настаиваете на своей легенде, господин полковник? Полагаете, что рядовому Малову будет легче жить в лагере, чем полковнику Васильеву?

— Я не собираюсь цепляться за жизнь и готов ко всему, — ответил ему Кузьма. — А раз в плен попал, значит, жизнь моя закончилась. Во вражьем плену я жить не собираюсь…

Всю ночь напролёт Малов перебирал в памяти свою жизнь. Вспоминая родных и близких, он волей-неволей натыкался на мысль, что много раз смерть приближалась к нему близко-близко и всегда убиралась прочь, оставляя его для дальнейшего проживания.

Спустя пять минут после ухода штурмбаннфюрера в палату вошёл санитар. Усевшись на стул у кровати Малова, он покосился на дверь затравленным взглядом и прошептал:

— Зря вы так, товарищ полковник. Вилли Дресс обозлённым ушёл. Теперь вам непоздоровится. Этот зверь съест вас живьём.

— Ничего, подавится, — прошептал Кузьма, обливаясь от страданий липким потом. — Я понять не могу, чего он от меня добивается. Сотню раз говорил, что я не тот, за кого он меня принимает. Я рядовой боец Красной армии.

— А я бы, на вашем месте, не стал спорить, — зашептал санитар. — Ну, считают вас полковником, пусть так и будет. Замучают пытками до смерти фашисты проклятые! Или вам себя не жалко?

— Вот, и ты мне не веришь, — сказал Кузьма разочарованно. — Ну, допустим, «сознаюсь» я, что полковник, и что с того? Они начнут из меня что-то выпытывать. А что я им скажу? Я же ничегошеньки не знаю.

— Тогда и я не знаю, какой совет дать, — пожал плечами санитар. — Одно могу сказать, что не избежать вам страшных пыток и ужасной смерти. Теперь вас беречь не будут, это я точно знаю.

— А ты вот что, — Кузьма посмотрел на него с надеждой. — Помоги мне пыток избежать! Дай какой-нибудь отравы.

— Что вы, рад бы, да не могу, — санитар побледнел и глянул на дверь. — У нас, кроме йода и зелёнки, больше никаких медикаментов нет.

— Нет? А почему так? — усомнился Кузьма.

— Так мы только называемся госпиталем для раненых военнопленных, а на деле так себе, тьфу. Вон других — французов, поляков — в другом месте лечат и относятся к ним не так, как к нам, русским.

— А ты не знаешь, почему?

— Знаю, — пожал плечами санитар. — Просто правительство СССР когда-то не подписало Женевскую конвенцию, а теперь… Русских военнопленных за людей не считают! Нас с евреями и цыганами фрицы в один ряд ставят.

— Значит, скоро за меня возьмутся, — предположил Кузьма. — Встать на ноги, наверное, уж точно не дадут.

— От них всё ожидать можно, — согласился, кивая, санитар. — Мы все в их власти, а они господа и всему вершители. То, что немцы вытворяют здесь, наверное, пострашнее будет подземного ада…

* * *

Малов много слышал страшных историй о чудовищных пытках в гестапо, но то, что он сам испытал, превзошло все его представления. Его мучили и избивали, несмотря на тяжёлые ранения, задавая лишь два вопроса: «Ты полковник или рядовой? Ты Васильев или Малов?». И он, получал передышку, лишь потеряв сознание.

Как только Кузьма приходил в себя, мучители снова брались за дело. Его тело уже теряло чувствительность к боли, и он мечтал лишь умереть, чтобы избавиться от страданий. Кузьма не мог понять, какая немцам разница, рядовой он или полковник, ведь всё равно он должен будет умереть.

Очередной раз придя в сознание, он увидел, как его палачи готовятся к новой пытке. Его истерзанное тело было пристёгнуто к кровати широкими ремнями, и Кузьма понял, что истязание будет крайне изощренным.

«Всё, это конец, — подумал он с тоскою. — Пытка обещает быть чудовищной, и я… Хорошо, если я умру, не выдержав. А может быть, поступить по-другому?»

Кузьма открыл глаза и глубоко вздохнул:

— Скажите штурмбаннфюреру, что я полковник Васильев.

Его мучители переглянулись, перекинулись парой фраз на немецком и прекратили приготовления. «Передышка будет недолгой, — подумал Кузьма, снова закрывая глаза. — Я уже на грани… я уже сломлен. Назвавшись полковником, я не прекратил истязаний над собой, а только отсрочил их…»

Штурмбаннфюрер вошёл в палату так быстро, словно всё это время дожидался за дверью. Он сразу же уселся у изголовья кровати Малова и, довольно потирая руки, спросил:

— Ну что, вы готовы отвечать на мои вопросы, полковник?

— Спрашивайте, — прошептал Кузьма. — Только… только я ничего не помню.

— Хорошо, будем вспоминать вместе, — улыбнулся многообещающе штурмбаннфюрер. — Начнём с вопроса о вашей должности в рядах второй ударной армии?

— Связист, кажется, — ответил Кузьма.

— Номер вашего подразделения?

— Не помню…

— Как попали в плен?

— Не помню…

— А что вы помните вообще?

Штурмбаннфюрер явно нервничал, задавая этот вопрос.

— Помню бой, радиста с собой рядом помню. Он что-то передавал командованию.

— Что передавал? — оживился штурмбаннфюрер.

— Не помню, — ответил Кузьма.

— Больше ничего? — хмыкнул Дресс.

— Ну почему же, — прищурился Кузьма. — Я помню наступающие танки, бой… Два танка я лично забросал связками гранат и… Больше ничего не помню!

— А грузовик? — подсказал вкрадчиво штурмбаннфюрер.

— Кто взорвал грузовик, я не знаю, — возразил Кузьма. — Если думаете на меня, то возражать не буду. А если честно, то я не помню.

— Хорошо, — сказал Дресс, вставая. — А сейчас с твоими мозгами всё в порядке?

— Не могу поручиться, — ответил Кузьма, почувствовав подвох в его вопросе.

— Тебе сутки на то, чтобы всё вспомнить, — сказал раздражённо штурмбаннфюрер, направляясь к двери. — Ровно через сутки я прикажу повесить тебя на крюк за рёбра, или посажу на кол задницей. Заметь, в давние времена эту казнь часто использовали… но не у нас в Германии, а у вас на Руси!

8

Английская авиация время от времени подвергала город Росток массированным бомбардировкам. Особое внимание для бомбовых ударов уделялось промышленным зонам, в которые входили заводы Хейнкеля, морская верфь «Нептун», в которой строили подводные лодки. Доставалось от бомбёжки и сосредоточенным в порту судам. Особенно тяжёлыми были бомбардировки зажигательными бомбами, целью которых были не только оборонные предприятия, но и центр города.

Во время налётов ВВС Великобритании дон Диего без всякого страха лежал в своей каюте на кровати и равнодушно слушал гулкие взрывы бомб, лающие голоса зениток, наплывающее гудение авиационных моторов. С затаенным злорадством он наблюдал за Быстрицким, который проводил все бомбежки в его компании.

— На тебе лица нет, господин Быстрицкий, — усмехнулся дон Диего, глядя на него. — Ни одной бомбы не упадёт на наши танкеры, поверь мне!

— Как это не упадёт, — нервно хмыкал Владимир Александрович. — Мы для англичан отличная мишень! Им выгодно разбомбить наши танкеры. Горящая нефть выльется из тонущих посудин, и…

— Вот потому нас и не бомбят господа англичане, — усмехнулся дон Диего, не дослушав его. — Не видят в том для себя пользы! А когда танкеры запустят в порт и поставят под выгрузку, вот тогда наши посудины и станут целью номер один!

— Вы так считаете? — удивился Быстрицкий.

— Не только я, видимо, и немцы так считают, — вздохнул дон Диего. — Иначе они не держали бы нас на рейде, вдалеке от порта и берега, а загнали бы в терминалы под выгрузку!

— Да-а-а, англичане частенько сюда прилетают, — усмехнулся Владимир Александрович. — А мы, наверное, из-за пугливости немцев здесь до конца войны торчать будем.

— Ну-у-у… Немцы не так уж и пугливы, — развёл руками дон Диего. — А у англичан не так уж много бензина. Скоро они полёты прекратят, и немцы встретятся с нами…

— Эх, знать бы, когда прекратятся бомбёжки, — вздохнул Владимир Александрович. — Я уже изнываю от безделья и от страха уйти на дно в нашей ржавой посудине.

— А кто тебя держит, можешь сойти на берег и прогуляться чуток, — усмехнулся дон Диего. — Это матросам и капитанам запрещено покидать суда, а нам с тобой разрешается.

— Так чего мы ждём?! — округлил глаза и обрадовался Владимир Александрович. — Я прямо с утра поеду в город, зайду в Управу и напомню о себе. Думаю, есть смысл, как считаете?

— Считаю, что нет, — покачал головой дон Диего. — Немцы хорошо помнят как о нас самих, так и о нефти в наших танкерах. Не веришь мне, выйди на палубу и полюбуйся на красавец эсминец. Он надёжно запер выход из бухты и… Когда немцы посчитают нужным, они о нас обязательно «вспомнят»! И ещё…

Снаружи послышался рокот мотора. Быстрицкий и дон Диего переглянулись. Тут же открылась дверь, и в каюту вошёл помощник капитана.

— К танкеру приближается немецкий катер, — сказал он. — Я в бинокль увидел двух офицеров в чёрной форме СС или гестапо, не разобрал сразу.

— Хорошо, спускай трап и встречай гостей, — оживился дон Диего и подмигнул побледневшему Быстрицкому. — Ну вот, пробил и наш час, кажется. Это едут не к нам, а за нами, можешь не сомневаться!

* * *

Дона Диего и Быстрицкого ввели в большой кабинет. Владимир Александрович, увидев немецких офицеров, машинально взял под козырёк, но тут же опустил руку и замер, приложив её к бедру.

Дон Диего повёл себя по-иному. Сделав шаг вперёд, он представился и, заложив за спину руки, замер в ожидании.

— Временно исполняющий обязанности коменданта города штандартенфюрер Отто Меннель, — представился плотный мужчина среднего роста, слегка лысеющий, с продолговатым лошадиным лицом и крохотными усиками под крупным мясистым носом. За стёклами очков виднелись колючие серые глаза. Штандартенфюрер указал на офицера, стоявшего рядом. — Оберштурмбаннфюрер Ганс Бюхер. Шеф гестапо и… Он тот самый человек, от мнения которого зависит всё, на что вы претендуете.

Ганс Бюхер был полной противоположностью Меннеля: в новеньком мундире, опрятный, свежевыбритый и весь благоухающий, словно пришёл на собственную свадьбу. На его лице играла солнечная улыбка, и у него был такой блаженный вид, будто он хотел осчастливить весь мир, отдав ему все сокровища нации!

Штандартенфюрер сел за письменный стол, кивком головы приглашая всех присутствующих присаживаться на свободные стулья. Дождавшись, когда все рассядутся, он сказал:

— Господа, мы поставили под выгрузку ваши танкеры, — сделав небольшую паузу, он продолжил: — За нефть мы заплатим деньгами, рейхсмарками, а не… Нет, у меня в голове не укладываются ваши запросы, господа. И как вам в голову могло прийти такое, что мы согласимся менять пленных на нефть? Да нас все в мире будут считать не культурной нацией, а средневековыми варварами?

Дон Диего выразительно посмотрел на немца, и его губы скривила ироничная усмешка. Отто Меннель изменился в лице: его взбесила усмешка латиноамериканца.

— Я что-то не так сказал? — поинтересовался он холодно. — Мы, немцы, нация культурная и цивилизованная, а ваше предложение по обмену напоминает работорговлю! И это… Это будет выглядеть как настоящая измена Германии — хорошо продуманная и организованная измена.

— Боже упаси, я даже не мог подумать, что вы так извратите предложение господина Быстрицкого! — сделал вид, что очень удивился, дон Диего. — Германия победоносно шествует по Европе, оккупируя страну за страной. Скоро и СССР рухнет под несокрушимым натиском войск вермахта. Вы строите и строите концентрационные лагеря, но их территорий вам не хватает. А у меня много плантаций в джунглях, на которые, по причине их «эксклюзивности», очень трудно найти подходящих рабочих. Вот мы с господином Быстрицким и подумали…

— Говорите короче! — покраснел от гнева штандартенфюрер и сжал кулаки. — Вы выращиваете кокаиновые растения и производите наркотики!

— Отличный бизнес, — кивнул, вздыхая, дон Диего. — Миллионы долларов сами вырастают из земли. Даже людей не хватает, чтобы…

— Одним словом, вам нужна бесплатная рабочая сила? — хитро щурясь, предположил гестаповец.

— Да, мне нужны люди, которым некуда бежать и среди которых не будет осведомителей полиции, — пожимая плечами, ответил дон Диего. — А я буду заботиться о них и спокоен за свой бизнес…

Немцы переглянулись. Лицо штандартенфюрера перекосила угрожающая ухмылка.

— В ваших планах есть изюминка, — сказал он вкрадчиво и многозначительно. — Но почему вы решили вести переговоры именно с нами, в нашем городе? У нас женский лагерь, а вам, наверное, для работ в джунглях нужна мужская сила?

— С женщинами меньше проблем, — натянуто улыбнулся дон Диего. — В них самой природой заложено раболепие и подчинение. С ними меньше хлопот, чем с мужчинами, и потому… Я решил забрать в обмен на нефть именно женщин и потому…

— Сейчас я отведу вас к специалистам порта, — морщась, как от зубной боли, объявил Ганс Бюхер. — Вы ещё раз пересмотрите с ними документы и ответите на вопросы, а потом мы примем решение.

— А вы, господин Быстрицкий, побеседуете со мной, — сказал Отто Меннель, обращаясь к едва стоявшему на трясущихся ногах Владимиру Александровичу. — У меня есть лично к вам кое-какие вопросы как к владельцу танкеров и груза. Вы не против провести со мной некоторое время в дружеской беседе?

* * *

В наступившей тишине чиркнула спичка. От этого едва слышимого звука Быстрицкий вздрогнул, как от выстрела.

— Вы не подскажете, чего задумал дон Диего, господин Быстрицкий? — спросил Отто Меннель. — Когда он забрасывал нас телеграммами об обмене нефти на военнопленных, мы не придавали им особого значения, считая, что какой-то взбалмошный миллионер пытается разыграть нас. Но он пригнал к берегам Германии весь свой флот, гружённый нефтью!

— Когда он собирался везти нефть в Германию, я приветствовал его план, — заговорил с задумчивым видом Владимир Александрович. — Но он ничего не говорил мне об обмене. Об этом я узнал только сегодня в этом кабинете! А в Колумбии, когда он вдруг переписал танкеры и груз на меня, мне показалось, что дон Диего тронулся умом!

— Так вам показалось, что он тронулся умом, или это произошло на самом деле? — задал вопрос штандартенфюрер спокойным, бесстрастным тоном.

— Я и сам не пойму, — признался Быстрицкий. — Я же не мог взять его за руку и отвести к психиатру. Дон Диего большая величина в Колумбии, и…

— А почему вы привязались к нему? — не дослушав его объяснений, обрушился на него Меннель. — Вам было поручено другое задание в отношении господина Бурматова, так ведь?

Владимир Александрович не мог скрыть своего удивления. Он знал, что немецкая разведка способна на многое, но не предполагал, что немцев может интересовать такая, далёкая от войны информация, как сведения о доне Диего. «Наверное, промолчать в этой ситуации я не имею права», — подумал Быстрицкий и сказал слегка хрипловатым, глухим голосом:

— Господин штандартенфюрер, господин Бурматов очень непростой человек. Как я ни старался, так и не смог понять его.

— Вы не поняли его, а я не понимаю вас, господин Быстрицкий, — перебил его Меннель. — Назовите мне того, кто поручится за вас. Я вижу вас впервые, хотя кое-что приходилось о вас слышать.

— Это я уже понял, — кивнул Владимир Александрович. — Даже догадываюсь от кого…

— Если подумал про меня, Владимир Александрович, то не ошибся, — прозвучал грубоватый мужской голос откуда-то сбоку, и в кабинет вошёл высокий грузный мужчина в зеленовато-сером мундире.

— Илья Петрович? — прошептал Быстрицкий, чувствуя, как затряслись поджилки. — Вы здесь?

— Да, перед тобой я, полковник Волкогонов, — перебил его вошедший. Он колюче посмотрел из-под густых чёрных бровей на Быстрицкого, и тот, не выдержав пристального взгляда руководителя центра, опустил голову.

— А мы думали-гадали, жив ли ты или, как и Бадалов, сложил на «чужбине» голову, — продолжил Волкогонов, усаживаясь на стул. — Мы здесь, в Европе, значит, оплакиваем тебя как героя, а ты? Ты переметнулся к нашему врагу Бурматову и… Очень хорошо рядом с ним себя чувствуешь.

— Мне ничего не оставалось делать, — вздохнул Владимир Александрович. — Если бы я не поступил так, то не стоял бы сейчас перед вами…

Волкогонов подался вперёд, и стул под ним жалобно скрипнул.

— А мы считаем, раз ты жив, то виновен в провале! Мы уже потирали руки, ожидая твоего триумфального возвращения в Германию и… И благодари господина штандартенфюрера, что он…

— Для начала мы арестуем вас и господина Бурматова, — объявил Меннель, не мигая глядя на Быстрицкого. — Но это не надолго, пока из ваших танкеров выгрузим нефть. Ну а затем… Если выгрузка пройдёт спокойно, без сюрпризов, мы возобновим нашу сегодняшнюю беседу.

— Пока сидишь, подумай, как перед нами, своими соратниками, отчитываться будешь, — добавил Волкогонов. — А мы за всё с тебя спросим, будь уверен!

Владимир Александрович выразительно посмотрел на вырядившегося в немецкий мундир полковника и понял, что смысла пускаться с ним в дискуссию нет. Да он и не любил никогда Волкогонова. Когда-то они вместе учились в военном училище, и уже тогда он презирал этого неповоротливого «переростка».

— Кто посмеет оскорбить меня хоть словом или делом, убью, — пообещал на всякий случай перед расставанием Владимир Александрович. — Никто не смеет сомневаться в моей честности и поливать мою честь грязью! Это не кого-то, а лично тебя касается, полковник…

9

Историческая справка

Ради появления в Третьем рейхе «нового человека» не жалели ни людей, ни средств. А в то, что он обязательно появится, Гитлер верил твёрдо. «Творение ещё не окончено. Старая человеческая особь уже находится в состоянии упадка, — говорил фюрер. — Человечество переходит на новую ступень развития каждые 700 лет, и окончательная цель — приход Сынов Бога. Вся творческая мощь будет сконцентрирована в новых людях. Сверхчеловек будет превосходить современного человека во всех отношениях».

«Общество не существует ради самого себя, оно лишь средство для того, чтобы избранные личности могли осуществлять своё высшее призвание!» — этой цитатой из Ницше фашисты оправдывали многое. Насильственная стерилизация и эвтаназия тех, кого они считали «декадентами», — гомосексуалистов и «расово загрязнённых», больных с наследственными и психологическими заболеваниями, — проводились ради одной цели: человечество необходимо избавить от физических и прочих недостатков, чтобы могли размножаться только лучшие из лучших «человеческих особей».

Именно над этой непосильной задачей бился глава СС и Аненэрбе Генрих Гиммлер.

Именно по его указанию начались эксперименты по селективному размножению лучших экземпляров человеческой породы…

* * *

Самолёт оторвался от взлётной полосы и взял курс на восток.

Азат Мавлюдов ликовал от мысли, что наконец-то покинул унылую Финляндию. Но к чувству радости примешивалось и неясное ощущение тревоги. Теперь он человек подневольный: его судьба прочно связана с немцами и он находится в их полной власти. Так что…

Сидевший напротив Мартин Боммер пересел к нему.

— И? Как твоё самочувствие, товарищ Рахим? — спросил он. — Мне не нравится цвет твоего лица. Хочешь посмотреть на себя в зеркало?

— Нет, не хочу, — поморщился Азат. — Я чувствую себя скверно, но, наверное, выдержу до конца полёта.

— Хотелось бы верить, — вымученно ухмыльнулся Боммер и посмотрел на часы. Выждав некоторое время, он перевёл взгляд с циферблата в сторону кабины пилотов и закричал. — Всё, начинайте!

«Эй, чего это он?» — подумал Азат, и в это время самолёт начал медленно набирать высоту. Он посмотрел на других пассажиров, которых было не меньше пятнадцати. По их изменившимся, побледневшим лицам было видно, что они сильно напуганы.

Самолёт всё набирал и набирал высоту. Пассажиры замерли в оцепенении. Все сидели неестественно тихо, боясь сделать лишнее движение или издать какой-нибудь звук.

Азат провёл языком по пересохшим губам. Дышать становилось всё труднее и труднее. Страшной болью напомнила о себе голова, и забурлило всё, что имелось в желудке.

Азата вырвало в тот момент, когда из кабины лётчиков выглянул второй пилот и громко крикнул, что самолёт достиг предела высоты и дальнейший подъём опасен.

Боммер встал.

— Внимание, господа! — обратился он к присутствующим, стараясь перекричать гудение моторов. — Поздравляю вас, господа! Только что все мы стали участниками нашего первого эксперимента в предстоящей работе! И потому я прошу вас всех осмыслить и запомнить все ощущения, которые вы только что прочувствовали, и, как только мы прибудем в пункт назначения, всё изложить на бумаге!

— Вы и дальше собираетесь проводить эксперименты на нас? — спросил Азат, когда самолёт опустился на прежнюю высоту, и ему стало легче дышать.

— Нет, этот раз единственный и поучительный, — счастливо улыбнулся Боммер, протягивая ему носовой платок. — Все, кто на борту, сотрудники одной очень важной научной лаборатории! И мне, как заведующему, очень захотелось, чтобы мы все прочувствовали хотя бы малую часть той перегрузки, над которой предстоит работать. А вы приведите в порядок свою физиономию, Азат Гумарович, и берите пример с Дмитрия Шмелёва. В отличие от вас и многих здесь присутствующих он выглядит на зависть бодро, прилично и… просто отлично!

* * *

В этот же день, а точнее наступившим утром, мужчина и женщина завтракали на широкой каменной веранде замка в тени плюща. Еду подавала красивая стройная мулатка, исполнявшая обязанности экономки и поварихи. Тут же присутствовали ещё несколько слуг, следивших за порядком в замке и охранявших его.

Поселившись в замке три дня назад, мужчина и женщина всё это время чувствовали себя неуютно. Раньше они работали в психиатрической клинике в Вене. А с началом войны были мобилизованы на военную службу и теперь…

— Как тебе удаётся так хорошо выглядеть, Мартин? — поинтересовалась женщина, потягиваясь, как кошка. — Тебе уже, если не ошибаюсь, сорок пять лет, а выглядишь только на тридцать.

Действительно, доктор Мартин Пеннер сохранил прекрасную атлетическую фигуру. У него были густые русые волосы с проседью, но, несмотря на это, его лицо выглядело молодым и свежим, а в глазах светился мальчишеский задор.

— Бег по утрам, плавание, поездки на велосипеде, — принялся с гордостью перечислять Пеннер. — А ещё я часто с огромным удовольствием катаюсь по горам на лыжах! Если бы я не занимался спортом, то скапливающиеся в моём теле калории превращались бы в жир и тогда… — он чуть было не сказал, что стал бы похожим на неё, но благоразумно промолчал.

Доктор Инга Фотт была лет на десять младше Пеннера, но из-за безобразной полноты выглядела старше. Пышная грудь и округлые формы придавали ей вид сексуально привлекательной, хотя и чрезмерно крупной фрау.

— Если и сегодня никто не приедет, предлагаю совместно поужинать при свечах, — предложил Пеннер, недвусмысленно подмигивая ей и соблазняюще облизываясь.

— Я приехала сюда заниматься наукой, а не спать с коллегами, — возразила Инга и притворно надула губы, будто бы двусмысленное предложение Пеннера обидело её. И хотя глаза её сияли согласием, Инга тяжело вздохнула.

Некоторое время они молча любовались цветущими лугами, простирающимися за каменной стеной замка. Великолепная природа представлялась им волшебным сном, вдруг ставшим явью.

— После работы в Дахау я будто в рай попала, — улыбнулась Инга, закуривая тонкую папиросу. — Я уже сама была на грани нервного срыва от работы с человеческим мусором, которым были буквально забиты все лагерные бараки. Вонь, антисанитария…

— Зато живого человеческого материала для работы более чем достаточно, — рассмеялся Мартин. — Всегда можно любого заколбасить и делать с его мощами всё что угодно, любой опыт… Да-а-а, война — это клондайк для науки! Нам надо не упустить момент и, пока государства воюют, мы сможем сделать сотни великих открытий!

— Это в лагере можно было делать открытия, — возразила с ухмылкой Инга. — Там оборудования было сколько угодно и «морских свинок» полный набор. А чем мы здесь заниматься будем? Селекцией коров или лошадей? А может быть, кентавров выводить?

— Нет, не для того нас сюда направили, — перешёл на шёпот Мартин. — В этом замке установлено оборудования не меньше, чем в Дахау. Под лаборатории отдана половина помещений замка, а это значит… Нам не придётся здесь скучать и изнывать от безделья…

С этими словами Пеннер допил остатки какао, поставил бокал на стол и сладко потянулся. И в это время послышались гудение двигателя и скрип шин въезжающего во двор замка армейского автобуса. Они встрепенулись и вскочили со стульев.

— Наверное, это те, кого мы с «нетерпением» дожидаемся, — предположила Инга, взглянув на часы. — Интересно, к нам сейчас только спецов привезли или ещё «морских свинок»?

— Нет, сегодня только спецов, — улыбнулся Мартин. — К сожалению, я вижу только мужчин и ни одной женщины. Значит, только ты одна будешь в центре внимания, фрау Фотт. От всей души поздравляю, дорогая!

* * *

Выйдя из самолёта, все разместились в поджидавшем их автобусе. Путь длиною в несколько километров пролегал через поля и перелески. Дорога была просёлочная и ухабистая. Автобус сильно трясло на поворотах.

По дороге Мартин Боммер предупредил, что уже скоро они подъедут к «месту службы», после чего, как и в самолёте, подсел к Мавлюдову.

— А для тебя, Азат Гумарович, всё начнётся именно здесь, — сказал он. — За всё время, которое мы провели рядом, ты был лишь частично посвящён в то, чем предстоит заниматься, а здесь, куда мы сейчас прибудем, начнётся самая настоящая работа и будет очень интересно, поверь!

— Ты мне говоришь об этом так часто, что, наверное, набил оскомину своей болтовнёй, — огрызнулся Азат. — И кого мы будем лечить, хотелось бы знать? Ты как-то обмолвился, что больных военнопленных в лагере?

— Кому лечить военнопленных, решат и без нас, — усмехнулся Боммер. — Врачей и фельдшеров среди пленных не так уж и мало! А удел таких, как мы, Азат Гумарович, заниматься научными изысканиями.

— Мы что, разве не в концлагерь едем? — удивился Азат.

— Нет, мы едем в чудесное местечко, где не слышно грохота рвущихся снарядов, воя сирен противовоздушной обороны и рёва несущихся к земле, сброшенных бомбардировщиками авиабомб! — доходчиво разъяснил Боммер. — То, чем мы будем заниматься, — дело особой важности и имеет высшую степень секретности! Разве ты не понял этого ещё в самолёте, дурень?

— Считаешь, что я могу на что-то сгодиться? — усомнился Азат.

— И ты, и все кто здесь, в автобусе, — улыбнулся Боммер. — Всех вас собрали в одну команду неслучайно и… На вас возложены большие надежды Третьего рейха! И не мне вам говорить, господа, что эти надежды не могут быть неоправданными. Прошу запомнить и руководствоваться впредь, что разочарование вождей рейха влечёт за собою неминуемую смерть! И это не пустая угроза, господа, а стимул для вашей качественной работы и благополучного сосуществования!

10

Дон Диего и Быстрицкий чувствовали себя неуютно, когда по пути в комендатуру солдаты тыкали их в спины стволами винтовок.

У входа в здание немолодой фельдфебель приказал:

— Лицами к стене и не двигаться!

— Вы почему так себя ведёте? — попробовал возмутиться Владимир Александрович. — Мы не какие-нибудь преступники! Мы…

Его ударили прикладом между лопаток, и он едва устоял на подкосившихся ногах.

— Молчи, ни слова! — поддержав его от падения, прошептал в ухо дон Диего. — Если нас вдруг убьют солдаты, им за это ничего не будет.

— Молчать! — рявкнул вдруг вышедший из комендатуры унтер-офицер. Он с разворота ударил кулаком в область печени Быстрицкого, и тот с мучительным стоном повалился на дона Диего.

Орудуя прикладами, пинками и затрещинами, полицейские затолкали дона Диего и Быстрицкого в здание комендатуры. Их поставили перед приземистым господином в штатском. Сзади него толпились вооружённые полицейские и офицер. Господин в штатском поочерёдно осмотрел арестованных:

— Сейчас оформим ваше задержание. Шуметь, протестовать, задавать вопросы не советую и запрещаю!

В этот момент с улицы завели ещё пятнадцать человек, выстроили в ряд и обыскали.

— Я иностранец, — заговорил Быстрицкий с волнением. — Мой арест — это ошибка! Я гость оберштурмбаннфюрера Ганса Бюхера!

Господин в штатском ленивым движением руки оттолкнул его к противоположной стене.

— Заткни пасть, — сказал он. — Жди, пока до тебя дойдёт очередь.

После обыска задержанных выстроили у стены.

— Чего от нас хотят? — шепнул дон Диего стоявшему рядом мужчине по-немецки.

— Тс-с… тише, — ответил тот шёпотом и отодвинулся от него.

Быстрицкий, видимо, на что-то надеясь, торопливо сделал шаг в сторону господина в штатском.

— Господин инспектор, — заговорил он взволнованно. — Я иностранец, мои документы в порядке, и… Я только что от оберштурмбаннфюрера Ганса Бюхера. Я…

— Я знаю, откуда вы, — нахмурил лоб господин в штатском. — Кто вы, мне тоже известно.

— Но-о-о… я ничего не совершил! — занервничал Быстрицкий.

— Все так говорят, — ухмыльнулся инспектор.

— Но-о-о… штурмбаннфюрер только отложил переговоры с нами на следующий день, на завтра. Мы с господином де Беррио…

— Говорите только за себя. С доном Диего мы отдельно побеседуем.

— Нет, я скажу за обоих! — возмутился Быстрицкий. — Мы не уголовники и не военнопленные. Я требую, чтобы относились к нам как к гостям вашего государства!

— Вы пытаетесь давить на меня? — округлил глаза инспектор.

— Я собираюсь на вас жаловаться! — огрызнулся Быстрицкий. — Я… — встретившись с суровым взглядом офицера, он осёкся и замолчал.

Инспектор посмотрел на дона Диего, стоявшего молча в стороне, и поманил его пальцем.

— Ступай за мной!

Помещение, в которое они вошли, мало походило на кабинет и больше напоминало бойцовский зал.

— Что ж, я готов выслушать все ваши жалобы и претензии, — сказал инспектор, усаживаясь на единственный стул.

Дон Диего, почувствовав опасность, натянуто улыбнулся.

— Отнюдь, ни жалоб, ни претензий я не имею, — сказал он. — Меня всё устраивает, и я готов безропотно дожидаться своей участи….

Инспектор закурил и поинтересовался:

— Следует понимать, что вы не протестуете против своего задержания?

— Нет-нет, ни в коем случае, — поспешил с заверениями дон Диего. — Мне бы хотелось только побыстрее избежать всех унизительных процедур и попасть в камеру.

— А что, это твоё желание вполне выполнимо, — усмехнулся инспектор. — Вы не задержаны и не арестованы, вы заложники! До тех пор, пока в порту будут разгружать ваши танкеры, вы будете находиться «в гостях» у гестапо!

— Хорошо, — улыбнулся дон Диего. — Для меня вполне приемлемы данные меры предосторожности!

— Вот и радуйтесь, что содержаться будете здесь, а не в концлагере, — хмыкнул инспектор. — Отсюда у вас есть ещё шанс выйти, а оттуда никогда!

* * *

Дона Диего и Быстрицкого посадили в довольно приличную камеру, выдали одеяла и даже чистые простыни. Долгое время они лежали молча, разговор не клеился. Остаток дня и всю ночь из соседних камер слышались крики и стоны.

Задремавший после полуночи Быстрицкий сразу же вскочил на ноги, когда из коридора донёсся душераздирающий вопль.

— Господи, да чего же там с ним делают?! — воскликнул он, сотрясаясь от страха. — Я даже предположить боюсь, что сделают с нами, если всё пойдёт не так, как мы рассчитывали.

— Всё идёт так, как и должно быть, — сказал дон Диего, переворачиваясь на бок. — Все эти вопли звучат для того, чтобы запугать нас. Немцы не верят в нашу добровольную акцию и стараются деморализовать нас.

— Это вы так считаете, а я иначе, — возразил Быстрицкий. — Как только немцы выгрузят нефть из танкеров, нас повесят или расстреляют! Кстати, и когда вы только выдумали эту чушь про обмен нефти на военнопленных?

— Да так, в голову пришло, — усмехнулся дон Диего. — Я тебе и не говорил про неё, чтобы ты не посчитал меня сумасшедшим.

— Да, вы говорили мне о других причинах, на которых строили свой план.

— Причины были другие, но я вынужден был их поменять по вдруг открывшимся обстоятельствам, — усмехнулся дон Диего. — Но ты, как мне помнится, собирался привести танкеры в Германию? Так вот они! Я, можно сказать, исполнил желание вашей шайки «патриотов» и всё.

— Ну нет, мы собирались действовать иначе! — возмутился Быстрицкий. — Нашей целью был удар по Ленинграду! Официально мы на танкерах должны были вывезти закупленное в СССР зерно, но попутно, следуя в Ленинград, мы должны были завезти нефть в Германию! Нефть была бы выгружена, но вместо неё танкеры были бы загружены горючими отходами. Вот их мы и собирались взорвать в порту Ленинграда, причинив колоссальный ущерб большевикам в канун войны!

— Знаю, ты уже говорил мне об этом, — потянулся, скрипя пружинами кровати, дон Диего. — Знаю и то, что моего брата вы собирались сделать крайним. Но всё обошлось, слава богу, если, конечно, не считать убийство вами моего брата.

— Да-а-а, всё пошло не так, как мы планировали, — вздохнул Быстрицкий. — Кто бы мог подумать, что у Митрофана Бурматова вдруг отыщется брат, на которого он благоразумно составит завещание…

— Для меня это оказалось полной неожиданностью, — с улыбкой признался дон Диего. — Я даже и в мыслях не держал оставить ему хоть доллар, если вдруг что со мной… Тьфу, чёрт… Кабы беду не накликать.

Они провели в молчании несколько минут, и первым заговорил дон Диего.

— Да-а-а, моё внезапное появление перечеркнуло все ваши планы, господа поганцы, — с улыбкой сказал он. — Ушли сроки атаки на порт Ленинграда, растаяли ваши надежды завладеть огромным состоянием моего брата и… А теперь твоя гнусная личность, Владимир Александрович, стала никому не нужна. А вот немцам ты интересен!

— Я? — глаза у Быстрицкого полезли на лоб. — Что всё это значит, господин де Беррио?

— Ты выполнил свою миссию на грешной земле, Владимир Александрович, — пожал плечами дон Диего. — Напряги мозги и подумай, для чего я оставил тебя живым, расправившись с Бадаловым.

— Ты… всё это… — Быстрицкий не смог продолжить, от страшной догадки пересохло во рту.

— Да, я задумал всё это, чтобы нанести собственный «посильный» удар по Германии, напавшей на мою Родину, — улыбнулся дон Диего. — И у меня всё получилось! Танкеры с нефтяными отходами здесь, в порту, все они заминированы и… Как только они взорвутся во время выгрузки, во всём обвинят тебя, Владимир Александрович. Что же касается меня, то я всего лишь доверившаяся тебе, скрытому большевистскому агенту, жертва обстоятельств!

— Вы… вы собираетесь меня подставить? — ужаснулся Бысрицкий.

— Я тебя уже подставил, болван, — ухмыльнулся дон Диего. — Я только этим и занимался всё время, собираясь плыть в Германию. Немцы уверены, что ты «агент и диверсант», а скоро… — он достал из кармана часы и взглянул на циферблат. — А теперь, ровно через минуту, они будут убеждены в этом!

Как только дон Диего замолчал, в коридорах возникло оживление и послышался гул.

— Что это? — прошептал Быстрицкий и заметался по камере.

— Это летят английские бомбардировщики, — охотно пояснил дон Диего. — Сейчас они начнут бомбить порт и верфь…. На город не упадёт ни одной бомбы.

— Откуда вы всё это знаете? — закричал Быстрицкий. — Вы, как и я, здесь, в гестапо города Росток.

— Как же мне не знать, если сегодняшний прилёт англичан организован мною! — рассмеялся дон Диего. — Англичане нанесут бомбовый удар и улетят. А взорвавшиеся на заложенных в них зарядах танкеры будут причислены к точному попаданию бомб во время удара. И, что самое удачное, не пострадает никто, кроме немцев, разумеется.

— Никто?! — выкрикнул Быстрицкий. — А команды на баржах? А ваши деньги? Танкеры взлетят на воздух и…

— О, да, — развёл руками дон Диего. — Они взорвутся все до одного! Из них выльется горючая жижа и растечётся по всей акватории порта! Загрязнение будет ужасным, но… Это издержки войны… Главное, что у гестапо есть с кого спросить, так ведь, Владимир Александрович?

— Почему с меня, а не с вас? — злорадно рассмеялся Быстрицкий. — Танкеры принадлежат… — он замолчал, вдруг осознав, что больше всего вопросов у немцев будет к нему.

— И баржи, и груз в них твои, — напомнил, вздыхая, де Беррио. — У меня куча документов, подтверждающих это. Кстати, они уже у немцев. Гестапо почерпнёт из них много интересного… Кстати, команды танкеров не пострадают. Во время устройства к нам на работу все матросы подписывали документы с просьбой вступления в армию вермахта, и они уже тоже у немцев!

С улицы послышался грохот взрывов.

— Ну вот, началось, — сказал дон Диего, с наслаждением вытягиваясь в кровати. — Мой план начал работать и уже скоро…

— Убью, гад! — взревел Быстрицкий и, сыпля матерными словечками, набросился на него.

Владимир Александрович умел драться. Он профессионально орудовал кулаками, нанося удары по бокам и затылку ловко уворачивавшегося дона Диего. Глаза Быстрицкого полыхали ненавистью. Он захватил под мышку голову своего врага, изо всех сил выворачивая её, и, почти не чувствуя ударов сзади вбежавшего в камеру полицейского, стал душить дона Диего.

И вдруг Быстрицкий закричал и ослабил хватку. Дон Диего, с изумлением поняв, что его больше никто не душит, вскочил на ноги. А рядом с ним кипела «битва». Двое полицейских с ожесточением пинали скорчившегося на полу Быстрицкого, а тот ревел как умалишённый и продолжал буйствовать с искажённым лицом и остекленевшими глазами…

11

Историческая справка

Нацисты стремились отделить командный состав от рядовых, видя в нём вполне обоснованно возможных организаторов сопротивления. С этой целью 19 мая 1941 года в проекте особого распоряжения к директиве № 2 (план «Барбаросса») указывалось: «При захвате в плен войсковых подразделений следует немедленно изолировать командиров от рядовых солдат». Это правило неукоснительно соблюдалось.

Многих офицеров расстреливали почти сразу после пленения. Как правило, взятых в плен делили на две группы: красноармейцев и командиров, начиная от младшего лейтенанта. Командиров, если не сразу, то по прибытии в пересыльный лагерь отправляли в офлаги.

* * *

Как ни трудно пришлось Кузьме Малову в пересылочном лагере, но он выжил. Да и штурмбаннфюрер Вилли Дресс утратил к нему всяческий интерес. А потом начались его «мытарства» по лагерям, не задерживаясь в каждом из них более двух месяцев.

По прибытии в тот или иной лагерь на каждого военнопленного офицера заполнялась регистрационная карточка, где записывались: личный номер, личные данные, домашний адрес, место жительства родителей, звание, должность, гражданская специальность, когда и где попал в плен, цвет волос, рост, отпечатки пальцев.

Во Владимиро-Волынском офлаге на его одежде красной краской нарисовали на груди треугольник, а на ягодицах — два треугольника.

При переводах из лагеря в лагерь, при регистрации, Кузьма говорил правду, но потом, набираясь опыта, он понял, что выгоднее сказать, а что, наоборот, не стоит сообщать о себе. В итоге получалось, что на него было заполнено шесть регистрационных карточек, и немцы не могли понять: он попал в плен полковником, а до последнего лагеря добрался лейтенантом?

Кроме Владимиро-Волынского офлага Кузьме пришлось побывать в Виннице, в специальном офицерском лагере ОКХ, для старших офицеров Красной армии, представлявших особый интерес для немецкого командования, в офлаге ХIII-Д в Хаммельбурге, в Циттенхорсте…

В условиях плена психология людей резко менялась и наружу выплёскивались ранее сдерживаемые мысли, эмоции… За несколько дней взятые в плен офицеры вдруг превращались в ярых врагов советской власти, правительства и даже страны! Голодные, грязные, бесправные, потерявшие прошлое и стоявшие перед неизвестным будущим, советские командиры с упоением, во весь голос, отборным матом поносили того, при чьём имени ещё недавно вставали и аплодировали, — Иосифа Сталина!

В офлагах узники испытывали те же страдания и унижения, как и во всех лагерях военнопленных. Во Владимиро-Волынском офлаге Кузьма вместе с другими пленными офицерами ел траву и листья, кору с деревьев и сено. Им так же приходилось есть рога и копыта мёртвых животных, которые им швыряли немцы. Поджарили и съели кожу ремней и сапог. Всего лишь за полгода в офлаге из восьми тысяч офицеров осталось три…

В лагерях расстреливали евреев, цыган, гомосексуалистов и большевиков. Каждый день расстреливалось от десяти и больше человек разных наций и за разные поступки. Не снял шапку перед немцем — расстрел, за попытку к побегу — расстрел, за «враждебность к немецкому народу», «за воровство» (т. е. за то, что подобрал две-три гнилые картофелины), — за всё расстрел, расстрел и расстрел…

Скитаясь по лагерям, Кузьма вволю натерпелся издевательств немецко-фашистской военщины. Его, в группе ещё восьми-девяти офицеров, эсэсовцы впрягали в повозку и катались по лагерю и за его пределами. Их, так же запряжённых в повозки, заставляли возить кирпичи, камни, воду, дрова, мусор и нечистоты из уборных. Много издевательств пришлось вытерпеть Кузьме Малову, пока злодейка-судьба не сжалилась над ним и не занесла его в офлагерь «Замостье».

Совершенно неожиданно для себя он попал в рабочую команду по сбору мороженого картофеля. Работавшие в ней счастливчики считались лагерной элитой!

Перед «картофельной командой» лебезили, заискивали. Угодники были готовы чистить одежду, смазывать жиром сапоги, стирать и сушить портянки, латать или зашивать порванные штаны, рубашки и рукавицы ради мороженой картофелины! Но и… Могли и убить, лишь бы получить освободившееся заветное местечко в рабочей команде. И вот однажды…

Однажды в лагерь приехала группа офицеров абвера и тут же всех военнопленных с «высокими» воинскими званиями собрали на плацу. Немецкий майор произнес речь на чистом русском языке:

— Война, как видите, Советской Россией проиграна… Мы не требуем от вас предательства, все вы — пройденный этап войны и нам ничем уже не поможете и не помешаете, но… Мы хотим написать объективную историю войны! Вы можете нам в этом помочь. Не надо льстить и обманывать нас, пишите правду о том, как вас разбили. Вспомните, где вы воевали и как, вот вам карты этих участков, нанесите расположение своих, это не предательство, это давно потеряло актуальность, давно занято немцами, — опишите, как вы воспринимали бой оттуда!

Прямо с плаца первую группу пленных офицеров, примерно человек двадцать, завели в столовую, усадили за столы и выдали каждому по карандашу и по несколько листов бумаги.

«И что же делать? — думал Кузьма, глядя то на листы бумаги перед собой, то на товарищей по несчастью, которые уже спешили изложить на бумаге свои мысли. — Им легко, они настоящие полковники, подполковники и майоры… А я… Я лжеполковник Васильев Юрий Алексеевич. Уже долгое время скитаюсь по лагерям под этим именем и фамилией. Эх, будь что будет!»

Кузьма изложил на бумаге мысли относительно гибели Второй ударной армии и составил описание боевых действий. Как и требовали немцы, он указал ошибки советской и немецкой сторон, допущенные, по его мнению, в ходе боёв, особенно выделив те ошибки советского командования, из-за которых была разгромлена Вторая ударная армия.

Подписавшись «полковник Ю.А. Васильев», он отдал исписанные листы подошедшему абверовцу и, на удивление, уже вечером был вызван в лагерную комендатуру.

Поступившее предложение принять участие в работе «Военно-исторической группы» и вовсе повергло его в шок. Но, узнав, какие авторитетные советские военачальники уже вошли в неё, тоже дал своё согласие.

Сначала Кузьме приходилось трудно. Он был одинок среди специалистов с военным образованием, и они могли в любую минуту разоблачить его безграмотность. А в случае такого разоблачения расстрела было бы не избежать. Спасло то, что в работе «Военно-исторической группы», возглавляемой бывшим комбригом Севастьяновым, не поднимались вопросы о связи между войсками во время ведения боевых действий и без таковых. А вот бывшего начальника третьего топографического отдела штаба шестой армии Андронова заинтересовали способности Кузьмы к составлению карт и умение пользоваться ими.

Весь состав группы — два генерала и около двадцати майоров, подполковников и полковников — пользовался особым положением и все они находились на особом довольствии: получали дополнительный паёк, но… Не успели участники группы сработаться и свыкнуться со своим «особым положением», как группу расформировали и разбросали по лагерям.

Кузьме Малову просто фантастически повезло и на этот раз. Он чудом попал в группу пленных офицеров Красной армии, имевших пользующиеся спросом гражданские специальности, и отправлен в Регенсбург на авиазаводы «Мессершмитт». К тому времени там работали около двух тысяч советских военных офицеров…

* * *

— Кузнецы среди вас есть? — услышал Кузьма вопрос на построении и встрепенулся. — Повторяю, — повысил голос переводчик, — господин главный инженер интересуется, есть ли среди вас кузнецы или хотя бы знакомые с кузнечной работой?

— Мы все механики-авиаторы, — ответил кто-то в первом ряду. Мы…

— Я знаком с кузнечным ремеслом, — сказал возвышающийся над всеми Кузьма. — Когда молодой был, в селе рос и помощником кузнеца трудиться приходилось.

— Выходи из строя, — покосившись на сделавшееся довольным лицо главного инженера, приказал переводчик. — Сразу называй имя и фамилию!

— Полковник Юрий Алексеевич Васильев, — привычно солгал Кузьма. — Военные специальности — связист и топограф.

— Эти специальности у нас здесь не востребованы, — улыбнулся переводчик, переводя взгляд с богатырской фигуры Кузьмы на довольное лицо главного инженера и обратно. — А вот если мастерством кузнеца нас порадуешь…

— Будешь жить очень ко-ро-шо, — похлопал в ладоши главный инженер. — У нас очень мало короший кузнец. А это есть о-очень плёхо…

После распределения прибывших на завод пленных отправили в баню, а Кузьму, прямо с плаца, отвели в кузницу. Главному инженеру и другим специалистам, присутствующим на построении, очень хотелось посмотреть на его работу и оценить его профессионализм.

В кузнице были созданы все условия для работы. Тут был горн с вытяжкой, ёмкость с водой, ящик с топливом, наковальня, стеллажи для инструментов, электроточило (с набором кругов), кузнечные и слесарные тиски, комплект слесарных и измерительных инструментов.

Оглядев всё это изобилие, Кузьма, перестав обращать внимание на притихших у входа немцем, заправил горн углём и зажёг его.

— Чего ковать будем? — спросил он, обращаясь к переводчику, а тот тут же перевёл его вопрос главному инженеру.

— Шестерёнку, — ответил переводчик и передал Малову деталь с погнутыми зубцами. — Только она должна быть новой и готовой к применению сразу же после перековки!

— Хорошо, — кивнул Кузьма, осмотрел шестеренку и бросил в раскалённый горн.

— И почему ты так поступил? — округлил глаза переводчик. — Ты даже не замерил зубцы у детали и…

— Я сделаю всё, как надо, — хмуро буркнул Кузьма. — Скажи инженеру, пусть не беспокоится…

Проследив за нагревом детали в горне и не дав ей перегреться, Кузьма выхватил её из углей клещами и положил на наковальню.

Основной способ, с помощью которого изготавливается в кузнице изделие, — это ручная ковка. Ударами ручника или кувалды достигается желаемая форма заготовки в холодном или разогретом состоянии (в зависимости от её толщины). Свободная ковка осуществляется произвольными ударами молота на усмотрение кузнеца.

Кузьма взял правой рукой кувалду и покрутил её, определяя на вес. Ручная ковка требует от кузнеца не только кропотливой работы, но и определённых физических данных и выносливости. В процессе изготовления кованого изделия наносится несчётное количество ударов 8—10-килограммовой кувалдой. Для этого нужна хорошая сила и профессионализм. Всем этим как раз и обладал Кузьма.

Выслушав инженера, переводчик приблизился к Малову.

— Как ты собираешься работать один, без напарника? — поинтересовался он. — Один должен указывать место удара кувалдой и направлять весь процесс ковки, а второй…

— Отойди, как-нибудь сам справлюсь, — угрюмо глянул на него Кузьма и предупредил: — Хотите смотреть, смотрите, но под руку и с разговорами не лезьте. Ковка — дело тонкое, в советчиках и подсказчиках не нуждается!

На обновление шестерёнки Кузьма затратил полчаса. А когда он очередной раз «выкупал» её в ёмкости с водой и бросил на верстак, инженер, не дожидаясь переводчика, спросил:

— Как это понимать? Третий сорт не брак!

— Деталь готова, — ответил ему Кузьма, отставляя кувалду. — Можно использовать, не подведёт, ручаюсь…

12

Историческая справка

Появление «высшего человека» и образования новой шестой корневой расы, способной управлять оккультными силами и ощущать «дыхание иного мира», Гитлер и его ближайшие сподвижники ждали в конце 1944 года. Как раз в этом году, согласно языческим представлениям германцев, заканчивался 700-летний исторический период и ожидались глобальные перемены. Изменения действительно произошли: исход войны уже был очевиден для всех.

Но недаром, как признают многие исследователи фашизма, Гитлер и узкий круг посвящённых жили в «полном соответствии со своими идейными и теоретическими установками» — их слова редко расходились с делом. Эксперименты по выведению «сверхчеловека» действительно велись. И проводились они на оккупированных территориях СССР, куда под различными предлогами привозили «на опыты» лучших представителей немецкого народа — будущих прародителей «шестой корневой расы».

* * *

— Доктор Зигмунд Рашер из мюнхенской больницы Швабингер очень любит свою работу и свою 48-летнюю жену, — сказал Мартин Боммер, останавливаясь перед сидевшим в кресле Азатом Мавлюдовым. — Её он любит так, что уже в столь преклонном для деторождения возрасте она подарила ему одного за другим трёх малышей!

— И? Что в этом удивительного? — усмехнулся Азат. — Я задал тебе вопрос: что собираемся делать мы в этом мрачном замке? А женщины могут рожать в любом возрасте, если сохранили крепкое здоровье!

— В кругах СС прошёл слушок, что дети у супругов Рашер, с точки зрения расовой теории, отличаются более совершенными качествами, — продолжил Мартин. — Этим научным достижениям среди посвящённых никто не удивился — все знали, что у члена СС и штабного врача германских ВВС была одна идея фикс: выведение опытным путём всё более полноценных поколений «нордической расы»!

— Что-то я не совсем понимаю тебя, — насторожился Азат. — Ты сегодня впервые явился ко мне в чёрной форме войск СС, я с трудом выговариваю твое звание, и ты пытаешься мне что-то рассказать, но заходишь из такого далёка, что я теряюсь и ещё больше не понимаю тебя.

— Я тебе коротко втолковываю одну предысторию, которая собрала в этом замке всех нас, — улыбнулся Боммер и, подойдя к висевшему на стене большому зеркалу, не без интереса осмотрел своё отражение. — Так вот, — продолжил он, обернувшись, — собственно, именно на этой почве и завязалось «трогательное» знакомство доктора Рашера и всемогущего рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, переросшее в серьёзную работу с «живым человеческим материалом».

— С чем? — ужаснулся Азат. — О чём ты только что сказал, Мартин?

— Сам доктор Рашер работает в концлагере Дахау, — усмехнулся Боммер. — У него много проектов в медицинском направлении. Одним из них поручено заниматься мне и подобранной мною команде!

— Мы здесь будем заниматься опытами над людьми?! — прошептал поражённый услышанным Азат.

— Да, конечно, только в хорошем смысле, — уточнил Мартин. — Доктор Рашер очень озабочен тем обстоятельством, что немецкие лётчики, на обучение которых тратятся огромные деньги, летают слишком низко и поэтому их постоянно сбивают!

— И, во время нашего перелёта, твой приказ лётчикам поднять самолёт на предельную высоту…

— Да, это начало опыта. Мне вдруг захотелось проверить, насколько прав доктор Рашер!

Глядя на Боммера, на пугающую форму на нём и на фанатичное выражение его лица, Азат почувствовал холодок внутри и дрожь в коленях.

— И-и-и… каких результатов пытается добиться доктор? — спросил он взволнованно. — Заставить пилотов летать выше?

— По его мнению, опыты по исследованию воздействия воздушных высот на лётчиков давно застряли на мёртвой точке, — охотно пояснил Мартин. — Теперь доктор добился возобновления опытов с участием в них живых людей!

— И этих людей к нам будут поставлять из лагеря? — всё задавал и задавал вопросы едва живой от страха Мавлюдов.

— Доктор Рашер получил «добро» на десятки «морских свинок» в человеческом обличье, — холодно и жёстко отвечал Мартин. — И это не только военнопленные, преступники и евреи, но и цвет нации, чистокровные арийцы!

После этого памятного разговора минуло чуть больше месяца.

Для проведения «высотных» экспериментов из Мюнхена в замок были привезены специальные барокамеры, откуда воздух выкачивался именно так, что моделировались реальные условия отсутствия кислорода и низкого давления, характерные для больших высот. Как только вновь созданные лаборатории были готовы для проведения опытов, в замок доставили крепких здоровых мужчин, специально отобранных для участия в экспериментах.

— Точно такие же лаборатории установили в лагере Дахау, — объяснял сотрудникам Боммер. — Там их работой руководит сам доктор Рашер! А мы тут будем заниматься самостоятельными экспериментами, господа. Конечно, улучшать нордическую расу мы не будем, а вот улучшать здоровье и выносливость наших доблестных лётчиков… Над этим работать мы просто обязаны!

Барокамеры Азат видел впервые. С принципом их работы он тоже был знаком только лишь теоретически. Барокамера выглядела большим стальным цилиндром. В передней крышке — входная дверь, в задней — шлюз для передачи медикаментов. Внутри камеры — койка, столик, прибор с большой красной кнопкой, откидная скамейка и кислородные баллоны.

— Итак, первым опытом руководить берусь лично я, господа! — объявил присутствующим Боммер. — Наблюдайте за происходящим внимательно, запоминайте непонятные вам моменты, и… Вопросы будете задавать после эксперимента, в специально отведённое для дискуссий время.

Взяв себе в подручные пять специалистов, которые прибыли в замок из Дахау и уже принимали участие в похожих экспериментах, Боммер надел на себя белый халат, на лицо белоснежную марлевую маску и взялся за дело.

По его приказу два огромных санитара привели в лабораторию крепкого русоволосого парня и, невзирая на его отчаянное сопротивление, втолкнули в барокамеру.

Бледный, тяжело дыша и обливаясь потом, Азат видел через смотровое окно барокамеры, как несчастный парень переносил вакуум. Тело его ходило ходуном, руки и ноги, казалось, действовали самостоятельно, подчиняясь каким-то неведомым инстинктам. Парня будто ломала какая-то невидимая сила и выворачивала наизнанку.

— Мартин, прекращай! — простонал в отчаянии Азат. — То, что с ним происходит, уму непостижимо!

— Для этого его сюда и привезли, — едва слышно отозвался Боммер. — А тебе только один совет дать могу: привыкай! Уже скоро лично ты будешь руководить всеми экспериментами в этом блоке…

— Кто? Я? — опешил Азат. — Но ведь кроме меня…

— Я назначил тебя, — любуясь страданиями несчастного в барокамере, сквозь зубы процедил Боммер. — Будешь возражать, окажешься здесь, внутри этого склепа. Смотри внимательно и убедись собственными глазами, что после всего с тобой будет!

У парня в барокамере из носа, рта, ушей и глаз хлынула кровь, видимо, произошёл разрыв лёгких. Он принялся с остервенением рвать на себе волосы, расцарапывал голову и лицо ногтями, бился о стены и кричал, стремясь ослабить давление на барабанные перепонки и мозг. Упав на пол, он ещё несколько секунд подёргался и затих.

Как только подвергшийся жесточайшему эксперементу мужчина перестал подавать видимые признаки жизни, в барокамеру тут же вошли два санитара, вынесли тело и уложили его на стол, стоявший тут же в лаборатории. К столу подошли два хирурга и подкатили столик с блестящим хромом инструментом, и тут началось самое ужасное…

На глазах присутствующих у пока ещё не остывшего трупа хирурги удалили головной мозг с полным отделением спинного мозга.

— А теперь мы наблюдаем сорок секунд затишья действия предсердия, господа! — громко объявил Боммер, комментируя действия хирургов. — Затем удары вновь начинаются и окончательно прекращаются, спустя восемь минут! В артериях мозга оказывается достаточно воздуха, господа!

Всё поплыло перед глазами Мавлюдова. Сначала «сплющилась» барокамера, затем исказилось лицо Боммера, сделавшись уродливым, злобным рылом, из которого торчали во все стороны клыки, а уж вслед за этим…

* * *

Пробуждение было настоящей пыткой. Страшно болела голова, и болезненные импульсы пробегали по мозгу. Тщетно Азат массировал кончиками пальцев виски, боль не проходила. Где-то рядом зазвучали голоса.

Он открыл глаза; привычная средневековая обстановка комнаты, постель… Возле камина стояли Боммер и Дмитрий Шмелёв.

— Я и подумать не мог, что Рахимов так чувствителен, — говорил Боммер. — Это же обыденное дело. Не выдержал эксперимента, в котором погибла «морская свинка» в человеческом обличье? Радуйся, что не ты на его месте, а он на своём… — увидев открывшего глаза Азата, он улыбнулся и приветливо помахал ему рукой.

Азат вяло улыбнулся, когда они оба склонились над кроватью, затем переглянулись и уселись на стулья.

— Ты меня удивил, Азат Гумарович, — мягко произнёс Боммер. — В общем-то рядовой случай во время обыкновенного эксперимента и… Такой пустяк вышиб тебя из седла?

— Этот случай не рядовой, а чудовищный, — прохрипел Азат и с удивлением обнаружил, что голосовые связки не повинуются ему.

— Мне тоже было не по себе, — признался вдруг Дмитрий. — Я наблюдал за экспериментом со стороны, и… Если бы вы не опередили меня, Азат Гумарович, то я бы вместо вас удивил господина Мартина своим непредвиденным падением.

— Ну вот, — похлопал в ладоши Боммер, — вы будто не врачи, а барышни кисейные… Не заставляйте меня объяснять вам, что такое жизнь и что такое смерть! Война даёт нам уникальные возможности для любых открытий, для продвижения медицины, для великих работ! Не считайте военнопленных равными себе! Попадись вы им в более выгодных для них условиях, то…

— Не надо, не продолжай, — поморщился Дмитрий. — Я соглашусь на любую работу, только не участвовать в этих жутких экспериментах!

— Да-а-а, не ожидал я от тебя такой просьбы, юноша, — усмехнулся Боммер. — Хорошо, я подумаю, как использовать тебя по назначению… А сейчас оставь нас с Рахимом наедине.

Шмелёв поспешно вышел из комнаты, а Мартин небрежным движением ткнул Мавлюдова в плечо:

— Если ты не прекратишь падать в обморок, дружище, я посажу тебя на часок в барокамеру! Ты не должен выглядеть слабым ничтожеством перед остальными сотрудниками! И это моё условие, понял?

Азат выслушал Боммера с закрытыми глазами. А когда Мартин замолчал, он открыл глаза, и…

— Но почему ты так со мной? — спросил он дрожащим голосом. — Почему ты упорно заставляешь меня принимать участие в том, в чём я не желаю участвовать?

— Ты действительно хочешь это знать? — с нескрываемым сарказмом полюбопытствовал Мартин. — Ну хорошо, давай подискутируем на эту тему…

Он прошёлся взад-вперёд по комнате, выглянул в окно, выглянул за дверь, после чего вернулся к кровати и сел на стул, уложив ногу на ногу.

— Ты должен вести себя здесь, как все, Рахим, — сказал он серьёзно. — Раз мы уже в одной упряжке, значит, должны в ней следовать до конца!

— Но я не хочу принимать участия в опытах над людьми! — захныкал Азат. — Я не хочу…

— Закрой пасть, тупица! — не выдержав, воскликнул Боммер. — Ты не в той ситуации, когда можно выбирать, что тебе охота, а чего нет! А разве ты не занимался опытами над людьми в своей даче, в питерском лесу?

— Я тебе уже говорил, что там я занимался только безвредным переливанием крови, — поёжился Азат. — Это была просто фикция, пыль в глаза стоящим у власти простофилям! Лечил я настойками и, чтобы не было вопросов, всё маскировал якобы эффектом от переливания крови!

— Всё? Ты высказался, шарлатан чёртов? — наморщил лоб Мартин.

— Всё, — кивнул Азат.

— Ладно, я не буду напоминать тебе об умерших женщинах в подвале, — продолжил давить Мартин. — Я не буду напоминать о наших встречах в Ленинграде, о наших разговорах… Сейчас, в Ленинграде, все от голода пухнут и дохнут сотнями, а ты… Ты живёшь как у Христа за пазухой! И что самое удивительное, пути у тебя обратно нет! Живи и радуйся, «товарищ Рахим»… Не всем так везёт, как тебе в этой гнусной и подлой жизни!

У Азата на глазах навернулись слёзы.

— Я помню тебя другим, Мартин, — сказал он, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания. — Там, в Верхнеудинске… Ты же помнишь?

— Помню, не сомневайся, — буркнул угрюмо Боммер. — Но тогда время другое было… А сейчас мы оба рабы обстоятельств, и от этого никуда не деться… Кто победит в этой войне, мы не знаем, но когда-нибудь она закончится. А пока война открывает для нас неисчерпаемые возможности. Давай, соберись и не зли меня. Работая для медицины Германии, мы не забудем и про себя! Втайне от всех, параллельно от основной, мы будем делать ещё свою работу.

— С моими настойками? — насторожился Азат.

— С нашими, — уточнил Боммер и добавил: — С ними я уже давно работаю…

13

Историческая справка

Бомбардировочная кампания против Германии начала возрождаться в середине февраля, когда проблема Бреста решилась сама собой в результате прорыва линейных крейсеров в Германию через Ла-Манш. К тому времени многие английские бомбардировщики были оснащены системой ДЖИ для радионавигации и опознавания целей. В новой директиве бомбардировочному командованию от 14 февраля 1942 года указывалось, что главной целью бомбардировочной компании теперь должен стать «подрыв морального духа гражданского населения противника, и в особенности промышленных рабочих».

Таким образом, запугивание безоговорочно стало ясно выраженной политикой английского правительства, хотя в ответах на запросы в парламенте её продолжали скрывать.

Новая директива уже ждала маршала авиации Харриса, когда он 22 февраля 1942 года принял командование бомбардировочной авиацией, сменив Пирса, которого вскоре после вступления в войну Японии направили на Дальний Восток в качестве командующего союзными военно-воздушными силами. Будучи сильной личностью, Харрис сумел вдохновить экипажи и улучшить организацию бомбардировочного командования, однако ретроспективно многие его взгляды и решения представляются ошибочными.

В это напряжённое время, когда царил упадок духа, поддержку и ободрение принёс меморандум личного советника Черчилля по научным вопросам лорда Чэруэлла, составленный в конце марта. Этот меморандум был написан сразу же после сокрушительного удара, нанесённого в начале марта по заводу Рено в Бийянкуре, около Парижа, когда был сбит только один из 235 бомбардировщиков. Это был первый крупный эксперимент с использованием светящихся авиационных бомб для наведения атакующих самолётов.

В том же месяце состоялся «успешный» налёт на Любен, во время которого зажигательными бомбами был уничтожен густонаселённый центр города. В апреле было осуществлено четыре подобных налёта на Росток. Больше всего пострадали красивые дома в центре этих исторических городов, а не заводы. Впрочем, во время четвёртого налёта на Росток английская бомбардировочная авиация понесла большие потери…

* * *

Бомбовый удар английских королевских ВВС по морскому порту и верфи Ростока причинил значительный ущерб оборонной промышленности Германии.

В результате точных попаданий тысячи тонн горючей жидкости хлынули в море из вставших под разгрузку танкеров. Вспыхнул ужасный пожар. Разлившаяся жидкость образовала горящее масляное пятно диаметром около трёх километров. Почти на всех судах, оказавшихся поблизости от терминалов и верфи, начались пожары. От воздействия огня и высокой температуры стали взрываться боезапасы на боевых кораблях и подводных лодках…

На допрос к оберштурмбаннфюреру Гансу Бюхеру его повели около девяти часов утра. Гестаповец встретил его с бледным осунувшимся лицом. С первой же минуты дон Диего заметил, что движения у Бюхера были замедленные и… Особенно привлекал внимание его туманный, отсутствующий взгляд. Всё это было ожидаемо для дона Диего, и он присел на свободный стул перед столом гестаповца.

— Пожалуйста, расскажите мне всё, что вам известно о Владимире Быстрицком, — спросил оберштурмбаннфюрер.

— Что именно вас интересует? — напрягся дон Диего. — Не могли бы вы задавать мне более конкретные вопросы, чтобы я мог легко отвечать на них.

— Господин Быстрицкий сошёл с ума, — продолжил Бюхер. — Он несёт какую-то бессмысленную ахинею, что… Ни я и никто другой понять его не может. Как вы считаете, он пытается дурачить нас, притворяясь сумасшедшим, или…

— Не знаю, что и ответить, — сказал дон Диего, покачав головой. — Просто в голове не укладывается, что вам ответить. Чему угодно могу поверить, только не тому, что Быстрицкий сошёл с ума.

— Давно вы с ним знакомы? — задал вопрос гестаповец, закуривая.

— Не помню точно, — пожал плечами дон Диего. — С того самого дня, когда он пришёл ко мне в Колумбии вместе с господином Бадаловым.

— Да-да, они явились к вам с деловым предложением?

— Именно так и было… Они пытались склонить меня к заведомо провальной авантюре, но их план не заинтересовал меня…

— Но, как мне известно, ваш брат, ныне покойный, был согласен сотрудничать с организацией патриотов?

— Лично он мне об этом ничего не говорил, — усмехнулся дон Диего. — Но… Раз он был согласен, то почему его убили?

— Я расскажу почему, — послышался со стороны грубый мужской голос, и его обладатель, Илья Волкогонов, появился в кабинете.

— А что, как в театре, очень эффективное появление, господин полковник! — рассмеялся дон Диего. — Я почему-то так и думал, что вы где-то здесь, рядом, но то, как вы ворвались, произвело на меня должное впечатление!

Даже не глянув на сидевшего за столом оберштурмбаннфюрера, полковник подошёл к дону Диего и резко остановился, сжав кулаки.

— Это ты устроил диверсию в порту, отвечай! — загремел Волкогонов своим громоподобным голосом.

— О чём это вы? — округлил глаза дон Диего.

— О взрыве танкеров в терминалах, вот о чём!

— А они разве не попали под бомбёжку?

— Они пострадали не от попаданий бомб, а были заминированы и взорваны в терминале под выгрузкой! Это вы всё продумали и организовали?

— Нет, всё придумал и организовал Владимир Александрович Быстрицкий, — даже не моргнув глазом, ответил дон Диего.

— Ложь! — оглушил его своим выкриком полковник. — У Владимира Александровича не было таких полномочий, как решать что-то самостоятельно, без одобрения нашей организации патриотов!

— Может быть, и так, — пожал плечами дон Диего. — Только вот, оказавшись моим пленником, он был лишён возможности каким-то образом контактировать с вашей организацией!

— Тогда ответь мне прямо, скотина, почему ты убил Бадалова, а Быстрицкого оставил в живых? — Наседал с вопросами Волкогонов, но пока ещё рук не распускал.

— Я никакого Бадалова не убивал, — улыбнулся дон Диего. — Помню, Быстрицкий мне рассказывал, что тот, с кем он прибыл в Колумбию и искал со мной встречи, утонул в океане во время купания! Если бы я имел мысль их убить, то убил бы обоих! Да и какой смысл мне их было убивать, вы не скажете?

— Я скажу, — полковник сделал шаг в сторону, взял стул, поставил его перед доном Диего и сел. — Смотри на меня, — потребовал он, грозно вращая глазами. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты будешь отвечать на мои вопросы!

— Хорошо, я весь во внимании, — вздохнул дон Диего. — И ещё… Если сейчас не допрос, а просто беседа, то я бы чего-нибудь выпил… Вообще-то я не сторонник набираться спиртным, но сегодня очень хочется…

— Ты как-то прознал, скотина, что господа Бадалов и Быстрицкий приняли участие в убийстве твоего дебильного братца! — сверля глазами лицо дона Диего, прорычал Волкогонов. — Это разве не повод отомстить им за это?

— Наверное, для кого-то это мог быть серьёзный повод для мести, — согласился дон Диего. — Только вот я был не в обиде на господ Быстрицкого и его «компаньона». С братцем я никаких отношений не поддерживал и… Я даже им благодарен, что они сделали меня очень богатым человеком!

— Тогда почему утонул Бадалов? — допытывался полковник.

— Наверное, не умел плавать, — ответил с усмешкой дон Диего.

— А почему остался в живых Быстрицкий?

— Он, наверное, мог вполне сносно держаться на воде…

— Но ты похитил его, так ведь?

— Нет, я просто увёз его подальше от городской суеты на свою фазенду.

— Выходит, ты знал, что его могут убить?

— Точно не знал, но предполагал. В нашей стране очень процветает преступность и… Владимир Александрович едва не стал их добычей.

— Так на него покушались? — глаза полковника полезли на лоб.

— Да, и я спас его, — кивнул дон Диего. — Я ответил на все ваши вопросы, Илья Петрович?

— Нет, тут явно что-то не так, — помотал головой полковник, вскочил со стула и с задумчивым видом отошёл к окну. — Но я выясню всю правду прямо сегодня, прямо сейчас, прямо не выходя из этого кабинета! Я… — он замолчал, над чем-то задумавшись.

После того как Волкогонов замолчал, сидевший молча за столом оберштурмбаннфюрер Бюхер тут же оживился. Он потянулся к сейфу, достал из него бутылку, рюмки и всё это выставил на стол.

— Прошу, господа, — сказал он, кивая на разлитую по рюмкам выпивку. — Отличный французский коньяк, можете не сомневаться.

— «Наполеон» — хороший коньяк, — улыбнулся дон Диего. — Намного лучше того, чьё имя носит.

— Но почему же? — удивился Бюхер. — Император Наполеон был великим человеком! Если бы он обладал в то время такими возможностями, как мы сейчас, то неизвестно, как бы выглядел мир в настоящее время.

Не дожидаясь, когда полковник Волкогонов вернётся из своих размышлений, они выпили за фюрера и победу Великой Германии, после чего закурили, и Бюхер спросил:

— А теперь мне хотелось бы знать, везти к нам в Германию вместо нефти какой-то горючий суррогат, чья была идея?

— Вы имеете в виду моя или господина Быстрицкого? — уточнил дон Диего.

— Именно это меня интересует больше всего, — едва заметно кивнул головой Бюхер.

— Если вы хотите выслушать моё мнение, то пожалуйста, — пожал плечами дон Диего. — Я могу рассказать правду, но она будет таковой, какой её вижу я… А у господина полковника Волкогонова и Владимира Быстрицкого, может быть, своя правда. Понять, кто из нас лжёт, будет трудно, но…

— Я попробую, — усмехнулся оберштурмбаннфюрер. — Говорите…

Покосившись на всё ещё стоявшего с задумчивым видом у окна полковника, дон Диего пожал плечами и начал:

— Я не буду заострять внимание на смерти брата и причинах, почему господа «патриоты» убили его. Достаточно того, что они, как мне известно со слов Быстрицкого, уговорили моего братца закупить в России зерно! Загрузка этого зерна в баржи должна была произойти ещё в 1940 году в порту города Ленинграда. По пути в Ленинград, баржи должны были доставить в город Росток бочки с нефтью, после чего следовать дальше…

— Эта затея не увенчалась успехом, так я понял? — уловив паузу, поинтересовался Бюхер.

— Да, так и было, — вздохнул дон Диего. — Я не знаю, что за трения возникли между братом и так называемыми патриотами, но… Он погиб при взрыве!

— Тогда «патриоты» решили переключиться на вас? — осторожно полюбопытствовал Бюхер.

— Нет, сначала они не знали обо мне и о завещании, — хмыкнул дон Диего. — Они собирались путём различных махинаций заполучить состояние моего покойного брата, и…

— Заткнись, пёс! — прорычал от окна, оторвавшийся от своих размышлений Волкогонов. — Твой брат украл эти деньги в России, вывез их за рубеж и жил в своё удовольствие!

— А вы поступили бы иначе? — покосился на него дон Диего.

— Да, я бы потратил эти деньги на борьбу! — пламенно заявил полковник. — Окажись деньги в руках нашей организации, мы бы потратили их на правое дело все, до копейки!

— Я представляю, как вы разозлились, когда узнали, что мой братец успел составить на меня завещание, — позлорадствовал дон Диего. — Вы решили отправить Бадалова и Быстрицкого, чтобы меня оболванить. Вы считали, что если мой брат был человеком ветреным, которого было легко облапошить и посадить на привязь, то и я такой, но… Как видите, вы все ошиблись!

— Позвольте, господа, давайте по порядку, — вмешался Бюхер. — Из всего я понял, что «облапошить» господина де Беррио не удалось, и… Я жду, господа, кто из вас продолжит?

— Оказавшись у меня «в гостях» и поняв, что обязан мне жизнью, господин Быстрицкий рассказал мне о планах своей пресловутой организации «патриотов». В частности, он сообщил мне о том, что организация собиралась подставить и ограбить моего брата, а потом меня… Вот только помешали кое-какие обстоятельства!

— Я задушу тебя, мерзавец! — взревел яростно Волкогонов, но гестаповец тут же успокоил его всего лишь одним движением указательного пальца.

— Назовите мне обстоятельства, которые помешали подставить и ограбить вас? — спросил Бюхер, заинтересованно глядя на дона Диего.

— Господа «патриоты» собирались загрузить баржи нефтью и перевезти её в Германию, — заговорил тот задумчиво. — В Ростоке нефть должны были выгрузить, а баржи загрузили бы горючей дрянью. Затем якобы «пустые» баржи отправились бы к российским берегам, в Ленинград, за зерном. Ну а в порту эти баржи должны были взорваться, горящая смесь расползлась бы по акватории порта и причинила городу огромный ущерб!

— То есть должно было случиться то, что случилось только что у нас в порту, — поморщился гестаповец.

— Да, и плюс ко всему пострадало бы наше имя, — добавил с возмущением дон Диего. — Брату теперь всё равно, а со мной бы потом никто не стал иметь никаких дел!

— А вывод? Я хочу услышать ваш вывод! — потребовал Бюхер. — Город и порт подверглись бомбардировке! Пострадала верфь, взорваны баржи с горючей жидкостью, не имеющей ничего схожего с нефтью! И я хочу знать, почему танкеры были загружены не тем, что указано в документах, а смесью, которую мы не можем потушить уже второй день?

— Всё задумал и провернул вот этот господин, который сидит перед нами, — оживился и заговорил полковник Волкогонов. — Господин Быстрицкий успел всё рассказать мне до того, как у него повредился рассудок, и я…

— Грош цена всему тому, чего вы собираетесь здесь сказать, — перебив его, тут же возразил дон Диего. — То, чего Быстрицкий рассказал вам, полная чушь и попытка выкрутиться. Когда мы сидели в одной камере и я сказал ему, что расскажу всё, что от него и про него знаю, он набросился на меня и чуть не убил. Ладно, на помощь пришли полицейские…

— А что скажете мне вы? — нетерпеливо заёрзал на стуле Бюхер. — Что это за смесь, которая вытекла из ваших танкеров и которую никак не могут потушить?

— Что это за смесь, я не знаю, — пожал плечами дон Диего. — Я только от вас узнал, что танкеры перевозили не нефть, а что-то другое, что сейчас горит в порту. И вообще танкеры готовил к отплытию господин Быстрицкий… А загружались они ещё «патриотами», перед войной, когда ещё мой брат был жив! Как баржи, так и груз оформлены на господина Быстрицкого, а я всего лишь пассажир, приехавший в Германию совершенно по другим делам, которые, я думаю, мне дадут возможность урегулировать.

— Вы хотите сказать, что не имеете к танкерам и грузу никакого отношения? — округлил глаза сбитый с толку оберштурмбаннфюрер.

— Прямо в точку, — кивнул утвердительно дон Диего. — Документы у вас, внимательно их изучите, и отпадут все вопросы. Когда убили брата, баржи были уже загружены и готовы к отправке. Но, а смерть его и последующая за этим волокита с наследством, задержала отправку на ещё больший срок. В связи с тем, что сделка с закупкой зерна провалилась, я решил отказаться от закупок, перевозок и вообще решил продать свои танкеры.

— Вот как? — нахмурился Бюхер. — Но почему они здесь, в Германии, а не там, в Южной Америке?

— Зря вы поспешили отшибить мозги господину Быстрицкому, — усмехнулся дон Диего. — Кто-кто, а он точно знал, куда и с какой целью плывут через океан эти баржи! Хотя… Эти же самые вопросы можете задать господину Волкогонову! Это с его подачи готовилась атака на Ленинград и его подчинённый, я имею в виду господина Быстрицкого, занимался подготовкой и осуществлением операции!

— Вы так считаете? — заинтересовался Бюхер.

— Конечно, — вздохнул и развёл руками дон Диего. — Я продал баржи, а Быстрицкий купил их у меня… Для чего? Меня это как-то не интересовало…

— Лжец, тупица! — захохотал Волкогонов. — Как он мог купить у тебя баржи? На какие деньги?

— А мне откуда знать, — пожал плечами дон Диего. — Мы составили договор купли-продажи, и он через банк оплатил покупку!

— Чего ты мелешь! — перестав смеяться, напрягся полковник. — Владимир Александрович был у тебя в плену и он не мог ничего предпринимать и делать, находясь под контролем!

— Неправда, я не контролировал Быстрицкого, — едко улыбнулся дон Диего. — Как только опасность покушения на его жизнь миновала, я потерял всяческий интерес к его персоне. Это он предложил мне сделку по выкупу барж и груза, а я согласился, не видя в этом никакого подвоха.

— И ты можешь это доказать? — прорычал хрипло Волкогонов.

— Может, — ответил Бюхер вместо дона Диего. — Я видел эти документы, а мои люди уже изучили их.

Полковник смутился и покраснел.

— Странно, — промычал он. — Но мне ничего не известно как о самой сделке, так и об источнике, финансирующем её.

— Зато мне известно, — вздохнул и поморщился как от зубной боли дон Диего. — Сделку профинансировал английский банк и, предположительно, не без вашей помощи, господин Волкогонов. Для чего вы задумали и организовали перевозку этой жидкости, господин полковник, расскажете не мне, а гестапо. Заодно и объясните оберштурмбаннфюреру Бюхеру, почему танкеры в порту разбомбила английская авиация, а мне больше добавить нечего, разве что… Все доказательные документы уже у господина Бюхера, он подтвердит.

— Они все у меня и все изучены, — сказал Бюхер, закуривая. — Сейчас подъедет машина и заберёт вас в Берлин, господин де Беррио. А вас, господин полковник… — он выпустил в потолок струю дыма и посмотрел на сидевшего с угрюмым видом Волкогонова. — С вами нам придётся беседовать очень долго и плодотворно… Благо доказательств у нас вполне достаточно и вам придётся попотеть, опровергая их!

14

Выковав очередную деталь, кузнец отходил от наковальни к верстаку и со стороны наблюдал, как помощник «закалял» изделие в ёмкости с водой.

Главный инженер часто приходил в просторную и удобную кузницу и подолгу стоял возле Кузьмы, любуясь его работой. Он с удовольствием наблюдал, как рождаются великолепные прочные изделия, от которых глаз отвести невозможно.

…Жизнь пленных офицеров, работавших по специальности, изменилась кардинальным образом. Их разместили в приличной казарме с нарами и баком с питьевой водой. Двери были открыты, охрана — двое солдат. Кормили, как правило, стандартным пайком немецкого солдата, в который входили буханка хлеба, банка овощных консервов с кусочками мяса и пачка сигарет на двоих.

Кузьме за тяжёлую работу главный инженер распорядился выдавать добавочно 50 граммов сыра, 250 граммов колбасы, 100 граммов сахара и по выходным по бутылке шнапса.

Вопрос морали: работать ли на Германию на военном производстве подавляющим числом военнопленных решался просто, поскольку выбор был между жизнью и голодной смертью. В такие условия советских пленных поставила не только нацистская Германия, но и СССР, не подписав Женевской конвенции.

В отличие от концлагеря охрана завода относилась к русским пленным равнодушно. Не позволялось только разгуливать по территории ночами, пить спиртное и приводить в казарму женщин. А встречаться друг с другом и проводить в разговорах личное время не возбранялось.

Кроме кузнечных Кузьма исполнял и сварочные работы. В цеху на огромной площадке были уложены на деревянных подкладках три части фюзеляжа самолёта, в стыках одна к другой. Рядом с ним устанавливался газосварочный агрегат.

Кузьма внимательно осматривал уже зачищенные до блеска края фюзеляжа, брал в руки сварочную горелку, от которой к агрегату тянулись два шланга, и опускал сопло горелки к лежавшей на земле металлической балке, где тлели смоченные маслом «концы».

Под бдительным контролем нескольких специалистов он включал кислород и мгновение ожидал, пока сильная струя огня с оглушительным звуком, похожим на выстрел, вырывалась из наконечника и шипя трепетала в руках. Кузьма регулировал пламя, надевал маску, брал левой рукой прут, а правой приступал к сварке.

— Гут-гут, — шептали немцы, зачарованно наблюдая, как под струёй пламени на металле появлялось красное пятно, которое тут же белело. Кузьма подставлял под струю огня прут, и расплавленный металл заполнял в одной точке пробел между частями фюзеляжа. После этого Кузьма делал ещё пару таких «точек» по окружности шва — так он связывал части. Затем он медленно вёл горелку снизу вверх по боковой стороне стыка. Пройдя четверть окружности, Кузьма менял положение и продолжал сварку с другого бока.

Обычно к вечеру фюзеляж ремонтируемого самолёта был надёжно сварен. Специалисты тщательно осматривали швы и не скупились на слова восхищения.

— Гут-гут, Юрий Васильев! — приговаривали они. — Ты есть настоящий мастер! Ты есть чудесник, ого-го!

Шли дни, недели, месяцы… Кузьма привык к заводу, к работе, и… Единственное, чего боялся и о чём не хотел думать, — это о том, что его в любое время могут перевести в другое место, где дальнейшая жизнь в плену снова превратиться в кромешный ад. И вот однажды, зимой 1942 года, на завод приехала комиссия. В этот день военнопленным было приказано оставаться в бараке и на работу не выходить. Всем стало ясно, что скоро в их жизни наступят очередные «непредсказуемые» перемены…

* * *

В барак натаскали дров и затопили буржуйки. Длинный стол в проходе между нарами привели в порядок, на стене повесили портрет Гитлера.

Настроение у собравшихся было унылое, всюду слышались нервные выкрики и матерная брань. Кузьма безучастно слушал окружавших его людей.

— Что-то тут не так, — вздохнул кто-то за его спиной. — Сколько раз комиссии на завод приезжали и ничего, а тут… Аж в барак нас заперли, будто показать кому-то боятся.

Голос Геббельса возник внезапно и застал врасплох. Все в бараке замерли на своих местах.

Министр пропаганды Третьего рейха говорил визгливо, резкими лающими фразами. Военнопленные слушали выступление рейхсминистра внимательно. За время плена многие уже научились понимать немецкий язык и, хоть и плохо, но разговаривали на нём.

— Его послушать, так скоро уже и войне конец, — прошептал кто-то слева от Кузьмы. — Вот-вот Москву возьмут, и Ленинграду конец подходит…

Закрыв глаза, побледневший Кузьма впитывал каждое слово Геббельса. В эти минуты для него ничего не существовало, кроме душевной боли за свою гибнущую родину. А рейхсминистр не успокаивался и старался изо всех сил.

Не стыдясь присутствующих, вдруг заплакал мужчина, стоявший справа от Кузьмы. Горячий ком подкатил и к горлу Малова, стеснив дыхание.

«Наше дело правое, победа будет за нами… Кажется, так говорил Сталин в своём выступлении во время начала войны, — с тоской подумал Кузьма. — А ещё говорил, что воевать на территории врага будем. А что получается? Немцы скоро Россию в бараний рог скрутят!»

Гул уличного репродуктора внезапно прервался, и наступило тягостное безмолвие. К Кузьме протиснулся дежурный по бараку. Взволнованный, бледный, с воспалёнными глазами, он сказал:

— Выйди на улицу. Там тебя сам инженер Генрих дожидается.

Встряхнув головой и расталкивая всех на своём пути, Малов поспешил к выходу. Инженер знаком подозвал его к зданию заводской администрации.

В кабинете Кузьма присел на стул около двери, а инженер расположился в кресле. Из радиоприёмника звучали сводки с фронтов.

— Собирайся, ты уезжаешь завтра. Я пытался отстоять тебя, очень старался, но меня не послушали, — развел руками инженер.

— Кому я понадобился на этот раз? — с ноющей болью в сердце поинтересовался Кузьма. — В какой офлаг на этот раз поеду?

Прежде чем ответить, инженер несколько минут сидел за столом, подперев щёку рукой и глядя вперёд.

— За некоторыми из вас приехали сотрудники Аненэрбе, а им перечить нельзя. Им понадобилось двадцать человек, бывших лётчиков, здоровых и крепких. Отбор они уже сделали.

— Сделали? Когда успели? — хмуро поинтересовался Кузьма. — Мы весь день в бараке провели, не высовывая носа. И никто даже разочек не взглянул на нас.

— А зачем на вас смотреть, — усмехнулся инженер. — Офицеру из Аненэрбе достаточно было пересмотреть ваши дела и учётные карточки.

— Ну а я-то при чём? Я же связистом служил?

— В тебе их привлекли не высокий рост и крепкое здоровье, а твоя профессия, — вздохнул инженер. — Они долго расспрашивали о твоём мастерстве, и я был вынужден рассказать правду.

— Тогда мне ничего не остаётся, как идти в барак и собираться, — сказал Кузьма, вставая. — Кто ещё попал в список «избранных», можно полюбопытствовать, господин инженер?

— Иди и собирайся, — ответил инженер, снова включая приёмник. — Кто попал в список и поедет с тобой, с утра на построении узнаешь…

* * *

В просторном бараке от нескольких раскалённых буржуек — нестерпимая жара. В помещении шум сердитых голосов. «Избранные» пленники готовились в путь. Немецкий врач в белом халате, натянутом на шинель, проверял, как обуты и одеты люди. Им предстояло преодолеть расстояние в несколько сотен километров в кузове грузовика, и доктор снабжал каждого баночкой вазелина, на случай обморожения.

После медосмотра люди выходили на улицу, где офицер в чёрной форме СС придирчиво проверял каждого, сверяя с фотографиями в личных делах.

Когда очередь дошла до Малова, врач неожиданно заявил:

— Этот человек болен… В настоящий момент он должен лежать в госпитале и лечиться, а не ехать вместе со всеми в холодном кузове грузовика!

Эсесовец прекратил проверку и внимательно посмотрел на доктора.

— Мы не можем оставить его, — сказал он. — И ждать, когда он поправится, тоже не можем.

— Но он сляжет в дороге! — настаивал доктор. — Вместо живого здорового человека вы рискуете привезти никчёмный труп.

Из стоявшей рядом легковушки вышел человек и, поправив на переносице очки, заявил:

— Вы собираетесь чинить нам препятствие? Я правильно понял ваши намерения, коллега?

— Я… Но… — растерялся доктор.

— Отойдите в сторону и занимайтесь своим делом. Даже если этот человек заболеет и умрёт по дороге, это никоим образом не коснётся вашей репутации!

Когда все приготовления были закончены, люди разместились в крытом грузовике.

— Этого в мою машину! — распорядился человек в штатском, указав рукой на Малова.

Взревели моторы, и машины неторопливо покатили к выезду с территории завода. Доктор подошёл к главному инженеру и, не говоря ни слова, развёл руками.

— Ничего, я видел, что ты сделал всё, что мог, — вздохнул инженер, провожая уезжающие машины долгим взглядом. — Плохо одно, что такого отличного кузнеца и сварщика в одном лице мы вряд ли теперь в ближайшее время отыщем…

15

Мартин Боммер, уехавший в лагерь Дахау на встречу с доктором Рашером, отсутствовал уже неделю…

Азат Мавлюдов облюбовал столик в углу столовой и хмуро наблюдал за происходящим. Жизнь «постояльцев» замка в тот день протекала под знаком двух событий — «неожиданного» отъезда шефа и столь же неожиданного временного назначения доктора Мавлюдова на его место.

Возбуждённый Боммер прощался с каждым сотрудником. Всем своим видом он показывал, как глубоко опечален тем, что пусть на время, но вынужден расстаться с любимой работой и обожаемыми сотрудниками.

— В настоящее время я командирован в Мюнхен к воздушному командованию 7-го округа для медицинского отборочного конкурса, — вещал вдохновенно Боммер на «церемонии прощания» в столовой. — Программа, работу над которой мы осуществляли параллельно с доктором Рашером, благополучно завершена. Наши исследования получили высокую оценку от рейхсфюрера Гиммлера и от рейхсфюрера Геринга за «новаторские эксперементы»! Генерал-лейтенант Хиппке от имени германской науки и авиационной медицины тоже выразил глубочайшую признательность за эксперименты и попросил провести ещё одну серию опытов, которые бы учитывали экстремально низкие температуры, действующие на лётчика на больших высотах!

— А пока вы будете отсутствовать, мы будем отдыхать? — мило улыбаясь, поинтересовалась Инга Фотт. — Резервы человеческого материала исчерпаны, и… Те, кто остался, уже не представляют научного интереса.

«О Аллах, и думают, как мясники-людоеды, и не стесняются высказывать свои мысли вслух, — думал Азат, слушая высказывания коллег. — В начале эксперимента, несколько месяцев назад, у нас было двадцать «морских свинок», пятнадцать из них умерли прямо в барокамерах и были расчленены хирургами на органы, и… В Дахау, наверное, жертв чудовищных экспериментов во много раз больше?»

— Мнение нашего шефа, доктора Рашера, таково, — продолжал Боммер. — Во время этого курса, при котором исследование высоких полётов играет очень большую роль, что обусловлено немного большей предельной высотой подъёма английских самолётов-истребителей, оставалось только сожалеть, что у нас ещё не проводились опыты на добровольцах, так как они могли быть опасны. Но сейчас ситуация круто изменилась в лучшую сторону.

— Следует понимать, что интерес к нашей работе повышен и нам выделят для работы более качественных «свинок»? — поинтересовался Мартин Пеннер.

— Опыты будут проводиться на местных испытательных пунктах для высотного исследования военной авиации, — словно не заметив его реплики, продолжал Боммер. — А таких всего три… В это число входят и наши лаборатории, коллеги. Для опытов, при которых, само собой разумеется, испытуемые могут умереть, к нам в замок будут доставлены «свинки» особого качества!

Азат натянул губами подобие улыбки, когда Мартин упомянул его при прощании. Все присутствующие в столовой с любопытством отметили про себя, что шеф вручил ему какой-то пакет. Азату ничего не оставалось, как поблагодарить уезжающего Боммера и проводить его до машины.

— В этом пакете найдёшь инструкции, внимательно прочитай их, — строго звучал голос Боммера. — Я верю, что ты оправдаешь мои надежды, коллега. Эксперименты не должны приостанавливаться за время моего отсутствия, и… Одним словом, ты узнаешь, что надо будет делать.

— Я постараюсь не подвести тебя, коллега, — вздохнул Азат, пожимая руку шефа. — Сделаю всё, на что способен.

— Это ты брось! — рыкнул Боммер, глядя ему в лицо. — У тебя всё получится, не сомневайся. И не забывай всё документировать. Ни на минуту не забывай делать это! Считай, что именно в этом заключена наша с тобой правда жизни!

Мартин ещё что-то говорил ему, а Азат глупо улыбался, с сарказмом думая: «Вещей взял дней на десять, не больше. А может вернуться и раньше, такое тоже вполне ожидаемо…»

Азат вспомнил разговор с Боммером накануне вечером. Мартин проходил по коридору мимо и, увидев его, остановился.

— Почему ты не у себя в комнате, а в лаборатории?

— Сверял результаты последних опытов, — ответил Азат.

— Тогда прошу ко мне, — предложил Боммер. — До ужина ещё час, и мы проведём его с тобой за полезной творческой беседой!

Азат вымотался за день, но не посмел отказать ему. В кабинете Боммера они расположились в креслах перед журнальным столиком, и шеф лениво сказал:

— Работа, которой мы скоро займёмся, потребует творческого подхода и большой ответственности. Не знаю, что было бы с тобой в блокадном Ленинграде, но ничего хорошего, это точно.

— Да, я благодарен тебе за заботу о себе, — поморщился Азат. — Только прошу, не надо мне напоминать об этом при каждой нашей встрече.

— Ладно, не буду, — уже в который раз пообещал с улыбкой Боммер. — Во время моего отсутствия проведёшь опыт, который станет началом нашей большой работы.

— Ничего не понимаю, — сознался Азат. — Может быть, ты объяснишь мне всё подробнее?

— Тогда идём в лабораторию, — вдруг предложил Боммер. — Я покажу тебе кое-что, от чего у тебя дух захватит!

* * *

Лаборатория, в которую его привёл Мартин, располагалась на первом этаже и выглядела внушительно. На столе у окна были установлены различные приборы, похожие на генераторы и реостаты, а к огромной барокамере в середине комнаты даже страшно было приближаться.

Боммер подошёл к аппарату и провёл по нему ладонью:

— В Дахау уже проводят опыты на аналогичном оборудовании. Мне даже привозили результаты экспериментов, и я ознакомился с ними…

Боммер включил рубильник, и внутри поразительной конструкции зажёгся свет.

— Внутри два лётных кресла и полная имитация кабины пилотов в самолёте, — пояснил шеф без тени улыбки на сосредоточенном лице.

Азат заглянул через иллюминатор внутрь и озадаченно поскрёб подбородок:

— В предыдущих барокамерах мы умерщвляли по одному человеку, а здесь можем угробить сразу двух. А что, наверное, и побольше в эту душегубку втиснуть можно, чтоб отправлять на «тот свет» не по одному-два, а сразу десяток?

— Лично я никогда ещё не видел, как работает эта машина, — с восхищением отозвался Боммер, сделав вид, что не услышал едких высказываний Мавлюдова. — А вот испытать её тебе поручаю…

— Мне? Но почему? — заупрямился Азат. — Здесь, в замке, полно специалистов, способных…

— Знаешь что, не проводи опыты над моими мозгами и моим терпением, коллега! — хмуро взглянул на него Боммер. — Все результаты, полученные в этом аппарате, будут совершенно секретны! А из всех специалистов, находящихся в замке, больше всего я доверяю тебе!

Увлечённые разговором, они не заметили, что дверь лаборатории отворилась.

— Господа! — прозвучал за их спинами женский голос. — Через пять минут ужин и…

— Это фрау Герда, — торопливо представил женщину Боммер. — Она только вчера прибыла в наши «пенаты», и я не успел представить её коллегам.

— Фрау Штерн, — уточнила она, осмотрев Мавлюдова с головы до ног колючим взглядом. На вид ей было около сорока. — Так вы что, господа, не собираетесь ужинать?

— Да-да, спасибо за напоминание, фрау Штерн, — заторопился Боммер. — Теперь за порядок в замке во время моего отсутствия я спокоен, — сказал он, когда они с Азатом шагали по коридору в столовую. — А за порядок в сфере исследований и экспериментов будешь ответственным ты, дорогой мой «Азат Гумарович»…

* * *

После того как сопровождаемая двумя грузовиками легковушка Боммера выехала из замка, Мавлюдов вернулся в свою комнату и распечатал пакет с инструкцией. Азат впился глазами в первую страницу, поднеся её к самому лицу, и начал читать.

Текст ошеломил его. В сильнейшем волнении он прошёлся по комнате, затем уселся в кресло и долго сидел, прижимая руку к вздрагивающей от возбуждения груди.

«Этого не может быть, — подумал он, уронив бумаги на пол. — Он мне даже выбора не оставил. Вот скотина!»

И тем не менее он был обязан выполнить оставленную Боммером инструкцию, хотя перечисленные в ней требования были просто невероятными!

Совершенно опустошённый и сбитый с толку, Азат тупо смотрел в сторону окна и никак не мог представить себе, как будет руководить экспериментом, в котором…

В отчаянии он провёл по лицу ладонями. Нервы его не выдержали, и он всхлипнул. «Это будет последняя черта, — подумал он с отчаянием. — Но почему Мартин заталкивает меня в такую трясину? Если он уже переступил черту, возглавляя и руководя чудовищными экспериментами, то почему он хочет сделать и меня таким?»

И вдруг в очередной раз перелистывая инструкцию, Азат понял, что голос совести замолчал внутри. «А что, он сам виноват, вот пусть и мучается, — стал оправдываться он в собственных глазах. — Не захотел исполнять то, чего от него требовали, вот и… Останется жив — его счастье. Ну а если нет… В конце концов моя жизнь для меня дороже. Если я не усажу его в барокамеру, то сам окажусь в ней вместо него…»

Азат взял стакан, бутылку и спустился в сауну. С некоторых пор, после экспериментов, он пристрастился мыться. Это стало для него ритуалом. Ни результаты, ни расчёты предстоящей работы уже не интересовали его. А вот Дмитрий…

Ему нравился Дмитрий Шмелёв. Более того, он доверял ему. Инстинкт Азата по отношению к земляку не подвёл его. Порой, когда водка брала верх над его разумом, он очень тосковал по общению с ним. Но, чёрт его подери, он не будет его жалеть, когда Дмитрий окажется в барокамере. Он налил полстакана водки, забрался в бассейн и сказал сам себе:

— Извини, сам на рожон пёр. Видишь ли, не хотел немцам подчиняться и плясать под их дудочку. Вот теперь и пожинай то, чего добивался, ну а я умываю руки!

Поднеся стакан к губам, он выпил.

Пару раз нырнув и вынырнув, Азат перешёл в парную, напустил побольше пару и сидел, распаренный, красный, чувствуя, как открываются поры и расслабляется его тело. Он блаженствовал, наслаждался истомой, «вкушая» прелести, отвлекавшие его от дурных мыслей…

16

Глядя в окно, дон Диего вдруг остро ощутил присутствие зимы, и ему стало грустно. В памяти пробудился разговор, который состоялся перед отплытием в Европу.

— Очень рискуешь, босс, — отговаривала его чуть не плача Урсула. — У тебя ведь много способов и возможностей добраться до Европы быстрее этих развалюх, гружённых нефтяными отходами.

— Иначе никак нельзя, — сказал он. — Вся операция должна быть под моим личным контролем…

Урсула ещё пару раз всхлипнула, затем решительно вытерла слёзы и заявила:

— Тогда и я еду с тобой!

— Нет, это исключено, — замотал головой дон Диего. — Тебе есть чем заниматься, вот этим и занимайся. А я сам закончу свои дела с этими предателями, считающими себя патриотами и почему-то избравшими меня орудием своих грехов! И ещё…

— Зачем тебе всё это надо, дон Диего? — не дав ему закончить, всхлипнула Урсула. — Война в Европе нас не касается. Какое нам дело, кто выйдет из неё победителем, Германия или Россия?

— Я хорошо понимаю тебя, моя мулаточка, — усмехаясь, потрепал её за подбородок дон Диего. — Пусть далёкая родина когда-то вышвырнула из себя род Бурматовых, но… Я не в обиде на неё за это. Господь Бог тому свидетель! Я искренне любил и люблю Россию и искренне желаю сделать то, что собираюсь. Пусть внесённая мною лепта будет малозначительной на фоне глобальных потрясений, но она будет очень значимой и укусит фашистов достаточно больно!

— Но твои расчёты ничем не гарантированы? — упрямо возражала Урсула. — Они основаны всего лишь на сведениях, полученных от Быстрицкого, а я не доверяю им.

Дон Диего ответил уклончиво:

— Сведения Быстрицкого правдивы, и в этом можно не сомневаться. Во время наших бесед я ничего не требовал от него и ничего не обещал. Так что темнить и лукавить у него не было смысла. И ещё, если бы немцы не оккупировали Россию, я даже и не подумал бы вмешиваться в их дела. Но в данной ситуации я мыслю по-иному и не желаю сидеть сложа руки. Поверь, я не могу по-другому.

Вымученно улыбнувшись, он продолжил:

— Нет, дорогая моя, я буду действовать так, как задумал. Кстати, мною уже налажены необходимые связи с нужными людьми в Германии, и у меня есть что предложить им!

Он умолк: остальное ей знать было необязательно.

— Чего замолчал? — насторожилась Урсула. — Не скрывай, какая-то опасность всё же существует, так ведь?

— Опасность существует всегда, — согласился дон Диего. — Можно споткнуться, упасть и умереть на ровном месте.

— А в океане можно попасть в шторм, который старые баржи просто не выдержат? — продолжила взволнованно Урсула. — А в Германии и вовсе твоя жизнь ничего не будет стоить, босс. Фашисты поступят с тобой так, как захотят, и ты будешь целиком в их власти!

— Нет, я приготовил им такое предложение, от которого они не смогут отказаться, — улыбнулся дон Диего.

— Поменять нефть на пленных из концлагеря, — хмыкнула Урсула. — Глупее ничего придумать невозможно. Вы будто в безоблачную благополучную страну собираетесь, а не в воюющую со всем миром Германию.

— Нет, обмен нефти на пленных — это сказка для Быстрицкого, — подмигнул девушке дон Диего. — Мы запустим эту утку, чтобы ошеломить фашистов. А тем временем я начну другую игру, серьёзную и совершенно по другим правилам…

…Дон Диего стряхнул с себя паутину воспоминаний. Мартин Боммер по-прежнему расхаживал по кабинету и что-то бормотал себе под нос. К своему удивлению, он заметил, что в помещении присутствует ещё один человек. Дон Диего, как ни напрягал память, так и не смог вспомнить, когда тот появился. Среднего роста, неизвестного возраста, в чёрном костюме, облегающим тело… Незнакомец, не представляясь, со стороны наблюдал за ним.

Боммер остановился, и дону Диего пришло в голову, что много лет назад, когда они впервые увидели друг друга, Боммер в такой же позе стоял в кабинете, уставившись в никуда. Дон Диего вспомнил просьбу руководства: «Беречь этого ценного осведомителя и делать всё, чтобы его не рассекретить…»

— Моё предложение по-прежнему в силе, — сказал он, посмотрев на незнакомца и поняв, что главный здесь именно он. — Но, по вашим словам и намёкам я понял, что вы всё ещё сомневаетесь в моей искренности.

— Для нас вы личность, полная загадок, — сказал Боммер, присаживаясь на спинку потёртого кожаного дивана. — Хотя… хотя я очень хорошо помню, что нам приходилось пересекаться с вами.

— Вам приходилось пересекаться не со мной, а с моим братом, Митрофаном Бурматовым, — уточнил дон Диего. — У нас с ним один отец, а матери разные. К тому же я не поддерживал с братом никаких отношений и проживал от него на значительном расстоянии, равно как и от России.

— Знаю, мы проверили это, — вздохнул Боммер, снимая с шеи галстук. — Мы наслышаны о гибели вашего брата и о том огромном состоянии, которое благодаря его смерти свалилось на вашу голову. Мы не поленились и проверили вашу причастность к смерти господина Митрофана, но… Мы убедились, что вы ни при чем.

— Ваше предложение нас заинтересовало, — неожиданно вступил в разговор незнакомец. — Только очень хочется знать, какую цель преследуете лично вы. В чём ваша выгода и ваша заинтересованность?

Дон Диего развёл руками.

— У вас, у немцев, очень хорошая разведка, — сказал он, улыбаясь. — Ваши аналитики самые развитые и успешные в мире.

— И-и-и… что вы этим хотите сказать? — спросил Боммер.

— Я хочу сказать, что вы уже всё знаете обо мне, — польстил им дон Диего. — Хотя… хотя я уже объяснял, что владею обширными землями в Аргентине и готов предоставить их вам в случае необходимости!

— Нам льстит ваше предложение, господин Бурматов, но-о-о… В нём присутствует очень много нюансов, которые хотелось бы уточнить, — сказал незнакомец вкрадчивым голосом.

— Вот именно для того я и рискнул приехать в Германию, — усмехнулся дон Диего. — И ещё… Митрофан Бурматов, мой брат, как известно, погиб. И если вы предпочитаете общаться со мной как с русским, то зовите меня просто Виталием Висковым.

— Хорошо, мы так и сделаем, — заверил его Боммер. — Ещё мы знакомы с причинами, побудившими вас сделать нам столь неожиданное предложение, и всё же… Нам хочется услышать их лично от вас.

Дон Диего на минуту задумался. Оба немца выжидательно уставились на него, не забывая переглядываться друг с другом.

— Ну что ж, — начал он спустя пару минут, — моё состояние, усиленное неожиданным денежным вливанием брата, позволяет мне обратить пристальное внимание на науку. Больше всего меня интересуют медицинские изыскания. У медицины благодаря любой войне большое будущее!

Немцы переглянулись.

— Мы ждём продолжения вашей мысли, — заявил Боммер.

— Хорошо, — пожал дон Диего плечами. — Война всегда давала и даёт возможность для экспериментов над человеческим материалом. И лишь во время войны совершаются те открытия, которые в мирное время совершить невозможно. Так вот, войны когда-нибудь заканчиваются и… Чья сторона одержит победу, предсказать невозможно. Я предлагаю, в случае поражения Германии, германской медицинской науке перебазироваться в Аргентину! А что? Страна мирная, и там спокойно можно продолжать любые работы.

— Эксперименты на людях, вы хотели сказать? — усмехнулся незнакомец.

— Именно так, — кивнул дон Диего. — Я закуплю оборудование, в живописном месте построю комплекс лабораторий и центров!

— Но с чего вы взяли, что у нас возникнет необходимость в ваших услугах? — усмехнулся Боммер, глянув на незнакомца. — Германские войска поставили всю Европу на колени, генерал Роммель успешно завоёвывает Африку, а что касается России… Большевистская страна трещит по швам и скоро лопнет!

— Я буду этому только рад, — расцвёл «радостной» улыбкой дон Диего. — Но все же подумайте над моим предложением. Мало ли что может случиться в изменчивом мире?!

Немцы переглянулись и отошли к окну. Повернувшись к дону Диего, Мартин Боммер «огласил вердикт»:

— Своё решение мы скажем завтра, господин Висков. А пока отдыхайте и ни в чём себя не ограничивайте. О своей безопасности тоже не беспокойтесь: здесь, в Дахау, вы под надёжной защитой…

* * *

— Поздравляю, вы произвели на него потрясающее впечатление, господин Висков, — сказал Мартин Боммер, держа в руках чашку кофе. — Я никогда не видел доктора таким весёлым и полным надежд!

— Мне приятно это слышать, господин Боммер, — слегка кивнул дон Диего. — А как лично вы относитесь к моему предложению, которое одобрил доктор…

— Доктор Рашер, — уточнил Боммер. — Что же касается меня, то… Я тоже обрёл ясность мысли и понял, что пора задуматься над тем, как изменить свою жизнь и, в случае чего, быстро и правильно выбрать «путь истинный».

— Вы правда так считаете? — удивился дон Диего.

— Если бы я так не считал, то вы давно уже были бы узником концлагеря, а не гостем, — усмехнулся Боммер. — Я помню ваше участие в моей судьбе когда-то давно, в Сибири. Я был ссыльный революционер, а вы… — он сузил глаза. — Простите, я был неточен. Не вы, а ваш брат Митрофан, во многом помог мне. Я помогал Митрофану, а он мне. Так вот, получив ваше предложение, доктор Рашер засомневался, хотя и оценил его актуальность. А я убедил принять его. Германия на пределе, и это видит сейчас каждый здравомыслящий человек, и Гитлеру никогда не справиться с Россией! А ваше предложение, если оно так же искренне, как ваше лицо, которое я сейчас разглядываю, — это выход из тупика. И я его приветствую!

— С вашей стороны, было бы опрометчиво не принять его, — согласился дон Диего. — Ваши эксперименты с военнопленными я конечно же, как и большинство людей мира, считаю неприемлемыми, но… Раз уж остановить их я не в состоянии, то вынужден только смириться!

— Приятно разговаривать с умным человеком, — вздохнул Боммер. — Всё у вас хорошо и гладко! Вы даже рискнули лично приехать в Германию в такое-то время! Вот только мне не понятно, почему вы устроили взрыв своих судов в порту Ростока? В отличие от других мне не верится, что эта акция произошла без вашего участия.

— Я не знаю, о чём вы изволите говорить, — бесстрастно ответил дон Диего. — Вы не доверяете мне, и меня это не удивляет. Но если я совершил такую крупномасштабную диверсию, то почему, как вы правильно заметили, всё ещё не узник концлагеря?

Прежде чем ответить, Боммер провёл в задумчивости несколько долгих минут.

— Ладно, я знаком с твоей сказкой про белого бычка, — прознёс он наконец. — Для чего ты подставил Быстрицкого, допытываться не стану. Но-о-о… Один вопрос всё-таки интересует меня. Насколько ты честен с нами, делая своё предложение? Извини, но я поручился за тебя перед доктором Рашером и… И теперь мучаюсь сомнениями, правильно ли поступил.

Выслушав его, дон Диего задумался.

— Ваши сомнения будем сглаживать подписанием бумаг, — вновь заговорил он. — Все бумаги, с подписями и печатями, становятся документами. Можно нарушить слово, но не письменный договор. А договор составим так, что его нарушить будет себе дороже. Разве вы не можете представить себе, что мы заключим с вами взаимовыгодный союз?

— Жизнь научила меня верить только себе, фактам и своей интуиции. И иногда случается, что попадаю впросак, несмотря на весь свой опыт! — усмехнулся Боммер. — Если бы я, например, сказал, что предлагаю тебе довериться мне и согласиться с моим предложением? Как бы ты тогда поступил, господин Висков?

Дон Диего в растерянности закусил губу.

— Я как-то не задумывался над этим, — пожал он плечами. — Я собирался сделать вам своё предложение и не рассчитывал на встречное. Однако кое-что вы упустили. Например, что будет с вами, если конец войны застанет вас на стороне побежденных? И имеется ли иной способ изменить вашу судьбу?

— Вот эти обстоятельства и заставили меня задуматься, — ответил Боммер. — Подчёркиваю, что я не член нацистской партии и никогда им не был. Считайте меня гражданином мира, если хотите, но никак не фашистом и не сочувствующим им!

Вернувшись в гостиницу, дон Диего разделся и зашёл в душ. Тёплая вода приятно ласкала тело, и он в полудрёме закрыл глаза. Невольно вспомнилась беседа с Боммером, и торжествующая улыбка скользнула по губам.

«Пока идёт всё так, как задумано, — подумал он. — Однако расслабляться не надо. Удача может изменить в любую минуту и… Следует держать ухо востро!»

17

Вот уже двое суток Кузьма Малов, вместе с другими военнопленными, вывезенными с завода, содержались в концлагере Дахау. Темнота в бараке, окна которого были закрыты деревянными щитами, угнетала. Люди мучились от голода, холода и неизвестности.

— Почему нас держат здесь, а не распределяют по баракам? — спросил кто-то.

— Наверное, решают, как лучше умертвить, — предположил его сосед. — Нас привезли в Дахау, и этим всё сказано…

В бараке зависла пугающая, напряжённая тишина. Согревшись от подпиравших его со всех сторон тел, Кузьма задремал.

Время шло. Он проснулся в полном мраке от того, что закашлялся.

«Всё, воспаления лёгких не избежать, — подумал он с внутренней усмешкой обречённого и тут же добавил: — Если меня раньше не умертвят каким-нибудь другим зверским способом…

Чёрт возьми, ну почему смерть никак не заберёт меня? Я бы с радостью сейчас хоть в небеса душой вознёсся, хоть в ад кромешный провалился…»

— Эй, кузнец? — прозвучал слева голос соседа. — Как думаешь, на кой нас сюда привезли? Хотели бы убить, то и на заводе могли бы.

— И по дороге могли, да не убили, — Кузьма старался говорить спокойно и убедительно. — Для чего мы им понадобились, предположить не берусь, но-о-о…

— Тогда почему в Дахау нас привезли? — подал голос ещё кто-то. — Здесь что, успели истребить всех, «подлежащих ликвидации»?

— Всех не могли, — вздохнул Кузьма. — Слишком много сюда привозят. А нас… Даже предпологать не хочу, почему мы здесь оказались…

Кузьма пытался говорить спокойно и убедительно, но голос его звучал напряжённо и даже озлобленно.

— Чего головы ломаете, товарищи! — прозвучал пронзительный выкрик. — Не сегодня так завтра, не завтра так послезавтра… Здесь, в Дахау, или в другом подобном месте нас всех уничтожат! Сначала нам повезло, на завод попали, но всё хорошее скоротечно…

Томящиеся в ожидании своей участи военнопленные вдруг заговорили все разом. Большинство россказней было слухами и домыслами.

За дверями послышалось какое-то движение, и все замолчали. «Что это? — подумал Кузьма. — Сейчас будет ответ на все волнующие нас вопросы?»

В бараке зажёгся свет, открылись двери, и вошли несколько немцев. Завидя их, пленные сначала замерли, жмурясь, а потом всполошились, увидев, что им принесли еду.

* * *

Изголодавшимся за двое суток людям скудный лагерный обед показался царским пиром. Ещё бы, каждому выдали полфунта хлеба, по литру жидкого супа с картошкой и «немецким салом» (так назывались кубики брюквы или кольраби) и мелко нарубленными кусочками мяса. Кроме того, им выдали по кусочку сыра, колбасы и по две столовых ложки повидла!

«Чего это с ними? — думал Кузьма, поглощая пищу. — Чего это немцы так расщедрились? Видимо, наше уничтожение откладывается? Но для чего им понадобились наши жизни?..»

В полдень всех вывели из барака и приказали строиться. Рядом уже тарахтели двигатели грузовиков, на которых их привезли в Дахау, и тут же дожидались построения несколько офицеров-эсэсовцев. Сзади стояли двое в гражданской одежде, которых Кузьма раньше не видел.

Людей построили в две шеренги, пересчитали, после чего устроили перекличку. «Счастливчики» выходили из строя, запрыгивали в кузов и усаживались на скамейки. Когда зачитали имя и фамилию Кузьмы — Юрий Васильев, он тоже вышел из шеренги.

Один из «штатских» вдруг повёл себя странным образом.

— Эй, Васильев! — позвал он Кузьму и пошёл к нему навстречу.

Не обращая внимания на удивлённые возгласы эсэсовцев, незнакомец подошёл к остановившемуся Кузьме и взволнованно прошептал:

— Малов? Кузьма Прохорович? Чёрт меня раздери, если не ты это.

Узнав голос, Кузьма вздрогнул. Он смешался, впервые за долгое время, услышав свое настоящее имя. А когда, присмотревшись, узнал лицо стоявшего перед ним человека, едва удержался от падения на вдруг ослабевших ногах…

* * *

Дон Диего проснулся в хорошем настроении. Ещё четверть часа он нежился в постели, перебирая в уме всё, что произошло накануне, а потом выбрался из-под тёплого одеяла.

«Ну вот, кажется, всё идёт так, как задумано! — думал он. — Если немцы не лукавят, то они заглотили наживку и теперь у меня в кармане!»

Он глубоко вздохнул. Мысль, что затеянная им опасная игра пока не даёт промахов, возбуждала его и радовала. Умывшись, побрившись и одевшись, он вышел из ванной.

Дон Диего приехал в Германию под именем влиятельного бизнесмена и гражданина Колумбии. Ему нечего было опасаться, едва ли гестапо было известно об его намерениях.

Вошёл Боммер. Он выглядел весёлым и довольным. Переступив порог и прикрыв за собой дверь, он сразу же поинтересовался:

— Как ваше самочуствие, господин де Беррио?

— О-о-о, я чувствую себя великолепно! — ответил дон Диего с улыбкой. — Никогда бы не подумал, что на территории концлагеря может быть такая комфортная гостиница!

— Тогда я вас приглашаю на завтрак в столовую, — предложил Боммер. — Позавтракаем вместе, а потом обсудим наши дальнейшие действия.

— А удобно ли обсуждать важные дела в столовой? — удивился дон Диего. — Мне кажется, что наши дела мы должны обсуждать в более укромном месте.

— Так и будет, не сомневайтесь, — заверил его Боммер. — Доктор Рашер уже ждёт нас в своём кабинете.

— Он ознакомился с текстом договора и одобрил его? — поинтересовался с надеждой дон Диего, но Боммер вместо ответа лишь ухмыльнулся.

— Ты давай не заморачивайся на этот счёт, — сказал он спустя минуту. — Твоё предложение — просто дар судьбы! Доктор собирается обсудить лишь проблему, которая его немного беспокоит.

— И что его может беспокоить? — занервничал дон Диего.

— Его беспокоят гарантии, — вздохнул Боммер. — Он хочет поинтересоваться, какие ты можешь дать нам гарантии, что не будет никаких осечек или форсмажорных ситуаций.

— Э-э-э, да это вопрос второстепенный, — хмыкнул с облегчением дон Диего. — Всю ответственность за ваш переезд в Аргентину я целиком и полностью беру на себя!

— Тогда попытайся убедить в этом доктора, — сузил глаза Боммер. — Скажу сразу, придётся очень постараться…

В столовой обедали молча, перебрасываясь короткими, ничего не значащими фразами. Выйдя из столовой, они говорили по-русски и тихо, стараясь не привлекать к себе внимания. Дон Диего возлагал на разговор с доктором Рашером большие надежды. Он должен был убедить его дать согласие любым способом, иначе не добиться успеха своему «предприятию».

Доктор поджидал их в своём кабинете, поглядывая на часы.

— Ну вот мы и пришли, — сказал Боммер, открывая дверь и пропуская дона Диего впереди себя.

«Господи, помоги, — подумал тот, переступая порог. — Не оставь меня без своей защиты и помощи, Господи!»

Встреча была сдержанной: скупые улыбки, осторожные рукопожатия. Доктор наполнил три рюмки коньяком и сказал:

— За наше взаимопонимание и успешное сотрудничество, господа, хотя… Хотя договор, который я внимательно изучил, не совсем меня устраивает!

— Вот как? И чем именно? — всполошился дон Диего.

— Я не смогу сохранить его в тайне, — вздохнул доктор. — И… Честно говоря, я не знаю, как преподнести его рейхсфюреру Гиммлеру. Как мотивировать его целесообразность, не имею представления! Как мне убедить рейхсфюрера в необходимости переезда в Аргентину немецкой науки, когда Германия ведёт успешные боевые действия как в Европе, Африке, так и на Востоке?

— Я готов помочь вам в этом, — вызвался Мартин. — У меня уже есть на этот счёт кое-какие соображения.

Рашер с подозрением покосился на него, но Боммер, улыбнувшись, добавил:

— Это будет несложно сделать, господин доктор. Сошлёмся на необходимость смены обстановки для улучшения производительности экспериментов. Достаточно?

— Может быть, — пожал плечами доктор. — Вот только реакцию рейхсфюрера предсказать нельзя. — С его лица сползла улыбка, голос сделался твёрдым, а тон повелительным. — Если я подпишу такой договор без одобрения рейхсфюрера, то можно ожидать непредсказуемых, негативных последствий!

Они выпили. Поставив рюмку, доктор обратился к дону Диего:

— А если сразу не получится убедить рейхсфюрера, что собираетесь делать?

— Да ничего, — развёл руками, внутренне содрогаясь, дон Диего. — Вы упустите возможность уехать в безопасное место и в комфорте продолжить свои изыскания. Это только кажется, что у вас в Германии всё хорошо. А я, по совести говоря, давно уже собираюсь уехать из воюющей Европы. Я просто изнемогаю от желания вырваться отсюда!

Доктор усмехнулся, а Боммер сказал:

— Отлично! Но сделать ты это сможешь не раньше, чем получишь разрешение. А пока побудешь моим гостем! Уезжаем уже сегодня, не возражаешь?

На лице дона Диего обозначилось кислое выражение.

— А разве я имею право возражать? — пожал он плечами.

— Имеешь, но бесполезно, — усмехнулся Боммер, поднимаясь со стула. — Пока погостишь в одном тихом местечке, в прекрасном средневековом замке, и… Что будет дальше, будет видно. Пока могу пообещать, что мы тебя не обидим!

* * *

Кузьма смотрел на стоявшего перед ним человека как на чудо.

— Называй меня Виталием Висковым, — тихо предупредил его мужчина. — Мы были знакомы раньше. Ты удивляешься, что меня здесь видишь?

— Трудновато не удивляться, — ответил Кузьма взволнованно. — А меня называй полковником Васильевым. Зовут меня Юрий Алексеевич, так я здесь числюсь по документам…

Дон Диего порывисто взял Кузьму за руку и, не обращая внимания на удивлённые лица эсэсовцев, отвёл его в сторону, чтобы не мешать посадке военнопленных в грузовик.

Он окинул Малова цепким взглядом: сумрачное, озабоченное лицо, хмурый взгляд, лагерная роба…

— Я тебя тоже с трудом узнал, — заговорил он тихо. — Постарел… Изменился до неузнаваемости. Значит, пришлось хлебнуть лиха?

— Не мне одному выпала доля такая, — вздохнул Кузьма. — Я и в окружении побывал, и… В бою побывал и сам не помню, как в лагере очутился. Шинель погибшего полковника была на мне, и…

— Всё, молчи, — сказал дон Диего, глянув на эсэсовцев, которые молча наблюдали за их встречей. — Судя по всему, мы в одну сторону едем. Теперь мы вместе, и это хорошо. Доверься мне, и всё будет как надо!

— «Как надо» правильно в плену себя вести? — со злостью прошептал Кузьма. — Или «как надо» немцам угождать, чтобы выглядеть, как ты, господин Бурматов? А я воевать хочу! Рвать немцев руками и зубами! Я на фронт хочу, чтобы давить фашистскую гадину! Я уже давно в плену и много вытерпел! Я…

Дон Диего, явно нервничая, выслушал его.

— Понимаю тебя, Кузьма, — сказал он торопливо. — Но потерпи, сейчас не время и не место говорить об этом. Иди, занимай своё место в кузове и выгляди бодрее. Продолжать разговор мы больше не можем. Держи себя в руках и не наделай глупостей, «товарищ полковник»!

Он подтолкнул Кузьму к грузовику, развернулся и пошёл навстречу Боммеру, который, видимо, уже потеряв терпение, не спеша шагал в его сторону…

18

Азат Мавлюдов пришёл в лабораторию за час до начала эксперимента. Усевшись на стул, он уставился долгим взглядом на барокамеру и попытался представить, как будет чувствовать себя «морская свинка».

«Выживет или нет? — думал Азат с горечью. — Погибнет, я не прощу себе…»

Вчера, поздно вечером, он разговаривал об эксперименте с доктором Штерном и сейчас раздумывал над его словами.

Никаких гарантий, что подопытный останется жив, тот не давал. Азат знал, что происходит в барокамере с человеком и что надо сделать, чтобы облегчить его страдания. Думая об убийственном эксперименте, он сам словно переместился в…

«О Всевышний, что же я собираюсь сделать? — подумал Азат со страхом. — Я собираюсь подвергнуть насилию Диму Шмелёва. И за что? За то, что он не может принимать участия в зверских экспериментах, этот кровопийца Боммер приговорил его? Сначала заставил работать в морге, а теперь… Что мне делать, как поступить, Всевышний?»

Как бы там ни было, он всё равно поступит так, как приказал Боммер. Вот только как это сказать Дмитрию? Как объяснить, что не по своей воле он поместит его в барокамеру?

Его тягостные размышления прервал сам Дмитрий, который пришёл в лабораторию без сопровождения. Кивком головы он поздоровался с Мавлюдовым, затем подошёл к барокамере и осмотрел её.

— Ну что, когда начнём? — спросил он, тем самым освобождая Азата от мучительных объяснений. — Мне много пришлось слышать, как работает это оборудование, и приходилось вскрывать тех, кого оттуда извлекали. Мне уже сказали, что сегодня моя очередь «подремать» в барокамере, и…

— Прости, это не по моей воле, — перебил его угрюмо Азат. — Это приказ Боммера, и я… Я просто не могу его не выполнить.

— Я всё прекрасно понимаю и спорить не собираюсь, — печально улыбнулся Дмитрий. — Но ничего, не казни себя напрасно. Я уверен, что со мной ничего не случится.

— Вот как? — округлил глаза Азат. — Ты считаешь себя исключительным?

— Нет, я считаю себя везучим, — без капли страха высказался Дмитрий. — Так что, давай не будем затягивать, пока есть настроение. Иначе передумаю, упрусь, и вам со мной возиться долго придётся…

Азат почувствовал, как вспыхнули щёки. Такого поворота он не ожидал. Он был растерян, сбит с толку настолько, что даже не пытался ободрить Шмелёва или отговорить его.

Взгляд Дмитрия был чист и спокоен. Было видно, что он настроен на эксперимент и готов немедленно принять в нём участие. Но Азату всё-так казалось, что между ними встала стена недоговорённости и отчуждения…

* * *

После четверти часа, проведённой в барокамере, со Шмелёвым стало происходить что-то непонятное. Он всё чаще стал прислоняться лицом к столику, замирать, безвольно опуская руки. Через иллюминатор было видно его лицо фарфоровой белизны. Шмелева одолевала тошнота, но он каким-то образом держался. Он едва шевелил руками. Запас жизненой энергии истекал, но… Он был всё ещё жив! С такой адской нагрузкой мог справиться только физически очень сильный человек! И Дмитрий справлялся.

— Всё, достаточно, он уже три часа в камере, на час больше, чем положено! — Азат вскочил со стула и отключил барокамеру.

Два доктора-ассистента вошли внутрь и склонились над потерявшим сознание Дмитрием. Они вынесли его наружу, уложили на кушетку и принялись приводить в чувство. Четверть часа спустя Дмитрий открыл глаза и едва заметно улыбнулся.

— Невероятно, очень жизнестойкий экземпляр, — сказал с удивлением один из докторов, присутствующих при эксперименте. — Он будет жив и скоро встанет на ноги!

На этом опыты не закончились. На Дмитрии проводили один эксперимент за другим, и все они проходили успешно. Подопытного «истязали» в разное время суток, после чего едва живого извлекали из барокамеры, взвешивали, брали анализы и давали сутки отдохнуть.

Результаты каждый раз были ошеломляющими! Дмитрий был измучен, обессилен, но расставаться с жизнью не собирался. Восторгу экспериментаторов не было предела. Значит, переносимость высочайшего давления вполне осуществима?

Через десять дней успешных опытов Азат понял, что очень устал, и продолжать мучить Шмелёва уже не может. Да и сам Дмитрий был на грани. Он мало что соображал, никого не узнавал и выговаривал бессвязные фразы, с трудом ворочая одеревеневшим языком.

— Хватит, больше никаких опытов! — объявил Азат после обеда сотрудникам. — Ждём возвращение Мартина и подробно описываем все опыты! Мы уже выполнили всё, что он велел, уезжая, а теперь весь упор только на отчёты о проделанной работе!

Про себя он решил, что оставшееся время проведёт у постели Шмелёва. Азат втайне радовался, что Дмитрий остался жив, и в то же время, как и все вокруг, был озадачен его поразительной жизнестойкостью. Просто невероятно, что Шмелёв выжил после таких чудовищных нагрузок, и Азат решил разобраться в особенностях его могучего организма, наблюдая за ним…

* * *

Утром, после завтрака, Мавлюдов навестил «лазарет», в котором содержался Шмелёв. Дмитрий был настолько слаб, что не мог встать с постели. Тяжело дыша и обливаясь потом, он метался по кровати.

Следом за Мавлюдовым в «лазарет» вошёл доктор Гартман.

— У пациента воспаление лёгких, — сказал он. — Шмелёв никого не узнаёт, у него высокая температура.

— Его жизнь в опасности? — насторожился Азат.

— Для любого другого бы, возможно, да, — усмехнулся доктор. — А наш пациент вовсе не спешит на «тот свет». Я не знаю, чем объяснить его живучесть. Разве что железным иммунитетом, перешедшим от родителей, или… Может быть, антибиотики делают своё дело, но… Я думаю, что уже скоро он преодолеет болезнь и придёт в себя, если прежде вы не погубите его каким-нибудь очередным опытом!

— Нет, до приезда доктора Боммера мы его больше не тронем, — сказал Азат, и доктор Гартман, пожимая плечами, вышел из «лазарета».

Проводив его взглядом, Азат склонился над Дмитрием и… тот вдруг открыл глаза.

— Ты всё записал, доктор Рахим? — прошептал он. — Всё, что происходило со мной во время экспериментов?

— Всё, конечно, — ответил Азат озадаченно. — А тебя почему это интересует?

— Отведи меня в барокамеру и продолжай опыты, — вздохнул Шмелёв, закрывая глаза. — Это необходимо, поверь мне…

— Необходимо? Тебе? — удивился Азат. — Ты что, из ума выжил?

Некоторое время Дмитрий лежал молча, и Мавлюдов подумал, что он лишился сознания. Но Шмелёв вскоре открыл глаза.

— За меня не беспокойся, — сказал он слабым голосом. — Если я всё ещё жив, то буду жить и дальше.

— Хорошо, я подумаю, — пообещал сбитый с толку Азат. — Только ты набирайся сил, пожалуйста. В таком плачевном состоянии ты не выдержишь и минуты в барокамере.

— Я выдержу… я долго выдержу, — прошептал Дмитрий, закрывая глаза. — Ты этого не знаешь, а я знаю. Я… — он не договорил, закрыл глаза и лишился сознания.

«Чёрт возьми, что всё это значит? — подумал Азат, вставая. — Почему он настаивает на продолжении экспериментов? Почему он желает продлить свои страдания?»

Открылась дверь, и в палату снова вошёл доктор Гартман.

— Как наш пациент? — спросил он, приближаясь к кровати.

— С ума сошёл! — выпалил Азат. — Настаивает на продолжении опытов!

— Действительно, очень странно, — нахмурил озабоченно лоб доктор. — Боюсь, что его мозг значительно пострадал от воздействия мощного давления.

— Но он, как мне кажется, настаивал и говорил со мной вполне разумно, — засомневался Азат.

— Очухается, им займутся психиатры, — пообещал доктор. — Во всяком случае, до возвращения доктора Боммера его использовать в экспериментах нецелесообразно.

— И я поддерживаю ваше мнение, — согласился Азат. — Такую чудовищную нагрузку, которую выдерживал он и не раз, едва ли вынес бы кто-то другой на его месте.

— И всё же он когда-то умрёт, — ухмыльнулся доктор. — Я обязательно приму участие при его вскрытии…

* * *

Азат никогда не питал к людям ненависти и злобы, скорее наоборот, он побаивался их. Он никогда не был общителен и ни с кем не сходился близко, разве только с Иосифом Бигельманом… Да, это была единственная трагическая ошибка в его жизни, из которой он извлёк для себя урок.

Здесь, в замке, он чувствовал себя изгоем, поскольку его мысли не совпадали с мыслями коллег, и любое слово, относящееся к нему, он воспринимал как насмешку и обиду. Наверное, сама судьба обрекла его на одиночество, но Азат вовсе не страдал от этого.

В уединении его мозг работал столь активно, что мыслям немедленно требовался выход, и он с энтузиазмом брался за перо и бумагу.

Вечером, после ужина, он ложился спать, но, как правило, в голове возобновлялся мыслительный процесс, и надвигалась бессонница. Если день пролетал незаметно, то ночь… Она просто выматывала его.

Тогда, чтобы выспаться, Азат стал принимать снотворное, и у него появилось чувство, будто он восстал из мёртвых. Обновились душевные силы, умноженные спасительным благодатным сном.

Отключившись от реальности, он жил воспоминаниями экспериментов, которые подробно описывал, цинично думая о подопытных как о расходном материале.

Вечером Азат почувствовал недомогание и остался в комнате. Он открыл окно и…

Во двор замка друг за другом въезжали машины. «Вот и всё, закончилось наше спокойствие, — подумал Азат с сожалением. — Не знаю, кого к нам везёт господин Боммер, но сердцем чувствую, что предстоит большая чёрная работа…»

19

Мартин Боммер провёл дона Диего по коридору, обещая устроить экскурсию по замку днём, когда будет светло и не будет поджимать время. Затем они поднялись на третий этаж башни, в просторную комнату.

— Здесь будете жить, господин де Беррио. На мой взгляд, комната отличная. Вас она устраивает?

— Вполне, — улыбнулся дон Диего.

— Тогда обживайте. Ужин принесут минут через тридцать!

— Звучит заманчиво. Надеюсь, здесь хорошо готовят?

— За стеной ванная, унитаз и небольшая гардеробная, — продолжил Боммер. — Ну а теперь всё, пожалуй. До встречи утром, в столовой. Там у нас собирается «клуб по общим интересам». — Он взглянул на часы и повернулся, чтобы уйти.

— Минуточку…

— Что-то не так?

— Да нет, — сказал дон Диего. — Меня всё здесь устраивает. Я просто хотел полюбопытствовать…

— Всё завтра, увы, но у меня сщё много дел.

— Позвольте, но вы не можете оставить меня на всю ночь без ответов на мучающие меня вопросы, — настаивал дон Диего, пытаясь найти повод для продолжения беседы.

Но Боммер был неумолим.

— Всё будет хорошо, господин де Беррио, — сказал он. — Доктор Рашер пусть решает свои вопросы с рейхсфюрером, а мы уж здесь как-нибудь «по-свойски» поладим.

— Да, я понимаю, — кивнул дон Диего, начиная соображать, к чему клонит «гостеприимный хозяин».

— Теперь я вас оставлю, как ни прискорбно это будет выглядеть, — развёл руками Боммер. — Мне ещё надо разместить привезённых пленных. А теперь доброй ночи, прощайте…

После ухода Боммера дон Диего сразу же направился в ванную. В зеркале отразилось бледное лицо, под глазами мешки.

«Придётся уделять себе побольше внимания, — подумал он, включая воду. — С завтрашнего дня начну пробежки, если позволят. Чтобы обрести форму, надо заняться упражнениями на свежем воздухе…»

Дон Диего включил воду и встал под душ, намыливая себя с головы до ног ароматным мылом. Вода была тёплой и бодрящей, словно он стоял под летним тёплым ливнем.

«Я словно был мёртв всё это время, а теперь возрождаюсь, — думал он. — А всё получается не так уж и плохо…»

Усталость и голод охватили дона Диего, когда он вышел из ванной и увидел стол. В середине, на подносе, лежал жареный окорок, рядом стояла бутылка вина. Красивая темнокожая девушка обворожительно улыбалась, глядя на него.

— Как добрались, босс? — спросила она по-испански. — Вы уже помылись, так прошу за стол. Всё, что вы видите на нём, я приготовила лично для вас!

Дон Диего глянул на настенные часы — время приближалось к полуночи.

— Здесь меня зовут Лорой, между прочим, — провозгласила Урсула. — Я здесь и экономка, и кухарка, и всё то, на что можно подумать. А ещё я присматриваю за замком. Это моя основная обязанность, но не перед теми, кто сейчас в нём квартирует!

— Прошу за стол, Лора, — пригласил её дон Диего. — Кстати, твоё настоящее имя больше подходит твоей красивой мордашке, моя мулаточка. Интересно, мой брат, дон Антонио, относился к тебе лучше, чем я?

— Одинаково, — улыбнулась, блеснув жемчужными зубками, Урсула. — Я тоже вас люблю одинаково, но… Раз уж дона Антонио больше нет, то… Вы теперь один для меня царь и бог, мой любимый хозяин.

— Хорошо, давай поедим, — вздохнул растроганный её словами дон Диего. — Хотя для приёма пищи уже не подходящее время, но…

— Здесь все придают большое значение ужину. Это позволяет хорошо провести время, — усмехнулась Урсула.

— Сейчас и я так считаю, — сказал дон Диего, с аппетитом голодного волка набрасываясь на еду. Девушка налила вино в бокалы и присела напротив.

— Я не ожидала увидеть вас здесь так скоро, босс, — сказала она. — Скажу честно, я не верила, что у вас всё получится.

— Могло не получиться, — усмехнулся дон Диего. — Сначала всё складывалось так, что на благополучный конец рассчитывать не приходилось.

— Я очень переживала за вас, — вздохнула Урсула.

— Правда? — улыбнулся польщенный дон Диего.

— Это неважно, — бросила она, уходя от ответа.

— Тогда расскажи мне о постояльцах замка, — попросил дон Диего. — Здесь собрались именно те, убив кого, я не буду страдать от угрызений совести?

Девушка задумалась, прежде чем ответить.

— Здесь собрались те самые люди.

— Сколько их здесь «работает»?

— Не «их», а медицинских специалистов, — мягко поправила хозяина Урсула. — Тех, кто проводит опыты, — девять человек, тех, кто расчленяет потом трупы, — ещё трое. Пять санитаров, имеющих доступ в лаборатории, и комендант замка — Герда Штерн, та ещё стерва.

— Хорошо, кто охраняет замок? — поинтересовался дон Диего, внимательно глядя на девушку.

— Немцы, — ответила она. — Не меньше батальона вооружённых до зубов солдат. Все они переодеты в форму испанцев, солдат Франко, но это немцы! К замку незамеченным не подобраться ни днём ни ночью. Этот палач Боммер очень озабочен безопасностью.

— Я, когда-то давно, знал его другим человеком, — ухмыльнулся дон Диего. — Ссыльный преступник… Он отбывал наказание в одном сибирском городке и не являл собою ничего особенного.

— А как вы вышли на него? — заинтересовалась Урсула. — Как вы узнали, что он…

— Я понятия не имел, что встречусь с ним, приехав в Германию, — пожал неопределённо плечами дон Диего. — А вот встреча с ним заставила меня пересмотреть свои планы! Теперь начатая мною игра приобрела совершенно иной смысл и очень меня раззадорила!

— А можно узнать, какой? — задрожала от возбуждения Урсула.

— Не сейчас, — покачал головой дон Диего. — Не беспокойся, я не буду долго держать тебя в неведении. Как только сам выстрою для себя план действий, так и… На чём мы остановились, девочка моя?

— На персонале, — ответила, разочарованно вздыхая, девушка.

— Ах, да, — улыбнулся дон Диего. — Итак, что ты мне расскажешь об остальных обитателях замка, занятых подсобной работой?

— Когда в замке размещали лаборатории, здесь было очень много людей, — сказала Урсула. — Служба охраны, прислуга, специалисты… Но затем, как только начались эксперименты, всегда весёлый, обаятельный и открытый Мартин Боммер сделался очень нервным и подозрительным типом. Он стал опасаться, что происходящее в стенах замка выберется наружу, и приказал расстрелять тех, кто его не «устраивал». Так что Боммер окружён только теми людьми, в которых уверен.

— Ишь ты, — лицо дона Диего исказила гримаса отвращения. — А мне он показался несколько проще.

— Это хитрый, коварный и очень подозрительный монстр. Вероятно, его тяготит то, чем он занимается.

— Ты считаешь, что такие люди, как Боммер, склонны к самокритике и переживаниям?

— Нет, ты неправильно меня понял, босс. Мартин Боммер страшно боится ответственности за свои деяния, и он…

— Вот на этом я и собираюсь сыграть, девочка моя, — хмыкнул дон Диего. — Только не переборщить бы в своих стараниях и не перегнуть палку! А теперь пора уходить, как там тебя, Лора, кажется? Ни в коем случае не выделяй меня среди остальных, и… Сегодняшней беседы не было! Мы с тобой не знакомы и никогда не встречались раньше!

* * *

Утром, перед завтраком, дон Диего вышел на крепостную стену и вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

— Какой прекрасный вид, — сказал незнакомец вкрадчивым голосом, медленно приближаясь. — Вы со мной согласны, господин Бурматов?

Дон Диего узнал голос говорившего, но не подал вида. Он стоял и смотрел вдаль на великолепный вид, развернувшийся перед ним. Ему были видны озеро, лес, и яркий диск солнца, поднимавшегося из-за леса.

— Впечатляет, господин Бурматов? — поинтересовался мужчина, явно напрашиваясь на разговор.

Дон Диего кивнул. Он не сказал, что это фантастическое зрелище ему уже хорошо знакомо.

— Я тоже люблю наблюдать восход солнца с этого самого места, — сказал мужчина. — Великолепное зрелище, не правда ли?

Дальнейший разговор, если его можно было так назвать, принял форму игры в одни ворота. Дон Диего молчал и думал о своём, а мужчина, стоявший рядом, всё говорил и говорил, словно он был настолько нетерпелив, что не мог унять рвущийся изнутри поток речи. И вдруг…

— Замок хорошо охраняется, господин де Беррио, — прозвучал голос сзади. — И днём и ночью сюда невозможно войти незамеченным и незамеченным отсюда выйти.

— Я успел это заметить, — ответил дон Диего, оборачиваясь. — Даже невооружённым взглядом прекрасно видны пулемётные точки и шлагбаум у ворот.

— Да, наблюдение за замком и его окрестностями активно ведётся в любое время суток, — продолжал говорить Боммер, приближаясь. — Он указал рукой на один из прожекторов. — Такие установлены на всех стенах, и ночью всё вокруг видно как днём!

— Для чего всё это? — спросил дон Диего.

— Всякое может случиться, — вздохнул Боммер. — Наша лаборатория считается особо секретным объектом! Но я хотел поговорить с вами о другом.

— И о чем же?

— Я принимаю ваше предложение!

— Вот как? — встрепенулся дон Диего, чувствуя, как волна радости растекается внутри. — А как же доктор Рашер? Он тоже дал своё согласие?

— Пока ещё нет, — сказал Боммер и тут же закончил, подзадоренный собственным цинизмом. — Будем считать, что у него «своя свадьба», а у нас своя!

«Что-то темнит этот выродок, — подумал дон Диего. — А не собирается ли он переиграть меня и заманить в ловушку?»

— О чём вы думаете, господин де Беррио? — задал вопрос Боммер. — Или моё согласие настолько для вас неожиданно, что вызвало недоверие?

— Ничуть не бывало, оно меня обрадовало, — улыбнулся дон Диего. — Так мы что, будем составлять договор, или…

— Нет, не будем, — вздохнул Боммер. — А зачем? Вы, гарант моей безопасности, здесь, рядом со мной, и я спокоен. Кстати, в Аргентину мы поедем тогда, когда я скажу! И ещё, мы поплывём туда не на вашем, а на моём судне. Уверен, что вам всё равно, а мне будет куда спокойнее.

20

Проследив со стороны за выгрузкой военнопленных, Азат вернулся в свою комнату, выпил стакан вина и улёгся в кровать.

Один в большой комнате, в огромном старинном замке… Один…

Азату вдруг так захотелось оказаться во дворе, в суете, слышать рядом человеческие голоса, что он оделся и вышел в коридор. На лестничной площадке он натолкнулся на Мартина, спускавшегося с третьего этажа.

— А ты чего? — удивился Боммер, увидев его.

— Да вот, с тобой повидаться захотелось, — солгал Азат растерянно. — Не поверишь, но я чуть было не заскучал в твоё отсутствие.

— Странно это слышать, — удивился Боммер. — Уезжая, я загрузил вас всех работой по самую макушку, а вы… Вы тут со скуки загибаетесь?

— Нет, ты не так меня понял, — поспешил с уточнениями Азат. — Мы здесь не сидели сложа руки. Мы здесь…

— Всё, ни слова больше, — нахмурился Боммер. — Поговорим в кабинете, следуй за мной.

Прогулявшись по коридорам и переходам замка, они дошли до кабинета Мартина, и он, открыв дверь, жестом руки предложил Мавлюдову войти.

— Ну что? — сказал он, усаживаясь за стол и указывая Азату на свободный стул. — Ты так «заскучал» по мне, что даже не дал возможности помыться с дороги и поужинать?

— Ты не девка и не родственник, чтобы по тебе скучать, — огрызнулся Азат. — Просто за время твоего отсутствия у меня накопилась масса безотлагательных вопросов.

— Говори, о чем ты хотел узнать, — потребовал Боммер.

— Эксперименты над Шмелёвым привели нас к очень неожиданным результатам, — ёжась под его колючим взглядом, промямлил Азат.

— Вот как? — сделал вид, что удивился, Боммер. — Он перенёс все эксперименты и выжил, так ведь?

— Та-а-ак, совершенно верно, — озадачился его ответом Азат. — Получается, ты заранее знал об этом.

— А ты как думал! — вдруг рассмеялся Боммер. — Дмитрий согласился на моё предложение поучаствовать в экспериментах, так как я гарантировал ему жизнь и большое будущее в медицинской науке!

— Что-то я не совсем понимаю тебя, — напрягся Азат. — Вы что, договорились обо всём за моей спиной?

— Да, я посчитал, что так будет лучше, — заявил Боммер. — Дмитрий молодой и перспективный учёный и значительно отличается от тебя как характером, так и упорством!

— Но ведь он отказался участвовать в экспериментах?! — воскликнул Азат. — Он же…

— Да, он отказался участвовать в экспериментах в качестве исполнителя, — тут же согласился Боммер. — Но он с готовностью принял моё предложение участвовать в качестве «морской свинки»! Хочешь знать почему? Да потому, он считает, что, прочувствовав сам всё то, что испытывали другие в барокамере, лучше разберется в сути проводимых опытов!

— Но он же рисковал жизнью?! — выдохнул Азат. — Как ты умудрился убедить его, что он сможет выдержать чудовищные нагрузки и остаться живым?

— Я его потчевал твоими настойками, коллега! — рассмеялся Боммер. — Как видишь, они не хранятся у меня в сейфе мёртвым грузом, а эффективно спасают людей! Вот так я изучаю целебные свойства твоих препаратов, и… Можно смело утверждать, что уже стою на пороге величайшего открытия!

— Как же так, а я? — прошептал с несчастным видом Азат, почувствовав себя обманутым и обойдённым.

— А ты… — Боммер перестал смеяться и посмотрел на него холодным, лишённым эмоций взглядом, — а ты не беспокойся. Живи и работай, как все. Не будешь донимать меня своим нытьём и претензиями, я, может быть, позволю и тебе «откусить ломоть» от пирога, который весьма успешно «выпекаем» мы с Дмитрием!

* * *

Остаток ночи Азат провёл в оцепенении: слова Боммера не выходили из головы.

«Он не рассказал мне всего, — думал Азат. — О чем-то очень важном он предпочёл умолчать. Но и того, что сказал Мартин, достаточно. Его признание просто ошеломительно!»

Азат встал и прошёлся по комнате. «А для чего Мартин был так откровенен насчёт Дмитрия? — подумал он. — Как расценивать его слова? Как намёк или своеобразный приём, чтобы позлить меня?»

Размышления последних дней стали выстраиваться в какую-то мудрёную цепочку. Предположения, одно ужаснее другого, ворочались в мозгу, не вызывая ничего, кроме головной боли.

«А не сходить ли мне к Дмитрию? — вдруг пришла неожиданная мысль. — Не помешало бы поговорить с ним, пока Боммер не навестил его первым…»

Азат зажёг свечу и вышел в коридор, который вёл к лазарету. Он настороженно всмотрелся в темноту.

За спиной послышался звук шагов. Объятый страхом Азат не посмел обернуться. Сердце заныло в груди, когда чья-то рука легла на плечо и с нажимом развернула его на месте. Тёмная фигура угрожающе стояла перед ним, и Азат увидел пистолет, нацеленный ему в грудь.

— Вы что здесь делаете, профессор Мавлюдов, отвечайте?

Удерживая обеими руками свечу, Азат попятился с облегчением, узнав фрау Штерн, комендантшу замка. Глубоко вздохнув, он попытался что-то ответить, но во рту пересохло и язык отказывался повиноваться. Сердце колотилось внутри и подгибались ноги под пронзительным взглядом этой страшной женщины.

— Я… э-э-э…

— Почему вы ходите в коридоре глубокой ночью? — голос фрау Штерн был полон раздражения и сарказма, хотя она и старалась говорить спокойно. Азату ещё не приходилось видеть её в такой ярости. — Почему вы не в постели?

Азат с усилием сглотнул комок в горле.

— Не спится мне что-то, — ответил он хрипло. — Вот в лазарет решил сходить за снотворным.

— Это не оправдывает ваш поступок, — оборвала его фрау Штерн, опуская руку с оружием. Её лицо, и без того некрасивое, при свете свечи казалось просто чудовищным. — Возвращайтесь к себе, ложитесь спать, и сон придёт. Возьмите наконец себя в руки!

— Но-о-о…

Не решаясь поднять глаз, он тем не менее не собирался сдаваться.

— Возвращайтесь к себе, профессор, — голос комендантши внезапно смягчился. — Только больше не шляйтесь по коридору, иначе доложу доктору Боммеру!

Прежде чем до него дошёл смысл произнесённых женщиной слов, она уже скрылась в темноте. Азату ничего не оставалось, как отложить разговор с Дмитрием на более благоприятное время и вернуться в свою комнату.

Подкинув в угасающй камин дров, он погасил свечу и, облачившись в пижаму, улёгся в постель. От нервного напряжения Азат уснул, едва коснувшись головой подушки.

Усталость оказалась могущественнее пустых страхов. Даже участие в изматывающих душу экспериментах не истощало его до такой степени, как сегодняшний разговор с Боммером, перевернувший с ног на голову всю его жизнь.

Под утро он проснулся как от толчка, почувствовав странную тревогу. В голове замелькали вопросы, которые мучили и угнетали его ночью. Азат закрыл глаза и снова провалился в сон. Из темноты возникло лицо Иосифа Бигельмана. Он холодно взглянул на Азата и… Недолгий провал, и в следующий миг он увидел бурята Яшку Сыткоева. Стоило Азату к нему приблизиться, как лицо Яшки исказилось ужасной гримасой.

Старик протянул руки и схватил его за плечи. Азату показалось, что он забирает из него тепло, а вместе с ним силы.

— Нет-нет, — попытался он освободиться, но старик крепко сжимал его в объятиях.

Его пробудил собственный вскрик. Азат вскочил с кровати и завертел головой, как сумасшедший. Огонь в камине погас, и в комнате было холодно, словно в склепе. Утренний туман сочился сквозь щель в неплотно прикрытом окне. Азат тряхнул головой, однако сонливость продолжала удерживать его в тисках. Тогда он помассировал виски и вернулся к действительности.

Одевшись, он вышел в коридор и, поднявшись по широкой каменной лестнице, оказался на стене замка. Азат двигался вслепую, пытаясь сообразить, что отвечать и говорить, если его обнаружат. Откуда-то появился солдат с винтовкой в руках, ствол которой тут же упёрся в грудь перетрусившего Азата. Попятившись, он не заметил, что остановился так близко к краю, что рисковал сорваться вниз.

Подавив отчаяние, Азат лихорадочно искал выход из этого ужасного положения. Часовой, ухмыльнувшись, опустил винтовку:

— Проваливай, пока не застрелил.

Азат развернулся, сделал несколько неуверенных шагов и… По его спине пробежали мурашки. Впереди у края стены стоял и смотрел вдаль невероятно уверенный в себе человек. Азат узнал его сразу — страшного человека из своего беспокойного прошлого!

21

Завтракали в столовой замка. Пока дон Диего пробирался к свободному столику, взгляды присутствующих сопровождали его. Но такое пристальное внимание не смущало гостя. Дон Диего прекрасно знал, как себя вести в любой ситуации.

Разговоры за столиками переходили от новостей к спорту, от анекдотов к сплетням. Больше всех говорил конечно же Мартин Боммер. Казалось бы, обыденные случаи он умел пересказывать так, что они превращались в невероятные истории.

Дон Диего слушал его внимательно и улыбался вместе со всеми. Урсула принесла на подносе завтрак и посмотрела на любимого босса так, будто увидела его впервые.

— Я здесь новенький, — объяснил громко, чтобы все слышали, своё присутствие дон Диего. — Я…

— Действительно, коллеги, я позабыл вам представить нового члена нашей команды! — оживился Боммер. — В Южной Америке он широко известен как очень богатый предприниматель, а здесь… Здесь он мой гость, господа, прошу любить и жаловать!

Боммер начал рассказывать об их «дружбе» такую околесицу, что дон Диего сначала покраснел от стыда, а потом почувствовал, что с ног до головы покрылся испариной. Боммер без зазрения совести лгал о «совместных любовных похождениях» в дикой молодости, о «дружбе неразлейвода», и всё у него получалось так складно, что дон Диего и сам поверил бы.

— Ты подтверждаешь мои слова, господин де Беррио? — поинтересовался Боммер с едва уловимой издёвкой.

Дон Диего, оказавшись в сложной ситуации, пожал неуверенно плечами.

— Да, но я не стану докучать вам деталями, — сказал он уклончиво. — Мартин всё рассказал так красноречиво, что я бы никогда так не смог. Он всегда был и остаётся мастером излагать любые истории.

— Ого, как был скромником, так и остался! — откинув голову, рассмеялся Боммер. — Ну хорошо, пусть будет так, а продолжение истории нашей «дружбы» я берусь рассказать за ужином, коллеги!

— Нет, не надо! — «взмолился» дон Диего. — Что было, то было, и я не хочу, чтобы наши похождения обсуждались везде и всюду!

Боммер понимающе улыбнулся.

— Да-да, конечно, всё это не для огласки, — согласился он. — О «нашем прошлом» мы побеседуем с глазу на глаз как-нибудь в моём кабинете…

Урсула принесла кофе и ушла, а дон Диего тихо сказал занявшему место за его столиком Мартину:

— Я в затруднении понять, какую цель вы преследуете этой клоунадой, господин Боммер, но мне кажется, не мешало бы сменить тему!

— Как пожелаешь, — усмехнулся тот. — А тебя я представил таким образом, чтобы сотрудники не ломали голову, кто ты и откуда. Теперь они немного пошепчутся по углам, и всё на том! Они потеряют интерес к твоей личности! Поверь опытному в таких делах человеку, господин де Беррио, всё, что я говорил только что, далеко не дурость, а стратегия!

После завтрака погружённый в собственные мысли дон Диего не спеша шёл по коридору в свою комнату. Вдруг кто-то окликнул его, затем тронул за плечо. Он резко обернулся.

— Мы с тобой не договорили утром на стене, — сказал остановивший его мужчина.

— Отнюдь, — пожимая плечами, сказал дон Диего. — Вы говорили очень много, называя меня господином Бурматовым, но я не воспринимал ваших слов, потому что не являюсь тем, за кого вы меня принимали.

— А я так не считаю, господин Митрофан, — заулыбался Мавлюдов. — Годы, конечно, изменили вашу внешность, но не настолько, чтобы я не узнал вас, господин сыщик!

— Понятно, вы, как и многие другие, добросовестно заблуждаетесь, путая меня с моим ныне покойным братом, — вздохнул дон Диего. — А я вот вас знать не знаю, и всё, что вы говорили утром, меня не касается.

— Да брось, не притворяйся, господин сыщик, — нахмурился Азат. — Ты Митрофан Бурматов, и мы с тобой дружили когда-то!

— И всё же вы обознались, господин Мавлюдов, кажется? — подмигнул ему дон Диего. — А давайте перенесём наш разговор в мою комнату? — предложил он. — Может быть, я сумею удовлетворить ваше любопытство или убедить, что вы ошибаетесь…

* * *

В комнате дона Диего Мавлюдов, вдруг потеряв словоохотливость, уставился в окно, а дон Диего мысленно прорабатывал тему, в русло которой следовало перевести беседу, если она вдруг примет нежелательный поворот.

— Я хочу выпить, — сказал он и предложил «гостю». — А вы не желаете пропустить чарку за наше знакомство?

— Нет, не желаю, и тебе не советую, — ответил Азат, оборачиваясь. — Я помню, каким ты был горьким пьяницей, а здесь с этим строго. — Он повернулся спиной к собеседнику и уставился в окно.

— Возможно, мой брат и злоупотреблял хмельным, но я всегда был воздержан, — глубоко вздохнул дон Диего. — А теперь я гость в этом замке и умираю от скуки. В шкафу я видел бутылку с хорошим вином. Очень надеюсь, что оно не разбавленное и, не дай бог, отравленное!

Азат, перестав «любоваться» видами из окна, обернулся.

— Если бы тебя хотели убить, то сделали это где-нибудь по дороге, — констатировал он. — Так вот, мне хотелось бы знать, как ты оказался здесь, и… Как давно ты знаком с Мартином Боммером?

— С господином Боммером я познакомился в Германии совсем недавно, — коротко ответил дон Диего. — А здесь я по его приглашению, есть ещё вопросы?

Азат потянулся к бутылке.

— Боммер не из тех, кто зовёт к себе гостей, тем более на режимный объект, — сказал он, наливая себе вина. — Так что радуйся, пока жив, господин сыщик! Тебе уже никогда не выбраться из этого каменного мешка, разве что на погост, в свеженькую могилку!

Дон Диего кивнул.

— Да, спасибо, — сказал он. — Только почему вы мне всё это говорите?

— Сам не знаю, — хмыкнул Азат. — Наверное, чтобы увидеть страх в твоих глазах.

— Видимо, мой брат много сделал для вас хорошего, раз вы так обо мне печётесь? — полюбопытствовал дон Диего.

— Ну уж нет… Я ненавидел и ненавижу тебя, господин Бурматов, — пробормотал Азат. — Если когда-нибудь появится возможность воздать тебе за прошлое, я не упущу её!

— Я именно так и подумал, — дон Диего допил остатки вина и перевёл взгляд на Мавлюдова. — И в этом я с вами солидарен: я тоже не любил Митрофана.

Он хотел ещё что-то добавить, но его остановил стук в дверь. Вошёл мужчина из числа обслуги замка.

— Извините, господа, — сказал он и обратился к Мавлюдову: — Вас срочно вызывает к себе доктор Боммер, профессор.

— Вот чёрт, — буркнул недовольно Азат, и на его лице появилось выражение неутолимой злобы. Он повернулся к дону Диего: — На этом наш разговор не закончен. А сейчас, если ты не возражаешь, я…

— Конечно, — тут же согласился тот. — Вы сами убеждали меня, что отсюда нет выхода, и… У нас будет много времени для бесед, не так ли?

Азат повернулся и покинул комнату. Оставшись один, дон Диего наполнил бокал вином и устремил взгляд в сторону окна.

— Как же вы все заблуждаетесь в отношении меня, господа хорошие, — прошептал он. — Я всегда, если захочу, могу легко выйти отсюда…

* * *

Мавлюдов открыл дверь кабинета Боммера и оторопел — шло совещание.

— Завтра, с утра, начинаем новую серию экспериментов, — говорил, сидя за столом, Боммер. — Это очень ответственная работа, коллеги! Доктор Рашер проводит такие же в Дахау.

— Это что, перестраховка? — поинтересовался кто-то. — Почему мы должны делать то же самое здесь, хотя результаты будут те же самые?

— Потому что результаты будут сравнивать и делать выводы, — ответил Боммер. — И ещё, в начинаемой нами работе будет особый режим, совершенно секретный, но об этом я объявлю отдельно, когда завершим начальный этап экспериментов!

Переступив порог, Азат топтался в замешательстве. Боммер кивнул ему на свободный стул и продолжил:

— Вторая часть экспериментов будет особенной, и потому прошу вас не обсуждать их нигде, кроме лабораторий! Есть ли у кого сомнения или возражения?

Присутствующие промолчали, но Боммер и не рассчитывал на комментарии.

— В дальнейшей работе нам придётся пренебречь всем, — входил в раж Мартин. — В нас не должно быть места сантиментам, жалости, состраданию и всему тому, что мешает плодотворно трудиться! Во всех «морских свинках», кем бы они ни являлись, мы должны видеть только объекты для экспериментов и не более. Для начального этапа я привёз двадцать голов, и завтра мы начинаем с ними работать!

«Научился языком трепать, бывший ссыльный каторжанин, — со злостью подумал Азат. — Вон как помелом своим чешет, Гитлер и Геббельс оба разом позавидовали бы…»

Слушая Боммера, Азат нервно ёрзал на стуле. Мартин говорил странные вещи, и это нервировало его.

«Слышал бы его сейчас хоть кто-то, кроме коллег, проживающих в этих стенах! Непременно ужаснулся. Если бы знали союзники или красноармейцы, какое здесь гнёздышко гадючье обустроилось, то непременно в первую очередь раздавили бы его, — думал Азат, не слыша Боммера, а слыша собственные мысли, кричащие в голове. — Ну и хорошо, что никто не знает о нём, иначе бы и мне вместе со всеми непоздоровилось. А что, я теперь с ними заодно, одним миром мазаны. Если Германия проиграет войну, то неизвестно где прятаться придётся. За такие дела спасибо не скажут и не наградят. Такие деяния ничего не оправдает, никакие благородные цели! Да и может ли быть повод к такому оправданию?»

Боммер между тем закончил своё «пламенное» выступление и отпустил «коллег» готовиться к экспериментам. А вот Азата он попросил остаться и поманил его пальцем, не поднимаясь из-за стола.

— Слушаю вас, — сказал Азат, бледнея.

— Нет, это я тебя слушаю! — повысил голос Боммер. — Почему тебя приходится искать по всему замку в то время, когда я провожу совещание?

— Извините, но я… — Азат замолчал в замешательстве, не зная, что сказать.

— Я вижу, ты прыткий малый, коллега, — многообещающе улыбнулся Боммер. — Уже успел подкатить к моему гостю, хотя… Хотя, наверное, ты его тоже знаешь?

— Не уверен, — пожал плечами Азат. — Я посчитал, что он мой земляк из Верхнеудинска, Митрофан Бурматов, а он… Во время нашего разговора он пытался убедить меня, что всего лишь брат того, на кого я думал.

— В этом он и меня пытался убедить, — помрачнел Боммер, — но я почему-то не верю ему.

— Я тоже сомневаюсь, — пожал плечами Азат. — Но ни подтвердить, ни опровергнуть его слов я не могу!

— Ты не можешь, я не могу, — покачал головой Боммер, — но попробовать стоит! Мне важно знать, тот ли он человек, за кого себя выдаёт! И лишь после этого я сделаю вывод, стоит ли доверять ему или нет!

— Вы пригласили его как гостя или…

— Пока ещё не знаю, — усмехнулся Боммер. — Жизнь покажет, как относиться к этому господину, а пока пусть живёт здесь вольготно у нас на виду, а мы будем наблюдать за ним и делать выводы!

— Тогда я пойду? — засуетился Азат, так как с некоторых пор оставаться наедине с Мартином стоило ему невероятных усилий.

— Нет, сейчас мы пойдём к Шмелёву, — сказал Боммер, вставая из-за стола. — Пора объединить усилия в достижении одной очень важной для нас троих цели!

22

Дмитрий Шмелёв не боялся умереть. Такая жизнь опостылела ему. Но перед ним стояла точно обозначенная цель, и он решил следовать ей, что бы ни случилось. Именно об этом он думал, лёжа на кровати, когда Боммер и Мавлюдов вошли в его комнату.

— Как себя чувствуешь, Дмитрий, — поинтересовался Мартин.

Шмелев промолчал и присел в кровати, готовясь к разговору. Азат искоса наблюдал за ним, не проявляя никаких эмоций. Ему не хотелось говорить, и он ждал, что скажет Боммер.

— Ответь на мой вопрос, Дмитрий? — проговорил тот. — Я вижу, что ты жив по крайней мере, но меня интересует твоё внутреннее состояние.

Шмелёв с недоумением покосился на него.

— А почему оно вас интересует? — спросил он. — Вы, уезжая, твёрдо заверили меня, что всё будет хорошо, и… Всё получилось именно так, как вы говорили.

— Вот видишь, — сказал Боммер и посмотрел на угрюмо молчавшего Азата, — наша настойка действует поразительно! Никто ещё не выжил в той барокамере, в которой проводились опыты, а Дмитрий все их выдержал! Что можете сказать по этому поводу, коллега?

Брови Азата приподнялись.

— Гм-м-м… Чудом это я уже назвать не могу, — пожал он неопределённо плечами. — Лечебные свойства препарата мне уже давно знакомы. Отличное состояние Шмелёва лишь очередной раз подтверждает, что эти свойства фактически беспредельны. Во всяком случае, я не помню ни одного случая, когда настойка не подняла бы на ноги больного, употреблявшего её для лечения.

— Поразительные свойства, — поддакнул Боммер, приглаживая на голове волосы. — Поистине народную медицину сложно чем-то заменить! Жаль, что её не изучают более углублённо.

— Вот и вы лучше бы занимались этим, а не экспериментами над людьми, — не удержался от едкой реплики Азат. — Проехаться бы по дальним уголкам России или любой другой страны и… Я больше чем уверен, что везде можно изыскать что-то очень важное для медицины!

Боммер оставил в покое свою причёску.

— В экспериментах тоже есть своя изюминка, — сказал он. — Не всякая народная медицина способна на чудо, и, чтобы восполнить этот пробел, необходимо научиться лечить человека и прямым, хирургическим вмешательством!

— Твоя страсть к экспериментам пугает меня, — сказал, расстёгивая пуговицу на вороте рубашки, Азат. — Сейчас у тебя в руках моё чудесное лечебное средство, и ты лучше бы изучал его, чем…

— Одно другому не мешает, — отмахнулся Боммер. — Тем более что в наших руках и оборудование, и сырьё для опытов! И собрались мы сейчас не обсуждать, что можно и что нельзя, а обсудить, как лучше и плодотворнее использовать имеющийся в нашем распоряжении потенциал и безграничные возможности!

Его глаза блеснули. Он едва заметно улыбнулся кончиками губ и добавил:

— Сейчас я сделаю вам такое предложение, от которого вы просто не сможете отказаться!

— Интересно, какое такое предложение ты нам можешь сделать? — с сарказмом поинтересовался Азат. — Не знаю, как Дмитрия, но меня здесь уже ничем удивить нельзя!

— Ну, это было всегда твоим недостатком, — заметил Боммер с ухмылкой. — Но моё предложение даже тебя удивит, бесспорно! Оно настолько необычно, что непременно заинтересует и озадачит вас!

Азат расстегнул ещё одну пуговицу на вороте рубашки и даже не заметил этого.

— Выкладывай, чего тянешь? — буркнул он. — Ты собираешься отменить опыты и распустить всех нас по домам?

— Тебе ли говорить о доме? — Боммер хмыкнул от удовольствия, которое ему доставил Мавлюдов своим глупым вопросом. — У вас теперь ни дома, ни родины нет, успокойтесь! Я только хочу сообщить, что эксперименты будут продолжены! Только подопытными «свинками» на этот раз будут не военнопленные, а лётчики, асы авиации Германии, изучать и лечить которых для нас великая честь!

— Ты ничего не попутал? — прошептал потрясенный Азат. Слова Мартина сразили его наповал. Он уставился на Боммера, который смотрел на него с нескрываемым интересом. — Тебе доверили для чудовищных экспериментов немцев?

— Не просто немцев, — уточнил тот, — а элиту немецкой нации! Чтобы попасть к нам для опытов, они сейчас проходят тщательный отбор!

— А как ты собираешься отвечать, когда они все погибнут? — ужаснулся Азат.

— Тебя тоже интересует этот вопрос? — Боммер посмотрел на притихшего Шмелёва.

Дмитрий и на этот раз предпочёл промолчать, но кивнул утвердительно.

— Что ж, тогда слушайте, — улыбнулся довольно Боммер. — Все лётчики останутся живы, и я почти уверен, глядя на Дмитрия, они не только выживут, но и обретут новые силы и железное здоровье! Ну а мы с вами, уважаемые коллеги, тем самым совершим величайшее открытие, способное потрясти мир! Мы впишем свои имена в книгу великих открытий нашего столетия!

— Я не очень бы хотел, чтобы моё имя было связано с таким «открытием», замешанном на жестоких экспериментах и смертях многих подопытных, — хмуро возразил Азат. — За такое нас ждёт не слава, а позор, шельмование и смертная казнь!

— А всё началось с опытов на мне, — заговорил вдруг Дмитрий. — Только я не чувствую в себе прилива новых сил, да и здоровье не блещет.

— Э-эх, коллеги, всё, что вы говорите, просто мелочи жизни! — воскликнул Боммер. — По моим прогнозам, всё будет выглядеть блестяще! Организм Дмитрия выдержал потрясающие нагрузки и перегрузки! Попомните моё слово, теперь он будет перестраиваться в лучшую сторону!

— Ты уверен, что так и будет? — высказался с сомнением Азат.

— Будет, не сомневайтесь! — поспешил с заверениями Боммер. — Произведёнными опытами мы подтолкнули организм Шмелёва к перестройке, и именно этим он сейчас занимается!

— Удивительно, не спорю, но это не то, чего я хотел бы услышать, — поморщился Азат. — Мне интересно знать…

— Тебя интересует, чем ты будешь заниматься? — догадался Боммер. — У вас с Дмитрием очень ответственная роль.

Мавлюдов и Шмелёв недоумённо переглянулись.

— Да-да, вы не ослышались, — вздохнул Боммер. — Вы будете трудиться над научной работой. Отчёты всех сотрудников после экспериментов будут немедленно передаваться вам, ну а вы… Вы будете изучать их, описывать и уже обобщенный материал передавать мне! Ну а я буду…

— Чужими руками жар загребать, — не выдержав, съязвил Азат. — Извини, но иначе я не могу назвать твою грёбаную тактику.

— А я бы назвал её «руководить научной работой», — меняясь в лице, уточнил Боммер. — Впрочем, если вам не нравится моё предложение…

Шмелёв и Мавлюдов переглянулись и ответили:

— Мы согласны!

* * *

Поднявшись по лестнице, дон Диего остановился у слегка приоткрытой двери. Расположение комнаты было ему знакомо, а вот кто проживал в ней, оставалось только догадываться. Из-за двери доносилось бормотание нескольких голосов. Тон беседы был очевиден — говорившие были пьяны и обсуждали конечно же предстоящие эксперименты.

Крадучись, стараясь не привлечь постороннего внимания, он прошёлся по коридору и остановился у ещё одной двери, показавшейся ему незакрытой. Дон Диего стоял абсолютно неподвижно, наблюдая за жильцами комнаты.

— Чёрт побери! — выругался один из них. — У меня такое ощущение, что нас поселили здесь до конца жизни! Торчим за каменными стенами безвылазно, даже к реке посидеть с удочкой не выпускают.

Его высказывание было встречено пониманием и одобрением собутыльника.

— Не морочь себе голову, Фриц, — сказал он. — Мы здесь для научной работы! Уясни и наливай, выпьем!

— А меня уже воротит от такой работы, — хмыкнул первый.

— Меня тоже тошнит от всех экспериментов, — поддакнул второй выпивоха. — Всякий раз во время опытов в лаборатории я чувствую себя мясником на скотобойне.

«Они что, все по своим норам так стрессы снимают? — поморщился, слыша их, дон Диего. — А этот паскудник Мавлюдов говорил, что с выпивкой здесь строго…»

Он уже сожалел, что предпринял рискованную вылазку по коридорам замка в поисках Урсулы. Девушка не заглянула к нему в назначенный час, и это насторожило его.

«Это утопия искать её в огромном замке, — думал дон Диего, передвигаясь по пустым коридорам. — Всё равно, что искать иголку в стоге сена…»

Опасаясь попасться на глаза бдительной комендантши, он решил вернуться в свою комнату. Увидев вышедшую из-за угла Урсулу, дон Диего остановился.

— Добрый день, красавица! А я как раз тебя ищу. — Разглядев взволнованное лицо девушки, он свёл к переносице брови. — Но-о-о… Что случилось? На тебе лица нет.

— У нас неприятности, босс, — сквозь зубы произнесла девушка. — Здесь нам нельзя разговаривать. Пойдёмте в мою комнату быстро!

— Достойное приглашение, — заставил себя улыбнуться дон Диего, чтобы успокоить Урсулу, хотя очень встревожился. — А может быть, ко мне? Моя комната ближе.

Но девушка схватила его за руку и потянула за собой.

— Прошу вас извинить меня за странное поведение, босс, — сказала она, закрыв дверь. — Вы сейчас поймёте, почему я не в себе. Я как раз пришла к вам, чтобы рассказать, но не застала вас в комнате.

Девушка присела на стул и тяжело вздохнула.

— Я бы сейчас закурила.

— Не курю и тебе не советую, — покачал головой дон Диего. Его лицо было заинтересованным и спокойным. — Курение вредит здоровью и старит. Ты же не хочешь быстро состариться, красавица моя?

— Живыми бы остаться, а потом о здоровье беспокоиться, — усмехнулась Урсула. — А здесь, в этих каменных стенах, как я твёрдо уверена, нас прописали не временно, а навсегда, пожизненно!

— Твои слова следует понимать как предупреждение? — хмуря лоб, поинтересовался дон Диего.

— Мои слова следует воспринимать как приговор и никак иначе, — ответила девушка. — Я случайно услышала разговор между Гердой Штерн и Боммером, — вздохнула Урсула. — Вот потому и задержалась.

— Какая беспечность! — воскликнул дон Диего. — У меня складывается впечатление, что здесь вообще не принято плотно закрывать двери! — Он внимательно посмотрел на девушку. — Кстати, а с кем именно собираются расправиться эти изверги? В замке много людей, кого из них они обозначили «лишними»?

— Всех, без исключения, — выпалила девушка. — И спецов, и солдат, и «свинок»… Так здесь принято называть военнопленных.

— И когда? День не называли?

— Нет, просто Боммер приказал ей быть всегда готовой!

Дон Диего провёл несколько минут в задумчивости, переваривая услышанное, а потом, словно очнувшись, сказал:

— Хорошо, и мы будем готовы, девочка! Раздавим это гнездо и уйдём. Ты знаешь, что выбраться отсюда для нас преград нет!

— У вас уже есть какой-то план, босс?

— Конечно, иначе нас с тобой здесь бы не было, — ответил дон Диего спокойно. — Но время действовать ещё не наступило. Нам сейчас главное не суетиться и выждать подходящий момент!

— Пока мы будем его выжидать, эти палачи уничтожат своими чудовищными экспериментами ещё много людей, — уныло высказалась девушка. — Если они начнут ставить эксперименты на женщинах, то я, наверное, буду самой первой в их «меню». Эти фашисты смотрят на меня как на собаку или еврейку. Если бы не Боммер, они в первый же день разорвали бы меня на куски!

— Кстати, а почему Боммер относится к тебе так благосклонно?

— Не знаю, — пожала плечами Урсула. — Даже ни разу не потребовал интимных услуг!

— Тогда он умрёт лёгкой смертью, не такой, какую я ему готовил, — сузил глаза дон Диего. — А теперь давай прощаться, девочка. Твоего отсутствия может хватиться комендантша, и, не дай бог, она вздумает поискать тебя в твоей комнате!

23

Кузница замка оказалась вполне пригодной для работы: инструмента было достаточно, и весь он сохранился в отличном состоянии.

Вот уже две недели Кузьма трудился не покладая рук. На подборку материалов, ковку деталей уходило много времени. А ещё больше уходило его на кропотливую и трудоёмкую работу. Кузьма изготавливал мудреные, необычные для него детали.

Часами наблюдал за его работой специально приставленный человек, удивляясь упорству и искусству в ковке, шлифовке и полировке деталей. Всё поражало его: и размеренные удары молотом по раскалённой в горне заготовке, закалка деталей в ведре с водой, сосредоточенное лицо кузнеца.

Заглядывал к Кузьме и Мартин Боммер, засыпая его десятками вопросов, и не «сердился», когда тот скупо, сквозь зубы, отвечал ему. Уходил Боммер счастливый и довольный, а на прощание всегда говорил:

— Да, я не ошибся в своём выборе! Такую тонкую работу, наверное, можешь делать только ты! Запчасти изготавливаешь, как слеза от слезы не отличимые! Все как одна к машинам нашим подходят!

Вершиной мастерства Кузьмы стал ремонт старого генератора для выработки электричества, оставшегося в подвале от прежних хозяев замка. На его восстановление Боммер дал Кузьме всего неделю.

Сначала Кузьма разобрал огромную ржавую машину и установил неисправности. Каждый узел, каждый блок он собирал скрупулезно, со знанием дела. Заново выковывал полностью непригодные детали, очищал от ржавчины наружные и внутренние стенки генератора. А через неделю объявил Боммеру, что машина готова и можно провести пробные испытания.

— Вот это да! — восторженно воскликнул Боммер, увидев восстановленную машину. — Неделю назад эта «гробина» выглядела совсем плачевно, что же я сейчас вижу?

С помощью рычага Кузьма запустил генератор, который завёлся с пол-оборота, и…

Изумленный Боммер что-то часто-часто и восторженно говорил, мешая русские слова с немецкими. Из всего сказанного под грохот мотора Кузьма разобрал только обрывки фраз: «Это невозможно…», «Это потрясающе…», «Всякие слова восхищения тут излишни…», «Ты колдун, а не кузнец…», «Господи, да такого мастера я вижу впервые в жизни!».

Кузьма не реагировал на выкрики Боммера, хмурил брови и сдержанно покашливал. Теперь он точно знал, что его жизни не угрожает никакая опасность.

В мрачном настроении он вернулся в барак и, переступив порог, обомлел. Из двадцати приехавших с ним военнопленных он увидел лишь двух, да и тех в угнетённом состоянии. Один из них сидел неподвижно, уставившись в одну точку, а второй был страшно взбешён. Он бросил полный жгучей ненависти взгляд на Кузьму и увёл его в сторону.

— А где остальные? — спросил Кузьма, замирая от страшного предчувствия. — Их что, отвели на какие-то работы?

— Да, их увели, но не на работы, а туда, откуда не возвращаются, — ответил ему один из мужчин. — Пока ты отсутствовал, из нас забирали по два человека и уводили. Больше мы их не видели.

Мучимый тяжёлым чувством, Кузьма посмотрел на второго военнопленного.

— Чего пялишься? — буркнул мужчина раздражённо. — С тебя всё как с гуся вода. И на заводе в «тёпленьком местечке» отсиживался, да и тут, видимо, хорошо устроился…

Кузьма растерянно и удивлённо смотрел на него. В пропитанных ненавистью словах он ощущал угрозу и чувствовал себя неловко.

— Нас на экспериментах умервщляют, а ты… — мужчина матерно выругался и, сплюнув на пол, закончил: — А ты им оборудование ремонтируешь. Ну ничего, помяни моё слово, и до тебя очередь дойдёт!

Его слова смертельно ранили Кузьму, и ненависть к Боммеру охватила его с такой силой, точно в нём сосредоточились все несчастья в целом мире!

Усталость давила на него нешуточным грузом, но он не мог уснуть. Мысль о том, что о нем думают, как о немецком угоднике и прислужнике, сводила с ума. Почувствовав презрение к самому себе, Кузьма пришёл к страшному выводу: ему больше нет смысла продолжать жить.

Он прошёл в кузницу и, не сомневаясь в том, что делает, взял верёвку и соорудил петлю. «Всё, хватит небо коптить, я достаточно пожил на этом свете, — думал Кузьма, крепя конец верёвки к крюку в потолке. — Я уже не могу больше терпеть страдания, без конца падающие на мою голову. Пора сводить счёты с никчёмной жизнью, ибо она мне дана не для радости, а для горя…»

Он решительно встал на стул, просунул голову в петлю и прыгнул. Кузьма надеялся тут же сломать себе шею или хотя бы потерять сознание, но вместо этого лишь повис в петле, коснувшись подошвами пола. Крюк в потолке вытянулся под тяжестью его тела, и…

Кузьма задыхался и стал дёргаться как ненормальный, силы покидали его. И в эту минуту в кузнице кто-то появился.

— Держись, дружок, сейчас я! — ободряюще прошептал вошедший и, обхватив Кузьму руками, приподнял его вверх. С трудом сняв с шеи туго затянувшуюся петлю, он, тяжело дыша, сказал: — Держись за меня, дружок, сейчас я…

Ещё минута, — и Кузьма уже лежал на кушетке. Не давая ему отключиться и умереть, спаситель стал тормошить его за плечи. Кузьма дрожал всем телом, всё ещё переживая весь ужас, свершившийся с ним.

— Держись, держись, браток, — приговаривал его спаситель. — Я поспел вовремя. Я вошёл сразу, как только ты… Эх, дорогой ты мой дружище. Поверь, зря ты так поступил!

Кузьма слышал слова своего спасителя, но не понимал их. И вдруг что-то нашло на него. В конце концов, измученный и несчастный, он потерял сознание…

* * *

Очнулся Кузьма на кушетке, которую смастерил собственными руками для отдыха, когда уставал от тяжёлой работы. Шея нестерпимо болела, а тело… Он просто не чувствовал его.

— Твоё счастье, что я заглянул в кузницу и увидел тебя, — услышал он голос из темноты. — Прошёл бы я мимо, и тебя уже не было бы в живых!

— Кто ты? — прохрипел Кузьма, морщась от боли в горле. — Мне кажется, что я уже слышал где-то твой голос.

— Может быть, — прошептал голос из темноты. — Но сейчас это не самое главное.

— Для меня сейчас нет различий между главным и обыденным, — с усилием прошептал Кузьма. — Меня гнетёт жизнь опостылевшая, и горько мне от того, что ты спас меня.

— Обожди, не хнычь, жизнь твоя ещё тебе пригодится, — усмехнулся незнакомец, поднося к его губам фляжку. — Выпей-ка немного, это чуток смягчит твою боль в горле. Ты должен бороться за свою жизнь, а не стараться расстаться с нею. Смерть приходит к человеку рано или поздно. Так что советую держаться за жизнь до конца, Кузьма Прохорович!

Во фляжке оказалось вино. Кузьма с трудом сделал пару глотков и зажмурился.

— Ты очень хорошо говоришь на русском языке, — прошептал он, проведя по губам кончиком языка. — Значит, не немец ты, кто тогда? Гадать не берусь, голова не работает, а вот услышать от тебя правду хочу, откуда ты меня знаешь?

— Знать хочешь, кто я? — хмыкнул незнакомец. — Что ж, отвечу. Я хозяин этого замка. Мой ответ тебя устраивает?

— Так я тебе и поверил, — прохрипел Кузьма. — Здесь немцы хозяева.

— Можно и так сказать, — ответил невидимый незнакомец. — Только хозяйничают они здесь временно. Уже не далёк тот день, когда я вышвырну их отсюда.

— Никак не получится, — зашептал Кузьма. — Будь ты даже призраком, но не испугаешь их!

— Был бы я призраком, то не смог бы подать тебе фляжку и тем более вытащить из петли, — ухмыльнулся незнакомец.

Что ещё говорил спасший его мужчина, Кузьма слышал, но не воспринимал. Его мозг после сильнейшего стресса словно отключился.

— А теперь я вынужден тебя покинуть, Кузьма Прохорович, — неожиданно резанули слух слова незнакомца, и Кузьма вздрогнул, вдруг уловив их смысл. — Давай поправляйся и не дури тут без меня.

— Не Кузьма я, ты путаешь меня с кем-то, — прошептал он, едва слыша собственный голос. — Я полковник Советской армии Васильев Юрий Алексеевич.

— А меня зовут Диего де Беррио, — усмехнулся мужчина. — Хотя… Хотя моё имя тебе ровным счётом ничего не скажет…

— Рад был познакомиться, — прошептал Кузьма и замолчал, вдруг уяснив, что рядом с ним уже никого нет. Спасший его мужчина исчез так тихо и незаметно, словно в воздухе растворился.

«Понятно, я сплю, — подумал Кузьма, закрывая глаза. — Или схожу с ума, что более вероятно…»

24

Мартин Боммер внимательно осмотрел сосредоточенные лица сотрудников и сказал:

— Передо мной копия отчёта доктора Рашера рейхсфюреру Гиммлеру, цитирую… — он снова обвёл суровым взглядом лица присутствующих, но, не увидев на них возражений, продолжил: — Вопрос возникновения воздушной эмболии исследовался в десяти случаях. Во время длительного эксперимента на высоте двенадцать километров испытуемые частично умирали через полчаса. При вскрытии черепа под водой обнаруживалась с избытком воздушная эмболия в сосудах головного мозга. Чтобы доказать это, отдельные испытуемые после относительного отдыха перед возвращением сознания под водой были доведены до летального исхода. Открытие черепа, брюшной и грудной полости проводилось тоже под водой и доказывало в итоге присутствие большого количества воздушных эмболий в коронарных сосудах, сосудах головного мозга, в печени, кишечнике и так далее.

Закончив читать, он отложил документ в сторону и задал всем вопрос:

— Ну что скажете, коллеги? Впечатляет?

— А что здесь такого? — загудели все разом. — У нас в принципе точно такие же результаты!

— Такие, да не такие, — «пожурил» подчинённых Боммер. — В Дахау, во время экспериментов, «свинки» умирали частично, а у нас поголовно! Из всех военнопленных лётчиков, кого я привёз в замок, ни один не остался живой! Так как вы мне прикажете составлять доктору отчёт? Указать, как в советских колхозах — случился неожиданый «поголовный падёж»?

Присутствующие несколько минут молчали, выслушав его вопросы, а затем заговорили все разом.

— В Дахау условия одни, а у нас другие! — высказался возмущённо один.

— У них есть возможности поднимать «свинок» на высоту двенадцать километров, а у нас нет! — поддержал его другой. — Похожие условия мы вынуждены создавать в барокамерах!

В конечном итоге все замолчали, глядя на Боммера.

— Хорошо, на этом и остановимся, — сказал Мартин, хмуря лоб и подвигая к себе ещё один лист бумаги. — А теперь слушайте другой отчёт доктора Рашера рейхсфюреру Гиммлеру, коллеги. — Испытуемых погружали в воду в полном лётном снаряжении. В первой серии испытаний задняя часть щёк и основание черепа находились под водой. Во второй — погружалась задняя часть шеи и мозжечок. Смерть наступала лишь в том случае, если продолговатый мозг и мозжечок были погружены в воду!

На этот раз, выслушав его, «коллеги» промолчали. Они уже проделывали точно такие же опыты под руководством Боммера, и результаты были идентичные.

— Если вопросов ни у кого нет и высказаться никто не хочет, — продолжил Боммер, — то я ставлю перед всеми вами очень ответственную задачу! Испытуемые, а их двадцать человек, при тех же самых условиях экспериментов, как в Дахау, должны остаться не просто живыми, но и здоровыми, всем ясно?

В кабинете зависла гробовая тишина, которая через минуту разразилась настоящей бурей.

— А кто за это может поручиться? — спросил кто-то. — При тех же самых условиях, когда одни уже распростились с жизнью, другие должны остаться целыми и невредимыми?

— Только так и никак иначе, — хмуря лоб, ответил Боммер. — Все эксперименты, которыми мы сейчас занимаемся, производятся ради того, чтобы изучить, как долго могут сбитые, но выжившие офицеры люфтваффе продержаться в холодной воде! Или кто со мной не согласен?

— Мы согласны! — послышались высказывания. — Но чем лучше те, кто передох, тех, кого подыхать привезут?

— Завтра нам привезут офицеров люфтваффе, — ошарашил всех Боммер. — Теперь на них мы будем проводить эксперименты, и вся ответственность за их жизни и здоровье целиком ляжет на нас!

В кабинете стало тихо: шокированные коллеги не задавали вопросов и не спешили высказываться.

— Всё, совещание окончено, — объявил вдруг Боммер. — Идите и подумайте над моими словами, коллеги! Очень хорошо подумайте! Ваши предложения прошу подготовить к утру и высказать в столовой, сразу же после завтрака.

Когда подчинённые с понурыми лицами выходили из кабинета, Боммер окликнул Мавлюдова и Шмелёва.

— Попрошу вас остаться, коллеги, — сказал он. — С вами у меня будет отдельный разговор, господа! Работа, которая нам предстоит, больше всего лично меня и вас касается…

* * *

— Я внимательно изучил ваши записи, коллеги! — сказал Боммер, когда Мавлюдов и Шмелёв уселись поближе к столу. — Нет слов… нет слов! Нашими общими усилиями рождается великое открытие!

— Рождается на крови многих людей, — угрюмо буркнул Азат. — Такое «открытие» даже объявить будет страшно. Как можно будет объяснить эксперименты на людях научному сообществу?

— Ты опять за своё, нытик! — побагровел Боммер. — Предоставь это мне, понял? Я вас оставил для того, чтобы поговорить о предстоящих экспериментах!

— Работать с асами люфтваффе — это самоубийство, — вздохнул Азат. — Если за смерть военнопленных с нас никто не спросит, то за асов…

— Не заморачивайся, коллега! — остыв после вспышки гнева, заулыбался Боммер. — Благодаря нашим таёжным препаратам все они останутся живы! Вот посмотри, — он указал рукой на Дмитрия. — Как видишь, молодой человек жив и здоров! И, на мой взгляд, просто великолепно выглядит!

С таким «убийственным» доводом конечно же поспорить было нельзя, но Азат попробовал:

— Самый крепкий подопытный продержался в ледяной воде полтора часа, — сказал он задумчиво. — Самый слабый — пятьдесят минут. А сколько по времени вы собираетесь купать в ледяной воде лётчиков люфтваффе?

— Столько же и даже больше, — с ухмылкой ответил Боммер. — Никаких скидок и поблажек! Лётчиков отправили сюда по распоряжению рейхсфюрера, а не по нашей «нижайшей» просьбе, вот пусть и «купаются» ради торжества немецкой нации!

— Вижу, вам нисколько не жалко соотечественников? — хмыкнул Азат.

— Нисколько, — признал Боммер. — Но умереть я им не дам. — Он посмотрел на Шмелёва, а затем на Мавлюдова. — Мы не дадим, верно?

— Боитесь за свою карьеру? — полюбопытствовал с плохо скрываемой иронией Азат.

— Есть немного, но не так чтобы уж очень, — ответил Боммер уклончиво. — Но это не так уж важно, — подчеркнул он. — Важно то, что эксперименты с лётчиками мы несколько усложним: асы неба будут заморожены!

— Что?! — изумились Мавлюдов и Шмелёв одновременно.

— Да-да, вы не ослышались! — хохотнул Боммер, пребывая в прекрасном расположении духа. — Эксперименты будем проводить двумя способами: опускать в резервуар с ледяной водой и оставлять обнажёнными в морозильной камере!

— Чёрт возьми, да они же передохнут! — воскликнул Дмитрий. — Таких экспериментов не выдержит никто, даже выпив бутылку настойки.

— Я бы, может, согласился с твоими опасениями, коллега, и не стал бы рисковать, — вздохнул Боммер. — Но… Доктор Рашер, а следовательно, и я вместе с ним, получили приказ на эти эксперименты от самого рейхсфюрера! Гиммлер не сомневается, что доблестным немецким люфтваффе скоро придётся совершать вынужденные посадки в водах Северного Ледовитого океана, приземляться на закованных льдами и трескучими морозами берегах Норвегии, Финляндии или Северной России! Так вот, «замороженных» асов мы должны научиться возвращать к жизни!

— Нет, я отказываюсь верить в эту чистой воды глупость! — возмутился Азат. — Рейхсфюрер не мог дать такой приказ, не посоветовавшись со специалистами.

— Рейхсфюрер может всё! — погрозил ему пальцем Боммер. — А особенно Гиммлер! И наше дело не рассуждать, а исполнять, чтобы самим не оказаться в барокамере…

* * *

Дону Диего потребовалось прожить в замке две недели, чтобы понять ритм жизни его обитателей. Каждый день был полностью подчинён планам коменданта Герды Штерн, одобренным и утверждённым доктором Боммером.

Иногда дону Диего приказывали оставаться в комнате, и он понимал, что в это время в лабораториях проводятся опыты. Урсула приносила ему в комнату завтрак и обед, у двери, в коридоре, выставлялся часовой.

Где бы он ни находился, дон Диего был невидим, по крайней мере для обитателей замка, игнорировавших его. Встречаясь с ними в столовой, он видел на их лицах одно выражение: озабоченность, беспокойство. Но это никоим образом не задевало его. Уничтожение этого «волчьего логова» стало главной целью дона Диего.

Время, проведенное в замке, не прошло даром. Невзирая на явное пренебрежение к собственной персоне, дон Диего внимательно присматривался к окружавшим его людям. Лучше всего получалось это делать конечно же в столовой. С помощью Урсулы он узнал имена и профессии «спецов», но особое внимание привлёк крепкий молодой человек, заметно выделявшийся высоким ростом и богатырской статью. Его фигура и лицо напоминали одного человека, о котором дон Диего помнил всегда.

«Кто он и откуда? — размышлял дон Диего, глядя на молодого человека. — Немец? Вряд ли… Его внешность больше славянская, чем немецкая или англосаксонская. Он может быть поляком, венгром, украинцем, белоруссом, кем угодно! Поговорить бы с ним? Но как?..»

Прогуляться по тайным переходам дон Диего решил спустя неделю после своего приезда. Он узнал о них у старого слуги-смотрителя во время покупки замка, и сейчас эти знания были как нельзя кстати.

После ужина в столовой дон Диего вернулся в свою комнату и стал ждать Урсулу, которая должна была заглянуть со «свежими» новостями. Девушка почему-то задерживалась. Вскоре одиночество стало невыносимым. Тогда он накинул на плечи плащ, запер дверь и подошёл к камину. Отыскав хорошо замаскированный рычаг, он надавил на него. Левый угол камина и часть стены пришли в движение, и перед доном Диего появился проход, через который мог проникнуть даже человек крупного телосложения.

Замок затих, слившись с наступившей темнотой. Включив фонарь, дон Диего решительно вошёл в проход и заставил «дверь» закрыться при помощи другого рычага.

«Пожалуй, схожу-ка я сначала к столовой, — подумал он и взглянул на часы. — Сейчас Боммер должен проводить там совещание, и неплохо было бы послушать, о чём он собирается говорить!»

Освещая путь фонарём, дон Диего попетлял несколько минут по узким переходам и безошибочно остановился у стены, за которой располагалось помещение столовой. Открыв слуховое оконце, он замер, пытаясь вникнуть в суть услышанного.

Передовые лица медицинской науки легко и просто обговаривали такие страшные вещи, от которых кровь стыла в жилах.

К счастью, совещание закончилось быстро, и присутствующие стали выходить из столовой. Дон Диего уже собрался было закрыть оконце и вернуться в комнату обдумывать полученные сведения, как вдруг… Боммер попросил Мавлюдова и Шмелёва остаться.

«Кого? Шмелёва? — оторопел дон Диего. — Выходит, что…»

Он припал к оконцу. Увиденное поразило его. Тот самый молодой богатырь, которого он выделял среди подчинённых Боммера, оказался «носителем» русской фамилии!

— Чёрт возьми, я даже знаю, кто он, и уверен в этом, — прошептал взволнованно под нос дон Диего, не отрывая от лица молодого человека восторженного взгляда. — Да ты не кто иной, как…

Он был вынужден унять бушующие внутри страсти, чтобы не пропустить ни одного слова в разговоре. С вытянутым лицом и не веря своим ушам, с замирающим сердцем, он внимательно слушал и запоминал всё, о чём говорили собеседники. На прощание Боммер сказал:

— Всё, теперь по комнатам — и спать, коллеги! Прошу вас не злить ночными хождениями по замку нашу милейшую комендантшу фрау Штерн.

Когда Мавлюдов и Шмелёв вышли из столовой, Боммер встал, потянулся, хрустя суставами, и сам себе сказал:

— Ну а я схожу в подвал, к кузнецу. Посмотрю, каковы его успехи в порученной мною работе!

«Хорошо, сходи, — подумал дон Диего. — Я тоже прогуляюсь в подвал, раз сегодня вечерок такой фартовый».

25

Дон Диего спускался в подвал по каменной лестнице с выключенным фонариком. Вокруг было темно и пыльно. Потолок низко нависал над головой. За стеной слышался звон железа. Дон Диего открыл в стене слуховое оконце и увидел дизельный двигатель. Едва ли он заострил бы на нём внимание, если бы не заметил высокого широкоплечего мужчину, что-то прикручивающего к стенке «агрегата».

«Уж не Кузьма ли это Малов? — подумал дон Диего, чувствуя, как бешено заколотилось сердце. — Почему он всё время стоит ко мне спиной? Хоть бы обернулся на мгновение!»

Мужчина не оборачивался до тех пор, пока не продемонстрировал работу двигателя навестившему его Боммеру. А когда тот вышел, «кузнец» обернулся, и…

«Точно, он! — вздрогнул дон Диего. — Так вот для чего привезли Малова в эти стены?!»

Ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя от мысли о том, что сходство с Дмитрием Шмелевым было неоспоримым.

— Значит, Кузьма здесь кузнец? — прошептал он. — А я думал…

Кузнец между тем вытер тряпкой руки, подошёл к стене, из-за которой его разглядывал дон Диего, остановился и приподнял голову. Его лицо оказалось как раз напротив окошечка. Дон Диего побледнел и резко отпрянул назад, едва не выронив фонарик. В ногах обнаружилась сильная слабость, пот крупными каплями стекал со лба, и весь он дрожал, словно после приступа лихорадки. Однако он быстро нашёл в себе силы справиться с душевным волнением и, собравшись с духом, снова припал лицом к оконцу. Но кузнец выходил из подвала во двор. Естественно, заинтригованный дон Диего не мог больше оставаться на месте, где сделал столь неожиданное открытие.

Подвальная часть замка состояла из множества низких сводчатых коридоров, настолько запутанных, что до крайности взволнованному дону Диего нелегко было определиться, в какую сторону идти. Знакомый с переходами в стенах замка, он понятия не имел, что за помещения расположены в подвале, и терялся в догадках, по какому коридору можно идти к кузнице.

Пугающее безмолвие царило вокруг. Выбрав наугад направление, он ступал по коридору так осторожно, как только мог при всём своём нетерпении. Вдруг ему показалось, что он слышит чей-то кашель. Вздрогнув, он подался вправо и прижался плечом к влажной каменной стене. Внутри похолодело, а кровь убыстрённо, как при наводнении река, заструилась в жилах.

«А правильно ли я иду? — думал он, неуверенно двигаясь вперёд. — И вообще есть ли в подвале проход, который приведёт меня в кузницу?»

Самые разнообразные предположения, какие только могли быть порождены находящимся в смятении мозгом, одно за другим проносились в голове. Однако напряженный мыслительный процесс закончился сразу, когда дон Диего наткнулся на каменную стену и остановился, поняв, что это тупик.

«Вот тебе и здрасьте, — усмехнулся он. — И что же теперь делать? Обратно идти?»

Дон Диего развернулся на сто восемьдесят градусов и побрёл в обратном направлении. «Чёрт возьми! — ругал он себя. — И чего ради я попёрся в подземелье, которое даже не удосужился в своё время изучить? Увидел Кузьму и потерялся. Почему я не вошёл в дизельную сразу, а дожидался, когда Малов уйдёт из неё? Что ж, хорошая мысля приходит опосля… Так что, возвращаться в свою опостылевшую комнату или продолжать поиски?»

Подстёгнутый этим соображением и надеясь на предстоящий успех, дон Диего собрался уже продолжить свой путь, как вдруг прямо перед ним открылась дверь. Едва не споткнувшись от неожиданности, он выключил фонарь и прижался к стене. К счастью, в подвал, так никто и не вышел. Но дон Диего ещё долго топтался в нерешительности, не решаясь продолжить путь.

«Нет, пора возвращаться, — подумал он. — Если меня здесь застигнут и отведут к Боммеру, то трудно даже представить, какая будет реакция этого отвратительного существа на мои подвальные хождения?»

Вдруг луч фонаря сделался тусклым и через мгновение вообще погас. Нельзя описать словами то отчаянное положение, в котором очутился дон Диего. В полной растерянности он стал вспоминать молитвы, но знал их, увы, немного. Охваченный отчаянием, он топтался на месте, будучи не в силах решиться куда-то идти.

И вдруг… Кто-то включил в подвале свет. Свыше десятка ярких лампочек засияли разом, и от их света дон Диего невольно зажмурился. Когда же он открыл глаза, увидел высокую человеческую фигуру, прислонившуюся к стене…

* * *

Дон Диего попятился, но незнакомец сделал шаг навстречу:

— Не бойтесь меня, господин де Беррио, я вас не обижу!

С удивлением сообразив, что это Дмитрий Шмелёв, с которым он собирался познакомиться и поговорить, дон Диего глубоко вздохнул и спокойным, даже беспечным голосом, сказал:

— Вот где не ожидал с вами встретиться, господин Шмелёв! Не совсем приятное место для встреч и прогулок, как считаете?

— А вот для спокойной работы лучшего места не найти, — усмехнулся тот. — Никто не лезет с вопросами и не мешает!

— Странно, а кем вы здесь трудитесь? Не палачом в комнатах для пыток? — поинтересовался с лёгкой усмешкой дон Диего. — Я слышал, что…

— Есть здесь такие, но они закрыты на замки, и в них запрещён доступ, — сказал Шмелёв, прервав его на полуслове. — Но здесь ещё есть морг, для вашего сведения, вот там я и работаю, если вам это интересно.

— Гм-м-м… Мне это интересно, — натянуто улыбнулся дон Диего. — А ещё, следует понимать, вы хорошо изучили подвал и знаете существующие здесь ходы и выходы?

— Да, подвал я изучил достаточно хорошо, — утвердительно кивнул Шмелёв. — Вот только понять не могу, как вы здесь очутились, господин де Беррио?

— Хорошо, расскажу, но не сейчас, — ответил уклончиво дон Диего. — Помогите мне только найти проход к кузнице, если здесь таковой имеется.

— Идите вон в том направлении, — Шмелёв указал рукой в сторону коридора. — Он приведёт вас к кузнице, только… Только входа в неё вы не найдёте, поскольку его там нет!

— Ну, тогда я быстро вернусь обратно, — вздохнул дон Диего. — Хотя бы буду знать, что из подземелья мне в кузницу не попасть.

Пожимая плечами и не задавая лишних вопросов, Шмелёв развернулся и пошёл в морг, а дон Диего отправился в указанном им направлении.

«Что за чёрт, — думал он. — Этот парень невероятно отзывчив и доброжелателен. Он так разговаривал со мной, как будто мы знакомы целую вечность. Но самое удивительное то, что он невероятно похож на Кузьму Малова. И фигура, и лицо… Они будто близкие родственники, ей-богу!»

Ход его мыслей был прерван каменной кладкой, перед которой он был вынужден остановиться. Дон Диего внимательно осмотрелся. Его взгляд упал прямо на затвор, о котором он думал. Затвор открывался, как и все двери тайных ходов замка пружиной, секрет которой знал только он. Не мешкая ни минуты, дон Диего вошёл в кузницу и застал кузнеца с петлёй на шее, бьющегося в предсмертной агонии. «Этого ещё не хватало! — подумал он, бросаясь к нему на помощь. — Нет-нет, я не дам тебе умереть, друг любезный! Мы ещё…»

С большим трудом ему удалось вытащить Кузьму из петли и уложить на кушетку. Затем он долго тряс умирающего за плечи, изо всех сил стараясь вернуть его к жизни. Как оказалось, он пришёл вовремя: опоздай хоть на минуту, и жизнь безвозвратно покинула бы тело мужчины.

Мысленно ругая себя последними словами, дон Диего дал выпить самоубийце вина из фляжки, которую прихватил с собой в «путешествие» по подвалу. В голове Кузьмы заметно прояснилось: он стал говорить связно, а его вопросы зазвучали более осмысленно.

«Нет, сегодня не то время, когда можно было бы провести с ним полноценную встречу, — подумал дон Диего с сожалением. — Достаточно того, что я вытащил Кузьму из петли и теперь знаю, что он в относительной безопасности! Сейчас самое время уйти незаметно из кузницы и уже в своей комнате всё хорошо обдумать в тишине и покое…»

Немного посомневавшись и убедившись, что Малову смерть уже не угрожает, он незаметно покинул кузницу.

Обратно по коридору он шёл как в тумане. Мысли в голове путались, и дон Диего был вынужден признать, что совершенно ничего не понимает. Слишком много полученных сведений и впечатлений за один вечер! Из их совокупности выстроилась такая головоломка, которую разгадать, разложить по полочкам уж очень мудрено!

«А не заглянуть ли мне в морг к Шмелёву? — подумал он вдруг. — Надо бы закрепить наше знакомство, и… Может быть, он мне разъяснит кое-что?»

Недолго думая, дон Диего отыскал нужную дверь и направился к ней, попутно обдумывая, как объяснит свой визит Шмелёву. Но как только он переступил порог морга, слова застряли в горле. Дмитрий Шмелёв и Азат Мавлюдов сидели за столом и что-то сосредоточенно писали на листах бумаги…

26

Мавлюдов тотчас узнал дона Диего, и у него вытянулось лицо.

— Явился не запылился, — сказал он.

Дон Диего лёгким покашливанием прочистил горло и полным иронии тоном ответил:

— Да, явился, но только не к вам, уважаемый. А ваше мнение меня совершенно не интересует!

— Может быть, оно и так, но я пришёл сюда первым! — напал на него Мавлюдов. — И твоё присутствие мне не по душе!

— Тогда можешь выметаться, тебя здесь никто не держит! — воскликнул дон Диего. — Если у тебя с моим братом были когда-то неприязненные отношения, то это не даёт тебе права переваливать их на меня!

— Всё, хватит, не кипятитесь! — прервал словесную перепалку Дмитрий. — Считайте, что вы у меня в гостях и я рад обоих вас видеть!

Отыскав глазами свободный стул, дон Диего перенёс его к столу и сел, не дожидаясь приглашения.

— Вижу, делом заняты, господа учёные, — сказал он с ухмылкой. — Интересно знать, о чём пишете. Может быть…

— Нет, не может, господин сыщик! — огрызнулся Мавлюдов. — Шёл бы ты отсюда, Митрофанушка. Кстати, а почему ты не в постели в такое время? И как ты вообще вошёл в подвал, как мне думается, без разрешения?

— Вижу, память твоя ни к черту не годится, профессор, — усмехнулся дон Диего. — Я уже устал говорить тебе лично, что тот, с кем меня путаешь, мой брат, ныне покойный!

— Как же, брат, так я и поверил, — осклабился неприязненно Мавлюдов. — Я тебя отлично помню! Пройдоха и бездельник, промотавший родительское состояние и, чтобы не подохнуть с голода, поступивший на службу в полицию!

— Думай про меня что хочешь и как хочешь, — пожал плечами дон Диего. — Меня интересует вопрос другого рода. Не соизволите ли вы обсудить его со мною?

— А что, я не против, — тут же согласился Шмелёв. — Тем более писать уже надоело.

— Придётся и мне согласиться, раз коллега не против, — поморщился Мавлюдов.

— Так вот, господа, — дон Диего сделал интригующую паузу и подался чуть вперёд, — а вам не кажется странным, почему нас здесь собрали?

Шмелёв и Мавлюдов переглянулись.

— Я попал в плен при отступлении, — сказал Дмитрий, краснея. — Так получилось, что пришлось сделать срочную операцию тяжелораненому немецкому офицеру, и… А потом меня взял к себе господин Боммер.

— Ну, допустим, меня немцы выкрали и вывезли из Ленинграда, — хмуро пробубнил Азат.

— По приказу Боммера? — уточнил дон Диего.

— Да… Но об этом я узнал позже.

— А меня господин Боммер пригласил погостить в этом замке, — сказал задумчиво дон Диего. — Однако с каждым днём я всё больше убеждаюсь, что всё это не так. Я почти уверен, что он, как и профессор Мавлюдов, глубоко заблуждается, принимая меня за погибшего брата Митрофана, и… Признаюсь честно, меня очень настораживает, чего ему от нас надо?

— Вы полагаете, что нас собрали здесь неслучайно? — задал вопрос заинтригованный Шмелёв. — Но почему вы так считаете, господин де Беррио?

— Это только моё предположение, господа, и не более, — пожал плечами дон Диего. — В стенах замка находится ещё один человек, которого господин Боммер тоже привёз сюда и, как мне кажется, далеко не случайно!

— Говори, кто он? — потребовал Азат. — Нечего загружать наши мозги своими головоломками.

— Скажу, но сначала хочу задать вопрос Дмитрию, — отмахнулся от него, как от назойливой мухи, дон Диего. — Скажи-ка мне, молодой человек, что ты знаешь о своих родителях.

— Мало чего, — пожал тот плечами. — Мама умерла после моего рождения в лагере. Отца я не знал и не видел его никогда. Я воспитывался в детдоме. Меня иногда навещала тётка, но и она уже умерла.

— А тётка не рассказывала тебе про мать? — заинтересовался дон Диего. — Ну-у-у… Кем она была, например, и… почему так получилось, что она попала в лагерь?

— Моя мама была большевичкой, — вздохнув, ответил Дмитрий. — Ее хорошо знали как в Иркутске, так и в Верхнеудинске.

— Тогда почему её осудили и упрятали в лагерь? — спросил, нетерпеливо ёрзая на стуле, дон Диего.

— За то, что прикрывала отход бандитов за границу и стреляла в своего товарища, — неожиданно ответил Мавлюдов. — Она была известна как товарищ Шмель и пользовалась большим авторитетом у соратников по борьбе.

— Хорошо, пусть будет так! — улыбнулся дон Диего и посмотрел на напрягшееся лицо молодого человека. — А ты, господин Шмелёв, тоже слышал об этом?

— Да, мне это известно, — едва заметно кивнул Дмитрий. — Мне рассказывала об этом тётка. Только она говорила, что мать стреляла в товарища, чтобы защитить от гибели отца.

— Не сомневайся, так и было, — вздохнул дон Диего. — Твой отец вместе с моим братом уходили в Монголию, а твоя мать…

— Она прикрыла их отход, — буркнул Азат. — Вот за это и поплатилась.

— Так что, выходит это правда, что мой отец был белобандитом? — нахмурился Дмитрий.

— А почему был? — усмехнулся дон Диего. — Он был и есть порядочный человек. А что касается слова «белобандит», так оно произошло от лукавого. В то беспокойное время красные называли белых бандитами и наоборот.

— Эй, «Диего», откуда такая поразительная осведомлённость? — поинтересовался Мавлюдов, пожирая его ненавидящим взглядом. — О том, что ты сейчас говоришь, мог знать только «покойничек» Митрофан Бурматов.

— Как раз он мне об этом и рассказал, — хмыкнул дон Диего. — Хоть мы и не переваривали друг друга, но всё же изредка общались. Иначе он не оставил бы мне в наследство всё своё состояние!

— И что, он пересказывал тебе свою жизнь? — скептически ухмыльнулся Мавлюдов.

— Да, особенно, когда много выпьет, — пояснил дон Диего. — Он обожал загружать мой мозг своими историями, а я был вынужден терпеливо его выслушивать.

— А про меня он что-нибудь говорил? — осклабился Мавлюдов.

— Да, отзывался о вас как о пустом месте, — улыбнулся, отвечая, дон Диего.

— А вы знали моего отца? — оживился Дмитрий. — Вам когда-нибудь приходилось с ним встречаться?

— Нет, — ответил дон Диего. — Но мне приходилось видеть фотографию человека, очень на тебя похожего.

— Его звали Кузьма Малов? — занервничал Дмитрий.

— А что, именно так звали твоего отца? — с трудом скрывая волнение, спросил дон Диего.

— Да, мне тётка так говорила, — ответил Шмелёв. — А ей мама моя так сказала.

— Тогда… — дон Диего с усилием сглотнул подступивший к горлу ком и взволнованно продолжил: — Тогда я много слышал о нём от Митрофана.

— А где он может быть сейчас, вы случайно не знаете? — с надеждой в голосе поинтересовался Дмитрий.

— В лагере, наверное, если жив ещё, — хмыкнул Азат. — Таким, как он, только там место, не сомневайся.

— Так он вам тоже знаком, профессор? — недобро глянул на него Дмитрий.

— Да, мы были с ним знакомы, — нехотя признался Мавлюдов. — Хотя… хотя нас нельзя было назвать друзьями.

— А я тебе советую самому встретиться с отцом и поговорить с ним, — предложил с улыбкой дон Диего. — Думаю, у вас найдётся много чего сказать друг другу.

— Бросьте, не издевайтесь надо мной! — вдруг разозлился Дмитрий. — Не забывайте, где мы находимся. И ещё, я…

— Не кипятись, молодой человек, — лицо дона Диего вдруг сделалось серьёзным. — Твой отец, Кузьма Малов, тоже находится здесь, в замке. Только он известен здесь как военнопленный Юрий Васильев! Кстати, он задействован на работе в кузнице, и я надеюсь, что у тебя не возникнет каких-либо препятствий для встречи с ним…

* * *

Мартин Боммер неподвижно сидел за столом перед аппаратом прослушивания. Он внимательно слушал разговор, происходящий в морге, а комендант Герда Штерн напряжённо вглядывалась в его лицо, стараясь определить, какие чувства бушуют в груди доктора.

— Надо же, вот ублюдки! — шептал под нос Боммер, то сжимая, то разжимая кулаки. — Видишь ли, они сколачивают в замке «подполье» и собираются вести против меня борьбу!

— Я тоже пришла к такому выводу, — согласилась с ним комендантша. — Но у меня всё под контролем. Дайте только приказ, и…

— Нет, это преждевременно, — отрицательно покачал головой Боммер. — Только теперь благодаря тебе, Герда, я достаточно хорошо узнал этих людишек. И только поэтому я приказываю их не трогать, но держать все их действия и поведение под полным контролем! Сегодня я узнал много о них, но хочу узнать ещё больше!

Он с признательностью посмотрел на верную соратницу и одобрительно кивнул ей:

— Отлично сработано, Герда! У тебя есть ещё материалы, способные меня удивить?

— Сколько угодно, — ответила она. — Фриц и Ганс сутками ведут прослушивание всех комнат и лабораторий. Все разговоры записываются на магнитофон. Если хотите…

— Нет-нет, только не сегодня! — замахал руками Боммер. — На это уйдёт слишком много времени, и…

— Совсем нет, господин доктор, — улыбнулась комендантша. — Ничего не значащие сведения мы отсеиваем, а вот те, которые представляют интерес, мы…

— Ладно, хорошо, я их прослушаю, — сдался Боммер, — но не сейчас. В данную минуту у меня болит голова о предстоящих экспериментах. Лётчиков привезут уже через неделю, и у меня заранее поджилки трясутся…

Внимательный взгляд фрау Штерн отметил, что лицо Мартина серого, землистого цвета, взгляд беспокойный.

— Вас что-то беспокоит? — спросила она встревоженно.

— Я чувствую, что доктор Рашер подставляет меня, — прошептал Боммер. — Он сам в Дахау сворачивает опыты на лётчиках, а меня обязывает продолжать их. Одним словом, ответственность за возможный провал он перекладывает на меня.

Герда Штерн приблизилась и попыталась заглянуть ему в лицо, но Боммер опустил голову.

— Сегодня я получила почту, — сказала она.

— Прислали что-то особенное? — встрепенулся Боммер.

— Большой толстый пакет, — ответила фрау Штерн и добавила: — Опечатанный тремя сургучными печатями.

— Почему ты не поставила меня в известность? — всполошился Боммер.

— Решила передать после того, как только вы прослушаете запись разговора в морге, — ответила комендантша.

— Так давай его! — ещё больше занервничал Боммер. — Я уже нутром чувствую, что в нём прислали что-то чрезвычайно важное! Так где же он?

— В ящике стола, откройте его…

Боммер дрожащими руками достал пакет и уставился на него. Он чувствовал себя человеком, стоявшим перед страшной пропастью и обречённым сделать шаг вперёд, так как дороги не было.

— В этом пакете мой приговор, — наконец прервал он молчание. — Даже не распечатывая его, я знаю, какие приказы и полномочия мне предоставлены…

Попрощавшись с фрау Штерн, Боммер прошёл в свою комнату, заперся и зажёг свет. Тщательно изучив бумаги, он долго сидел в глубоком раздумье, сжимая виски ладонями и что-то бормоча себе под нос…

Часть четвертая. Возвращение из ада

1

Немецкие асы люфтваффе прибыли в замок точно в назначенный срок. Их привезли на автобусе, в компании четырёх женщин. Всего лётчиков было пятнадцать, и, видимо, после тщательного отбора они выглядели как братья. Высокие, широкоплечие, мускулистые атлеты, они как будто приехали для участия в конкурсе красоты, а не в чудовищных экспериментах в качестве подопытных животных.

Лётчики были одеты в новенькие мундиры, украшенные боевыми наградами, на рукавах повязки с чёрной свастикой.

Не догадываясь об уготованной им участи, они стояли во дворе с таким видом, будто уже совершают нечто очень важное.

Мартин Боммер резким жестом отдёрнул штору, распахнул двойную раму и высунулся из окна. Он многое понял за последние дни, буквально прозрел после получения пакета из концлагеря Дахау от доктора Рашера, хитреца и ловкача, куда более опасного, чем он о нём думал. Побоявшись проводить опыты над лётчиками люфтваффе, как требовал от него рейхсфюрер, Рашер переадресовал «сей тяжкий груз» на плечи доктора Боммера, убедив Гиммлера, что так будет целесообразнее.

«Они пока ещё дышат, чего-то хотят и делают всё, что должно делать живое существо», — думал Мартин, разглядывая из окна обречённых, но не знающих об этом асов.

— Хайль Гитлер!

Боммер вздрогнул от неожиданности и обернулся. У двери в новенькой форме стояла Герда Штерн.

— Отлично выглядишь, Герда, — сказал Мартин, возвращаясь к столу и усаживаясь на своё место.

— А вы как-то не очень, — ответила комендантша, присаживаясь. — У вас такой вид, будто вы провели без сна уже не одни сутки.

— Да нет, я спал, — вздохнул с трагической миной Мартин. — Только это не принесло мне покоя. Кстати, как тебе показался вновь прибывший контингент?

— Отличный материал, — пожимая плечами, с равнодушным лицом ответила фрау Штерн. — Во всяком случае, во много раз лучше тех дохляков, которых нам присылали для экспериментов из концлагерей!

— Это ты правильно говоришь, я согласен, — кивнул Мартин. — Только вот разница в том, что пленных я воспринимал как обыкновенный расходный материал, как животных, а вот те, кто прибыл к нам сегодня, соотечественники, близкие по крови и происхождению люди!

— Это не меняет сути дела, — с каменным лицом парировала женщина. — Они солдаты прежде всего! Эти лётчики вполне могли погибнуть в боях, но… Ничего страшного не произойдёт, если они погибнут здесь, в ваших лабораториях! Благодаря их нежелательной, но возможной смерти, вы, может быть, в своих экспериментах продвинетесь значительнее вперёд, что впоследствии спасёт много других жизней! И это может означать только одно, что…

— Всё, ни слова больше! — замотал головой Боммер. — Мне известно другое правило: умышленное уничтожение любого, даже самого дрянного, никчемного человечишки не может оправдать никаких высших целей, достигнутых подобным способом, даже ради спасения всего человечества!

— Не накручивайте себя, доктор! — строго заговорила комендантша. — Помните, что действуете не по личной инициативе, а исполняете приказ! Осознание этого отвлечёт вас от нелепых мыслей, и… Ещё уясните раз и навсегда: эти лётчики прибыли в ваше полное распоряжение добровольно, пройдя нешуточную отборочную комиссию!

— Не знаю, как ты, но я отношусь к этому иначе! — горячо возразил Мартин. — Перед нами поставлена непосильная задача истязать их до крайности и, вопреки здравому смыслу, они в обязательном порядке должны остаться живыми, невредимыми и, смешно сказать, здоровыми! Вот послушай…

Боммер протянул руку к сейфу, стоявшему рядом, и извлёк пакет, пришедший накануне из Дахау и всё это время терзавший его совесть.

— Вот здесь указано, — сказал он, тыча пальцем в один из документов. — Замёрзших в холодных водах лётчиков лучше всего спасёт так называемое «живое тепло»! Абсурд, но рейхфюрер Гиммлер свято верит, что неважно от кого исходит это пресловутое «живое тепло» — от полярного животного или от живой женщины, а то и двух! Нам предписывается спаривать замороженных в камерах лётчиков с женщинами и дотошно фиксировать каждое их телодвижение! Затем мы должны будем «научно обосновать» этот чудовищный эксперимент, прежде добившись высокоэффективных результатов!

— Теперь мне понятно, почему вместе с лётчиками привезли ещё четыре шлюхи, — усмехнулась комендантша. — Они будут согревать обледеневших асов своими пышными телами!

— Всё это обсудим позже, — Боммер вдруг сложил документы обратно в пакет, убрал его в сейф и запер дверку на замок. — Иди и проследи, чтобы прибывших разместили по комнатам и чтобы никто из них ни в чем не испытывал недостатка!

* * *

— Если ты действительно так думаешь, то ты не профессор, а идиот, — высказался возмущённо дон Диего, как только Мавлюдов замолчал.

— И ты ничем не лучше, — зло огрызнулся Мавлюдов. — То, что ты нам предлагаешь, и вовсе лишено здравого смысла!

— Я всего лишь предложил спасение ваших жизней, — усмехнулся дон Диего. — Но если ты против, можешь оставаться здесь навсегда, осёл безмозглый! Брат много рассказывал мне о твоей тупости и упрямстве. Я ему не верил, а теперь убеждён, что он был прав!

Разговор происходил в операционной, на втором этаже замка, в присутствии Шмелёва. «Они снова сцепились как два петуха, — думал Дмитрий, заканчивая последние приготовления к возможной срочной операции и распахивая окно. — Азат патологически ненавидит де Беррио, а тот, зная это, специально подзадоривает его…»

— Тебе же нельзя верить, Митрофан! — бурчал Мавлюдов. — Ты же лживое существо от мозга до костей! Вот ты обещаешь нам жизнь и свободу, а я не верю тебе!

Дон Диего ещё что-то запальчиво говорил, но его речь вдруг утратила обычную остроту и своеобразие. Его слова уже не кололи и не вызывали желчной злобы Мавлюдова.

— А что ты скажешь, Дмитрий? — вдруг вспомнив о его присутствии, обратился к нему де Беррио. — Каково твоё мнение на сей счёт?

— Моё? — Дмитрий растерялся. Он не вникал в смысл спора, и вопрос застал его врасплох.

Положение спас въехавший во двор замка автобус, который сразу же привлёк внимание спорщиков, и они поспешили к окну.

— Как и обещал Боммер, привезли асов люфтваффе, — прошептал Мавлюдов.

— Какие красавцы! — хмыкнул дон Диего. — Неужели Мартину будет не жалко убивать их?

— Не знаю, как доктору Боммеру, а мне не жалко, — сказал Дмитрий. — Пока ещё я не принимал участия в экспериментах над людьми, а теперь попрошу включить меня в список ассистентов.

— Вот тебе раз! В тебе проснулся кровожадный ужасный зверь, молодой человек? — не упустил возможности поддеть его дон Диего. — С чего это вдруг ты решил замарать свою чистую душу убийствами других?

— Не могу объяснить, — буркнул Дмитрий угрюмо. — Вы только посмотрите на тех, кто выходит из автобуса. В новеньких мундирчиках, с наградами на груди! А я видел этих молодчиков в деле при отступлении! Как осы, они кружили над нашими головами и не щадили никого — ни солдат, ни беженцев. Не могу даже представить, сколько эти «крестоносцы» душ успели загубить.

— Им приказали, они сделали, — вздохнул Азат. — Они военные люди, и это стоит понимать.

— Понимать? — рассердился Дмитрий. — Кого, их? Как можно понять и объяснить бомбы, сбрасываемые ими на головы мирных людей? Как можно объяснить бомбёжку ими госпитальной колонны с тяжелоранеными людьми? Я видел, как умирали беспомощные раненые женщины, дети, старики… Нет, таких, как они, всех «под одну гребёнку»!

— А каково ваше мнение, профессор? — повернувшись в к Мавлюдову, спросил дон Диего.

— Я воздержусь от реплик и комментариев, — ответил Азат. — Я участвую в экспериментах не ради забавы, а ради науки, и не собираюсь отказываться от них!

— Так-так-так, впрочем, я и не сомневался, что ты такой же палач, как и садист Боммер! — ткнул его локтем в бок дон Диего. — И от брата я наслышан о твоих садистских наклонностях. Фразой «ради науки» ты, как и Боммер, прикрываешь своё гнилое нутро!

— Прикуси язык, Митрофан! — злобно рыкнул Азат, покосившись на него. — Я помню, какие ты, служа в контрразведке Семёнова, выкидывал штучки!

— Что-то я тебя не пойму, профессор, — едко улыбнулся дон Диего. — Недавно ты называл меня сыщиком, а теперь контрразведчиком?!

— Катись ты куда подальше, пройдоха, — буркнул Азат. — Лучше скажи, почему ты навязываешь нам своё присутствие?

— Я в ловушке, как и вы оба! — вздохнул дон Диего. — Мартин терпит нас до поры до времени, а когда его непонятный интерес к нам угаснет, то… В лучшем случае нас расстреляют или отравят, а в худшем… А в худшем случае нас умертвят «с пользой дела», как жертв экспериментов!

— Вас может быть, а меня нет! — сказал Азат уверенно. — Я нужен Мартину как воздух, и он крайне нуждается во мне!

— Интересно, откуда такая неподражаемая самоуверенность? — неподдельно удивился дон Диего. — Допустим, ты был ему нужен и он даже организовал твое дерзкое похищение! Но со временем его интерес к тебе пропадет! Например, когда доктору Боммеру придётся бросать всё и спешно спасать свою шкуру, думаешь, ему нужна будет тогда такая никчёмная обуза вроде тебя?

— Напрасно ты так думаешь о нём, — упрямо гнул свою линию Мавлюдов. — Мартин настолько умён и осторожен, что всегда держит про запас пути отхода. Можете мне поверить, что если запахнет жареным, он будет уже далеко отсюда.

— Хорошо, тебя не переубедить, — кивнул дон Диего, отходя от окна. — Твоя слепая вера в «порядочность» непорядочного человека просто восхитительна! — Он перевёл взгляд на Шмелёва: — А каково будет твоё мнение, молодой человек?

— У меня никакого, — ответил Дмитрий, оборачиваясь. — Я умираю от желания увидеться с отцом, но… Никак не решусь на это. Я не знаю, о чём говорить с ним, и… Я так же не знаю, как пробраться к нему незамеченным?

С минуту подумав, дон Диего расправил плечи, потянулся и сказал:

— Давай-ка я сам отведу тебя к нему, не возражаешь? Он тоже будет рад встрече со своим отпрыском.

— Ты и правда так считаешь? — уныло осведомился Дмитрий. — Он военнопленный, а я? Что мне ответить, если он задаст вопрос, как я оказался в этом дерьме?

— Расскажешь всё, как есть, — вздохнул дон Диего. — Он тебя поймёт, я знаю. А вот когда и в какое время я организую вашу встречу, сообщу отдельно, — он покосился на Мавлюдова и добавил: — Когда этого выродка не будет рядом.

2

Кузьма Малов наблюдал за выходящими из автобуса немецкими лётчиками через открытую дверь кузницы. Глядя на них, он был готов взвыть, как побитая собака. В отчаянии он схватил руками железную маслёнку и так сжал её, что она тут же смялась и потрескалась, а из образовавшихся трещин змейками заструилось смазочное масло.

«Немцы, фашисты, будьте вы прокляты, гады! — со злобой думал он. — Зашёл бы сейчас ко мне этот гад Боммер хоть на минуту! Я бы, не мешкая, вот так раздавил не маслёнку, а его голову!»

Кузьма был вне себя. «Жизнь уже не бьёт меня, а как кувалдой по наковальне молотит, — думал он в отчаянии. — Везде и во всём не везёт фатально. Я даже убить себя не смог, растяпа… Явился кто-то из ниоткуда и вытащил меня из петли!

Кто бы мог подумать, что я превращусь в такое жалкое ничтожество, — вздохнул он, погружаясь в воспоминания. — Никто и никогда не смел помыкать мной раньше, когда-то давно, когда я жил не тужил и с гордостью носил мундир судебного пристава. А потом произошла революция, её сменила Гражданская война, и всё закрутилось кувырком… Жизнь уже тогда сломала и раздавила меня! Я не мог радоваться, когда радовались все вокруг, я не мог отстаивать свою правоту даже в тех случаях, когда был прав. Да, я ничего не мог… И почему я не уехал за границу с Митрофаном Бурматовым? А ведь он настойчиво звал меня с собой… А потом? Что меня дёрнуло вступать в партию? Перестал бояться или устал бояться? Понадеялся, что прошло много времени, и… Откуда-то выполз этот чёрт Мавлюдов, а затем… эти двое аферистов… Все черти из ада. Они как хотели вертели мной, а я… Каким-то чудом избежав лагерей, я ушёл на фронт. А потом плен и концлагеря. Из полымя да в пламя. И снова жизнь придавила меня, да так крепко, что и в страшных снах никогда не снилось. Кто я теперь? Трус и предатель! Хоть и не по своей воле, но сотрудничаю с фашистами, а почему? Боюсь умереть? Сам не знаю. Я сломлен морально, я вынужден терпеть палачей, ставящих чудовищные опыты на людях, я вынужден работать на них и даже униженно здороваться с ними. По-хорошему надо бы схватить этого ублюдка Боммера за горло, сдавить его, и…»

Поток его мыслей вдруг переключился на Митрофана Бурматова. Кузьма уже в который раз вспомнил их мимолётную встречу на заводе. «А вот Митрофану, видимо, всё равно, где жить и кому служить, — подумал он с горечью. — Он как был скользким человечишкой, таковым и остался. Кто бы мог подумать, что мы встретимся с ним спустя двадцать лет и где? А выглядел он прилично, как настоящий капиталист! Не окликнул бы он меня, я бы и не узнал его. Интересно, где он сейчас? Наверное, не бедствует. Не смог, видимо, промотать то огромное состояние, которое, как снежный ком, свалилось на его голову. И теперь…»

Кузьма предавался горьким размышлениям до позднего вечера. Из кузницы он никуда не выходил, подчиняясь существующему в стенах замка запрету. После гибели военнопленных барак закрыли. Продукты и воду раз в сутки приносила симпатичная мулатка, и он был вынужден…

Отчётливо услышав металлический щелчок, он встряхнулся и обернулся. Никого. Кузьма зажмурился и провёл по лицу ладонями. «Наверное, начинаю сходить с ума, — подумал он, массируя пальцами виски. — Если я сейчас открою глаза и увижу кого-нибудь перед собой, значит я…»

Металлический щелчок повторился. Кузьма открыл глаза, и мурашки поползли по телу. Он увидел двух мужчин, стоявших перед ним и далеко не похожих на привидения…

* * *

Мавлюдов в крайнем раздражении вышел из комнаты, хлопнув дверью.

— Ну вот, мы остались вдвоём! — рассмеялся дон Диего и озорно подмигнул растерявшемуся Шмелёву. — Что ж, невелика потеря, — добавил он. — Кума с возу, кобыле легче!

— Вы не слишком-то вежливы с ним, — упрекнул его Дмитрий. — Профессор Мавлюдов посчитал себя униженным, вот и ушёл.

— Ну и пусть катится, скатертью дорога, — продолжал сыпать русскими пословицами дон Диего. — Видимо, с моим братцем они так же грызлись, как кошка с собакой. Зная Митрофана, я уверен, что тот не давал ему спуску!

— С вами всё ясно, — вздохнул Дмитрий. — Но что он про меня подумает? Мы ведь отлично ладили с ним, пока вы не появились.

Дон Диего развёл руками.

— Я не знаю, каким надо обладать терпением, чтобы находить общий язык с таким занудой, — сказал он. — Я ни разу не видел улыбки на его лице и тем более не слышал от него доброго слова! Это не человек, а сгусток негатива… Ничего ему не нравится и всё не по нём! Держался бы ты от него подальше, Дмитрий! Поверь, он предаст тебя при первом же удобном случае, и дружба с ним ни приведёт тебя ни к чему хорошему!

— Да мы с ним и не дружим вовсе, — вздохнул Дмитрий. — С доктором Мавлюдовым меня связывает только совместная работа.

— Понятно, вас же собрал и объединил Мартин Боммер, — понимающе кивнул дон Диего. — Интересно, почему он это сделал? Я знаю Мартина недавно, но уже могу убеждённо утверждать, что этот дрянной человек ничего просто так не делает!

— Вот и я ломаю над этим голову, — признался Дмитрий. — Всё получилось как в сказке, он нашёл меня в лагере и привлёк к работе. Что это, чудо? А я склонен считать, что чудес не бывает, а случаются лишь порой необъяснимые совпадения!

— Ну нет, только не в вашем случае, — возразил дон Диего. — Пока точно утверждать не берусь, но… Что касается тебя и Мавлюдова, то вы собраны здесь неслучайно!

— Но почему? — нахмурил озабоченно лоб Дмитрий. — Вы сами не уверены в своих умозаключениях, а говорите так, будто убеждены в правоте своих предположений.

Дон Диего пожал плечами.

— Всё дело в том, что я очень хорошо знаю людей, — сказал он, вздыхая. — Вот, например, я точно знаю, куда направился доктор Мавлюдов, выйдя из комнаты.

— Да? И куда же? — заинтересовался Дмитрий.

— Он направился прямиком к доктору Боммеру.

— Вы так считаете? Но зачем?

— Чтобы передать ему наш разговор и тем самым понадёжнее укрепить его к себе расположение!

Глаза Шмелёва полезли на лоб.

— Если ваше предположение верно, то на нас могут обрушиться большие неприятности? — насторожился Дмитрий.

— Могут, но не обрушатся, — заверил его дон Диего. — Доктор Боммер, как я думаю, ещё не использовал вас по назначению. Он может умертвить вас с Азатом в любой момент, но… Вы ещё нужны ему и, выслушав донос Мавлюдова, он оставит его «без внимания».

— А вы? — вопросительно посмотрел на него Дмитрий. — Почему он вас не трогает и никак не использует? Может быть, не Азат, а именно вы доносчик?

— Может быть, — кивнул неопределённо дон Диего. — Поверь, уже скоро у тебя откроются глаза на мою личность, и все сомнения в твоей голове рассеются!

— Скоро? Это когда? — недоверчиво посмотрел на него Дмитрий.

— Если хочешь, то прямо сегодня, в полночь, — заинтриговал его дон Диего.

— Это каким же образом? — не поверил ему Дмитрий.

— Я предлагаю навестить со мной «местного» кузнеца Кузьму Малова, — ответил дон Диего. — Не возражаешь?

— Я?! — Дмитрий аж едва не задохнулся от внезапно охватившего его волнения. — Я обеими руками «за»! — воскликнул он и тут же озабоченно нахмурил брови.

— Что с тобой? — заметив, как резко изменился Шмелёв, поинтересовался дон Диего.

— Я всё ещё не знаю, о чём говорить с ним, — сказал дрогнувшим голосом Дмитрий.

— Ничего, — облегчённо вздохнув, ободряюще улыбнулся дон Диего. — Поверь, Кузьма тоже не готов к встрече с тобой! Однако ваши сердца сами подскажут вам направление разговора. На то и есть «родственные души»!

* * *

Выйдя из операционной, Мавлюдов решительно направился в кабинет Мартина Боммера. Бушевавшая внутри злоба затмила в его голове все частички разума. «Ишь ты, выискался «заморский дон»! — думал он, шагая по коридорам и переходам. — Кем бы он себя ни называл, но я уверен, что это есть не кто иной, как Митрофан Бурматов! То же лицо, те же движения, те же ироничные высказывания… Нет, это он! Однозначно он! И появился Митрофан в замке неслучайно! Может быть, собака зарыта в том, чтобы различными провокациями втянуть нас со Шмелёвым в авантюрный сговор? Убедившись в нашей ненадёжности и получив повод действовать, Боммер со спокойной совестью замучает нас на экспериментах? Кажется, мне всё становится понятным! Бурматов, с подачи Мартина, провоцирует нас со Шмелёвым, чтобы заполучить повод! Ну нет, я не предоставлю ему такого удовольствия! Я не позволю этому мутному проходимцу себя одурачить! Я…»

Мысль оборвалась в тот момент, когда он остановился у двери в кабинет доктора Боммера. Азат постучал и замер в ожидании.

— Не зря говорят, помяни чёрта, и он появится! — встретил его Мартин, вставая из-за стола. — Ей-богу, сейчас о тебе думал, а ты тут как тут, профессор Мавлюдов!

— Думал? Обо мне? — опешил Азат. — Собираешься снова мне поручить исполнить какую-то гадость.

— Нет, я хочу тебя сделать руководителем экспериментов! — объявил Боммер торжественно. — План работы я уже разработал, изложил на бумаге и собираюсь поставить тебя о том в известность!

— Вот это да! — всплеснул руками Азат, забыв о том, для чего пришёл. — Вот это ты меня облагодетельствовал! Ты, значит, в стороне, а я?

— А чего ты забеспокоился? — улыбнулся Боммер. — Тебе выпала неслыханная удача! Признайся, разве ты не мечтал хотя бы раз поработать не с каким нибудь полудохлым военнопленным, а с настоящим немцем, чистокровным арийцем?

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? — насторожился Азат.

— Не бойся, в моём вопросе никакого скрытого подвоха, — сделавшись серьёзным, ответил Боммер. — Просто здесь, в этих стенах, я не могу поручить руководство над столь ответственными экспериментами никому, кроме тебя!

— Но почему? — удивился Азат. — У тебя же целый штат сотрудников. Вот, например…

— Нет, не надо примеров! — воспротивился вдруг Боммер. — Никто не подходит для руководства, кроме тебя, профессор Мавлюдов. Все остальные, включая и меня, лётчиков жалеть будут, а это негативно отразится на работе.

— А я, считаешь, нет? — напрягся Азат.

— А ты нет, — покачал головой Боммер. — Ты из другого теста вылеплен!

— Из другого? Из какого же? — нахмурился Азат.

— Ты сам знаешь, — вытянул в направлении него указательный палец Боммер. — Итак, будем считать, что назначение состоялось, «товарищ Рахим», или вы возражаете?

— Возражай не возражай, а всё по-твоему будет, — усмехнулся Азат. — Только скажи, тебе-то какая с того выгода?

— Долго объяснять, — буркнул Боммер. — Да и не время сейчас. Давай говори, для чего ко мне пожаловал.

— Ах, да, — встрепенулся Азат, тут же вспомнив о цели своего визита. — Я заглянул к тебе, чтобы посоветоваться кое о чём. У тебя есть время меня выслушать?

— Время есть, но немного, — сказал Боммер, взглянув на часы. — Мне ещё надо встретиться с прибывшими лётчиками и… — он посмотрел в бегающие глаза Мавлюдова. — Ну, чего выжидаешь, говори?

— Давай в другой раз, — сказал Азат, поднимаясь со стула. — Я загляну, когда у тебя времени будет побольше, да и дело, с которым я пришёл, не настолько уж важное, чтобы обсуждать его в срочном порядке…

3

Смертельно уставший от переживаний, Дмитрий Шмелёв сидел за столом в морге. Дон Диего смотрел на него с сочувствием: каково жить в этом ужасном логове, каждый день ожидая какую-нибудь напасть на свою голову?!

— Ну что, пойдём? — сказал дон Диего, взглянув на часы.

— Никак не могу решиться, — вздохнул Дмитрий. — Давай ещё посидим пять минут.

— Что ж, посидим, — усмехнулся дон Диего, доставая из кармана фляжку с вином. — Я понимаю, что очень трудно встретиться с отцом в таких вот условиях. А может, хлебнёшь для храбрости?

Дмитрий решительно отклонил его предложение и вскочил из-за стола. Дон Диего провёл по лицу ладонями и решительно встал.

— Всё, хватит тянуть резину! — сказал он. — Идём, нам надо встретиться, поговорить и вернуться обратно. На всё про всё у нас не так уж и много времени.

Шмелёв обхватил голову руками. Все его мысли спутались тугим жгутом в голове.

— Я всё понимаю, но не нахожу в себе сил решиться, — вздохнул Дмитрий. — У меня такое ощущение, что всё происходит с кем-то другим. Внутри буря, и сердце рвётся из груди. Я всегда жил без родителей и привык к своему одиночеству. Оно для меня было в порядке вещей, а теперь… У меня холодный пот по спине растекается ручьями, и я… Я боюсь этой встречи, ужасно боюсь!

— И всё же ты должен радоваться встрече с отцом, а не бояться увидеться с ним! — настаивал дон Диего.

Они вышли из морга и проследовали уже знакомым маршрутом и остановились у той самой стены, за которой скрывался вход в кузницу.

— Это здесь, — сказал дон Диего, отыскивая рычажок, с помощью которого открыл проход.

Кузьму они увидели сидящим за столом с закрытыми глазами.

— Я тебя приветствую, друг мой любезный, — сказал дон Диего и, сделав шаг, протянул для приветствия руку.

Кузьма неуверенно пожал её и встряхнул головой.

— А ты откуда здесь взялся, Митрофан? — спросил он, начиная приходить в себя после нервной встряски.

— Не бойся, не из преисподней! — отшутился дон Диего. — А ты чего дремлешь, сидя на табурете? Ведь топчан твой совсем рядом.

— Где хочу, там и сплю, — вздохнул Кузьма и обратил внимание на стоявшего перед ним Шмелёва. — А он кто? Из тех самых душегубов, кто орудует в лабораториях?

— Сам догадайся, — расплылся торжествующей улыбкой дон Диего. — Наверное, это будет трудно, но ты постарайся.

— Нужда была «стараться», — буркнул Кузьма недовольно. — Эй ты? — он снова посмотрел на Дмитрия. — Говори, кто ты, или проваливай.

Не находя слов, пунцовый от смущения, Дмитрий стоял будто приросший к полу и, тяжело дыша, смотрел на отца. Глаза Кузьмы сузились, впившись в его лицо.

— Чего молчишь, будто воды в рот набрал? — его голос прозвучал жёстко, почти сердито.

— Да вот, не знаю, что и сказать, — ответил Дмитрий хрипло.

Лицо Кузьмы вдруг разгладилось, хмурое выражение исчезло. Он покачал головой:

— Ладно, проходи, садись… Хочешь на стул, хочешь на топчан, выбирай, где тебе удобно.

— Хорошо, видимо, пора мне вмешаться, — сказал дон Диего, теряя терпение. — Кузьма, посмотри внимательно на молодого человека, который сидит перед тобой.

— А для чего? — покосился на него Малов. — Я уже осмотрел его внимательнее некуда.

— И не заметил ничего, что обязан был заметить? — наседал дон Диего.

— Я никому ничем не обязан, — огрызнулся Кузьма. — Особенно здесь, в этом змеином логове…

— Тогда крепись, чтобы не упасть в обморок, когда услышишь, что я собираюсь тебе сказать! — выговорившись, осклабился дон Диего.

— Сколько я тебя знаю, ты всегда стараешься меня удивить, — улыбнулся кончиками губ Кузьма. — Но это было давно. Сейчас я настолько привык к «чудесам» моей жизни, что не удивляюсь ничему! Меня даже не удивляет твоё присутствие в этом замке, так что…

— Да подожди, не уводи разговор в сторону, — вскочил с топчана дон Диего. — Почему я здесь, я тебе потом расскажу, а сейчас… — он сделал интригующую паузу, подмигнул побледневшему Дмитрию и как только мог торжественно объявил: — Ты видишь перед собой своего сына, Кузьма Прохорович! Зовут его Дмитрий Шмелёв, и… Его матерью была Маргарита.

— Всё, ни слова больше! — вспылил Кузьма. — Я уже устал слушать эту чепуху «про сына и его мать»! Перед войной уже приходила ко мне одна шалава! Якобы Маргарита. Тоже говорила, что у меня сын. Даже познакомила меня с ним. А после оказалось, что оба они — проходимцы и бандиты, которые меня едва на тот свет не отправили…

— Знаете, Кузьма Прохорович, — вдруг заговорил Дмитрий. — Я видел вас в тайге как раз перед войной. И вы тогда были на грани между жизнью и смертью, и…

— Да, действительно, ты мог меня там видеть, — заинтересовался Кузьма. — Как раз в тайгу меня привезли «Маргарита с сыном»… но на бандита ты вроде не похож… Кто же ты?

Он замолчал, снова вглядываясь в Дмитрия, а тот сочувственно произнёс:

— Несладко вам пришлось, Кузьма Прохорович. Я это знаю, потому что сам и отвёз вас в больницу Улан-Удэ. Я работал там хирургом.

— Значит, мне о тебе говорили, когда после больницы я попал в НКВД, — ухмыльнулся Кузьма. — Меня спрашивали, не знаю ли я хирурга Шмелёва. Я сказал, что знать не знаю никаких хирургов. А ещё мне в НКВД доходчиво объяснили, что в тайгу меня привезла уголовница Мария Шмелёва, а тот, кого она выдавала за своего сына, был её любовником.

— Больше вам ничего не сообщили в НКВД? — поинтересовался Дмитрий.

— Не помню, — буркнул Кузьма угрюмо. — Тебе-то какое до того дело?

— Дело в том, что та самая Мария — это моя родная тётка, — вздохнул Дмитрий.

— Что ж, поздравляю с такой родственницей, — ухмыльнулся Кузьма. — Они с Маргаритой одного поля ягодки!

— Не говорите плохо о моей матери, Кузьма Прохорович, — побагровел и сжал кулаки Дмитрий. — Она не виновата, что у неё такая сестра. Мама даже говорила, что они с сестрой по характерам очень похожи, обе рисковые, но только моя тётка пошла не по той дорожке.

Кузьма приподнял брови:

— Так, значит, ты продолжаешь утверждать, что Маргарита — твоя мать, а я — твой отец? Но откуда же ты узнал обо мне?

— А моя мать никогда и не скрывала того, кто мой отец, — ответил Дмитрий. — У меня фамилия матери, но по отчеству я Кузьмич.

— Ладно, допустим, — заговорил Кузьма уже более охотно. — Тогда скажи, а почему твоя мама в отличие от твоей тётки никогда не пыталась меня разыскать?

— Ну, вначале она не могла этого сделать из-за Бермана, — ответил вместо Дмитрия дон Диего.

— А он тут при чём? — не понял Кузьма.

— А при том, что Маргарита вышла за него замуж, — ухмыльнулся дон Диего. — Если бы она стала тебя разыскивать, Берману бы это точно не понравилось.

— Вышла за Бермана? — продолжал удивляться Кузьма.

— Да, — кивнул дон Диего. — Ловкая оказалась. Даже я был удивлён, когда узнал. А ведь она в него стреляла и чуть не убила. Но он её простил. А впрочем… красивой женщине можно простить даже такие выходки.

Малов задумчиво поскрёб заросший щетиной подбородок.

— Помнишь тот день? — спросил дон Диего. — Тайга, снег, лошадь, сани… А в санях сокровища купца Сибагата Халилова. По нам стреляли, но пули пролетали мимо. А ведь по нам стреляла именно Маргарита…

— Да, я помню.

— Вот тогда она и выстрелила в Бермана, чтобы он не выстрелил в тебя, ведь Берман собирался целиться куда тщательнее, чем она, — пояснил дон Диего. — Это мне Дмитрий рассказал. А ему рассказывала мать. К счастью для неё, Берман оказался не злопамятным и заявил, что в тайге получил пулю от тебя, Кузьма. От тебя, а не от Маргариты. А иначе Маргарита попала бы под трибунал и была бы расстреляна, а Дмитрий оказался бы в детском доме. На воспитание тётке-уголовнице мальчонку точно не оставили бы.

— А дальше? — нетерпеливо спросил Кузьма, который всякий раз морщился при упоминании о сестре Маргариты, поэтому не хотел больше слышать о ней.

— Через несколько лет Маргарита овдовела, — продолжал дон Диего. — Бермана всё-таки застрелили. Видно, судьба у него была такая — умереть от пули. Зато для Маргариты стало возможно тебя искать. И она начала наводить справки по своим каналам, поскольку работала в НКВД. Однако о тебе стало известно только тогда, когда тебя арестовали в 1938-м. Маргариты тогда уже не было в живых. А к Дмитрию пришёл старый друг семьи из органов и по секрету рассказал, что ты арестован и куда тебя отправили. Этот разговор подслушала Мария и вызвалась помочь тебя вызволить, ну и дальше догадайся, что было. Ведь к тому времени Мария уже знала всю историю про тайгу. А Дмитрий думал, что Мария вызвалась помочь тебе по доброте душевной. Тётка, конечно, не сказала племяннику, зачем ты ей на самом деле был нужен. Однако Дмитрий всё-таки не дурак. Когда он увидел тебя в тайге, то начал догадываться, кто ты. Жаль, что тогда поговорить вам так и не дали, ведь как только ты пришёл в себя, тебя уволокли в НКВД.

Кузьма обхватил голову руками и всхлипнул, и две крупные слезинки выкатились из его глаз. Он начинал верить, что перед ним действительно его сын Дмитрий, но… никак не мог переварить и осмыслить это.

Кузьма замолчал, что-то обдумывая, и, уловив паузу, в разговор вмешался дон Диего.

— Ну, друзья, вижу, вы не скучали без меня в России, — он посмотрел на Дмитрия и спросил: — А ты, молодой человек, как узнал, что я Митрофан Бурматов? Ты отца с матерью не видел никогда, а меня тем более.

Шмелёв пожал плечами.

— А я и не знал, кто вы есть такой на самом деле, господин де Беррио, — ответил Дмитрий с улыбкой. — Просто господин Мавлюдов убеждён, что вы именно Митрофан Бурматов, и… Он мне очень много о вас рассказывал, особенно о вашей полицейской хватке.

— Могу представить, чего тебе понаплёл про меня этот полудурок и ублюдок, — усмехнулся дон Диего. — Но память у него цепкая, не отнять… Скажи, а как ты с ним познакомился и подружился? Как ты мог вляпаться в такую грязь?

— Можно сказать, что всё произошло случайно, — пожал плечами Дмитрий. — Мы познакомились в вагоне поезда. Мавлюдов и некий Иосиф Бигельман ехали из Ленинграда в Верхнеудинск, а я подсел к ним в Иркутске. Так вот и получилось, что мы познакомились. Мавлюдов и Бигельман показались мне людьми порядочными, и я пригласил их в тайгу на охоту.

— Нашёл людей «порядочных», — сузил глаза дон Диего и, словно попав под разряд электротока, дёрнулся. — Постой, ты сказал, что Мавлюдов ехал с Иосифом Бигельманом, или я ослышался?

— Нет, вы не ослышались, — ответил Дмитрий.

— Надо же, и этот пройдоха высветился в этой туманной истории, — вздохнул дон Диего. — А что, ничего сногсшибательного. Кстати, а ты не знаешь, где сейчас может быть этот прохвост с еврейской фамилией?

— Покоится в могиле, — вздохнул Дмитрий. — Спит, как говорят, вечным сном.

— Вот как? — дон Диего развёл руками. — А кто его спровадил в мир иной? Кто пристукнул этого убогого негодяя?

— Утверждать не берусь, но, по моему глубокому убеждению, руку к его смерти приложил профессор Мавлюдов, — брезгливо морщась, ответил Дмитрий. — Во время охоты он выстрелил в лося, когда мы с Бигельманом осматривали убитое ранее животное. Раненое животное набросилось на нас. Я сделал всё, что мог, чтобы спасти Иосифа, но… Лось очень сильно покалечил его.

— Вот тварь подколодная! — выругался дон Диего. — Значит, он уже вынашивал план убийства Бигельмана и, как только подвернулся подходящий момент, не побрезговал подвести под смерть вас обоих. Знаешь что, а расскажи-ка нам эту историю поподробнее? — заинтересовался он, позабыв обо всём на свете. — Особенно не упусти тот момент, когда встретил в тайге свою тётку с её компанией и Кузьму Прохоровича.

— Отстань от парня, Митрофан! — вдруг загремел на всю кузницу голос Кузьмы. Отвлечась от своих размышлений, он уже совсем другим взглядом посмотрел на Дмитрия, встал и распахнул объятия. — Иди ко мне, родной мой мальчик! — сказал он дрогнувшим голосом. — Трудно поверить в реальность происходящего, но, если я не сошёл с ума, то ты действительно…

Он не договорил. Обняв сына, Кузьма прижал его к груди и затрясся от душивших его рыданий…

4

Дмитрий Шмелёв и дон Диего ушли из кузницы под утро. Вернувшись в свою комнату, Дмитрий никак не мог успокоиться.

Он лёг в кровать, не раздеваясь. Его сердце было полно восторга. Воспоминания о разговоре с отцом вытеснили все остальные мысли из головы. Он видел перед собой его лицо, слышал его голос. Дмитрий не сомкнул глаз до тех пор, пока бой часов не известил, что пора вставать, приводить себя в порядок и идти на завтрак.

В столовой было непривычно пусто. Не видя в этом дурного знака, Дмитрий уселся за столик и улыбкой поблагодарил красивую мулатку, принесшую завтрак.

— Я что, опоздал или пришёл первым? — спросил он.

— Сегодня завтрак состоялся на час раньше, — ответила девушка. — Затем все дружно ушли в лабораторию!

— Ах, да, — вспомнив об экспериментах, погрустнел Дмитрий. — Доктор Мавлюдов тоже с ними?

— Нет, у него недомогание, — сказала официантка. — Я отнесла завтрак ему в комнату.

— А господин де Беррио тоже занемог? — с тревогой спросил Дмитрий. — Почему-то я его тоже не вижу в столовой.

— Я не знаю, где он, — уводя лицо в сторону, ответила девушка. — А вы ешьте, а то еда остынет…

Неприветливый тон официантки озадачил Дмитрия. Девушка явно нервничала.

— Глядя на ваше, безусловно, красивое, но чем-то встревоженное лицо, я делаю вывод, что вы чем-то озабочены, — сказал он, не притрагиваясь к еде. — Если дело во мне и я вас чем-то обидел, скажите! Я хочу знать, что случилось.

Холодный проницательный взгляд, которым его одарила официантка, ещё больше усилил его недоумение и тревогу.

— Господина де Беррио нет в его комнате, — сказала она. — Вчера вечером он ушёл навестить вас и всё ещё не вернулся.

С этими словами она повернулась и промаршировала через зал на кухню, оставив Дмитрия неподвижно сидящим за столиком. Её слова прогремели как гром среди ясного неба, оглушив его и ослепив одновременно.

Отличное настроение, радовавшее Дмитрия, мгновенно улетучилось. Аппетитный завтрак на столе вызывал отвращение. Слова официантки отдавались эхом в ушах, щёки побледнели. Мысли путались в голове, когда он встал и поспешил к выходу из столовой.

* * *

Наспех простившись с Дмитрием, дон Диего поспешил в свою комнату. Поднявшись по лестнице, он открыл проход, вошёл в комнату, и…

— Доброе утро, господин Бурматов! — услышал он прозвучавший сзади голос и резко обернулся.

Мартин Боммер сидел в кресле, уложив ногу на ногу.

— С возвращением, господин Бурматов!

— Как вы здесь оказались? — поинтересовался дон Диего. — Уходя, я запер дверь, точно помню.

— Расслабьтесь, у меня нет претензий к вашей памяти! — усмехнулся Боммер. — Я даже уверен, что вы хорошо помните меня ещё по Верхнеудинску, господин сыщик!

— Вы ошибаетесь, — хмуро буркнул дон Диего, хотя уже понял, что Мартин всё знает. — В городе, о котором вы только что обмолвились, жил мой брат, Митрофан Бурматов, а я там никогда не был!

— Ваше упорство похвально, но неуместно, — вздохнул Боммер. — И ваш талант актёра здесь не пригодится. В моём… Извините, в вашем замке, господин Бурматов, ваше мастерство морочить мозги не востребовано.

— С чего вы взяли, что это мой замок? — сделал вид, что удивился, дон Диего. — У меня нет собственности в этой стране. Вся недвижимость, каковой я владею, сосредоточена…

— Да бросьте вы нести ахинею, Бурматов! — рассердился Боммер. — У меня есть неопровержимые доказательства, подтверждающие, что замок принадлежит вам! А сегодня, пардон, только что, я лично убедился в этом!

— Интересно, каким образом? — изобразив на лице кислую мину, поинтересовался дон Диего.

— Не поверите, но ваше эффектное возвращение в комнату через тайный проход отличное всему подтверждение! — усмехнулся Боммер. — Не один человек, кроме вас, конечно, не знает о тайных ходах замка! А вы, формально, «мой гость» и тем более не должны бы, по сути, знать их.

— А я и не знаю, — набычился дон Диего. — На проход я наткнулся случайно. Я в детстве много читал про феодальные рыцарские замки и в каждом из них имелись тайные ходы. Вот, скуки ради, я обследовал свою комнату, и…

— Удача улыбнулась вам, — закончил за него Боммер.

— Да, вы правы, — кивнул утвердительно дон Диего, лихорадочно соображая, как быть дальше. Выход из сложной ситуации ему подсказал сам Мартин Боммер.

— Всё, игра закончена, господин Бурматов, — продолжил он. — Открывайте все свои карты, и мы закончим дело добром! Я не преследую цель уничтожить вас, но… Я только собираюсь несколько поменять условия вашего проживания, извиняюсь, в «вашем же» замке! — Он похлопал в ладоши и усмехнулся. — А вы оригинал, господин Бурматов! Надо же, так ловко обустроить «собственную смерть» и самому себе оставить своё же состояние! Мастерски проделано, слов нет!

«Вот он, провал налицо, — слушая Мартина, подумал дон Диего. — Похоже, он и правда докопался до многого и продолжать ломать комедию бессмысленно».

— Хорошо, допустим, — сказал он вслух, — я действительно в прошлом Митрофан Бурматов. Однако прежде чем говорить о деле, хотелось бы знать, как вам удалось вывести меня на «чистую воду»?

— Признаюсь честно, это сделать было трудно, — сказал Боммер с некой бравадой. — Но я очень постарался!

— Я уже понял, что вы уделили моей личности большое внимание, — с иронией согласился дон Диего. — Интересно, что вас заставило так упорно заниматься мною, когда у вас и без меня дел по горло?

— А я не мог поступить иначе, — развёл руками Боммер. — Бездействовать тоже не мог… Должен же я знать, кому предстоит доверить свою жизнь и своё благополучие в будущем.

— Да, наверное, — вздохнул сокрушённо дон Диего. — Я бы, на вашем месте, наверное, поступил бы точно так же.

— Ни минуты не сомневаюсь в этом! — довольно улыбнулся Боммер. — Мне хорошо известен ваш талант сыщика, господин Бурматов, и я немало наслышан о ваших успехах на этом поприще! И ещё мне хорошо известна ваша склонность к авантюрным выходкам, в чём вы тоже достигли немалых успехов!

— Если вы начинаете с комплиментов, то наш разговор обещает быть долгим и плодотворным, — сказал дон Диего, чувствуя, что вызванный стрессом хаос в его голове прекратился и мысли упорядочились. — Только давайте не будем вспоминать наше прошлое в Верхнеудинске, когда я был сыщиком, а вы ссыльным преступником!

— Хорошо, я согласен, — кивнул Боммер, пропустив мимо ушей колкость собеседника. — А начну я с того, что приглашу вас в свой кабинет! Там нам будет удобнее, не возражаете?

— Я? Нисколько! — согласился дон Диего. — Только у меня будет к вам маленькая просьба.

— Просьба? — брови Боммера взметнулись вверх. — Какая ещё просьба?

— Я хочу, чтобы вы больше не называли меня Митрофаном Бурматовым, — сказал дон Диего. — В настоящих условиях меня это раздражает!

— Ну, хорошо, пусть будет по-вашему, — пожал плечами Боммер, вставая. — Прошу ко мне, господин де Беррио… Я сгораю от нетерпения поговорить с вами начистоту и обещаю, что, в свою очередь, буду честен с вами…

* * *

После ухода Дмитрия и Митрофана Кузьму охватило острое ощущение, что всё пережитое им ранее было просто-напросто дурным сном. Ярость, отчаяние, возмущение и опустошённость, которые он испытывал прежде, бесследно исчезли. Он встретил своего сына!

Конечно, Кузьма понимал, на самом деле повода для радости очень мало. Он и Дмитрий не дома, на родине, в безопасности, а в плену…

Оглядывая кузницу, Кузьма часто вздыхал и ничего не видел. Он чувствовал себя опустошённым и вконец разбитым. Хорошо бы водички попить, да и умыться не помешало бы. Кузьма вдруг почувствовал голод. Обыскал ящик, стоявший в углу, и нашёл в нём несколько сухарей. Жадно принялся их грызть, запивая тёплой водой из чайника.

Осознание того, что у него есть сын, вдруг взорвалось в его мозгу, как граната. Он ведь здесь, рядом… На Кузьму вдруг накатил страх за жизнь Дмитрия, которая может оборваться в любое мгновение.

Но он подавил в себе это чувство. В конце концов они оба живы, а пройдоха Бурматов пообещал, что поможет им бежать из замка, как только наступит подходящий случай.

Выйдя на улицу, Кузьма увидел немецких лётчиков, которые курили, о чём-то переговаривались и дружно гоготали. В этот момент из замка вышла мулатка с коробкой в руках и под их улюлюканье направилась в сторону хозпостроек. Странное выражение её лица поразило Кузьму.

«Чёрт возьми, уж не ко мне ли идёт эта красотка? — подумал он озадаченно. — А что, наверное, паёк мне несёт. Пора бы уже, в ящике хоть шаром покати!».

Девушка подошла и протянула ему коробку с продуктами.

— Вы в кузнице один? — поколебавшись, спросила она. — Дон Диего к вам не заглядывал?

— Нет, не заглядывал, — ответил Кузьма, не спуская глаз с её лица. — А что, должен был?

Девушка промолчала, а Кузьма, приглядевшись внимательнее, заметил, что она не в себе. Её хмурое отрешённое лицо сбивало его с толку. И тогда он попытался приободрить её:

— Что, лётчики обижают, прохода не дают?

— Нет, дело не в них, — ответила девушка дрогнувшим голосом. — Пропал дон Диего, и это беспокоит меня.

Кузьма был вне себя от удивления: вот это да, Митрофан, видимо, умудрился влюбить в себя эту экзотическую красотку!

— Ничего страшного, не переживай, найдётся, — сказал он как смог убедительно. — Могу ручаться, что скоро он появится.

— Вчера он пошёл повидаться с тобой и больше не вернулся, — сказала она, пронизывая его колючим взглядом.

— А ты откуда про это знаешь? — насторожился Кузьма.

— Дон Диего мой босс, — нехотя призналась девушка. — Я за него жизнь готова отдать и… — Она сузила глаза: — И убить за него могу тоже.

Кузьма тихонько присвистнул.

— Он был у меня ночью и ушел под утро.

— Я верю тебе, но от этого мне не легче, — прерывисто вздохнула девушка, и Малову показалось, что вот-вот она заплачет.

— Всё, уходи, не привлекай к нам внимания, — сказал он. — А мне работать надо…

Но вместо того, чтобы уйти, мулатка решительно вошла в кузницу. Кузьме ничего не оставалось, как последовать за ней.

— Хочу сказать тебе, что мне уже под тридцать, а я не замужем, — сказала девушка, присев на топчан. — Хотя мужчины любой национальности всегда останавливаются и глядят мне вслед. Я поставила крест на своём будущем, и всё ради него…

— Ни минуты не сомневаюсь, — вздохнул Кузьма, ставя коробку на стол. — Только не пойму, для чего ты мне всё это рассказываешь?

— А больше здесь некому, — ответила девушка. — Раз босс ходил вместе со Шмелёвым ночью к тебе, значит, на то были очень веские причины. Шмелёва я видела утром в столовой, а дона Диего… Я хочу знать, где он!

Кузьма вдруг проникся к её горю неподдельной жалостью. «Ох, уж эти женщины! — подумал он. — Вечно они бросаются в крайности без особых причин!»

А вслух он сказал:

— Тебе сейчас надо успокоиться, а «дон Диего»… Я не только уверен, я просто знаю, что он скоро объявится.

— Скоро он объявится, — отозвалась девушка, как эхо.

«Она ведёт себя как ненормальная», — подумал Кузьма, но внешне старался казаться спокойным. Мулатка вдруг вскочила с топчана и поспешила к выходу. У двери она обернулась:

— Если дон Диего вдруг появится у тебя прежде, чем я его увижу, то передай, что Урсула срочно нуждается в его помощи. Хотя…

Больше не сказав ни слова, она выскользнула из кузницы и поспешила к замку, оставив Кузьму в полном недоумении.

5

— Так что, приступим, помолясь, — сказал Боммер, усаживаясь поудобнее в кресло. — Я хочу знать всё о вас, господин де Беррио, начиная с того, как вы, очень богатый человек, решились… Решились приехать в такое беспокойное время в Германию, совершить диверсию в порту, и… Этого достаточно для начала серьёзного разговора.

— А что рассказывать, раз вам всё известно, — пожал плечами дон Диего. — Могу только подтвердить серьёзность своего предложения перевезти вас с персоналом и оборудованием в Аргентину. И ещё…

— Это мы обсудим позже, — остановил его Боммер. — Сначала ответьте на уже заданные вопросы.

— Скучно стало, вот я и решил съездить в Германию и проверить её на прочность, — отшутился дон Диего. — Немцы захватили всю Европу, успешно наступают в России, а тылы… Хвалёная госбезопасность, как оказалось, просто кучка обормотов!

— Ну нет, это вы зря, господин де Беррио, — покачал головой Боммер. — Служба безопасности Германии всегда была и остаётся на высоте! Ну а промахи случаются с каждым, как в случае с вами, например?

Боммер достал из тумбочки стола бутылку коньяка, вазу с конфетами и пару рюмок. Напомнив рюмки, он кивнул дону Диего:

— Угощайтесь…

— Премного благодарен…

— Так вот, господин де Беррио, — заговорил первым Боммер, — мне интересно знать, почему вы ввязались во всё это дерьмо? Почему вам там, за океаном, не сиделось?

— Вот такой я человек, — усмехнулся дон Диего. — Жизнь одна и коротка. Всякий от рождения и до конца устраивается как может.

— Но вы устроились, лучше не бывает! — усмехнулся Боммер. — У вас огромное состояние! Любой другой на вашем месте…

— Нет, любой другой не оказался бы на моём месте, — возразил, не дослушав его, дон Диего. — Это место судьба уготовила лично мне! Много денег не дают много счастья, наоборот… Большое состояние делает человека несчастным! В нём пробуждаются низменные чувства, такие, как жадность и страсть к накопительству. И вся жизнь несчастного богача проходит не в праздном веселье, а в приумножении своего капитала. Человек теряет свой облик. Он становится скупым, коварным, в нём просыпаются такие пороки, как зависть и необузданность в достижении своих целей любыми путями. Он становится способным убить, ограбить, предать, оболгать и на всё другое, чтобы уничтожить конкурента. В нём умирает всё, что делает человека человеком!

— Странная логика, — недоумённо пожал плечами Боммер. — Я впервые встречаю богача, который рассуждает подобным образом.

— Вот таким я уродился, — хмыкнул дон Диего. — Денег у меня много, но я не прилагаю каких-то усилий к их приумножению, они приумножаются сами по себе. Деньги тянутся к деньгам, и тут ничего не поделаешь.

— Если я правильно понял, вы осуждаете капиталистов с их пороками, а сами? Разве вы заработали честным путём своё состояние?

Дон Диего загадочно улыбнулся, взял бутылку и заполнил рюмки коньяком.

— Нет, своё состояние я не заработал, а украл, — сказал он. — В своё время мой отец оставил мне солидное состояние, но я промотал его. Игра в карты, женщины, банкеты… Я сорил деньгами налево и направо. Я даже не успел опомниться, как потерял всё! Если вы думаете, что я пожалел о своей потере, то глубоко ошибаетесь. Я даже почувствовал облегчение, что лишился всего! Но жить на что-то было надо, и я подался служить в полицию!

— Но почему именно в полицию? — хмыкнул Боммер. — Что, больше некуда было пойти?

— Да нет, почему же, — вздохнул дон Диего. — Репутация моя конечно же была ни к чёрту, но в Верхнеудинске у отца осталось много влиятельных друзей, которые без труда устроили бы меня на любую работу!

— Тогда почему вы выбрали полицию? — настаивал Боммер.

— Потому, что мне это было интересно, — ответил дон Диего. — Я игрок по жизни, и… Всю свою жизнь я решил посвятить игре, и так жить мне интересно.

— А всё остальное вызывает скуку? — подался чуть вперёд заинтригованный Боммер.

— Вот именно, в самую точку! — тут же согласился дон Диего. — Я люблю игру в любом виде, люблю авантюры, риски, но… На картах я решительно поставил крест! Я потерял к ним интерес сразу, как только остался без гроша и перспектив на будущее. Меня увлекла другая игра, которая… Которая закончится лишь в день моих похорон!

— Так-так, — Боммер откинулся на спинку кресла с довольной улыбкой. По нему было видно, что разговор доставляет ему огромное удовольствие.

— Значит, вы посвятили игре всю свою жизнь? — спросил он, наблюдая, как дон Диего наполняет коньяком рюмки.

— Нет, я свою жизнь превратил в игру, — возразил дон Диего. — Это ни с чем не сравнимое удовольствие, поверьте мне!

— Вижу, вам всегда везло, раз вы всё ещё живы, — заметил с едва уловимой иронией Боммер.

— Но почему же, случались и проигрыши, — признался дон Диего. — Но я научился преодолевать любые неприятности. А ещё я научился любой проигрыш обращать себе на пользу и извлекать из него выгоду! Когда игра обостряется и заходит в тупик, нет больше удовольствия, чем умудриться найти из него выход!

— Очень интересно, как вы чувствуете себя сейчас, оказавшись в очередном тупике? — поинтересовался Боммер.

— Я? Превосходно! — улыбнулся дон Диего. — Теперь я занят тем, что ищу из него выход! И я найду его, можете не сомневаться!

— А я вот как раз и сомневаюсь, — возразил Боммер. — Теперь вам не выпутаться, по крайней мере живым! Тупик, в котором вы оказались, на этот раз будет для вас непреодолимой преградой!

— Это ещё бабушка надвое сказала, — ответил дон Диего. — Для меня чем труднее ситуация, тем заманчивее! Кровь кипит во мне, как у молодого, и я счастлив, что есть чем занять свою вечно скучающую натуру!

— Что ж, играй, богатенький бездельник! — воскликнул, не удержавшись, Боммер. — Посмотрим, куда вас кривая выведет. А ещё я собираюсь усложнить вам жизнь, господин де Беррио! Я собираюсь поставить вас в такие условия, когда вам будет не до игры!

— Хорошо, — пожал плечами дон Диего. — Буду вам за это только признателен! И ещё… Давайте сделаем паузу и выпьем? Одно удовольствие слушать ваши речи, и я благодарен судьбе, что вы сегодня решили уделить мне много времени!

Глядя друг другу в глаза, они молча чокнулись и выпили. Каждый в это время думал о своём, но им обоим было ясно, что с этой минуты игра дона Диего усложняется, становится обоюдной и будет называться она — противостояние!

— Ну что, продолжим? — предложил Боммер.

— Пожалуйста, — ответил дон Диего, делая то же самое. — Здесь словом не с кем обмолвиться, а тут такая удача!

— Прямо-таки и не с кем, — покачал головой Боммер. — Вы тут в замке развили такую бурную деятельность, что дух захватывает! Думаете, я не знаю, что вы пытаетесь вовлечь в свои козни против меня Мавлюдова и Шмелёва?

Дон Диего округлил глаза. Вопрос собеседника застал его врасплох, и он растерялся.

— Вот-вот, у старинных замков есть не только тайные ходы, но и уши! — довольно улыбнулся Боммер. — Так как вы собираетесь ответить на заданный мною вопрос?

— Да, действительно, удар неожиданный и точно ниже пояса, — ответил задумчиво дон Диего. — У стен замка выросли уши, наверное, после заселения вами?

— Это к делу не относится, — поморщился Боммер. — Скажите мне спасибо, что вы еще живы! Не забери я вас из Ростока, то местное гестапо от вас уже бы мокрого места не оставило!

— Вот-вот, весьма кстати, — оживился дон Диего. — Давно собирался у вас спросить, для чего вы это сделали? Готовясь плыть в Германию, у меня был хорошо продуманный план действий, куда вы не вписывались никаким боком! Но, с вашим внезапным появлением, пришлось вносить в план добавления и уточнения!

— Я отвечу на ваш вопрос после того, как вы посвятите меня в свой план, — пообещал Боммер. — Только не надо пудрить мне мозги!

— А что именно интересует вас в моём плане? — поинтересовался дон Диего. — Вы столько про меня знаете…

— Да, мне много что известно, и в первую очередь то, что план ваш замешан на предательстве и крови своих товарищей! — чеканя каждое слово, провозгласил Боммер.

— Нет, не совсем, — возразил дон Диего. — На крови, возможно… А вот насчёт предательства… Предавать людей, даже паскудных, не в моих правилах.

— Чья бы корова мычала, а ваша бы молчала, — осклабился Боммер. — К вам обратились за помощью ваши же земляки из эмигрантской организации патриотов, а вы…

— Если шайку негодяев вы называете патриотами, то сами недалеко от них ушли! — возразил дон Диего. — Эти так называемые «патриоты» сначала собирались меня ограбить, затем использовать в грязных целях! Ну а потом опозорить и убить! Как мне относиться к таким «землякам», не подскажете?

— Но-о-о… у меня совершенно иные сведения на этот счёт! — неподдельно удивился Боммер. — Вам всего лишь было предложено закупить зерно в СССР в большом количестве и тем самым несколько ослабить экономику большевистской страны?

— Понятно, вам успели опорочить меня по всем правилам извращённой пропаганды! — рассмеялся дон Диего, беря со стола бутылку. — Конечно, расчёт верный… Разве я смогу сейчас доказать вам, что меня оболгали? Клянусь чем угодно, что вы мне не поверите!

— А вы попытайтесь убедить меня в обратном, — предложил Боммер.

Расположившись поудобнее, дон Диего несколько минут сидел, задумавшись. Затем, когда Боммер начал уже терять терпение, он заговорил:

— Господи, всё настолько унизительно и гадко, что даже вспоминать не хочется, но… Только исключительно из уважения к вам.

— Не надо предисловий, — заёрзал нетерпеливо в своём кресле Боммер. — Выкладывайте свою историю, пока я готов вас слушать!

— Что ж, извольте, — вздохнул дон Диего. — Эти выродки, называющие себя «патриотами», навестили меня перед войной с простым и наивным, казалось бы, предложением: закупить в России зерно и тому подобное. Вроде бы всё, договорились и чуть ли по рукам вдарили, но… Не буду утомлять вас рассказами, как я раскусил замыслы этих уродов. А узнал я такое, от чего даже у меня зашалили нервишки!

— Ишь ты, даже у вас, надо же? — поддел его Боммер.

— Представьте себе, — хмыкнул дон Диего. — Эти чистой воды аферисты решили лишить меня моего состояния. Для этой цели они умудрились захватить меня и силой заставили подписать соответствующий документ, лишающий меня всего! Я был вынужден поставить свою подпись в этом самом кабинете, в котором в данный момент беседуем мы!

— Тогда вы решили отомстить им? — предположил Боммер, недоверчиво глядя на дона Диего.

— Нет, не отомстить, — ответил тот. — Я захотел всех их уничтожить, стереть с лица земли!

— Тогда чего ради впоследствии вы похитили Быстрицкого? — задал очередной вопрос Боммер задумчиво. — Для того чтобы вытянуть из него интересующие вас сведения?

— И для того тоже, — кивнул утвердительно дон Диего. — Но сначала я приказал своим людям ликвидировать напарника Быстрицкого, казака Бадалова. Его утопили в океане как котёнка!

— А Быстрицкого вы решили ликвидировать позже? Так ведь?

— Нет, не так. Сначала я решил пощадить его, а затем… Затем я решил его использовать.

— И что, получилось?

— А вы как думаете? Всё получилось именно так, как и было мною задумано.

— Вы загрузили танкеры нефтяными отходами и отплыли в Германию?

Дон Диего загадочно улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Но прежде я оформил танкеры и груз на недотёпу Быстрицкого. Его я избрал на роль «козла отпущения», и он успешно с ней справился!

— Так, хорошо, допустим, — вздохнул Боммер, украдкой наблюдая, как дон Диего наливает себе коньяк. — Но как вы решились на подобный шаг?

— Я же авантюрист, забыли? — самодовольно усмехнулся тот. — Как видите, я смог решиться на сумасбродную аферу и не прогадал! Я сделал всё, чтобы у правительства Германии ко мне не было претензий, так оно и получилось!

— Да, вам исключительно повезло, — был вынужден согласиться Боммер. — И гестапо проглядело, и охрана порта прошляпила, и разведка оказались не на высоте. Ну а если бы всё пошло по другому сценарию? Вы были готовы к этому?

— Я был готов к любому сценарию, даже к самому неожиданному.

— А если бы, например, проверили более тщательно груз, и… Вы хоть сами представляете, что могло бы быть с вами?

— Могло, да не было! К тому же я был гарантированно уверен в успехе своей акции!

У Боммера отвисла челюсть.

— И-и-и… Откуда такая уверенность? — поинтересовался он.

— Если бы танкеры стали проверять более тщательно, то я поспешил бы скрыться, — ответил дон Диего. — К побегу было всё готово.

— А смысл вашего «крестового» похода тогда в чём? — рассмеялся Боммер. — Стоило ли в таком случае тащить через океан свою «боевую армаду»?

— Стоило, — остудил его веселье дон Диего. — Осечка исключалась и промах тоже. Если бы немцы проверили груз и обнаружили в нём нефтяные отходы, не стали бы загонять танкеры под выгрузку, а взяли бы их под охрану тут же в порту до выяснения причин, и всё на том.

— Так в чём же тогда изюминка, говорите? — напрягся Боммер. — На что вы ещё рассчитывали?

— Я? На английскую авиацию, — ответил с ухмылкой дон Диего. — Я заранее знал, какого числа, когда и во сколько английские бомбардировщики прилетят бомбить город и порт Ростока. И у меня был с англичанами договор, что они разбомбят мои танкеры обязательно!

— Потрясающе! — воскликнул Боммер в восторге. — Да вы не просто гениальный сыщик, господин Бурматов, вы ещё более гениальный стратег! И надо же до такого додуматься? Кстати, а вам не жалко было людей, членов команды танкеров? Вы же обрекли их на верную смерть, не так ли?

— Ничего подобного, — возразил решительно дон Диего. — Да и жалеть-то особо было некого. Вам же не жаль тех, над кем вы проводите свои чудовищные опыты? В отличие от вас в команды на танкеры набирались немцы, пожелавшие служить в армии вермахта и любыми путями старавшиеся добраться до Германии. Я дал им такую возможность, только и всего!

— Тогда можете себя поздравить с ещё одним успехом, господин Бурматов, — ядовито улыбнулся Боммер. — По вашей милости они все арестованы и отправлены в концлагеря!

— Я предполагал, что их ожидает такая участь, — вздохнул дон Диего. — Успокаиваю себя тем, что они знали, куда ехали, и были осведомлены, что может их ожидать на «горячо любимой родине»!

— А вы представляете, что вас может ждать в собственном замке? — взглянув на часы, вдруг заторопился Боммер.

— Не представляю, но догадываюсь, — ответил дон Диего спокойно. — Хотя вы обещали мне какие-то «особые условия»?

— Да, они вам будут предоставлены незамедлительно, — сказал Боммер, нажимая на сигнальную кнопку под столом. — Я помещу вас в такое чудесное местечко, что…

Открылась дверь, и в кабинет вошли два солдата.

— Уведите его, — кивнул на дона Диего Боммер. — Не оставляйте его без внимания ни на минуту! Это чрезвычайно опасный человек, хотя с виду доброжелательный и тихий.

— Эй-эй, чего вы меня хватаете?! — возмутился дон Диего, когда солдаты подошли к нему и взяли под руки. — Я ещё коньяк не допил, и… Эй, Мартин, а ты не хочешь узнать, почему я взорвал верфь в порту Ростока? А почему ты не выслушаешь, какое место я отвёл тебе в своём обновлённом плане?

— Потом расскажешь, не сейчас, — отмахнулся Боммер. — Я не прощаюсь, господин де Беррио, да и вам спешить некуда…

Невзирая на отчаянные попытки дона Диего вырваться из их цепких рук, солдаты вывели его из кабинета, а Боммер… Брезгливо морщась, он взял со стола бутылку с остатками коньяка и бросил её в урну.

— Скотина, — прошептал он, думая о доне Диего. — Но ничего, я подумаю, что с тобой сделать, подожди. Но почему же подумаю? Я уже знаю, как с тобой поступить, свинья русская!

6

Эксперимент не задался с самого начала. Лётчик умер в морозильной камере ещё до того, как ассистенты увеличили нагрузку до допустимой предельной нормы.

— Чего стоите! — закричал Азат на хирургов. — Немедленно его оживите!

Доктора переглянулись, но не предприняли даже попытки реанимировать умершего. В лаборатории было всё для проведения экспериментов любой сложности, а вот для спасения людей…

«О Всевышний, да с меня Боммер голову снимет! — паниковал Азат, разглядывая угрюмые лица докторов и ассистентов. — Мартин наказывал, что допустить смерть лётчиков никак нельзя, и если такое случится, то наказание будет неизбежным и суровым!»

Он был в шоке. Он знал, что надо действовать немедленно, но не знал как. Между клинической и действительной смертью человека есть решающие четыре-пять минут. За это время жизненные импульсы ещё не успевают покинуть организм клинически умершего человека.

«О Аллах, уже прошла минута! — взглянув на часы, пришёл в ужас Азат. — Надо как-то спасать этого красавца, чтобы вместе с ним в ящик не сыграть! Чего же стоят и прячут глаза эти дегенераты? Ну конечно, они понимают, что за смерть подопытного не понесут никакого наказания! Они знают, что пострадаю только я! А может быть, именно поэтому обязанности руководить экспериментом Мартин возложил на меня?!»

И тут случилось неожиданное. В лабораторию вдруг заглянул Дмитрий Шмелёв, который не участвовал в эксперименте. И это оказалось как раз кстати!

— Дима, зайди! — взвизгнул Азат истерично, и внутри у него зажглась слабенькая искорка надежды. Он с беспомощным видом вытянул руку в сторону операционного стола, на котором лежал мёртвый лётчик, и простонал: — Выручай, Димочка? Спаси его!

Шмелёв сразу понял, в чём дело. Не мешкая ни секунды, он стремительно приблизился к столу, и его беглого профессионального взгляда было достаточно, чтобы определить ситуацию.

— Как давно он мёртв? — спросил Дмитрий у вставшего рядом Мавлюдова.

— Уже три минуты, — взглянув на часы, простонал Азат. — Он… он…

— Всё понятно, — сказал Дмитрий и протянул руку: — Скальпель подай!

— Чего? — не понял Азат.

— Отойди, — оттолкнул его локтем Шмелёв и сам схватил со столика острый, как бритва, скальпель.

Одним точным разрезом он вскрыл умершему грудь и, бросив скальпель на пол, взял пальцами остановившееся сердце. Быстро и уверенно он принялся массировать его, заставляя механически сокращаться. Присутствующие в лаборатории сотрудники вдруг сбросили с себя оцепенение и «вспомнили», что они тоже врачи. Они поспешили к Шмелёву на помощь и приступили к внутриартериальному переливанию крови. Но сердце всё ещё бездействовало…

Дмитрий прилагал титанические усилия, чтобы вернуть умершего к жизни. Ни на секунду не останавливаясь, он энергично массировал сердце, не давая возможности наступить общему параличу. Обступившие стол сотрудники, затаив дыхание, ждали финала.

У Дмитрия уже онемели от усталости пальцы, но он не останавливался и упорно массировал остановившийся орган. И случилось чудо! Вопреки мрачным прогнозам сотрудников, которые, перешёптываясь, уже констатировали факт смерти лётчика, его сердце вдруг ожило и забилось. Дмитрий сам зашил ему грудь, а когда пациента унесли в лазарет, он вышел из лаборатории. Азат поспешил за ним следом.

— Спасибо! Спасибо! — говорил он, сияя от счастья. — Ты явился как раз вовремя! Ты спас мне жизнь!

— Кому? Вам? — опешил Дмитрий. — А мне показалось, что я спас жизнь немецкому лётчику.

— Да, и ему, и мне! — захлёбываясь от радости, заверил его Азат. — Если бы он вдруг не выжил, то казнили бы и меня! Ты мой спаситель, ты это понял?

— Начинаю понимать, — мрачно усмехнулся Дмитрий. — Но радость ваша, весьма возможно, преждевременна. Да, я вернул немца к жизни, но это не значит, что он минут через пять снова не умрёт. Вижу, коллеги не очень-то дорожат жизнью своего соотечественника!

— Теперь, если он даже и подохнет, мне наплевать, — расплылся Азат отвратительной улыбкой. — Главное, что этот немчура выжил после эксперимента, которым руководил я! А теперь ответственность за его жизнь сама собой переложилась на остальных сотрудников, вот они пускай и пекутся о нём!

— Что ж, я рад, что избавил вас от наказания за неудачный опыт, — поморщился Дмитрий, собираясь уходить. — Боюсь, что следующий…

— Ну нет, следующего не будет! — усмехнулся Азат и тут же поправился. — Нет, я не так выразился. Опыты конечно же будут продолжены, но… Без моего участия!

* * *

О случившемся Боммеру доложили сразу, как только он вошёл в лабораторию. Ему рассказали во всех подробностях, что случилось, и как русский хирург Шмелёв совершил чудо, прибегнув к прямому массажу сердца.

— Где он? — спросил Мартин, хмуро глядя на сотрудников.

— Ушёл вместе с доктором Мавлюдовым, — ответили они, тревожно переглядываясь.

— Я не о них, а о лётчике, — поправился Мартин.

— Его перенесли в лазарет, — ответили сотрудники. — Теперь другие специалисты борются за его жизнь!

Мартин стремительно шёл по коридору. Он был озабочен, даже напуган. Вихрем ворвавшись в лазарет, он напугал дежурного врача.

— Как он, жив?

— Жив, но… — врач замялся. — Он может умереть в любую минуту.

Мартин посмотрел на часы.

— Какие принимаются меры к его выздоровлению? — спросил он.

Врач перечислил, какие меры приняты, но… Пациент по-прежнему между жизнью и смертью.

— Уже никакое чудо не спасёт его, — добавил он в конце. — Мне вообще непонятно, как он ещё жив.

— Ничего, ничего, — прошептал задумчиво Мартин. — Вид у него плачевный, но… Я, собственно, ожидал худшего.

Врач удивлённо приподнял брови.

— Идите, занимайтесь своими делами, — распорядился Мартин, глянув на него. — Спасибо вам! А мне надо собраться с мыслями.

Оставшись наедине с пациентом, он достал из кармана пузырёк с коричневой жидкостью, выдернул пробку и поднёс горлышко к губам лётчика.

Через десять минут тот открыл глаза и, увидев Боммера, хотел приподняться, но голова бессильно упала на подушку. Из его глаз потекли слёзы. Мартин проверил пульс: сердце билось учащённо.

— Что со мной? — поинтересовался лётчик.

— С тобой всё хорошо, — поспешил заверить его Мартин. — Не тревожься. После эксперимента ты немного утомился, отдыхай…

Навестив больного, Мартин вышел из лазарета и быстрым шагом проследовал в подвал и вошёл в морг.

— Даже можно было не сомневаться, что найду вас именно здесь, — с сарказмом высказался он, увидев испуганные лица вскочивших при его появлении Дмитрия и Азата. — А что, прекрасное местечко для встреч и душевного отдыха! Вам только мертвецов для «тёплой компании» не хватает!

— Да мы… — хотел что-то сказать Мавлюдов, но, заметив тяжёлый взгляд Мартина, осёкся и замолчал.

— А вы, коллега, где должны быть? — строго спросил Мартин. — Вы были назначены мною руководить экспериментом, не так ли?

— Да, но-о-о… — Мавлюдов и на этот раз не нашёл, что сказать в своё оправдание, и прикусил язык.

— Вы должны были до конца находиться в лаборатории, профессор! — повысил голос Мартин. — Вы должны были последним выйти из лаборатории, как капитан с тонущего корабля!

— Да, должен был, но не смог! — вдруг обрушился на него с упрёками Мавлюдов. — Вы назначили меня руководить экспериментом, но не объяснили коллегам, что они должны были выполнять мои приказы! Они не обращали на меня никакого внимания и действовали исключительно автономно, следуя только вашим инструкциям!

— Отлично, не усматриваю в этом ничего плохого, — буркнул Мартин. — Вы же сами знаете, профессор, что ваши знания равны нулю и отдавать приказы профессионалам просто наивно и глупо!

— Да? Тогда почему вы меня назначили руководить экспериментом? — вскипел Азат. — Чтобы спихнуть ответственность за смерть лётчика, если такое вдруг случится?

— Ты много мнишь о себе, придурок! — перешёл к оскорблениям, разозлившись, Мартин. — Ответственность за всё, что происходит как в замке, так и в лабораториях, в первую очередь несу я! А тебя я назначил «руководить» экспериментом формально! Твоя обязанность заключалась лишь в том, чтобы наблюдать молча за всем со стороны и фиксировать, а не давать кому-то указания или делать замечания!

— «Отличное» у вас мнение обо мне, господин Боммер, я в восторге! — обиделся Мавлюдов. — Однако ваши сотрудники не слушали не только меня, но и пренебрегли вашими инструкциями! Они даже пальцем не пошевелили, когда лётчик умер в морозильной камере, и даже не пытались сделать хоть что-то, чтобы вернуть его к жизни!

У Мартина вытянулось лицо от неожиданной новости. Слова Мавлюдова поразили его.

— Постой, о чём ты говоришь? — он смотрел на Азата сурово и требовательно. — Мне доложили о клинической смерти лётчика и о его оживлении… Но-о-о… Разве никто не пытался… — Он перевёл полный недоумения взгляд на молчавшего Шмелёва. — Дмитрий, а ты чего скажешь? Разве тебе никто не помогал?

— Как же никто, — ответил тот смущённо. — Мне помогал профессор Мавлюдов. Только благодаря его помощи…

— Вот скоты безрогие! — выругался Мартин, бледнея. — Я несколько раз вдалбливал всем в головы, что смерть лётчиков нельзя допустить никоим образом! А они…

— Не сердитесь на них, они растерялись, — «заступился» за коллег Дмитрий. — Зная ваши строгие требования, они…

— Они своё получат! — не дослушав его, пообещал, сверкнув глазами, Мартин и протянул Шмелёву руку: — А тебе отдельное спасибо, Дмитрий… Как мне помнится, я взял тебя к себе за такую же смелую и удачную операцию?

— Да, за аналогичную, — кивнул утвердительно Дмитрий. — Я, путём прямого массажа, запустил в работу сердце немецкого полковника. Это он нашёл вас и порекомендовал меня.

— Да, я помню этот случай, — вздохнул Боммер. — Ты спас жизнь очень влиятельного человека, полковника войск СС. Я действительно взял тебя к себе по его протекции и, скажу честно, теперь не жалею об этом!

— Не знаю, как вы, а мне выпить захотелось, — подал голос Мавлюдов, с которого, видимо, сошла обида на Мартина.

— Я бы тоже не отказался от бокала вина, — поддержал его Шмелёв. — Вы позволите нам немного расслабиться, доктор?

— Ладно, разрешаю, но только чуть-чуть, — не стал запрещать Мартин. — Завтра, сразу после завтрака, эксперименты будут продолжены. Ими руководить буду лично я, а вы оба будете в них участвовать!

— А может быть, на этот раз вы без меня обойдётесь? — поморщился Мавлюдов. — Я ещё от сегодняшнего эксперимента никак не отойду.

— Я сказал, участвовать будут все! — чеканя каждое слово, сказал Мартин. — Работы будет много, и постараться предстоит каждому!

7

После ужина, когда сотрудники покинули столовую, Боммер подозвал Урсулу.

— Через час к тебе подойдёт солдат по имени Клаус, — сказал он. — Передашь ему ключи от погребка, кухни, ну и… В общем, от всего, чем ты заведовала. Теперь он будет кашеварить вместо тебя.

Урсула настороженно посмотрела на него. Боммер, видя недоумение и тревогу на ее лице, усмехнулся. Улыбнулась уголками рта и сидевшая рядом комендантша.

— Почему вы приняли такое решение? — спросила девушка глухим от волнения голосом. — Я плохо готовлю, или кто-то пожаловался на меня?

Боммер захохотал.

— Нет, к тебе претензий никаких не было и нет, — сказал он. — Твой низменный дух не понимает, что великие люди идут непроторенными путями. А если говорить проще, мною принято решение поручить тебе другую, более ответственную работу.

— А если я откажусь? — осторожно поинтересовалась Урсула. — Я здесь не военнопленная, а управляющая замком!

Выслушав её, комендантша изменилась в лице.

— Ты здесь никто! — вскочила она из-за стола. — Скажи спасибо доктору Боммеру, что всё ещё жива и здорова. Если бы не он…

— Не трать слов, Герда, — вздохнул Боммер. — Мне известно, как ты её ненавидишь, но убьёшь её только по моему приказу! Красотку ждёт очень ответственная работа, и твои эмоции сейчас неуместны и излишни!

Сделавшись пунцовой от душившего её гнева, комендантша резко села на стул и отвернулась к окну.

— У меня есть отличная новость для тебя, шоколадочка, — продолжил Боммер. — Ты — настоящее сокровище для науки. Твоё горячее страстное чёрное тело оказалось востребованным как никогда!

Это было слишком для Урсулы. Она, чтобы не сорваться, закрыла глаза.

— Тебе выпала великая честь поучаствовать в экспериментах, девочка! Но ты не бойся, больно тебе не будет! Может быть, чуть-чуть неприятно, но это преодолимо!

Оставив девушку в полуобморочном состоянии стоять у столика, Боммер и комендантша ушли. Урсуле казалось, что она сходит с ума и лучший выход немедленно наложить на себя руки. «Будьте вы прокляты! — подумала она злобно. — Решили добраться до меня? Чёрта с два, я не ваша собственность. Вы ещё меня не знаете, садисты ненормальные! А я покажу вам, на что способна, и поквитаюсь с вами сполна!»

* * *

Кузьма Малов не видел сына три дня, но ему казалось, что прошла целая вечность. Съедаемый грустью, он исполнял свои обязанности. Мысли о самоубийстве и тяготах жизни ушли. Он словно родился заново и теперь, невзирая на плен, чувствовал себя свободным человеком, и…

В дверь кто-то постучал. В кузницу вошла Урсула. Она была взвинчена, лицо перекошено, а глаза горели, как факелы.

— Ты должен помочь мне, — сказала она прямо от порога. — Дон Диего так и не вернулся, но я знаю, где его можно найти!

Глядя на неё, Кузьма понял, что девушка на грани нервного срыва.

— Увы, но ты обращаешься не к тому человеку, кто может тебе помочь, — сказал Кузьма, разводя руками. — Слово «военнопленный» тебе о чём-нибудь говорит? Я здесь, наверное, самый бесправный человек.

— Я больше не могу! — дрогнувшим голосом сказала Урсула. — И обратиться мне больше не к кому. Всё, что я наблюдаю в замке в последнее время, просто чудовищно! Этот… этот спятивший ублюдок Боммер и его «коллеги» зверски замучили на экспериментах не один десяток людей. Я никогда не забуду этого ужаса, даже если проживу сотню лет! Мы должны немедленно освободить дона Диего и бежать отсюда!

Глядя на неё, Кузьма задумчиво поскрёб подбородок.

— Похоже, и до тебя добрались? — спросил он.

— Да, меня уже «пригласили» принять участие в экспериментах! — нервно высказалась Урсула. — И если мы не сбежим отсюда немедленно, то и до тебя доберутся, поверь!

— Охотно верю, — пожал плечами Кузьма. — Но… Я не могу выполнить твою просьбу! Я же никто! Я всего лишь…

Он не договорил. Слова застряли в горле. Судорожные всхлипывания девушки потрясли его.

— Но самое мерзкое то, — справившись с собой, тихо заговорила Урсула, — Боммер, когда придёт время бежать отсюда, уничтожит всех! Я хорошо разбираюсь в людях и знаю, что он способен на это.

У Кузьмы мурашки побежали по спине: тревога за сына захлестнула его.

— Плохо дело, — сказал он. — Я даже не знаю, как поступить в таком случае…

— Больше здесь оставаться опасно, — выглянув в окно, заговорила Урсула. — Боммер сумасшедший маньк с манией величия, а вся его клика может угрожать сотням тысяч людей!

— С этим трудно не согласиться, — кивнул Кузьма. — А ты? Ты зачем пришла ко мне с сумасшедшей просьбой спасти тебя и твоего босса? Замок так охраняется солдатами, что мыши не проскочить.

Девушка снова всхлипнула.

— Выход отсюда есть, но его знает только дон Диего, — сказала она.

— Хорошо, может быть, — согласился Кузьма. — Вот только где его искать, если он жив ещё, конечно.

— Он в подвале, — ответила Урсула, переходя на шёпот. — Его держат в клетке. Солдат, которому приказали заменить меня в столовой, утром, в обед, и вечером берёт по одной порции, чтобы накормить кото-то. И этим человеком может быть только мой босс!

— Да-а-а, остаётся только бежать, другого выхода нет, — согласился Кузьма. — Но у меня будет одно условие. Мы должны захватить с собой молодого человека, которого зовут Дмитрий Шмелёв!

— Кого? — удивилась девушка. — Может быть, тогда ещё профессора Мавлюдова с собой прихватим?

— Нет, его мы точно брать не будем, — усмехнулся Кузьма. — Ему самое место в этом логове, вот и пусть он здесь остаётся, ублюдок.

Когда они вышли из кузницы, на улице стемнело. Вокруг никого не было видно, даже лучи прожекторов не скользили по двору.

— Хорошо хоть собаками фрицы не обзавелись, — прошептал Кузьма.

— Боммер собак на дух не переносит, — прошептала Урсула, напряжённо вглядываясь в темноту. — Их лай его раздражает.

— Давай поспешим, пока на стенах прожекторы не включили, — поторопил её Кузьма. — Тогда светлее, чем днём, будет…

Они пересекли двор незамеченными и остановились, когда до входа в подвал осталось несколько метров.

«Как плохо, что не воспользовались проходом в кузнице, — с сожалением подумал Кузьма. — Я на радостях и не поинтересовался, как его открывать, когда Митрофан приходил ко мне «в гости» с моим сыном…»

Воспоминание о Дмитрии согрело душу, и Кузьма воспрянул духом. Он уже не думал об опасности и безрассудности затеи.

— Иди за мной! — услышал он шёпот Урсулы.

Они приблизились к двери подвала и, увидев часового, метнулись к стене.

— Что это? — прошептала в замешательстве девушка. — Раньше никогда часовых не ставили.

— Раз мы здесь, то делать ничего не остаётся, — прошептал Кузьма. — Может быть, он и хороший человек, но…

Он бесшумно подкрался к часовому, схватил его за горло, сдавил и отшвырнул в сторону бездыханное тело.

И тут он услышал крик Урсулы: девушку схватили вдруг появившиеся откуда-то из темноты два солдата. Ещё около десятка окружили Кузьму. Тогда он понял, что капкан сработал, и в это время к нему подошёл Мартин Боммер.

— Ну вот, никому доверять нельзя! — воскликнул он. — Тебе-то чего в своей кузнице не сиделось, полковник? Тебя кормили, поили, не обижали, а ты? Тоже примкнул к заговорщикам? Теперь за убийство немецкого солдата отвечать придётся, а жаль… Ты очень хороший был кузнец!

— Вижу, ты уже успел приговорить меня и похоронить, — осклабился Кузьма. — А я пока жив ещё.

— Вот именно, «пока»! — подчеркнул с усмешкой Боммер. — А сейчас милости прошу на новое «место жительства», полковник! Я на досуге подумаю, какой казни предать тебя, лютой или умеренной…

Он сделал знак рукой державшим Кузьму солдатам, и они повели его в подвал.

— Только смотрите у меня, силу не применять! — крикнул он вдогонку. — Посадить на цепь и охранять. Пока ещё он мне нужен живой.

Когда солдаты, заломив ему за спину руки, спускали Кузьму по лестнице в подвал, за его спиной раздавались крики Урсулы, молящей о пощаде, милосердии, и… Послышался голос Боммера, он лишь смеялся в ответ.

* * *

Дон Диего, томясь в одиночестве, дошёл до такой степени душевного упадка, что не мог даже злиться. Резкая смена обстановки сильно удручала его.

Прикованный за ногу к стене большой тяжёлой цепью, дон Диего сидел за столиком, уронив голову на руки. Нет, он не мучился сознанием поражения — просто смертельно устал.

Скрипнула дверь подвала, но дон Диего даже не пошевелился. «Наверное, жратву несут, — подумал он пренебрежительно. — А что, цепному псу пора дать жрачку, иначе он озлобится и, при первом же удобном случае, чего доброго, покусает хозяина. А что, я бы с удовольствием покусал этого скота Боммера. Надо же, он приковал меня цепью к стене! Боится, что я сбегу? Правильно делает, что боится…»

К решётке подошёл солдат:

— Подойди к двери и поставь передо мной ногу!

— Чего ради? — приподняв голову, поинтересовался дон Диего.

— Делай что сказано!

Решив не спорить и не задираться, дон Диего, гремя цепью, приблизился к решётке.

Солдат присел, протянул руки и, отомкнув замок на его ноге, снял цепь.

— И что теперь? — полюбопытствовал дон Диего. — Меня отпускают? Я могу считать себя свободным?

— Тебя переводят в другое помещение, — нехотя пояснил солдат.

— И где оно? — насторожился дон Диего.

— Молчать! Больше ни слова! — открывая дверь, приказал часовой. — Следуй за мной!

Пожав плечами, дон Диего пошёл следом за солдатом. Но не успели они сделать несколько шагов, как дверь подвала с грохотом распахнулась.

«Ну вот, уже ведут сажать на цепь другого пса, — подумал он уныло. — А куда же поместят меня? Где мне подыскал надёжное место господин Боммер?»

Когда они поравнялись с лестницей, двое солдат уже свели по ней вниз другого узника. Конвоировавший дона Диего солдат посторонился, пропуская их. Дон Диего сделал то же самое. И вдруг…

«Вот тебе раз, да ведь это же Кузьма, — ужаснулся он, увидев Малова. — Его-то чего в подвал прячут?!»

— Шнель, шнель! — прикрикнул конвоир. — Нечего пялиться, ты рядом с ним будешь…

И действительно, сделав ещё несколько шагов, солдат приказал дону Диего остановиться и загремел связкой ключей.

«Ах, вот куда меня решили поместить? — подумал дон Диего, глядя на дверь, которую открывал конвоир. — Комната пыток как раз способна поднять мне настроение! Ох, и пожалеешь ты, господин Боммер, что поместил меня сюда! Я буду не я, если ты не пожалеешь об этом, гад!»

8

Эксперимент по замораживанию лётчиков начали сразу же после завтрака. Троих асов поместили в морозильную камеру и включили её.

— Как они там? — спросил Боммер у ассистента, наблюдавшего за поведением испытуемых через иллюминатор.

— Ведут себя смирно, — ответил тот. — Сидят и о чём-то переговариваются.

— Какая температура в камере? — задал, видимо, больше всего тревоживший его вопрос Боммер.

— Минус пятьдесят, — ответил ассистент. — Запланированный максимум на сегодня минус восемьдесят. Не много ли на первый раз, как вы считаете?

— Подумаешь, каких-то минус пятьдесят, — усмехнулся находящийся рядом Мавлюдов. — У нас в Сибири такой мороз и морозом не называют. Так себе морозец…

— А ты не остри тут! — завёлся с пол-оборота Боммер. — Ишь ты, «сибиряк незамерзаемый» выискался? Я бывал в Сибири и не чувствовал себя комфортно уже при сорокаградусном морозе!

— Это потому, что вы не «сибирских кровей», — поджав обиженно губы, пробубнил Мавлюдов. — Чтобы жить, не замечая крепких морозов, надо в Сибири родиться!

— Вот именно, — отозвался язвительно Боммер. — Если бы лётчики, которые сейчас в камере, родились где-нибудь в Якутии или на Колыме, то они сейчас не в тёплой одежде, а в трусах там сидели! А ты, если не заткнёшься, милейший профессор, следующий раз в морозильник сядешь. Для тебя я прикажу понизить температуру до минус шестидесяти! Вот тогда и полюбуемся, как значительна твоя «сибирская выносливость»!

Что-то бормоча под нос, Мавлюдов отошёл к сидевшему у операционного стола в компании ещё двух хирургов Шмелёву. Он хотел ему что-то сказать, но в это время…

— Термометр показывает, что в камере минус пятьдесят пять градусов, — сказал ассистент.

— Как ведут себя испытуемые? — спросил Боммер.

— Пытаются согреться, делая физические упражнения.

— Но ведь там тесно? — засомневался Боммер. — Там троим не развернуться.

— А они пытаются, — усмехнулся ассистент. — Вот, посмотрите сами, доктор, если мне не верите?

Боммер подошёл к камере и пару минут пристально наблюдал за лётчиками. Затем он отошёл, и к иллюминатору поспешили все присутствующие. Когда «просмотр» был окончен, столбик термометра уже показывал минус шестьдесят градусов.

— Может быть, прикажете остановить эксперимент, доктор? — обратился к Боммеру ассистент. — Испытуемые уже ведут себя беспокойно.

Мартин взглянул на часы, затем на косившихся в его сторону коллег и твёрдо заявил:

— В Арктике, где им, возможно, придётся воевать, морозы ещё ниже. А им там придётся выживать, если вдруг будут сбиты! Так что никаких поблажек! Срок эксперимента истекает через час, когда столбик достигнет восьмидесяти градусов.

Когда ассистент отключил камеру, санитары поспешили внутрь и извлекли испытуемых. Двое были без сознания, а третий бестолково хлопал глазами и пытался что-то сказать.

— На этом эксперимент не закончен, коллеги! — объявил Боммер. — Что делать дальше, вы все знаете. Так что за работу, господа. Не будем терять драгоценного времени!

9

Спустя два дня после эксперимента Мартин Боммер, запершись в своём кабинете, писал отчёт о проделанной работе доктору Рашеру: «… каждое телодвижение дотошно фиксировалось, — старательно выводил он пером на бумаге. — Все рекомендации соблюдены. Все испытуемые живы и здоровы!»

Дописав отчёт, Мартин удовлетворённо хмыкнул, отодвинул от себя лист бумаги, потянулся, и… Внезапно голову обожгла ужасная мысль!

«Вот чёрт, что же получается, — подумал он. — У доктора Рашера во время экспериментов по замораживанию погибло много людей, а у меня ни одного. А ещё те, кто не погиб у Рашера, сошли с ума. А я пишу в отчёте, что все живы и здоровы! Живы, это точно… А вот здоровы ли? Пока ещё ни один из них после экспериментов в себя не приходил…»

Он быстро нашёл документ с итогами аналогичных опытов в Дахау, проводимых самим доктором Рашером, и задумался. «Всего в экспериментах по заморозке было использовано триста узников Дахау, — гласил текст. — Девяносто из них умерли в ходе опытов, большая часть сошла с ума, остальные были уничтожены…»

— Вот, значит, как, — прошептал озабоченно Мартин. — У них «свинки» умирают, а у меня нет. Ознакомившись с моим отчётом, Рашер не поверит ни единой фразе! Выходит, я перестарался? Это с одной стороны, а с другой? За смерть хотя бы одного лётчика с меня снимут голову или отправят в Дахау в качестве той самой «свинки»? Так и есть, доктор Рашер меня подставил, однозначно! Гиммлер требовал от него экспериментов по замораживанию воздушных асов, а он перевёл стрелки на меня?

Вопрос, который Мартин поставил перед собой, оказался непростым.

«Чудодейственный препарат Мавлюдова ставит всех на ноги, — думал он сосредоточенно. — Иначе всё было бы по-другому. Однако препарат оказывает положительное целебное воздействие на человеческий организм, но… Интересно, а оказывает ли он такое же воздействие на умственные способности подопытных? Не случится ли такое, что лётчики, оставшись в живых, сойдут с ума? В документе из Дахау сказано, что таких случаев хоть отбавляй! А что, если развести целебный препарат с тем другим, который, со слов Мавлюдова, недоработан в связи с отсутствием какого-то компонента и вызывает мученическую смерть? Странно, но я ещё ни разу не открывал тот коричневый чемодан и не проводил проверочных экспериментов с его содержимым?»

Мартин встал из-за стола и с задумчивым видом прошёлся по кабинету.

«На ком его испытать? — думал он, расхаживая от стола к двери и обратно. — Военнопленных не осталось… Все скоропостижно скончались во имя «торжества германской науки», не выдержав нагрузки на экспериментах. Тогда кто? Бурматов? А что, вполне пригодная кандидатура. Хотя нет… — он тут же отказался от такого выбора. — Кто знает, что ещё может произойти в этом дрянном мире? Хотя он и плетёт против меня интриги, но может ещё пригодиться. Так, кто там ещё остался у меня в заначке? Лётчики отпадают однозначно, солдаты охраны и сотрудники тоже… Остаются Мавлюдов, Шмелёв, кузнец и мулатка!»

Выпив стакан воды, Боммер снова задумался. «Итак, чтобы изучить эффект от недоработанного препарата, я должен испробовать на ком-то его пагубное действие? Мавлюдов? Нет, хотя он надоел своим нытьём хуже собаки, но… Он пока ещё мне нужен, пусть живёт! Шмелёв? Скромный и очень талантливый юноша… Моя, можно сказать, находка. У него лёгкая рука на операции, пусть живёт… В конечном итоге остаются кузнец и мулатка! Вот кем-то из них мне придётся пожертвовать!»

Мартин подошёл к сейфу, стоявшему в углу у окна, и открыл его. В чёрном чемодане хранились бутылки с «чудотворной» настойкой Мавлюдова. Это проверенное «снадобье» лечит от любого недуга. В коричневом же лежали бутылки с недоработанной настойкой, способной вызвать мучительную смерть.

Вернувшись к столу, Мартин заполнил стакан золотистым коньяком и залпом выпил.

«Нет, кузнеца травить пока рано. У него золотые руки, и он может быть востребован в любую минуту. Да тут ещё, с помощью прослушки, вскрылись весьма неожиданные обстоятельства. Кто бы мог подумать, что он отец Шмелёва? А может быть, неслучайно все они здесь собрались? Бурматов — хозяин замка, эта чёрная девка Урсула — его управляющая! Они всячески пытались скрыть это, но всё тайное всегда становится явным. Мавлюдов со Шмелёвым тоже сдружились, не разлей вода… Кузнец — отец Шмелёва… Как-то всё странно получается… И, что самое интересное, все они из сибирского городка Верхнеудинска! Надо будет после экспериментов заняться этими ребятками, всё выяснить, а уж потом решить, как с ними со всеми поступить! Вот чёрт, а я ведь не хочу никого умерщвлять? Так что же получается, испытывать смертоносный препарат не на ком?»

Мартин налил себе ещё полстакана коньяка и выпил.

«Ничего не остаётся, кроме как испытать препарат на ком-то из солдат. Между ними и выбор делать не обязательно. Плесну настойки в один из стаканов перед обедом или ужином и посмотрю потом, кому не повезёт! А что, загадочная смерть, тут и объяснять никому ничего не надо…»

Во избежание соблазна Мартин убрал недопитую бутылку обратно в сейф и подумал: «Отошлю-ка я отчёт Рашеру таким, каков есть, а поверит он или нет, его дело. А что, разве не может быть, что я более профессионален, чем он? Может случиться такое, что я значительно выдвинусь в медицинской науке? А что, разве я не добиваюсь этого всю свою жизнь? Эх, за это надо выпить… Хочу сбросить с себя хоть на краткий период бремя забот… Может, позвать для компании Шмелёва и Мавлюдова? Они не могут отказаться со мной выпить!»

Уже больше не думая ни о чём, повеселевший Мартин направился в подвал, где, как он знал точно, могут находиться его будущие собутыльники.

* * *

— Тебя интересуют такие пустяки? — спокойно осведомился Шмелёв. — А меня интересуют совсем другие вещи.

Его слова окончательно вывели из себя Мавлюдова, у которого всё уже кипело внутри.

— Какие же «вещи» тебя могут здесь интересовать? — жёстко произнёс Азат, краешком глаза наблюдая за собеседником.

Он приблизился к краю стены замка и посмотрел вниз.

— В каких отношениях ты был с Кузьмой Маловым? — спросил Дмитрий. — Что-то мне подсказывает, что вы ненавидели друг друга.

На Азата этот вопрос подействовал, как красная тряпка на уже разъярённого быка.

— Ах, вот ты как? — сузил он глаза. — На чистую воду меня выводить собрался? Считаешь, что по моей указке Боммер засадил в подвал твоего отца? Нет, Кузьма сам набедокурил, вот и определили его туда, где ему самое место!

Дмитрий промолчал, но смерил Мавлюдова таким взглядом, что тот поёжился и отвернулся. За то время, что они провели вместе, Дмитрий успел хорошо изучить характер Мавлюдова. Ему не раз приходилось наблюдать, как Азат ни с того ни с сего выходил из себя, кричал, матерился и даже топал ногами. Поэтому приглашение Мавлюдова поговорить на стену замка означало, что он в какой-то степени считается с ним.

По-своему объяснив его молчание, Азат произнёс приказным тоном:

— Не заводи при мне больше разговоров о своём папашке! Он ублюдок и скотина! Ты не знал его, никогда не видел, и… Послушай добрый совет, откажись от него!

Мавлюдов полагал, что всегда спокойный и уравновешенный молодой человек должен поблагодарить его за «ценный» совет, но… На этот раз его высокомерие подействовало на Шмелёва как подстёжка.

— Засуньте свой совет себе в задницу, — с вызовом произнес Дмитрий. — Я не знал раньше отца, но вас я тоже не знал.

— Ты что, спятил? — изумился Азат. — Ты отдаёшь себе отчёт в том, что говоришь? — добавил он резко. — Я бы на твоём месте немедленно извинился, и…

— Давайте оставаться на своих местах! — дерзко отозвался Дмитрий. — К тому же я знаю о вас нечто такое, чего никогда не слышал о своём отце!

— А что ты мог слышать о нём хорошее?! — вдруг взорвался Азат. — Это Малов с Бурматовым успели тебя обработать и настроить против меня? Это ещё те «типчики», поверь мне! Оба занимались такими делишками, что упаси бог их озвучить!

— А вы какими делишками занимались, не хотите рассказать? — парировал Дмитрий запальчиво. — Я помню, что произошло в тайге, когда я вывез вас с вашим другом на охоту! Вы умышленно ранили лося, чтобы он…

Мавлюдов отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Напоследок он, не оборачиваясь, заявил:

— Ты свободен, недоумок… Я позвал тебя сюда, чтобы обсудить более серьёзную тему. Но раз ты задался целью засыпать меня вопросами и упрёками, то…

Оставшись один на стене замка, Дмитрий задумался: «Надо полагаться на себя! Только на себя! Не зря же я…» Он оборвал мысль и рассердился на себя за то, что позволил чувствам возобладать над разумом. Он сжал в карманах кулаки, вскинул голову и посмотрел на горизонт.

«О чём собирался поговорить со мной Мавлюдов? — подумал он. — Может быть, найти его, извиниться и поинтересоваться?»

Думая об этом, он спустился со стены на второй этаж и, когда оказался в коридоре, увидел идущего навстречу человека.

— Не может быть?! — прошептал Дмитрий, мгновенно узнав его. — Так это тот самый лётчик, которому я вскрывал грудь и спас от смерти?!

У лётчика из носа и уголков рта тонкими струйками вытекала кровь. Глаза были стеклянными и совершенно пустыми. Казалось, что он прилагает неимоверные усилия, чтобы держаться на ногах.

— Обалдеть можно! — только и смог проговорить Дмитрий. В голове его путались самые разные мысли.

Когда расстояние между ними сократилось до трёх метров, у лётчика вдруг подкосились ноги, и он с глухим стуком повалился на пол. К этому времени в коридоре показались доктор, дежуривший в лазарете, и комендантша Герда Штерн. Они подбежали к лётчику и присели рядом.

— Он жив, только потерял сознание, — вздохнул с облегчением доктор. — Поразительно, как он смог встать с кровати и уйти от лазарета так далеко?

— Меня это тоже интересует! — возмущённо высказалась комендантша. — Но где вы были?

— Да я всего лишь отлучился на минуту в туалет, — покраснев, стал оправдываться доктор. — Все лётчики, после принятия успокоительных препаратов, спали. Я ума не приложу, как этот смог встать и уйти. Он самый тяжёлый из всех!

— Я видел его глаза, он не в себе, — высказался Дмитрий. — Он не понимает, что делает! Был бы он в здравом уме, то просто не смог бы встать с кровати!

— Вы в этом уверены? — с подозрением покосилась на него комендантша. — Вы не могли ошибиться? Вы же хирург, а не психиатр.

— Я схожу за санитарами, — сказал доктор. — Лётчик весит немало и далеко ушёл от лазарета. Нам трудно будет перенести его обратно.

— Хорошая мысль, иди, — тут же распорядилась комендантша и посмотрела на Дмитрия. — Доктор Шмелёв, как считаете, его жизнь вне опасности?

— Трудно сказать, — пожал плечами Дмитрий. — Внешне он выглядит вполне «жизнеспособно». Но меня беспокоят струйки крови, вытекающие из носа. Я подозреваю, что у него повреждён мозг.

— Вот как? Но от чего? — прошептала комендантша с перекошенным от страха лицом. — По какой причине такое могло случиться?

Дмитрий пожал неопределённо плечами.

— Ну-у-у… Если его кто-то не ударил чем-то тяжёлым по голове, то вполне возможно это отрицательный результат проведённого над ним эксперимента.

Комендантша быстро осмотрела и ощупала голову лётчика.

— Вроде бы цела, — сказала она. — Но-о-о…

— Успокойтесь, возможно, с ним всё в порядке, — сказал Дмитрий, хотя в его голосе не чувствовалось уверенности. — Когда придёт в себя, его осмотрят специалисты и, быть может, найдут объяснение его странному поведению.

— Но-о-о… если я вас правильно поняла, то и другие могли повредиться умом после экспериментов? — едва слышно произнесла комендантша, бледнея. — Из всех этот первым пришёл в себя. А теперь я сомневаюсь, что…

Она не договорила, так как вернулся доктор с двумя санитарами. Они уложили лётчика в носилки и понесли в лазарет. «А я, пожалуй, вернусь к себе, — подумал озабоченно Дмитрий, провожая их взглядом, — пороюсь в справочниках и поищу причину, по которой, возможно, разрушился мозг этого парня…»

10

Хотя в подвале было абсолютно темно, Кузьма не обращал внимания на это неудобство. Он был подавлен своим неожиданным арестом. Гремя цепью, он поднялся на ноги и попытался упорядочить мысли в голове. Когда Боммер его вызовет, тогда он и узнает, какая кара его ждёт за неудавшийся побег и убийство часового. Он больше не увидит сына, не сможет проститься с ним и умереть со спокойным сердцем. Мысли об этом приводили Кузьму в отчаяние. И вдруг…

«Всё, тебе конец! — отчётливо прозвучал в голове голос. — Здесь твоя жизнь и закончится, господин судебный пристав Малов! Добро пожаловать на тот свет, Кузьма Прохорович!»

Он смутно осознал, что с ним говорит его внутренний голос. «И сына тебе больше не видать, — вновь заговорил голос. — Теперь ты здесь, пока временно, до своей смерти… Прекрасное местечко, чтобы познать себя, ты не находишь?»

— Кажется, я начинаю сходить с ума, — прошептал Кузьма, стискивая ладонями виски. — Ничего удивительного, это вполне может случиться.

Голос засмеялся так противно, что тело пробрал мороз. «Здесь тихо, как на кладбище, — сказал он. — Никакой суеты, ни волнений, ни переживаний, ни горя… Представь, что ты не сидишь в клетке, а лежишь в гробу!»

Кузьма помассировал кончиками пальцев виски, покрутил головой, но сумасшествие не проходило.

«Смерть не страшна, только умирать страшно, — вещал голос в голове. — Ни войн, ни бедствий, ни плохих людей! Только покой и ничего больше!»

— Всё, я сошёл с ума, — констатировал Кузьма.

«Не беспокойся, ты просто разговариваешь сам с собой, — напомнил ему голос. — Такое бывает, когда человек загнан в угол и перекинуться словцом не с кем…»

— Мне… это… не нравится.

«Конечно, а кому такое понравится? Но со временем ты привыкнешь. Говори сам с собой, не открывая рта. Что может быть проще?»

— Я хочу, чтобы всё это закончилось! Я хочу…

«Наберись терпения и жди. Человек не может предугадать своего будущего, а вот дождаться его наступления вполне может».

— Я хочу увидеть сына!

«Исключено, в твоём положении это сделать невозможно!»

Кузьма встряхнул головой, стараясь избавиться от наваждения, и вдруг…

— Эй, ты жив, дружище? — услышал он голос.

— Кто здесь? — спросил Кузьма дрогнувшим голосом.

— Да не волнуйся, не призрак, — ответил кто-то из темноты. — Ты что, не узнаёшь меня, господин Малов?

— Вот чёрт, ну никуда от тебя не денешься, господин Бурматов, — вздохнул Кузьма с облегчением, узнав голос Митрофана. — Ты где прячешься, выходи?

— Рад бы, да не могу, — ответил Бурматов. — Я тут рядом, за стеной, никак дверь в твою клетку отыскать не могу.

— Сам за стеной, а говоришь так, как будто рядом стоишь, — ухмыльнулся Кузьма. — А стены здесь, в замке, двухметровой толщины.

— Но в них имеются слуховые оконца, — отозвался Бурматов. — Вот через него я с тобой и говорю!

— А почему ты дверь ищешь? Считаешь, проход есть между моей клеткой и той комнатой, где ты находишься?

Бурматов рассмеялся.

— И не только знаю, я уверен в этом, — сказал он. — Помещение, куда меня упрятали, зал для пыток. Здесь такие имеются конструкции и инструменты, что дух захватывает! Я их когда первый раз увидел…

— Так почему ты думаешь, что в стене между нашими комнатами проход есть? — перебил его нетерпеливо Кузьма.

— Потому, что они дополняют друг друга, — охотно пояснил Бурматов. — Узников через проход водили в пыточную и обратно… Так заведено было.

— Я сейчас тебе помогу, — предложил Кузьма. — Ты с той стороны, а я с этой стену ощупаю.

Он, звеня цепью, шагнул сам не зная куда, вытянув перед собой руки, как слепец в незнакомом месте, и закружился, ища хоть какую-нибудь зацепку.

— Эй, господин судебный пристав, не суетись! — послышался голос Бурматова. — До тебя я в твоей клетке сидел и не только двери, даже окошечка не обнаружил.

— А ты лучше старайся, господин сыщик! — сказал Кузьма. — Тем более ты знаешь, что дверь эта есть.

Бурматов не ответил, и это встревожило Кузьму.

— Эй, ты там замолчал, Митрофан?

— Со мной всё в порядке, — ответил Бурматов взволнованно. — Я нащупал и выдернул из стены кусок провода.

— Что? — не понял Кузьма.

— Долго объяснять, — отозвался Бурматов. — Могу только сказать, что немцы нас, кажется, подслушивают.

— Выражайся яснее, а не сыпь загадками, — насторожился Кузьма, уловив в его словах тревогу.

— Всё, больше ни слова, Кузьма Прохорович! — воскликнул Бурматов. — Тебе придётся посидеть в одиночестве некоторое время, а я…

За стеной послышалось какое-то движение, и Кузьма напрягся, пытаясь осмыслить то, что же там всё-таки происходит…

* * *

Митрофан Бурматов, он же дон Диего, нашёл в стене не только слуховое оконце, но и проход. Только он был в другой стене, не за которой находилась клетка Малова. А когда он случайно обнаружил в стене микрофон, его охватила паника.

«Немцы нас подслушивали? — думал он в отчаянии. — Тогда Боммер знает всё или многое! Не исключено, что в комнатах, где нас поселили, тоже вмонтированы микрофоны! Царица Небесная, но для чего ему это понадобилось?»

Нащупав хорошо замаскированный рычаг, Митрофан надавил на него, и проход открылся. Яркий свет заставил его зажмуриться, а когда он открыл глаза…

У Митрофана вытянулось лицо и задрожали колени, когда он увидел просторную комнату, посреди которой, за столом, сидели двое мужчин в форме испанской армии. Митрофан смотрел на них не шелохнувшись. На стоявшие перед ними ящики Митрофан сначала не обратил внимания. Но затем вращающиеся диски привлекли его внимание.

«Магнитофоны, — подумал он. — Немцы не только подслушивают, но и записывают все наши разговоры…»

Митрофан топтался на месте, не решаясь вернуться и боясь войти в комнату. Пригнувшись, он все-таки направился к приоткрытой двери слева от стола. Ему повезло: увлечённые своим занятием немцы не заметили его. Благополучно выскользнув в коридор, он облегчённо вздохнул и огляделся.

Темно, хоть глаз выколи. Митрофан даже не мог понять, в какой части подвала находится. Пройдя несколько метров, он остановился и прислушался. Откуда-то сверху послышались голоса. Открылась дверь, и… Стали слышны шаги спускавшихся по каменной лестнице людей.

Яркий свет поглотил мрак.

— Где ты, дон Диего? — уверенно окликнули его. — Мне уже известно, что ты улизнул из «пыточной», и известно, что из подвала ты не выходил!

Бурматов сразу узнал голос Боммера и, метнувшись к стене, застыл, будто сросшись с ней.

— Эй, не жмись там у стены, иди сюда! — крикнул Боммер, продолжая спускаться. — А я как раз за тобой послать собирался, а мне доложили, что сбежал ты.

При этих словах Митрофана будто током ударило. Он понял — это смертный приговор. «Пойду-ка я в сторону кузницы, — подумал он. — Если успею, то солдаты не найдут меня так быстро, как рассчитывают. Что делать дальше, решу чуть позже, ну а пока… Дай бог ноги!»

— Дон Диего, ты слышишь меня? Тебе отсюда никуда не деться. Выходи давай, не искушай меня на плохие поступки!

Митрофан попятился. Боммер и солдаты спустились ещё на несколько ступеней.

— А ты умнее, чем я думал, господин Бурматов! — крикнул Мартин. — Мы в прошлый раз с тобой не договорили, так что предлагаю закончить наш разговор!

Пятясь вдоль стены, Митрофан достиг угла и свернул за него. Он чувствовал, что Боммер что-то недоговаривает и отвечать ему не спешил.

— Так-так, вижу, ты не собираешься забрать нас с собой в прекрасную и далёкую Аргентину, господин Бурматов? — крикнул Боммер. — Но почему ты сделал мне такое предложение? Блефовал? Да? Так какие же причины привели тебя в Германию, «дон Диего»? Я не поверю, что только страсть пощекотать нервы в логове врага!

Митрофан поёжился. Ему было страшно даже слышать голос этого садиста. Боммер с солдатами спустились по лестнице и не спеша двинулись в его сторону.

— Я знаю, где ты, я видел тебя! — говорил громко Боммер. — Ты за углом, а там тупик! Ты в ловушке, господин де Беррио! Но ты мне нужен, и я не собираюсь убивать тебя!

«Нет, я не в ловушке, вы ошибаетесь, — подумал Митрофан, узнавая коридор, в котором оказался. — Это вы сию минуту окажетесь в тупике, а я нет. Сегодня вам не повезёт, господа немцы, и вам не взять меня!»

Метнувшись к стене, в которой находился тайный проход в кузницу, Митрофан отыскал рычажок, приводящий механизм в движение. Как только проход за ним бесшумно закрылся, Боммер и сопровождавшие его солдаты завернули за угол.

— Где он? — изумился Боммер. — Я же видел его собственными глазами, когда он пятился вдоль стены и свернул в этот коридор.

И тут запоздалая догадка посетила его.

— Ну, конечно, — сказал он, злобно скалясь, — этот пройдоха нырнул в какой-то проход! Ну, ничего, господин «де Беррио», ты допёк меня! Из замка ты никуда не денешься, а я очень постараюсь изловить тебя!

11

Кошмар начался прямо с утра. Один из лётчиков открыл глаза и начал выкрикивать какую-то бессмыслицу насчёт «проклятых русских свиней» и «прикрой, атакую». Подбежавшие к его кровати санитары с трудом удерживали его.

— Всех в ад! Всё разбомбить! Камня на камне не оставить! — вопил с пеной у рта лётчик.

Его безумные выкрики разбудили остальных «асов люфтваффе», и лазарет превратился в сумасшедший дом. Лётчики бились в истерике и, словно договорившись, вопили:

— Всё разнесём в пух и прах! СССР и весь мир превратим в руины! Да здравствует Великая Германия! Хайль Гитлер!

— Вот это да! — моргая часто-часто глазами, стенал дежурный по лазарету доктор. — Санитары, всех привязать ремнями к кроватям! Всех до единого!

Санитары выбились из сил, делая своё дело, но справиться с молодыми крепкими лётчиками было крайне трудно: Их силы словно удвоились и даже утроились.

Летчики, которых не успели привязать к кровати, начали вскакивать и ходить по лазарету. Они передвигались с трудом и вели себя непредсказуемо.

В лазарет ворвался Мартин Боммер и замер в полной растерянности. За ним следом вошли фрау Штерн и Дмитрий Шмелёв, который в отличие от всех выглядел спокойно и уверенно.

— О майн готт! — воскликнул Боммер, во все глаза глядя на потерявших человеческий облик лётчиков. — Кто мне объяснит, что здесь происходит?

— Если хотите, я попробую, — сказал Дмитрий.

— Ты? — уставился на него Боммер. — А ты что здесь делаешь вообще, позволь спросить?

— То же, что и вы, — ответил Дмитрий. — Смотрю на животных, которые ещё недавно были людьми.

— Ну, хорошо, говори, что тебе известно? — спросил Боммер, краем глаза наблюдая, как санитары укладывают на кровать и пристёгивают ремнями очередного «аса».

— Я не совсем уверен в достоверности сведений, которые почерпнул из медицинских справочников, — начал Дмитрий, — но, судя по видимым симптомам, у всех пациентов серьёзно повреждён мозг.

— Что-о-о? — у Боммера вытянулось лицо. — Ты уверен в том, что говоришь, или…

— Я же предупредил, что не совсем уверен в достоверности сведений, которые почерпнул из медицинских справочников по психиатрии, — сказал Дмитрий, видя, что взволнованный до крайности Боммер не находит слов, чтобы закончить фразу. — По поведению пациентов вполне очевидно, что в коре их головного мозга произошли необратимые изменения.

— Что ты имеешь в виду? — задала вопрос комендантша.

— Кислородную недостаточность, — ответил Дмитрий. — При кислородной недостаточности в первую очередь страдает самая нежная часть головного мозга — верхний слой коры. Именно эти клетки отвечают за логическое мышление и разумное поведение, они делают человека человеком в самом прямом смысле этого слова. Когда же он повреждается, например, в результате кислородного голодания, то человек утрачивает свой человеческий облик и его поведение становится непредсказуемым!

— О майн готт! — воскликнула объятая ужасом фрау Штерн. — Выходит, наши бравые асы люфтваффе превратились в безмозглых животных?

— Мне кажется, что я начинаю кое-что понимать, — негромко сказал Боммер. — На мозги этих несчастных лётчиков повлияли эксперименты?

— И я в этом почти уверен, — согласился Дмитрий. — В морозильной камере испытуемым лётчикам были созданы такие условия, будто они летят на предельной высоте в боевых машинах, а затем оказываются на лютом полярном морозе! Полагаю, что все это и послужило причиной разрушения их мозга. Многие из них уже давно бы умерли, если бы… — он замолчал, будучи не уверен, стоит ли продолжать дальше.

— Чего заткнулся, — буркнул Боммер. — Давай излагай свою версию. Ты всё в справочниках прочёл или сам придумал?

— Сначала я почитал справочники, а что в них недоставало, домыслил и обосновал, — признался, вздыхая, Дмитрий. — А ещё я приплюсовал ко всему свой «горький опыт» пребывания в барокамере во время эксперимента надо мной. Если вы не забыли, доктор…

— Я ничего не забыл, не имею такой привычки! — озлобленно огрызнулся Боммер. — Однако ты выдержал все испытания при экспериментах и сидишь вот передо мной живой, здоровый… А погляди, что другие вытворяют? Будто в каждого из них за раз по десятку демонов вселилось.

— Не слепой, вижу, — снова вздохнул Дмитрий. — Они бы сейчас могли выглядеть, как и я, «живыми и невредимыми», но это не случилось из-за вас, господин доктор!

— Что-о-о? — едва не задохнулся от ярости Боммер. — Да как ты смеешь обвинять меня в чём-то, скотина?

— Я вас ни в чём и не обвиняю, я знаю своё место, — пожал плечами Дмитрий. — Почему я перенёс все эксперименты и остался жив? Ответ прост: потому что принимал оставленный вами препарат Мавлюдова перед тем, как лезть в барокамеру. Препарат укреплял мой организм, не забывая укреплять и мой мозг от сильнейших пагубных воздействий. А лётчиков вы потчевали им уже после экспериментов! Их выносили из морозильных камер уже с разрушенными мозгами. Они спаслись от смерти, но сошли с ума.

— Повреждение мозга… Вот чёрт, этот скотина Рашер даже не удосужился предупредить меня об этом! — вскричал окончательно вышедший из себя Боммер. — Вот почему он подсунул мне лётчиков для экспериментов!

Будучи не в силах совладать с противоречивыми чувствами, он нервно зашагал взад-вперёд между коек, на которых бесновались сумасшедшие пациенты.

— А в справочниках не написано, как можно вылечить такие недуги, доктор Шмелёв? — покосившись на Боммера, спросила фрау Штерн.

— Увы, все болезни мозга пока ещё считаются неизлечимыми, — ответил Дмитрий. — Правда, в голове существуют особые группы клеток, как бы защищающие мозг в целом, и поэтому не вся кора погибает даже при длительном отсутствии кислорода. Но теперь даже трудно предположить, что взбредёт в больные головы этих, прошу прощения, идиотов и чего им захочется в любую минуту!

— Вы считаете, что они могут быть опасны? — дрожа от страха, спросила фрау Штерн.

— От этих пациентов можно ожидать всё, что угодно, — вежливо ответил Дмитрий.

Перестав расхаживать по лазарету, Боммер с потемневшим лицом остановился перед Шмелёвым и комендантшей.

— Вы оба срочно ко мне в кабинет на совещание, — сказал он глухим голосом и повернулся к притихшему у стены дежурному доктору. — Никому из лазарета не выходить! Ежеминутно следить за состоянием, гм-м-м… пациентов. В случае ухудшения или улучшения немедленно докладывать мне!

* * *

Во время следования по коридорам замка комендантша, сославшись на срочные дела, отлучилась, пообещав прийти к Боммеру позже. А вот у Дмитрия выбора не было.

— Прошу, — сказал Боммер, открывая дверь и приглашая его войти.

— Я очень рад, что появилась возможность побеседовать с тобой, — заявил Боммер, как только они вошли в его кабинет. — А вопросов у меня к тебе накопилось много, так с какого начнём?

— С какого пожелаете, — пожимая плечами, ответил Дмитрий.

— А почему бы не поговорить умным людям? — Боммер печально покачал головой. — Тем более таких, как мы, не так уж и много на нашей маленькой планете.

— Плохо то, что не всегда «умные люди» творят добро, — вздохнул Дмитрий.

— Понятно, это камень в мой огород, — ухмыльнулся Боммер. — Однако служить добру или злу каждый выбирает сам. Вот потому в мире идёт с переменным успехом вечная борьба между добром и злом.

— Я думаю, что рассуждать о добре и зле в нашей ситуации неуместно. Да и вы не для того меня пригласили в свой кабинет, чтобы разглагольствовать на философские темы.

— Абсолютно верно, — тут же согласился Боммер. — У нас, в настоящий момент, напрашивается на обсуждение более глобальная тема! Как вам видится ситуация с лётчиками, которые, гм-м-м…

— Не надо подбирать слов, лучше говорить прямо, — заговорил Дмитрий. — Лётчики сошли с ума, их уже не излечить никогда.

— Это катастрофа! — воскликнул Боммер, хватаясь за голову. — Меня не поймут, и… Я даже предположить не могу, что со мной сделают!

— Вам надо завершать опыты и позаботиться о собственном спасении, — «посоветовал» Дмитрий с едкой ухмылкой. — Смерть лётчиков вам не простят однозначно. Вам доверили представителей «цвета нации» для того, чтобы вы сделали из них сверхлюдей! Вы не справились, так что пощады не ждите!

— Да, ты прав, доктор Шмелёв, — согласился Боммер. — Надо принять твой совет к сведению и хорошенько его обдумать.

— А у вас нет времени раздумывать, — скептически покачал головой Дмитрий. — Я почти уверен, что госпожа Штерн уже сообщила «куда надо» о вашем провале!

— Я в этом не сомневаюсь, — согласился с ним Боммер. — Так вот, мне остаётся рассчитывать только на тебя, Мавлюдова и на этого, как его… На этого клоуна «де Беррио»! Я предлагаю вам бежать отсюда!

— В замке полно немцев, а вы выбрали нас? — пожал плечами Дмитрий.

— Немцы предадут меня сразу, как только запахнет жареным! Неудачу в экспериментах они свалят на меня! А вы… Вы пойдёте со мной до конца. Почему? Да потому, что вам деваться некуда и нечего терять!

— Почему вы так уверены в этом?

— Потому, что вы уже люди с «тяжёлым» прошлым и с мрачным будущим! — охотно пояснил Боммер. — На родину вам путь закрыт, это во-первых! Из-за провала с экспериментами часть вины свалят и на вас! Гестапо будут нужны жертвы! Даже если вас не казнят вместе со мной, то умертвят в каком-нибудь концлагере! В СССР вас ждёт расстрел или лагеря, в Германии то же самое! Так вот, мы в одинаковом положении, и…

— Когда вы собираетесь бежать? — спросил Дмитрий.

— Сразу, как только договорюсь с каждым из вас и всецело заручусь вашей поддержкой, — ответил Боммер.

— Тогда можете считать, что моей поддержкой вы уже заручились, — сказал Дмитрий. — Только с собой мы возьмем кузнеца Малова.

— Нет ничего проще, — натянуто улыбнулся Боммер. — А ты… Ты поговори о моём предложении с Мавлюдовым, найди «де Беррио» и поговори с ним. Это от меня он где-то прячется, а с тобой…

12

Скрыть чрезвычайное происшествие в замке оказалось невозможно. Весть о сумасшествии лётчиков облетела каждый уголок с быстротой ветра.

Азат Мавлюдов, узнав о положении в лазарете, потерял дар речи. В отличие от многих он сразу понял, что «змеиному гнезду» приходит конец. «Боммеру не простят такого промаха, — думал он, дрожа от страха. — Нам тоже несдобровать, если в замок нагрянет гестапо!»

Его блуждающий взгляд остановился на шкафчике, в котором он хранил чистое бельё из прачечной. «Вот что мне необходимо сейчас, — подумал он. — Бутылка спирта отвлечёт меня и поможет встряхнуться!»

«Интересно, что делает сейчас «дружище Мартин», — думал Азат. — Наверное, как и я, пытается утопить своё горе в бутылке?»

В это время в коридоре возникла какая-то суматоха. Кто-то, громко крича, промчался мимо его двери, и это было последней каплей терпения для Мавлюдова. Больше он выдержать не мог. Он схватил бутылку и с вожделением посмотрел на прозрачную, чистую как слеза жидкость. «Нет, не сейчас, — попытался воздержаться от выпивки Азат. — А вдруг меня позовут к Боммеру?!» Но желание оказалось сильнее его.

Когда открылась дверь тайного хода, Азат был пьян в стельку. Вошедший в комнату Митрофан Бурматов, увидев его, едко усмехнулся.

— Эй, пьянчуга, чего ради ты нажрался этой гадости? — спросил он. — Что, здешний закон о неупотреблении спиртного на тебя не действует?

Мавлюдов пробормотал что-то невнятное в ответ и, вдруг проявив агрессивность, попытался ударить Митрофана.

— Э-э-э, горемыка нетрезвый, так дело не пойдёт! — ухмыльнулся Митрофан, повалил Азата на пол и насел сверху, удерживая его за руки. Через минуту-другую Мавлюдов обмяк и… заснул.

— Так-то лучше будет, — пробормотал Митрофан, вставая. — Удивительно, как я перепутал комнаты и заглянул «на огонёк» к этому пьянчуге и полудурку?

Быстро обыскав комнату, он нашёл «тайник» Мавлюдова с бутылками спирта и несколько пачек галет. Уложив всё это в наволочку из-под подушки, он снова исчез в темном проходе.

* * *

Шагая по коридору, Мартин Боммер был настроен более чем решительно. Он нисколько не сомневался в правильности того, что собирался сделать.

«Весь мир бардак, все люди твари, — думал он озлобленно. — Вот и наступило время воспользоваться препаратом из коричневого чемодана Мавлюдова. Теперь я на деле увижу, как он работает, заодно отправлю на тот свет бывших лётчиков, а ныне дураков с разрушенными мозгами. Нет, — успокаивал он себя, — я не убийца, а благодетель. Я убью этих уродов из сострадания. Видит бог, не по моей воле, а по воле доктора Рашера, эти несчастные превратились в отвратительных безмозглых существ, и лучше им умереть сейчас, чем их потом уничтожат без сожаления. Безумцы не нужны Великой Германии!»

В нескольких метрах от входа в кухню Мартин остановился и спрятался, втиснувшись в едва заметную нишу в стене, и взглянул на часы. «Так-так, — подумал он, глядя на дверь, — сейчас полдень, и повар отправится кормить шлюх в их комнату. У меня будет минут двадцать, чтобы войти в кухню, сделать дело и незаметно уйти. Затем повар вернётся, возьмёт ещё порцию и уйдёт в подвал, чтобы накормить военнопленного кузнеца. Он будет отсутствовать ещё минут двадцать. Ну а потом он будет неотлучно находиться в кухне, пока не накормит всех обедом. Надо действовать!»

Его размышления прервались сразу, как только открылась дверь кухни. Из неё вышел повар, толкая перед собой тележку с тарелками и стаканами. Мартин удовлетворённо хмыкнул, насчитав четыре порции.

С замком он справился быстро и, оказавшись на кухне, поспешил к стоявшим на плите бакам. Мартин на мгновение задумался: «Нет, «приправлять» суп ядом нельзя. Им повар накормит всех, включая сотрудников и солдат охранной службы. Каша тоже приготовлена для всех…»

Тогда он быстрым придирчивым взглядом осмотрел другие столы, и… «Вот то, что надо!» — едва не воскликнул Мартин, когда увидел стаканы с компотом.

Метнувшись к столу, он окинул подносы внимательным взглядом и удовлетворённо вздохнул. Сверху на стаканах лежали картонные таблички с надписями.

«Солдаты, — прочёл он и усмехнулся. — Пусть живут… — Переведя взгляд на шестой поднос, он увидел на стаканах табличку с надписью «Медперсонал». — Эх, наверное, и вас травануть придётся, коллеги, — подумал он с сожалением. — Жаль, но всё складывается так, что выбора у меня не будет…»

Табличка с надписью «Лазарет» лежала на стаканах, выстроенных на седьмом подносе, стоявшем в стороне.

«Всего пятнадцать, — пересчитав их, подумал удовлетворённо Мартин. — Это как раз то, что мне нужно!»

Мысленно поблагодарив повара за «шпаргалки», Мартин достал бутылку с ядовитым препаратом и влил по нескольку капель в каждый стакан. И ещё до того, как внутри пробудились сомнения о необходимости его чудовищного поступка, он успел выйти из кухни в коридор и незамеченным вернуться в свой кабинет.

13

Покинув Боммера, Дмитрий Шмелёв отправился к Мавлюдову. Но дверь комнаты оказалась запертой изнутри. «Или спит как убитый, или чрезмерно принял на грудь, — подумал он огорчённо. — С доктором Мавлюдовым такое случается время от времени и, когда он в пьяном виде, с ним бесполезно о чём-то говорить…»

Тогда Дмитрий решил спуститься в подвал, в морг. «Надо посидеть в могильной тишине и обдумать предложение Боммера. А дела доктора, по всей видимости, настолько плохи, что хуже некуда, — завертелась в голове мысль. — Повальное сумасшествие лётчиков ему не простят, и он это понимает отлично. Комендантша Герда Штерн уже телеграфировала в Берлин о состоянии дел в хозяйстве Боммера, и в ближайшее время следует ожидать «комиссию» из гестапо! Итак, операция близка к завершению, и… Пришла пора действовать. А начну я с того, что уговорю Азата и Митрофана Бурматова, если он появится, что Боммеру надо помочь! А заодно…»

Дверь открылась, и в морг вошёл «посетитель». У Дмитрия от удивления вытянулось лицо. Митрофан Бурматов выглядел неважно: усталое, осунувшееся лицо, седая щетина на щеках и подбородке…

— Эй, а ты откуда? — спросил Дмитрий.

— А то не знаешь, — закрывая дверь, пробубнил Митрофан. — Отсюда я, неподалёку, из норы вылез.

— Ну что ж, я рад тебя видеть! — развёл руками Дмитрий. — А ещё больше рад, что не придётся разыскивать тебя, рыская по всему замку!

— А чего это ради ты собирался меня разыскивать? — насторожился Митрофан. — Соскучился или Мартин приказал?

— Да мне действительно тебя не хватало, — признался с грустной улыбкой Дмитрий. — Впрочем, и доктор Боммер попросил передать тебе кое-что.

— Что, жареный петух клюнул в задницу доктора? — ухмыльнулся Митрофан.

— Можно и так сказать, — кивнул Дмитрий. — Сейчас ему не позавидуешь, да и нам тоже.

— Ну нет, нам в отличие от Мартина бояться нечего, — буркнул сердито Митрофан.

— Что-о-о? — глаза у Дмитрия полезли на лоб. — Вы считаете…

— Я знаю, что говорю, — огрызнулся, не дослушав его, Бурматов. — Я знаю, как можно без хлопот выбраться из замка, и давно бы это сделал, если бы не вы.

— Мы? Кого вы имеете в виду? — удивился Дмитрий.

— Я имею в виду вас всех, за исключением Мавлюдова, Боммера и его кровожадной банды в белых халатах, — ответил Митрофан. — Они заслужили кару, и они её получат. И я не согласен идти на какие-то сделки с этим дегенератом Боммером!

— Но-о-о… Он пообещал освободить моего отца! — нахмурился Дмитрий. — Он пообещал…

— Вот что стоят все его обещания! — изобразил пальцами кукиш Митрофан. — Надо быть глупцом, чтобы поверить этому проходимцу Боммеру! Я даже знаю, чего ему от нас надо, хочешь скажу?

— И что же?

— От меня ему надо заполучить мои владения в Южной Америке. А ещё он не побрезгует обобрать меня до нитки! Ты талантливый хирург…

— А ещё я занимаюсь анализом и описанием всех проводимых здесь экспериментов! — добавил Дмитрий. — И даже сам побывал в барокамерах!

— Ты? — глаза у Бурматова округлились. — Но почему же ты всё ещё жив?

— Прежде чем забраться в барокамеру, я принимал укрепляющий организм препарат, который мне оставил, уезжая в командировку, Боммер.

— Тогда почему лётчики с ума посходили? — спросил заинтригованный Митрофан. — Мартин, я думаю, и их потчевал таким же препаратом.

— Поил однозначно, — ухмыльнулся Дмитрий. — Он был обязан сделать из них сверхлюдей, обладающих невероятными возможностями!

— А «сотворил» жалких, убогих инвалидов! — рассмеялся Митрофан. — Ты вон жив, здоров и в своём уме, а они…

— И они такими же могли быть, — вздохнул Дмитрий. — Просто их поили после эксперимента. Препарат укреплял мой организм, а им помочь не мог, так как их мозги были уже разрушены! Боммер хотел произвести сенсацию в научном мире, а вместо этого наломал дров!

— Кстати, что это за препарат, способный творить чудеса?

— Его приготовил Азат Мавлюдов, — ответил Дмитрий. — Рецепт он узнал у какого-то старика бурята в тайге. Препарат обновляет организм и на сегодняшний день равных ему лекарств просто не существует.

— Теперь я, кажется, начинаю понимать, почему этот недоумок Азат стал профессором! — рассмеялся Митрофан. — Он в Ленинграде «исцелял» «больших» людей! Им преподносил, что вылечивает их с помощью переливания крови, а сам… Ну и сволочь! Интересно, а как Боммер про это пронюхал? Теперь понятно и то, почему он выкрал Мавлюдова из Ленинграда!

— Логично, — неуверенно поддакнул Дмитрий.

— И мы оба правы, — тут же согласился Митрофан. — Вот теперь мы выяснили, почему ещё живы! Остаётся только извлечь из подвала моего друга и твоего отца Малова Кузьму, найти Урсулу и раздавить это осиное гнездо. Больше нам здесь делать нечего!

— Нет, — замотал головой Дмитрий, — я считаю, что надо согласиться на предложение Боммера и уходить отсюда вместе с ним и Мавлюдовым!

— Эй, ты чего, спятил? — не поверил своим ушам Митрофан. — Ты собираешься осложнить всем нам жизнь?

— Что я собираюсь, скажу позже, — ответил уклончиво Дмитрий. — Давай обождём ещё немного. Хотя бы до приезда комиссии из Берлина. За это время мы узнаем, чего стоят слова Боммера и что он собирается предложить нам впоследствии.

— Остаться бы живыми за это время, — мрачно пошутил Митрофан. — А поступим мы так. Ты встреться с Мавлюдовым и поговори с ним относительно предложения Боммера. Азат согласится, я знаю. Боммеру скажешь, что встречался со мной и передал его предложение. Ну-у-у… А я якобы обещал подумать и больше не говори ничего!

— Но он будет настаивать на встрече с вами!

— Пообещай, что передашь мне его «настойчивую просьбу». А ещё передай, что я найду его сам, хочет он этого или не хочет!

— А что собираетесь делать вы? — поинтересовался Дмитрий. — Вы же не собираетесь отсиживаться где-то в…

— Я не буду отлёживаться в своей «норе», обещаю! Я буду обдумывать предложение Мартина и искать Урсулу… Сейчас судьба девушки меня волнует больше всего, и я за неё очень переживаю!

14

Митрофан Бурматов всё дальше и дальше шагал по проходу с пригнутой головой, чтобы не задевать низкий потолок. Тоннель извивался, делая бесконечные петли и крутые повороты. Перед каждым следующим изгибом у Митрофана замирало сердце. «Не тоннель, а лабиринт», — думал он со страхом.

И вдруг… После очередного поворота Митрофан оказался в тупике, упершись в какую-то дверь. «Всё, плутать больше не буду, — подумал он с облегчением. — Войду в комнату и посмотрю, кто в ней живёт».

По полу разбросаны какие-то вещи, подушки, и… Митрофан подошёл к кровати и увидел Урсулу. Девушка, закутанная, как в саван, в простыню, лежала на спине, прижимая руками к груди подушку. Склонившись над ней, он коснулся кончиками пальцев ее лица, и она открыла глаза. Увидев Митрофана, Урсула вскочила.

— О Святая Мадонна, босс?! — воскликнула она дрожащим голосом. — А я думала, что кто-то снова явился, чтобы мучить меня. А я…

— А я чуть мимо не прошёл, — угрюмо буркнул Митрофан. — Я заблудился в коридорах, представляешь? У меня такое впечатление…

За дверью послышались шаги.

— Это сюда идут, — занервничал Митрофан. — Быстро уходим!

— Уходим? — усомнилась Урсула. — Да на мне совсем нет одежды.

— Ничего, в подвале хоть и прохладно, но никто на тебя пялиться не будет, — хватая её за руку, прошептал Митрофан. — А потом я найду тебе одежду.

Они вошли в проход в тот самый момент, когда дверь открылась и кто-то вошёл в комнату.

* * *

Несколько минут Митрофан стоял неподвижно и прислушивался. Наконец, убедившись, что, кроме него и Урсулы, в тоннеле никого нет, он включил фонарик. «Нет, ничего в голову не лезет, — думал он, шагая вперед. — Надо бы выспаться, поесть и… одеть девушку и устроить покомфортнее».

И вдруг… Коснувшись рукой стены коридора, он резко остановился, инстинктивно почувствовав, что здесь должен быть проход.

— Что случилось, босс? — прошептала она испуганно. — Мы уже пришли, или…

— Тише, ни звука, — прошептал едва слышно Митрофан. — Нас вряд ли кто-то может услышать, и всё же…

Слуховое оконце он нашёл довольно быстро и прижался к нему лицом, пытаясь разглядеть, что происходит за стеной. Нащупав рычаг, Митрофан осторожно потянул его на себя, и они вошли в комнату.

— Я узнаю это место, — прошептал Митрофан. — Только раньше оно выглядело иначе.

Они вошли в соседнюю комнату и замерли, осматриваясь. Все стены были завешаны большими зеркалами, а одно зеркало было прикреплено к потолку прямо над широкой кроватью.

— Это «будуар» комендантши, — прошептала Урсула. — Мне приходилось бывать здесь, когда приносила этой стерве гестаповской еду. Но сюда я не входила…

— Будем считать, что мы удачно попали, — хмыкнул Митрофан, приближаясь к шкафу, стоявшему в углу, и открывая дверки. — Тебе надо одеться, и…

Он осёкся и замолчал, с удивлением разглядывая «гардероб» фрау Штерн. Никакой «приличной» одежды он не обнаружил, кроме ночных сорочек, пошитых явно не для стыдливых домохозяек. Рубашки с изящными рюшечками и бантами из полупрозрачной, невесомой ткани, судя по всему, предназначались для любовных утех.

— Ого-го! — усмехнулся Митрофан. — Когда же милейшая фрау Штерн носит эти вещи, от одного вида которых дух захватывает?

— Находит время, — прошептала Урсула, выдвигая ящик. — Она…

Девушка замолчала, от удивления потеряв мысль.

— А ну-ка, чего ты нашла? — направил на ящик луч фонарика Митрофан. — Вот это да! Я уже начинаю чувствовать, что нахожусь в борделе, а не в комнате «приличной женщины» фрау Штерн!

Невероятных размеров резиновые имитаторы фаллосов были аккуратно уложены в ряд. В среднем ящике они увидели набор наручников и стальных цепочек с замками. Нижний, самый большой ящик, был забит бюстгальтерами и кожаными дамскими поясами на любой размер.

— О, Святая Мадонна! — воскликнула, позабыв об осторожности, Урсула, задвигая ящики. — Я подозревала, что комендантша сумасшедшая извращенка, но чтобы настолько?!

Более-менее приличную одежду им удалось найти в чемодане под кроватью.

— Давай хватай, что под руку попадётся, и уходим, — поторапливал девушку Митрофан.

«Вернувшись» за стену, они миновали ещё два поворота, и Митрофан остановился.

— Здесь, — сказал он, освещая фонариком едва заметную дыру. — Извини, дорогая, но теперь придётся немного поползать, чтобы добраться до самого безопасного места в этой «цитадели»! Советую не одеваться, одежда будет мешать тебе при передвижении.

Не вдаваясь в подробности, Митрофан взял из рук Урсулы узел с одеждой, встал на колени и вполз в дыру. Девушке ничего не оставалось, как поспешить за ним следом.

Она полезла в дыру головой вперёд, как это сделал Бурматов. Стены прохода, выложенные крупным камнем, были холодными и влажными. Вокруг кромешная тьма. Проход оказался очень узким, и Урсула едва помещалась в нём.

«О, Мадонна! — думала она с замирающим сердцем. — Если я не могу сделать лишнего движения, то как босс умудряется протискиваться здесь? Ему, наверное, приходится ползти на животе. А если он вдруг застрянет? Тогда мы оба погибнем здесь? Я же не смогу выбраться обратно!»

Урсула потеряла счёт времени и расстоянию. Ей казалось, что стены коридора всё сужаются и сужаются вокруг и скоро сдавят её как тисками. Но она мужественно заставляла себя двигаться вперёд, хотя чувствовала, как лёгкие сжимаются внутри, стесняя дыхание.

Вскоре она окончательно выбилась из сил и не могла больше двигаться вперёд. Страшная, паническая мысль привела её в отчаяние.

И вдруг она поняла, что ужасная пытка закончилась, а каменные стены больше не давят на неё. Воздух вокруг стал прозрачным и свежим.

— Босс, вы здесь? — позвала она тихо Бурматова.

— Здесь, а где же мне ещё быть, — отозвался он, зажигая свечу. — Добро пожаловать в моё временное и очень надёжное убежище, малышка!

— Ваше? — Урсула глубоко вздохнула и выдохнула. — Но почему я ничего не знаю о нём.

— Не видел необходимости упоминать о его существовании, — усмехнулся Митрофан. — Это маленькая уютная пещерка на побережье, надёжно скрытая от людских глаз, на самом краю моих владений. Если хочешь, можешь сходить к морю и искупаться.

— Я чуть со страха не умерла, когда пробиралась сюда, — призналась Урсула. — Бр-р-р… — она поморщилась и брезгливо передёрнула плечами. — Я столько натерпелась, я…

— Ничего, мне тоже несладко пришлось, когда я первый раз полз сюда, — ухмыльнулся Митрофан. — А сейчас давай отдохнем…

15

Два дня спустя неожиданно заболели сотрудники лаборатории: слабость, диарея, сонливость, рвота и чувство тяжести в голове. Это происходило весь день, а вечером… Всех охватило психическое возбуждение, сходное с состоянием опьянения. Во рту и носу заболевших стала скапливаться слюна и слизь. Их дыхание днём было шумным и частым, а к вечеру редким и поверхностным, пульс едва прощупывался.

Ночью состояние больных резко ухудшилось. Усилилась тошнота, участилась диарея, появился зуд кожи, боли в области желудка и печени.

Известие о странном заболевании сотрудников лаборатории застало Боммера уже в первый же день, утром. Ему принесла его «прямо в постель» сбитая с толку и страшно напуганная комендантша Герда Штерн.

— ЧП! — воскликнула она. — Все наши медики чем-то заболели!

— А лётчики? С ними всё в порядке? — спросил Мартин.

— Почему вы спрашиваете о них? — округлила глаза Герда. — Их состояние такое же, как и было. Они «летают, атакуют» и… Вот что случилось с сотрудниками? Как всё это объяснить?

И тут страшная догадка пронзила мозг Мартина, как удар молнии. «Не может быть? — подумал он. — Видимо, повар перепутал подносы и подал отравленный компот на столы сотрудников лаборатории?!»

— Доктор Боммер, вам плохо? — забеспокоилась, глядя на него, комендантша. — Вы только взгляните на себя в зеркало. Вы…

— Как солдаты? Они в порядке?

— С солдатами и хозобслугой ничего не случилось, — успокоила комендантша. — Вот только негритянка Урсула сбежала. Хочу организовать её поиски!

— Кого? — переспросил Мартин, думая о своём.

— Негритянки! — ответила комендантша. — Она исчезла из своей комнаты, воспользовавшись тайным ходом! Она…

— Плевать на неё, — сказал Мартин, не дослушав Герду. — Лучше пакуй чемоданы и готовься к бегству, вот тебе мой совет. Если приедет комиссия из Берлина и Дахау, то не пощадят никого. Даже тебя угрохают, свою сотрудницу, которая… Ведь ты уже успела сообщить о неудаче в экспериментах с лётчиками?

Выслушав его, комендантша сначала покраснела, а затем побледнела до неузнаваемости.

— Я обязана была сообщить, — собравшись с духом, ответила она. — Я…

— Тебе достанется сполна, — усмехнулся Мартин. — Тебя повесят или расстреляют за то, что проморгала моё бегство! А я не собираюсь сидеть и дожидаться, когда гестаповцы арестуют меня!

— И-и-и… Вы считаете, что я позволю вам бежать? — нахмурилась Герда.

— Нет-нет, я так не считаю, — ответил Мартин. — Я даже уверен, что ты собираешься арестовать меня и передать «тёпленьким» в руки своих хозяев, — продолжил он, незаметно опуская руку под стол, нащупывая тревожную кнопку и нажимая на неё. — Но ты пострадаешь посильнее меня! Тебя уничтожат те, кто сюда и назначил!

Почувствовав неладное, Герда попятилась к двери и выхватила из кобуры браунинг, и…

— Вы арестованы, доктор Боммер! — заявила она, целясь в него.

— Вот как? — натянуто рассмеялся Мартин. — Но ведь ты явилась ко мне не за этим.

— Нет, не за этим, — ответила комендантша, нервно хмыкнув. — Я собиралась это сделать завтра, перед приездом комиссии.

— А сегодня ты собиралась навесить на меня обвинение в отравлении коллег, не так ли? — перестав смеяться, уставился на неё тяжёлым, немигающим взглядом Мартин.

— Ах, значит, они не больны, а отравлены? — насторожилась Герда. — Собираясь бежать из замка, вы решили избавиться от «коллег», которые во время работы комиссии могли сказать против вас.

— Могли, но уже не скажут, — вздохнул Мартин. — Они действительно отравлены, и их уже не спасти!

— Так вы признаёте себя виновным в их убийстве?! — удивилась, не ожидая такого откровения от доктора, комендантша.

— Отравил их я, но виновным себя ни в чём не считаю! — удивил её Мартин. — В отсутствие повара я прокрался на кухню и подлил яд в компот, предназначенный для сумасшедших лётчиков. Я решил их избавить от скотского существования только из сострадания! Но, видимо, по случайности повар поменял подносы! Коллеги выпили компот с ядом, и скоро все умрут в страшных мучениях!

— Это потрясающее признание не меняет сути дела! — ухмыльнулась комендантша. — Теперь вы ответите как за допущенные ошибки, приведшие к помешательству лётчиков, так и за убийство сотрудников лаборатории с целью замести следы своего преступления! И не надейтесь на то, что я сжалюсь и отпущу вас!

— Я был бы круглым идиотом, если бы даже допустил мысль об этом, — сказал Мартин спокойно. — Я даже придумал, как выкрутиться из «пикантной» ситуации, в каковой вдруг оказался.

— Ничего у вас не получится, доктор Боммер! — сведя к переносице брови, предупредила комендантша. — Все интриги закончены, и вы готовьтесь за всё держать ответ!

— Нет, спешу разочаровать тебя, фрау Штерн, — не согласился с ней Мартин. — Интриги не закончены, они только начинаются! Всю ответственность за свои промахи я перекладываю на твои плечи!

— На меня? — опешила комендантша. — Вы выжили из ума, доктор Боммер!

— И снова я позволю себе не согласиться с тобой, — усмехнулся Мартин. — Я был и остаюсь в своём уме и без труда докажу это, если пожелаешь.

— Сиди и не шевелись! — предупредила Герда. — Я очень хорошо стреляю и не промахнусь с такого ничтожного расстояния!

— То, что ты отличница по стрельбе, мне известно, — кивнул Мартин. — Прочёл об этом в твоём личном деле. А ещё мне известно о гибели твоих родителей в автомобильной аварии!

— Может, вам известно что-то ещё, но вас это не касается! — гневно сверкнула глазами комендантша.

— А тебе известно, что гомосексуалистов, лесбиянок и прочих извращенцев фашисты карают? — Мартин поднял вверх указательный палец и очертил им круг над головой. — В лучшем случае их сажают в концлагерь, где медленно умерщвляют наравне с евреями. Ну если тебе повезёт, то тебя быстро расстреляют или повесят! Заглянув в мой сейф, члены комиссии найдут там бумагу, в которой указано, что бабушка твоей матери Эльза чистокровная еврейка! И все поймут, что ты намеренно скрыла этот «постыдный» факт своей биографии!

Его слова прозвучали для комендантши, как взрыв бомбы. Мартин с удовольствием наблюдал, как исказилось до неузнаваемости и сделалось пепельно-серым её лицо.

— Откуда у вас эта бумага? — сказала она охрипшим от волнения голосом. — Я чистокровная немка. Я прошла не одну проверку. Я…

— Может быть, спорить не стану, — пожимая плечами, сказал Мартин. — Но бумага существует! Она фальшивая, мои друзья постарались, но… Подписи и печати на ней настоящие! Если этот документ попадётся на глаза сотрудникам гестапо, они не будут проверять его на подлинность. Они просто сойдут с ума от счастья, уличая тебя!

— Открой сейф и отдай мне фальшивку! — потребовала Герда, багровея от ярости. — Не отдашь по-хорошему, я заберу её сама, прежде убив тебя!

— Вот-вот, ты занервничала, — натянуто улыбнулся Мартин. — А ещё… Ещё я собираюсь положить тот самый яд, которым отравились сотрудники, в твою комнату, в тот самый ящик с наручниками и резиновыми фаллосами, которыми ты наслаждалась во время досуга. Видишь, я и про это знаю!

— Заткнись, гад! — взревела, выходя из себя, Герда. — Бумагу на стол ж-ж-живо, или я нажму на курок, обещаю!

— А я верю! — согласился с ней Мартин. — У тебя расстроенная психика потенциальной извращенки, и ты…

Он упал под стол прежде, чем взбешённая женщина нажала на курок. И в это время в кабинет ворвались два вооружённых солдата. Они дружно набросились на комендантшу, отобрали у неё пистолет, а руки заломили за спину.

— Капрал, — обратился Мартин, — отведите эту еврейку в лабораторию и посадите в барокамеру. Она оттуда самостоятельно не выберется. Надо же, эта чёртова жидовка чуть не застрелила меня!

Когда солдаты выводили в коридор визжащую и отчаянно сопротивляющуюся комендантшу, он добавил:

— Приставить к дверям лаборатории охрану и никого в неё не пускать до… гм-м-м… До особого моего распоряжения, пожалуй.

* * *

Кузьма справился с охранником легко. Когда тот вошёл в клетку, он схватил его за одежду, подтянул к себе и свернул шею. Затем обыскал карманы в поисках ключа от своих «оков», но не нашёл его. «Да, дело дрянь, — подумал он озабоченно. — И что же теперь делать?..»

Вдруг Кузьма услышал какое-то движение в коридоре и насторожился. «Ну вот, — подумал он. — Сейчас придут, обнаружат меня в тёплой компании с мертвецом, и… На этот раз точно казнят, а может быть, замучают до смерти!»

Он прилёг рядом с телом охранника, положил на него руку и замер в ожидании, закрыв глаза. Человек в белом халате и с маской на лице подошёл к клетке и остановился у открытой двери.

— Отец, ты жив, или…

Он не закончил фразы, приблизился и склонился над ним.

— Сынок? Ты? — Кузьма встрепенулся и присел. — Как ты здесь? Глазам своим не верю.

— Да шёл вот мимо и заглянул, — облегчённо вздохнув, ответил Дмитрий. — Я собирался убить охранника, но вижу, что ты опередил меня.

— Пришлось, — вздохнул Кузьма. — Уж очень хотелось вырваться отсюда.

— Тогда ты свободен, пошли, — сказал Дмитрий, хватая его за руку.

— Рад бы пойти с тобой, сынок, — усмехнулся Кузьма. — Только я не совсем свободен. — Он кивнул на цепь, к которой был прикован, а затем на мёртвого охранника. — Фриц осторожным оказался, без ключа вошёл.

— Молчи, не говори ничего, — прошептал Дмитрий, вскакивая. — Я сейчас, я быстро…

Он метнулся в коридор и скоро вернулся обратно.

— Всё, сейчас я освобожу тебя, отец, — сказал он, вставляя ключ в замок цепи. — Сейчас я сниму с тебя «кандалы», и… ты свободен!

16

С утра Дмитрия вызвали в лазарет в срочном порядке. Как только он появился там, едва удержался на ногах от смрадного запаха, ударившего в нос. «Именно таким, наверное, выглядит ад, — подумал он, с ужасом обводя взглядом помещение. — То, что я вижу, не поддаётся никакому пониманию! Это…»

Сумасшедшие лётчики и больные сотрудники лаборатории переполняли лазарет. Бывшие асы визжали, выли и дёргались на кроватях, а остальные… Они лежали на полу, утопая в рвотных массах.

Кое-как «раскачавшись», Дмитрий присел возле хирурга, лежавшего прямо у двери. Немец выглядел ужасно. Дмитрий заглянул ему в рот и понял, что мужчина испытывает невыносимую боль. Отёк слизистой оболочки был настолько очевиден, что относительно диагноза можно было не сомневаться — тяжелейшее отравление в чистом виде!

«Ожог слизистой оболочки вызывает сильный её отёк, — думал Дмитрий, вставая. — Обильное отделение слюны… Должно быть, больные испытывают ужасную боль, лишающую их возможность глотать. А что же присходит у них внутри? Во время вдоха слюна вместе с воздухом затекает в дыхательные пути, затрудняя дыхание и вызывая удушье. Нет, мне уже их не спасти…»

Он подозвал белого как стена посыльного.

— Кто тебя послал за мной? — спросил он.

— Фрау Штерн, комендант замка.

— А где она сама?

— Ушла к доктору Боммеру.

— И больше никаких врачей нет, кроме меня?

— Нет, все здесь умирают.

— А солдаты? Они живы? — поинтересовался Дмитрий.

— Все до одного, — ответил «посыльный».

— Беги к командиру и веди солдат! — распорядился Дмитрий. — Передай, чтобы немедленно шли сюда и перевели лётчиков в барак, в котором содержались военнопленные.

— А кто приказал? Как доложить обер-лейтенанту? — поинтересовался солдат.

— Передай, что это приказ доктора Боммера, — сказал Дмитрий. — А больных докторов пусть на кровати уложат, а я скоро вернусь.

Из лазарета Дмитрий сразу же отправился к Азату и застал его мертвецки пьяным.

— Ты всё пьянствуешь, «товарищ Рахимов»? Уже какой день со стакана на слазишь.

— А тебе-то какое дело, — ухмыльнулся Азат. — Хочу пью, хочу не пью… Ты мне не указ!

— Да мне, собственно, всё равно, — пожал плечами Дмитрий. — Я вот бежать отсюда собираюсь, тебя хотел позвать с собой, а ты…

— Хочешь бежать, беги, — отозвался с полным равнодушием Азат. — А меня здесь отлично кормят, поят и зря не обижают. Одним словом, мне и здесь хорошо, учти! Особенно сейчас…

— Что ж, твой запой уберёг тебя от смерти, поздравляю! Пока ты тут пьянствовал в одиночестве, доктор Боммер всех коллег отравил! Они сейчас все в лазарете подыхают… Представляешь, симптомы отравления те же самые, каковые мне приходилось наблюдать ещё до войны, в тайге, в охотничьем домике!

— Чего мелешь, сопляк? — не поверил ему Азат. — Зачем Боммеру понадобилось травить своих коллег? Они и так ему в рот заглядывают и почитают как бога!

— Вот он их всех «из-за любви к ближнему» на тот свет и спровадил, — вздохнул Дмитрий.

Лицо Мавлюдова исказилось страхом, и Дмитрию показалось, что он даже немного протрезвел.

— О, Всевышний, да он что, с ума сошел? — пролепетал Азат.

— Думаю, он бежать собрался, — ответил Дмитрий, задумчиво. — И решил избавиться от свидетелей своих преступлений.

— Я жив остался потому, что в столовую не ходил, — пробормотал Азат. — А ты? Я вижу, и ты в полном здравии.

— Потому, что тоже в столовую не хожу, — сжал кулаки Дмитрий. — Так вот, совершилось чудо, и мы спаслись. Значит…

— Всё, довольно, ничего это не значит! — зажмурился Азат. — Как выбраться отсюда, не знаешь?

— Я не знаю, но знаю, кто знает, — мрачно пошутил Дмитрий. — Ты здесь тихо собирайся, а я скоро вернусь. Запрись и Боммеру не открывай, если он вздумает тебя навестить. Настал тот самый момент, когда мы с тобой Мартину стали не нужны!

— Нет, я не останусь один! — заартачился насмерть перепуганный Азат. — Я пойду с тобой. Ты же не бросишь меня, Дима?

— Я тебя не брошу, но таскать за собой пьяного, считаю, не стоит, — нахмурился Дмитрий.

— Дима, ты же ненадолго? — захныкал Азат, и на его глазах выступили слёзы.

— Запрись, никому не открывай и жди меня, — сказал, направляясь к двери, Дмитрий. — И не пей больше сегодня спиртное, или оно тебя погубит…

* * *

Войдя в морг, Дмитрий задумался. «Раз Боммер начал убивать всех, кто может хоть в чём-то его изобличить, то никому несдобровать, — подумал он, задержавшись у стола и крутя пальцами скальпель. — Теперь моя жизнь, а также жизни Бурматова, Мавлюдова и моего отца в серьёзной опасности».

Он вышел из морга и осмотрелся. В подвале кто-то включил свет, и это насторожило его. «Может быть, пришли освободить отца по приказу Боммера? — мелькнула в голове мысль. — А если, наоборот, убить?»

Со скальпелем в руке он поспешил к клетке, в которой содержался его отец. Дмитрий готов был убить любого, кто встанет у него на пути. «Никому пощады, — думал он, подгоняемый отчаянием. — Я всех порежу на мелкие кусочки!»

Завернув за угол, Дмитрий увидел, что дверь клетки открыта и на полу лежат в обнимку два тела.

— Папа, ты жив, или…

Не закончив фразы, он присел, склонился над телами, и…

— Сынок? Ты? — отец встрепенулся и сел. — Как ты здесь? Глазам своим не верю.

Отыскав в коридоре ключ, Дмитрий осовбодил его от оков.

— Что делать будем, сынок?

— Поговорим об этом, когда окажемся в безопасном месте, — прошептал Дмитрий, хватая его за руку и помогая подняться.

— А что, здесь можно найти такое место? — усмехнулся недоверчиво Кузьма.

— Не уверен, но поищем, — ответил Дмитрий, увлекая его за собой. — Замок большой, и кто его знает, может, что и отыщем…

* * *

Стук в дверь. Мартин Боммер, выдержав паузу, ледяным тоном проговорил:

— Входите!

Обер-лейтенант сделал шаг вперёд и вскинул в приветствии руку:

— Хайль Гитлер!

— Почему я так долго дожидался вас? Я вызвал вас четверть часа назад.

— Я был занят исполнением вашего приказа, господин доктор! — ответил обер-лейтенант.

— Вот даже как? — опешил Мартин. — Я что-то не припомню, чтобы отдавал вам приказ.

— Приказ перевести лётчиков из лазарета в барак для военнопленных мне передал посыльный, — ответил офицер. — А ему приказал от вашего имени хирург Шмелёв! Так что…

— Понятно, — хмуро буркнул Мартин и поднял вверх указательный палец. — А теперь я объявляю на территории замка чрезвычайное положение, и в связи с этим слушайте мой приказ!

— Ваш? — удивился обер-лейтенант. — Приказы мне может отдавать только Герда Штерн! Я понимаю, кто есть вы, господин доктор, и уважаю вашу высокую должность, но мне предписано…

— Ещё слово, и вы отправитесь на фронт в Россию! — побагровел Мартин. — Фрау Штерн подчиняется мне, вам это известно?

— Так точно! — ответил офицер, замирая.

— А где она сейчас находится, вам известно?

— Так точно, она арестована вами за попытку покушения на вас!

— А теперь идите и действуйте по плану «ЧП»! — распорядился Мартин. — Всюду расставьте посты и возьмите под особую охрану подвал замка! Узника в клетке, сидящего на цепи, расстреляйте. Расстреляйте и всех лётчиков в бараке! Теперь они обуза для Германии и принести пользу рейху не могут!

— Хайль! — вскинув руку, гаркнул обер-лейтенант и развернулся, чтобы уйти.

— Всех, кого встретите в подвале, во дворе и в коридоре, немедленно арестовать и охранять! — крикнул ему в спину Мартин. — Пусть там сидят до моего особого распоряжения!

Когда офицер вышел, Мартин запер дверь на ключ и занялся содержимым сейфа. Он извлёк из железного ящика всё, что в нём находилось, и разложил на столе.

«Итак, пора подвести итог всей моей деятельности в этом замке, — подумал он. — Всё шло хорошо, просто замечательно, но итог плачевный! Вместо победоносного шествия с венцом триумфатора мне приходится тайно бежать, бросив всё и оставив радужные надежды! Придётся довольствоваться тем, чем располагаю, и извлечь из этого максимальную для себя пользу!»

Он коснулся ладонью рукоятки пистолета и легонько, как хрупкую игрушку, погладил её. Удовлетворённо хмыкнув, Мартин вздохнул, и мысль заработала вновь: «У меня есть описание произведённых в лаборатории экспериментов! Отлично! Это почти готовый научный труд! Поздравляю! Остаётся только немного доработать записи, и… Открытие обещает быть сенсационным! Вот только я с этим едва ли справлюсь самостоятельно! Придётся взять с собой Дмитрия Шмелёва. Гениальный малый… Он из дерьма конфетку сделает. А убью я его потом, когда поставлю свою подпись под сделанным им трудом! Та-а-ак, заманчиво, продолжим…»

Боммер достал из сейфа бутылку конька и налил себе полстакана. «Так будет лучше, — подумал он одобрительно. — Коньяк будоражит кровь и положительно влияет на ход мыслей! Так-так, на чём же я остановился? Итак, решено, я беру Шмелева с собой в «вынужденное изгнание»! Теперь надо подумать, как поступить с Азатом Мавлюдовым? Пустоголовый, мерзкий тип… Но-о-о… он мне ещё очень понадобится! Я увезу их далеко-далеко отсюда. И мы когда-нибудь, возможно, посетим славный город Верхнеудинск! Там Азат мне покажет, где произрастают лекарственные растения, научит, как готовить из них целебный отвар, и…»

Боммер налил себе ещё полстакана коньяка и выпил. «А потом я стану величайшим целителем! Правда, заманчиво? Значит, Азат мне тоже пригодится, однозначно. Остаётся подумать, как мне поступить с негодяем Бурматовым! Я так и не понял, что замышлял этот пройдоха. В его байки о переезде с лабораторией и сотрудниками в Аргентину я не поверил с самого начала. И от гестапо я спас его, чтобы потом вытряхнуть из него все его планы. А что, следует признать, что он ловкий и везучий дьявол! Надо же, сумел привезти в Германию на баржах нефтяные отходы и, превратив баржи в бомбы, взорвал их в хорошо защищённом и охраняемом порту! Хорошо, что я додумался взять его с собой. И… Что теперь с ним делать? Оставить в живых и взять с собой? А зачем? Его капиталом мне не завладеть, так какая от него польза? Нет, он будет только мешать и лучше всего его ликвидировать! Беру с собой только Мавлюдова и Шмелёва, а все остальные…»

Зазвучавшие со двора выстрелы прервали ход его мыслей. «Вот и всё, — подумал Мартин с гадкой усмешкой, — разрушены последние мосты. Сумасшедшие лётчики ликвидированы, сотрудники вот-вот передохнут сами… Остаётся мне доделать грязную работёнку, и… Всё кошмарное позади! Всё плохое к чертям и… Да здравствуют благополучие и процветание! Да здравствует свобода!»

17

Митрофан и Урсула были поглощены собственными размышлениями, но вместе с тем и вполне довольны друг другом. Разговор не клеился: оба слишком устали от блужданий по тайным ходам замка. Наспех перекусив скудной пищей, состоящей из воды и сухарей, они прилегли на лежанки и стали готовиться ко сну.

Урсула лежала и думала о том, что босс спас её из весьма опасной ситуации. А Митрофан Бурматов анализировал положение, в котором оказался, пока не решил: «Всё, пора ставить точку! Прямо с утра я займусь подготовкой к побегу и уничтожением обосновавшегося в замке смертоносного предприятия…»

Он ворочался с боку на бок. Постель казалась жёсткой, подушка влажной — чего он на дух не переносил.

Рано утром он встал, и тут же вскочила со своей постели Урсула.

— Что теперь делать будем, босс? Я ночью долго думала, и…

— Думай не думай, а выход один, — хмыкнул Митрофан. — После всего, что произошло, нам оставаться здесь небезопасно.

— Да, я это понимаю, — вздохнула Урсула и осмотрела его пытливым взглядом. — А вы? Вы собираетесь вернуться в замок? Вам ещё хочется испытать судьбу, так я понимаю?

— Возвращаться я туда не хочу, но… — улыбнулся натянуто Митрофан, — но кое-какие делишки у меня ещё остались.

— А есть ли смысл рисковать? — дрогнувшим голосом поинтересовалась девушка. — Вы ещё не наигрались в свои игры, дон Диего? Везение может закончиться, и тогда…

— Нет, сейчас уже дело не в моих играх, — покачал головой Митрофан. — Мне нужно спасти дорогих мне людей.

Они проговорили около получаса. Урсула задавала один вопрос за другим, и Митрофан едва успевал на них отвечать.

— Всё, хватит! — заявил он, категорично подняв вверх руки. — Сиди здесь и жди меня. Из этой норы носа не высовывай, мало ли чего.

— А что вы сделаете, если я не послушаюсь? — всхлипнула девушка.

— Уволю, — улыбнулся Митрофан. — Покинешь без моего разрешения убежище, считай себя безработной!

Пробираясь по тайным переходам замка, он думал об Урсуле и о том горе, которое он увидел на её лице при расставании. «Ничего, пусть проплачется, зато ослушаться не посмеет, — думал он, отыскивая проход к своей комнате. — А то она девка с норовом, дай слабинку и не отстанет. Пользы много не принесёт, а вот…»

Механизм, приводящий дверь прохода в движение, оказался неисправен. «Понятно, её пытались вскрыть, но только испортили, — подумал Митрофан с сарказмом. — Но что их удержало от более решительных действий? Одной противотанковой гранаты с лихвой бы хватило. Тогда что делать? К Дмитрию в подвал я могу попасть только в тёмное время суток. Придётся красться через двор. Я знаю, что существует ход из тайных коридоров в подвал. Вот только знать бы ещё, где найти его…»

И вдруг шальная мысль, пришедшая в голову, встряхнула его. «А что если навестить апартаменты Боммера? — подумал он с вдохновением. — Я ведь всегда хотел посмотреть, как он живёт».

Не медля ни минуты он двинулся дальше по проходу и, немного попетляв по узким коридорчикам, остановился у искомой двери. Открыв проход, Митрофан проник в комнату и, убедившись, что Боммера в ней нет, не теряя времени, приступил к её осмотру.

«Вот чёрт, что это? — подумал он озадаченно, увидев чемоданы. — В этих саквояжах могут находиться только деньги, много денег! Или…» Митрофан понимал, что очень рискует, но не смог удержаться от соблазна.

Щёлкнули замки, открылась крышка, и… Лицо Митрофана вытянулось, а глаза потухли. В чемодане лежали папки с документами и бутылки с мутной жидкостью.

За дверью послышался шум, и Митрофан замер. Будучи застигнут врасплох, он настолько растерялся, что встретил входящих в комнату Боммера и Мавлюдова с отвисшей челюстью, широко раскрытыми глазами и сделавшимся пепельным лицом…

* * *

Боммер вошёл на кухню, когда повар заканчивал приготовление обеда. Гремя посудой, он заполнял чашки супом и расставлял их на тележку.

— И? Чего тут у тебя? — поинтересовался Мартин. — Ничего в пищу не подсыпал?

— Никак нет! — гаркнул повар. — Я использовал только продукты в чистом виде!

— Ты в этом уверен? — нахмурил лоб Мартин. — А к загадочной болезни докторов ты, «случайно», не приложил руку?

Лицо повара побледнело и вытянулось.

— Никак нет! Все дни, как я заступил на должность повара, кормил обитателей замка из одних и тех же котлов! Все живы и здоровы, кроме докторов!

— А в то время, когда ты готовишь, на кухню посторонние не заходят? — прищурил пытливо глаза Мартин. — Ну… добавки попросить или предложить помощь?

— Никто и никогда на кухню не заходил! — ответил повар твёрдо. — Присутствие посторонних в пищеблоке запрещено! И я привык обходиться сам, без чьей-то помощи!

— Ладно, поговорим об этом позже, — вздохнул Мартин. — И тогда мы выясним причину внезапного и тяжёлого заболевания докторов! А сейчас… Ну-ка подай мне меню сегодняшнего обеда.

— Так я уже в зале его вывесил, — опешил повар.

— Тогда иди и принеси! — повысил голос Мартин. — И усвой на будущее, солдат: один листок с меню должен всегда находиться на кухне, понял?

— Так точно! — гаркнул повар. — Разрешите принести меню?

— Валяй… Одна нога в зале, а другая здесь, исполняй!

Как только повар вышел из кухни, Мартин метнулся к баку с компотом и быстро вылил в него содержимое двух бутылок ядовитой настойки.

— Ну-ка, ну-ка, что здесь у тебя? — спросил он «заинтересованно» у вернувшегося повара. — Чем сегодня будет питаться личный состав замка?

— Суп-лапша с мясом, — ответил тот. — Перловая каша с котлетой, фрукты и компот.

— А ты сам чем собираешься питаться? — посмотрел на него исподлобья Мартин.

— Тем же, чем и все, — ответил повар недоумённо.

— Тогда давай угощай, — предложил Мартин. — Я хочу увидеть, как ты сам будешь есть свое варево.

Повар покраснел, но ничего не сказал. Он налил в две чашки суп, в тарелки положил кашу с котлетами, а в стаканы налил компот. Они уселись друг против друга за столик и молча поели. Когда дело дошло до компота, Боммер попросил:

— Приготовь мне, пожалуйста, кофе. Я уже давно не употребляю компот из-за болезни диабетом, а ты, наверное, не пожалел для него сахара?

— Так точно! — гаркнул повар, вскакивая из-за стола. — Я сейчас приготовлю кофе, господин доктор! У меня и булочки есть, если желаете!..

Поблагодарив повара за «сытный обед», Мартин покинул кухню. «Ну вот, одно дело сделано, — злорадствовал он, шагая по коридору и ни капли не сожалея о своём поступке. — Теперь замок для всех будет могилой, и… Я должен спасти свою жизнь!»

Убеждая себя в правоте своих действий, Мартин проследовал в лазарет. Зловонный, едкий запах едва не сбил его с ног.

«Вот это да! — подумал он, не решаясь сделать даже шаг вперёд. — Да это просто кошмар какой-то?! Нет, пожалуй, мне здесь больше делать нечего…»

Действительно, никому из умирающих помочь уже было невозможно. Всеми забытые и брошенные, они погибали в страшных муках. Перепачканные рвотными массами, некоторые из них всё ещё ползали по полу, будучи не в силах встать и позвать на помощь.

«Ничего не поделаешь, бывает и так, — пулей выскочив из лазарета в коридор и пытаясь отдышаться, с омерзением подумал о бывших сотрудниках Мартин. — Но-о-о… И к их смертям я непричастен. Я собирался отравить лётчиков, а вышло всё по-иному… Это повар будет отвечать на Страшном суде перед Богом! Это он, раззява, перепутал подносы с компотом! Стоп, а может, их настигла кара небесная за то, что они принимали участие в опытах? Что же в таком случае ожидает меня?»

Уверовав в то, что в страшных мучениях и жуткой смерти коллег он не виноват, Мартин с легким сердцем направился в подвал. «Не мешало бы заглянуть в лабораторию и придушить эту тварь Герду, — думал он, пересекая двор. — Ну ничего, время ещё есть! Да и к Мавлюдову надо бы зайти, пока он не пообедал в столовой. А его смерть меня не устраивает. Он мне ещё очень нужен…»

Но и к Азату он решил пока не заходить. «Эта скотина конечно же в стельку пьяная, — подумал Мартин, открывая дверь подвала и спускаясь по лестнице вниз. — Пусть сидит в своей берлоге, пока я не встречусь с Дмитрием и не поговорю с ним. Буду соглашаться на всё что угодно, лишь бы убедить это дарование последовать за мной!»

Спустившись в подвал, Мартин извлёк из-за пояса пистолет, тем самым приготовившись к любым неожиданностям. Подойдя к клетке, в которой содержался кузнец Малов, он увидел, что она пуста. «Интересно, кто освободил его? — подумал он с изумлением. — Уж не тихоня ли Дмитрий пришёл на помощь к своему папочке?»

Резко развернувшись, Мартин поспешил в морг, но и там, к его огорчению, ни отца, ни сына не оказалось. «Понятно, они не дремали, пока я был перегружен делами! — злясь, подумал Мартин. — Я не удивлюсь, если им помогает Бурматов! Они встретились, договорились, и… Нет, Дмитрия я им не оставлю! А вот кузнеца и его дружка Бурматова… Где же их искать, чёрт возьми? В какой чёртовой норе они прячутся?»

В глубокой задумчивости он вышел из подвала на улицу и подозвал обходящего двор часового.

— Ты сколько по времени здесь маячишь, солдат? — поинтересовался он требовательным тоном.

— На посту с шести утра, — ответил тот.

— Один или меняешься?

— Меняемся через каждые два часа, господин доктор!

— Ты видел кого-нибудь входящего в подвал или выходящего из него?

— Нет, никого не видел. Дверь всё время была закрыта на замок!

«И то верно, — подумал Мартин, глядя на ключи в руках. — Сюда кроме меня мог войти только Дмитрий и часовой. Однако труп часового я видел в клетке, а Дмитрий… Только у него есть ключ от подвала. И что это значит?»

— Эй, солдат? — обратился он к часовому. — Иди, найди офицера и передай ему, чтобы шёл ко мне! Я буду ждать его в своём кабинете, ж-живо?

Часовой кивнул и, придерживая приклад винтовки, поспешил исполнять приказ.

«А я навещу товарища Рахимова, — подумал Мартин. — Вот только трезв ли он? Чтобы это выяснить, я должен сходить к нему и посмотреть…»

18

Урсулу разрывали противоречивые чувства: с одной стороны, ей страстно хотелось, чтобы босс вернулся в подвал живым и невредимым, а с другой — ей становилось страшно от того, что он попадёт в беду. «Ничего, всё будет хорошо, — думала она. — Дон Диего человек везучий и всегда выкручивался из любых передряг».

— Нет, всё, я больше так не могу! — воскликнула она. — Я должна вернуться в замок! Я должна быть с ним рядом, я должна чувствовать его присутствие рядом с собой, я должна…

Сбросив одежду, она связала её в узел, взяла его в зубы и решительно вползла в проход. Думая о доне Диего и шепча молитвы, Урсула преодолела тоннель, который, на этот раз, показался ей не таким уж длинным и тесным. Оказавшись в узком тайном коридоре замка, она быстро оделась, и…

«Какая же я бестолковая дура! — подумала она в отчаянии, в полной растерянности топчась на месте. — Как я не подумала, что могу оказаться в такой сложной ситуации!»

Урсула так и не смогла выбрать правильное направление. «Пойду-ка я вправо, — решила она, нащупывая ногой ступеньку каменной лестницы. — Кажется, когда дон Диего вёл меня сюда, мы спускались вниз по ступенькам. В таком случае мне сейчас следует идти вверх, и тогда…»

Поднявшись по лестнице, Урсула оказалась на площадке. «Вот бы знать, где сейчас я, — подумала она. — На каком этаже?»

Подняв голову, чтобы произнести очередную молитву Святой Мадонне, Урсула увидела слабенький лучик света. «Что это? — подумала она. — Здесь, наверное, есть какой-то проход, как и в моей комнате?»

Но это оказалось слуховое оконце. Открыв его, девушка увидела оборудование и догадалась, что за стеной находится лаборатория. «Проход где-то здесь, рядом… Надо только постараться и найти его», — подумала она с забившимся сердцем.

Урсула прощупывала стену и справа, и слева от окошечка сантиметр за сантиметром. Когда терпение лопнуло и она решила отказаться от бесполезной затеи, её пальцы нащупали-таки заветный рычажок, с помощью которого она привела стену в движение.

«Ну вот, не придётся возвращаться обратно! — подумала Урсула с воодушевлением. — Посмотрю я, что здесь может быть интересного, а потом…»

Вдруг свет померк в её глазах от удара чем-то тяжёлым по голове. Ноги подкосились, тело обмякло, и она рухнула на пол лаборатории.

* * *

Большую часть дня Герда Штерн провела в морозильной камере, куда её поместили по приказу Боммера. Она прилегла на кушетку и перебирала в уме разговор с Боммером.

На глаза попалось висевшее на стене зеркало. Герда осмотрела своё отражение: бледное лицо, покрасневшие от слёз глаза…

«Пора действовать! — со злостью подумала она, швыряя зеркало на пол. — Мне бы только выбраться отсюда… Гарнизон замка подчиняется мне, и я быстро обуздаю доктора Боммера! Надо же, как он ловко загнал меня в ловушку? А ведь меня предупреждали, что он очень умный, находчивый, коварный и опасный человек!»

Решившись, Герда осмотрела и ощупала дверь, нашла фиксатор и без труда открыла её. «Мне повезло, — подумала она. — Если бы солдаты усадили меня в барокамеру, я бы из неё ни за что не выбралась…»

Дверь оказалась заперта, за ней расхаживал часовой. И тогда Герда метнулась к окну. «Нет, отсюда не выбраться: слишком высоко, — подумала она озабоченно. — Другого выхода, как мне думается, тоже нет. Но-о-о… Здесь наверняка есть проход в потайной коридор…»

Герда в очередной раз обвела пытливым взглядом помещение лаборатории. Ничего. Прохаживаясь в глубокой задумчивости из угла в угол, она решила вооружиться чем-нибудь увесистым и, как кто-нибудь заглянет в лабораторию, оглушить его неожиданным ударом по голове! Только так ей удастся выбраться отсюда.

Отыскав на столе с хирургическими инструментами предмет, напоминающий скалку, она довольно улыбнулась. И тут…

Резко обернувшись, Герда вдруг увидела человека в образовавшемся в стене проходе. Даже не успев понять, кто перед ней, она пустила в ход свое оружие.

— Не может быть?! — воскликнула Герда. — Да это же чёртова мулатка, которая…

Глядя на девушку у своих ног, она подумала: «Вот гадина, да она ещё в моё платье вырядилась! Так вот кто посещал мою комнату в моё отсутствие. Тогда это она доложила Боммеру о моей эротической слабости? Так вот почему он оберегал раньше эту «золушку», и… Она, наверное, знает систему тайных ходов замка? Не зря же, ещё до нас, она состояла здесь управляющей…»

Урсула пришла в себя и пошевелилась.

— Как я рада тебя видеть, негритяночка! — зло рассмеялась Герда. — Извини, что тебя так вот встретила. Сама не понимаю, как вышло, но… Я счастлива, что ты здесь!

Урсула лежала на полу, не двигаясь. Она словно окаменела.

— Что со мной? — спросила она, морщась от нестерпимой боли в голове.

— С тобой всё в порядке, — усмехнулась Герда. — Жива, почти невредима. И моя одежда, которую ты на себя напялила, очень идёт тебе!

— А ты почему здесь? — посмотрела на неё девушка.

— Об этом позже поговорим, — покосившись на дверь, быстро заговорила Герда. — Куда ведёт этот ход, из которого ты только что появилась?

— Сходи и посмотри, — огрызнулась Урсула. — Я долго блуждала по нему, пока случайно не наткнулась на проход в лабораторию.

— Тогда отведи меня туда, где ты пряталась, стерва! — потребовала Герда. — Мне надо выбраться отсюда, и ты мне поможешь!

— Я? Тебе? — девушка насторожилась. — А почему бы тебе не выйти через дверь? Ты же комендант замка! Я могу тебе помочь только умереть, мокрица фашистская!

— Хорошо, тогда я убью тебя, — прошептала зловеще Герда, помахивая «скалкой». — Даю тебе минуту на раздумье. Не согласишься помочь…

За дверью послышалось движение. Кто-то вставил ключ в замочную скважину, затем прозвучал полный отчаяния вопль, и… Дверь резко распахнулась. В лабораторию влетел брошенный кем-то охранник и застыл на каменном полу в луже крови.

— Это ещё что?! — воскликнула Герда. — Это… это… О Боже, бежим!

Она схватила вставшую на ноги Урсулу за руку и потянула её к проходу. Но тот вдруг закрылся перед самым её носом.

— О чёрт, чёрт, чёрт! — закричала Герда в отчаянии, швыряя девушку к стене. — Ну, открывай, чёрт тебя побери, или нам сейчас обеим головы проломят!

В лабораторию медленно вошёл окровавленный мужчина. Герда отпустила руку Урсулы и, в поисках укрытия, метнулась в сторону. Сумасшедший летчик едва держался на ногах. Он сделал шаг в направлении Герды, протягивая вперёд руки, и, запинаясь, проговорил:

— П-помоги м-мне…

Неожиданно безумец рванулся вперёд и схватил её за горло. С искажённым яростью лицом он начал душить её, отчего глаза Герды округлились, а язык вывалился наружу. Ноги подкосились, и она стала оседать на пол. Лётчик повалился на неё, и кровь из его ран закапала ей на грудь и лицо.

— Урсула! Урсула, сбрось его с меня! — в ужасе завопила Герда, как только безумец ослабил хватку. — Урсу…

Пальцы безумца так сдавили её горло, что вместо слов послышался страшный хрип. Герда потеряла сознание.

С ужасом наблюдая за трагедией, Урсула вдруг пришла в себя. Повинуясь необъяснимому внутреннему порыву, она подхватила выроненную комендантшей «скалку» и поспешила на помощь. Она изо всех сил стала колотить безумца по рукам и по спине в отчаянной попытке спасти ненавистную ей фрау Штерн, однако он не обращал на неё никакого внимания, сосредоточившись на своей жертве.

Всё ещё живая комендантша, словно обретя второе дыхание, вцепилась ногтями в глаза безумца и процарапала глубокие борозды на его лице, но и это не остановило его. И вдруг… Руки Герды безвольно повисли, а вывалившийся язык побагровел. Затем послышался хруст шейных позвонков, и комендантша испустила дух.

Поняв, что комендантша умерла, Урсула попятилась, увидев, что безумец смотрит на неё ужасным взглядом и медленно встаёт…

19

Выходить из подвала на улицу Дмитрий не решился.

— Там сейчас небезопасно, — объяснил он отцу. — Мы перейдём в кузницу, там отсидимся и решим, что делать дальше.

— Ты считаешь, что в кузнице безопаснее, чем на улице? — удивился Кузьма. — Как только обнаружат, что клетка пуста, в первую очередь обыщут как раз ее!

— У нас нет другого выхода, — хмуря лоб, вздохнул Дмитрий. — Кузница заперта на замок, и мимо неё постоянно курсирует внутренняя охрана. Про тайный проход из подвала, кроме Бурматова, меня и тебя, никто не знает. Обнаружив клетку пустой, тебя начнут искать, но, как я уверен, в кузницу никто не сунется. Так что шанс отсидеться там незамеченными у нас есть!

— Выбора нет, я понимаю, — согласился Кузьма. — Если что, живым я не сдамся.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — вздохнул Дмитрий. — И ещё… В замке накалена обстановка до предела. Боммер собирается бежать, и ему сейчас не до нас, так мне кажется.

— Всё может быть, — пожал плечами Кузьма. — У тебя своя голова, а у Боммера своя, и что он думает, мы не знаем.

— А ведь ты прав, отец, — кивнул Дмитрий. — Боммер действительно человек непредсказуемый, и… Вполне может нагрянуть в подвал.

— Вот и хорошо, — грустно улыбнулся Кузьма. — Ты бы один уходил, сынок, а я… Я не прочь дождаться этого убийцу и свернуть ему шею, как курёнку!

— Да, он достоин того, но не сейчас, — Дмитрий схватил отца за руку и потянул его за собой. — Там, в кузнице, я расскажу тебе кое-что интересное. Давай поспешим…

— Фу-у-у, будто домой вернулся, — ухмыльнулся Кузьма, усаживаясь на топчан. — После клетки моя кузница кажется мне райским местечком.

— И мне оно по душе, — сказал Дмитрий. — Здесь можно расслабиться и подумать.

— Подумать? О чём? — сказал Кузьма, обводя помещение хмурым взглядом. — Спасти мою жизнь не получится. Я убил двух солдат, и мне не избежать смерти. А ты уходи отсюда, сынок! Боммер не должен знать, что ты помог мне выбраться из клетки.

— Все мысли Боммера сейчас сосредоточены на спасении собственной жизни, — сказал задумчиво Дмитрий. — Все, кто в замке, обречены. Для начала он отравил всех, кто занимался экспериментами, а теперь…

— Ты так считаешь? — спросил Кузьма, недоверчиво глядя на сына. — Но откуда в твоей голове такие мысли? Ты же доктор, хирург, а не…

Он оборвал себя на полуслове, заметив, что Дмитрий его не слышит. Губы сына были плотно сжаты и, казалось, что за последние несколько минут он состарился лет на десять.

Отвлекшись от своих мыслей, Дмитрий посмотрел на отца и, заметив тревогу на его лице, улыбнулся.

— Такие мысли уже давно живут в моей голове, — сказал он. — Потому я и здесь, в этом зверином логове, а не воюю с фашистами на полях сражений.

— Что? — глаза Кузьмы округлились. — Я не понял, о чём ты говоришь, сынок.

— Я здесь не просто так, папа, — вздохнул Дмитрий. — Здесь я выполняю секретное задание, я советский разведчик!

Кузьма со страхом и недоумением смотрел на сына, пытаясь переварить услышанное.

— Вот это да! — выдохнул он. — Мой сын разведчик! Но-о-о… Как тебе удалось сблизиться с Боммером? Этот хитрющий гад видит любого человека насквозь.

— Значит, не такой уж он и проницательный, — хмыкнул Дмитрий. — Или я очень хорошо играю свою роль «простачка», безвольного и послушного.

— Да-а-а, ты артист великолепный! — воскликнул восхищённо Кузьма, позабыв об осторожности. — Надо же… А почему в таком случае Боммер ещё жив? Почему ты всё ещё не ликвидировал эту мразь, сынок?

— Всему своё время, папа, — нахмурился Дмитрий. — Пока я ещё не выполнил задания, ради которого сюда прибыл.

— А каково оно, задание твоё, сынок? — напрягся Кузьма. — Или это военная тайна?

— В общем-то да, — кивнул утвердительно Дмитрий. — Но-о-о… Я верю, что, кроме нас с тобой, о нём больше никто не узнает.

— Разве что только Господь Бог, — глянув в потолок, поддакнул Кузьма. — От него ничего не утаишь, все под ним ходим!

— Тогда и Сатану надо брать в расчёт, — усмехнулся печально Дмитрий. — Он много кому покровительствует… Гитлеру, Гиммлеру, Герингу, Боммеру, и… Всем мразям, какие существуют на свете!

— Ладно, к делу давай, а то мы сейчас тут с тобой договоримся до… — Кузьма покачал головой. — Так что у тебя за задание, сынок? Мартина Боммера пристукнуть, так я подсоблю, даже не сомневайся!

— Да, я должен его ликвидировать, — согласился, вздыхая, Дмитрий. — Мне было приказано установить род деятельности доктора Боммера, причины его частых командировок в СССР и выявить лиц, к которым Боммер проявляет повышенный интерес.

— Один из них этот подлюка Азат Мавлюдов? — высказался Кузьма.

— Как оказалось, не один из них, а единственный, — уточнил Дмитрий. — Органы госбезопасности заинтересовал странный интерес Боммера к Мавлюдову и его частые визиты в СССР непосредственно к «товарищу Рахимову». Боммер приезжал якобы с «научной целью». У Мавлюдова лаборатория, в которой он успешно «лечил» высокопоставленных товарищей Ленинграда методом переливания крови, а Боммер… Он якобы тоже занимался в Германии изучением болезней крови. Всё как бы «в ажуре», не к чему придраться, но… Что-то настораживало в их сотрудничестве.

— И тебе поручили их проверить?

— Да, мне было поручено войти в доверие к Азату и, прикинувшись простачком, контролировать каждый его шаг.

— Но как тебе удалось расположить к себе этого никчёмного человечишку? — заинтересовался Кузьма. — Он сам себе не доверяет, не говоря уж о посторонних людях.

— Я подсел в поезд в Омске, — усмехнулся Дмитрий, — и очень старался расположить его к себе за время поездки, и… У меня получилось. Только его попутчик Бигельман отнёсся ко мне с подозрением, но…

— Да-да, потом ты «купил» их приглашением на охоту, — вспомнил Кузьма. — А там… — он замолчал, поглощённый воспоминаниями о минувших страшных событиях.

— События тех дней и меня поставили в тупик, — продолжил за него Дмитрий. — Я никак не ожидал, что «товарищ Рахимов» убьёт своего, как я думал, друга. Если бы лось, которого он умышленно ранил и спровоцировал на атаку, заодно с Бигельманом убил бы и меня, то он не очень бы расстроился.

— Он не расстроился бы совсем, Азат не такой человек, — вздохнул Кузьма. — Я этого прохиндея знаю давно. Для него жизнь человека не стоит ничего, а вот своя собственная…

— Это я успел выяснить, — улыбнулся Дмитрий. — Трусливый, жалкий гад. Точнее характеристику для него составить невозможно.

— А как ты воспринял меня, увидев в охотничьем домике? — допытывался Кузьма. — Не дрогнуло сыновье сердечко?

— Нет, не дрогнуло, — признался, краснея, Дмитрий. — В той кутерьме мне некогда было прислушиваться к зову и подсказкам сердца. Одна только сумятица в голове. Всё, что случилось в домике, произошло в моё отсутствие, я ездил в город за помощью. Тётка и её любовник привезли тебя тогда, когда я находился в Улан-Удэ. Я их увидел уже мёртвыми в повозке, а тебя в охотничьем домике едва живого.

— Это Азат напоил Марию и её дружков какой-то отравой, — усмехнулся Кузьма. — Хотя… Они сами выпили приготовленный им отвар, посчитав его целебным.

— Почувствовав неладное после того, как от его отравы скончался Бигельман, Азат исчез, — продолжил Дмитрий. — И впоследствии всё сошло ему с рук благодаря вмешательству НКВД, так как операция по разоблачению Боммера не могла продолжаться без его участия.

— Вижу, что её окончанию помешала война? — задал вопрос Кузьма. — Иначе бы тебя здесь не было, и мы бы с тобой не встретились. Кстати, а как ты умудрился выйти на Боммера? Этот тип, ох, как не прост, и ещё он…

— Сложно было, не скрою, — улыбнулся Дмитрий. — Война застала меня в Белоруссии, где я находился в служебной командировке. Случилось так, что я попал в окружение, а затем в плен. В мою, казалось бы, злосчастную судьбу вмешался случай. Один важный немецкий чин скончался на операционном столе во время переливания крови. Я ждал своей очереди для сдачи, так как моя кровь подходила раненому. Немецкие хирурги не решались приступить к прямому массажу сердца, так как боялись, что в случае неудачи вину за смерть эсэсовца свалят на них. Тогда я вспомнил свою гражданскую специальность и, вскрыв немцу грудь, «запустил в работу» его остановившееся сердце!

— Фашист щедро отблагодарил тебя за своё спасение?

— Даже более чем, — хмыкнул Дмитрий. — Он свёл меня с Боммером и походатайствовал перед ним за меня.

— И тот согласился.

— Почти сразу. Неделю спустя я уже был в его кабинете.

— Но почему Боммер ещё жив? — напрягся Кузьма, глядя на сына с осуждением. — Почему ты столько времени терпел его изуверские издевательства над людьми?

— Этот вопрос я мог бы задать и тебе, папа, — ответил, уводя глаза, Дмитрий. — Ты тоже имел много возможностей пристукнуть его какой-нибудь железякой. А я… Я оттягивал его ликвидацию, желая заполучить результаты его экспериментов.

— Спасти тех, кого привозили для участия в экспериментах, я не мог. Убей я Боммера, что изменилось бы? На его место назначили бы другого такого же, или… Или, что хуже всего, перенесли бы всю работу в Дахау, к ещё большему изуверу доктору Рашеру. Сейчас настал тот самый момент, который я дожидался очень долго. Доктор Боммер обречён, и я убью его собственными руками!

— И когда ты собираешься это сделать, сынок?

— Прямо сегодня, — ответил Дмитрий, засобиравшись. — Итак, мы договорились, я пойду, а ты жди меня здесь. Главное, сиди тихо и не высовывайся. А я… постараюсь не задерживаться, очень постараюсь…

20

После сильного удара в висок Урсула упала на пол и едва не лишилась сознания. Она в отчаянии принялась ползти. Безумец со стеклянными глазами медленно шёл за ней. Челюсти его были плотно сжаты. Когда девушка попыталась встать, он пинком сбил её обратно на пол.

— Сволочь, свинья! — выкрикнул он, останавливаясь рядом. — Захожу справа, атакую! Вжи-и-и…

— Нет, вы не в самолёте, вы на земле! — быстро сказала Урсула. — Вы… вы…

— Свинья! — завопил безумец и снова ударил её ногой. Она вскрикнула от боли и попыталась закрыть лицо руками. Тяжело дыша, он склонился над ней.

— Прикрой, а-та-ку-ю-у-у-у…

И он тут же бросился на девушку, схватил её за горло и начал давить. Урсула извивалась и пыталась откатиться в сторону, но безумец давил на неё всей тяжестью своего тела. К её голове начала приливать кровь, и она снова едва не лишилась сознания. Изловчившись, она вцепилась в лицо летчика, оставив на нём глубокие кровавые борозды.

— Свинья, — прохрипел он. — Сдохни!

Урсула упёрлась обеими руками в подбородок. Она хрипела, борясь за жизнь из последних сил. Но безумец словно не замечал её усилий. И вскоре девушка выбилась из сил. Она обмякла, руки бессильно упали, глаза закрылись, а дыхание стало судорожным. И вдруг…

Вдруг она нащупала ту самую «скалку», которой оборонялась фрау Штерн прежде, чем погибнуть. Перед глазами переливались разноцветные круги, но она изо всех сил ударила безумца по голове. Он даже не почувствовал этого, будто его голова была высечена из камня. Тогда она ударила ещё раз, и… Безумец повалился на бок и застыл, распластавшись на полу.

Урсула, тяжело дыша, поднялась на ноги. Закружилась голова и тошнота подступила к горлу. Она с трудом сделала шаг и обернулась. Безумец неподвижно лежал на боку, затем сел и попробовал встать, но, видимо, силы покинули его. Однако он был ещё жив, хотя…

— Свинья, — прохрипел он, и случилось невероятное.

Свирепо замычав, безумец всё же встал на ноги и бросился на девушку, но она решительно встретила его натиск. Ударом ноги в пах Урсула заставила его остановиться и снова ударила «скалкой» по голове изо всех сил. Безумец упал, дёрнулся, предпринял ещё одну попытку подняться, но… Он так и умер, лёжа на животе и уперевшись в пол руками.

Урсулу вырвало, и сразу же вспыхнула боль в горле и голове одновременно. На ватных ногах она подошла к двери и, выронив «скалку», прислонилась плечом к косяку. Ей хотелось закрыть глаза и больше ни о чём не думать. И вдруг…

Откуда ни возьмись рядом появился русский хирург Шмелёв.

— Что это с тобой? — спросил он. — Урсула, что здесь произошло? И вообще чего ты здесь делаешь?

— Помоги мне, — прохрипела она. — Пожалуйста, помоги мне уйти отсюда.

— Вот это да! — заглянув в лабораторию и увидев два мёртвых тела, присвистнул Шмелёв. — Как это понимать? Это ты их обоих?

Урсула не успела ответить на его вопрос. Колени её согнулись, и она упала. Увидев обеспокоенное лицо поспешившего к ней на помощь Шмелёва, она прошептала:

— Пожалуйста…

* * *

— Вот даже как? — глядя на растерянное лицо Митрофана, сказал Боммер. — Мало того, что ты тайно проник в мой кабинет, так ещё осмелился копаться в моих вещах?

— Так вот получилось, — пожал плечами красный от смущения Митрофан. — Шёл себе мимо, и… Дай, думаю, загляну к тебе. А тебя я в кабинете не застал, и…

— Ты решил посмотреть, что находится в моих чемоданах, — закончил за него Боммер.

— Не удержался, бес попутал, прости великодушно, — пожал плечами и развёл руками Митрофан. — Они такие большие и тяжёлые. Вот я и не удержался от соблазна открыть один из них.

— Ты хотел посмотреть, сколько там денег? — едко заметил Боммер. — Но тебя постигло разочарование от содержимого чемодана, и ещё большее разочарование, когда неожиданно вошли мы с Азатом и застукали тебя на месте преступления?

— Нет, ты не так выразился, — поморщился Митрофан. — Ты застал меня только за просмотром твоих вещей, а вот красть их у меня умысла не было.

— Это только с твоих слов, господин Бурматов, — возразил скептически Боммер. — А я вот думаю иначе. Ты жалкий жулик, «дон Диего», и мне даже противно разговаривать с тобой, как с порядочным человеком!

— Понятно, ты решил меня унизить, господин доктор, — усмехнулся Митрофан, приходя в себя. — Пожалуйста, если это доставит тебе удовольствие. Но, если честно, то мне очень захотелось взглянуть на то, что ты собрался прихватить с собой, убегая из замка как трусливый прохвост! В этих бутылках препарат Мавлюдова, так ведь? Не добившись высоких результатов от проведённых экспериментов, ты решил зарабатывать на жизнь, как шаман, с помощью этого мутного пойла?

— Не твоё собачье дело, чем я собираюсь заняться и что делать! — возмущённо воскликнул Боммер, выхватывая из-за пояса пистолет. — А ты сейчас подохнешь! Я устал от твоих выходок, и…

Он вытянул руку с пистолетом и взвёл курок. У Митрофана всё оборвалось внутри, и он зажмурился в ожидании выстрела.

Когда указательный палец Боммера лёг на спусковой крючок, дверь неожиданно распахнулась и в кабинет ворвался обер-лейтенант, командир роты охраны замка.

— Это ещё что за вторжение? — опешил Боммер, переводя взгляд на офицера и опуская руку с пистолетом. — Может быть, вы мне объясните своё поведение, господин обер-лейтенант?

— В замке твориться чёрти что, «уважаемый доктор»! — с вызовом огрызнулся офицер. — Я и солдаты в полной растерянности! Те сумасшедшие, которых вы приказали расстрелять, остались живы, хотя получили по две-три пули. Сначала они вроде бы как умерли, а когда мы покинули барак, они все как один ожили. Безумцы вышли из барака и разбрелись по двору замка, а некоторые даже проникли в замок!

— Потрясающе! — воскликнул Боммер вдохновенно. — Получается, что эксперименты не прошли зря! Надо отразить этот факт в документах! Организмы испытуемых смогли самоорганизоваться и… Нет-нет, спонтанно никаких вразумительных выводов сделать нельзя! Надо сосредоточиться, подумать, и…

— Они стали агрессивными, — продолжил обер-лейтенант, как только Боммер замолчал, о чём-то задумавшись. — Я…

— Что? О чём вы сказали? — переспросил Мартин.

— Лётчики после того, как мы их «расстреляли», стали агрессивными, — повторил офицер. — Мы их будто не пулями, а живительными пилюлями накормили. Они нападают на солдат, и те, не зная, что делать, вынуждены спасаться бегством! Один из безумцев проник в замок, убив часовых, ворвался в лабораторию и там убил фрау Штерн!

— Ничего, так ей и надо, — зло процедил сквозь зубы Боммер. — Приказываю разыскать всех «асов» и добить их выстрелами в головы. Уже после этого они точно передохнут и не будут бродить, как зомби по замку!

— Слушаюсь, — обер-лейтенант развернулся, собираясь уходить, но Боммер окликнул его. — Как перестреляете этих безмозглых тварей, приказываю приступить к подготовке к эвакуации. Вечером мы покидаем эти мрачные стены, грузимся на корабль и отплываем в Германию! И ещё… Хоть из-под земли найдите мне хирурга Шмелёва, кузнеца и приведите обоих ко мне! А этих, — Боммер указал рукой на Бурматова и угрюмо молчавшего Азата. — Этих под стражу и глаз с них не спускать! Их мы заберём с собой, в Германию!

Не успел офицер выйти из кабинета, как дверь распахнулась и вбежал повар. Он был неузнаваем: разбитые губы, распухшее лицо, а глаза походили на узкие щелки.

— Ого, а с тобой что случилось, милейший? — округлил глаза Боммер. — Кто и за что так тебя отделал?

— Солдаты, господин доктор! — промычал в ответ тот. — Они думают, что это я отравил докторов! А ещё они отказались принимать пищу и пообещали, как только сильно проголодаются, сварят меня в котле!

— Ну, нет, до этого дело не дойдёт, — пообещал Боммер и посмотрел на офицера. — Господин обер-лейтенант, даю вам час на исполнение моего приказа. А потом встречаемся в столовой. Я вместе со всеми с удовольствием поем всё то, что приготовил нам повар, и тем самым снимем с него все нелепые подозрения!

* * *

Взяв обессиленную Урсулу на руки, Дмитрий растерянно осмотрелся. Он не знал, куда с ней идти. Встреча с ней никак не входила в его планы. Оставив отца в кузнице, он пошёл к Мавлюдову, но, проходя мимо лаборатории…

— Иди влево, к стене, — прошептала Урсула. — Там есть тайный проход…

Выполнив просьбу девушки, он осторожно поставил её на ноги и оглянулся на мёртвую комендантшу, лежавшую в стороне.

— Вот она, — прошептала Урсула и нажала на пружину; невидимый затвор отскочил в сторону, и…

В открывшемся проёме Дмитрий с удивлением увидел площадку и коридор, который уходил в полную темноту.

— Иди за мной, — произнесла Урсула. — Помоги мне, без твоей поддержки я не справлюсь.

— А куда ведёт этот коридор? — спросил растерянный Дмитрий.

— Не беспокойся, мы не заблудимся, — сказала девушка. — Через некоторое время мы будем далеко от замка…

— Хочу, очень хочу, но не сейчас, — живо возразил Дмитрий. — Но я помогу тебе добраться туда, куда ты скажешь. Сейчас я…

Он не успел договорить, как вдруг из коридора послышался топот множества ног и гул голосов.

— Приказываю осмотреть лабораторию, заглянув в каждый угол!

— О, Богородица, я узнаю голос обер-лейтенанта! — вскричала Урсула. — Скорее за мной, или мы погибли! Когда войдёшь, надави руками на дверь, это ускорит её закрытие!

С этими словами она поспешно вошла в проход, а Дмитрий… Не поняв слов, впопыхах сказанных девушкой, он надавил на дверь прохода, и… Она встала на место и пружина захлопнулась. Напрасно пытался Дмитрий снова открыть проход, но…

В лабораторию уже ворвались солдаты во главе с обер-лейтенантом.

— Вот он, русский хирург Шмелёв! — с каменным лицом проговорил офицер и махнул рукой. — Хватайте его!

Солдаты вскинули винтовки, целясь в грудь Дмитрия, а двое из них подошли к нему и заломили руки за спину.

— Здесь ещё кто-то есть, кроме тебя? — поинтересовался обер-лейтенант. — Я слышал шум и женский голос.

— Нет, вам показалось, — ответил Дмитрий. — Я тут один и зашёл сюда, чтобы…

— Ты не должен был заходить сюда без приказа доктора Боммера, — отрезал, недослушав его, офицер. — Но ты зашёл и не один! Говори правду, твоя жизнь зависит от того!

— Мне нечего сказать, — ответил Дмитрий. — Кроме меня и вас, больше никого в лаборатории нет…

Понимая, что хирург лжёт и от него не добиться правдивого ответа, обер-лейтенант нанёс ему резкий и очень сильный удар в живот. У Дмитрия перехватило дыхание, и он повис на руках солдат, державших его.

— Отвести под арест и запереть вместе с остальными, — приказал офицер и взглянул на часы. — Через десять минут все до одного собираемся в столовой… Доктор Боммер приглашает всех нас вместе пообедать! Кто опоздает, шкуру спущу!

21

Мартин Боммер вошёл в столовую и с удовлетворением отметил, что зал заполнен солдатами охраны.

Он прошёл к столику и занял своё место, и тут же в столовую вошёл обер-лейтенант.

— Солдаты! — обратился ко всем Мартин. — Мне доложили о причине вашего беспокойства, и потому я уверяю всех вас, что еда, приготовленная нашим поваром, не несёт в себе ни малейшей опасности! После ужасной и нелепой смерти медицинских работников никто больше не умер, правда? Живы и вы, хотя пищу готовил всё тот же повар! Его, как вам известно, никто от исполняемых обязанностей не отстранял.

— Тогда почему умерли доктора? — выкрикнул кто-то из солдат.

— Хорошо, объясню, — сказал Мартин, вставая. — После ужина они, втайне от меня, устроили банкет! Доктора пили спирт, полученный накануне для технического использования. На ёмкостях не было маркировок, и они восприняли его как медицинский! А в нём было разведено много ядовитых примесей. Это несчастный случай, солдаты, а не вина нашего повара! Я часто захожу к нему на кухню и дегустирую приготовленную пищу. И вы все видите, что я жив! Сегодня я уже снимал пробу со всех приготовленных блюд, но сейчас я готов повторно пообедать вместе с вами, чтобы все видели, что приготовленный поваром обед не таит в себе никакой опасности!

Как только он закончил, два солдата вынесли в зал баки с едой и поднос с компотом. Повар наполнил две чашки супом, в тарелки разложил «второе» и сам поднёс всё на подносе к столику Боммера. Затем он уселся на стул и принялся есть.

Обведя взглядом зал, Мартин увидел настороженные лица солдат, взял ложку и тоже приступил к «приёму пищи». Если повар ел молча и сосредоточенно, то он всячески демонстрировал отличные вкусовые качества пищи.

— А вот компот повар выпьет без меня, — сказал он, отставляя стакан. — В нём много сахара, а он противопоказан моему здоровью. Но я, если хотите, могу выпить у вас на глазах кофе! И…

— Всё, мы вам верим, господин доктор! — сказал за всех обер-лейтенант. — Повар, накорми личный состав обедом, так как мы считаем, что возникшее недоразумение исчерпано!

Повар тут же поспешил к бакам и приступил к раздаче пищи.

— Приятного аппетита, солдаты! — сказал Мартин, вставая из-за стола. — Ну а я оставлю вас и пойду… У меня ещё много дел, и все они безотлагательны!

Прямо из столовой Боммер проследовал в свой кабинет, включил рацию, настроил на нужную чистоту и застучал ключом, передавая в эфир адресованное кому-то срочное сообщение.

* * *

Митрофана, Азата и Дмитрия солдаты привели в свою казарму и заперли в каптёрке.

— И вот мы снова вместе, друзья мои разлюбезные, — сказал Митрофан, расхаживая по комнате и ощупывая стены. — Да-а-а, отсюда не сбежишь, — подвёл он печальный итог. — Сделано добросовестно, не на один день.

— Нет, вы только поглядите, он ещё думает о побеге, — пробормотал угрюмо Азат. — Лучше сиди и не рыпайся, иначе из-за тебя и нам со Шмелёвым голов не сносить.

— Да пошёл ты, — огрызнулся с неприязью Митрофан. — За наши жизни можно не беспокоиться, во всяком случае, пока. Если бы мы не были нужны Боммеру, то он приказал бы лейтенанту расстрелять нас немедленно, ещё в кабинете, а не сажать под арест. Ты видел, как он со спокойным рылом приказал расстрелять обезумевших лётчиков?

Слушая спорщиков, Дмитрий молчал и думал об отце, который дожидался его в кузнице.

— Нет, через дверь нам не выйти, — вздохнул, закончив её осмотр, Митрофан. — Она крепкая и, видимо, снаружи крепко заперта на засов.

— А если попытаться её выбить? — вдруг предложил Дмитрий. — Боммер собрал солдат в столовой на обед, и сейчас в казарме никого нет.

— Если ты думаешь об отце, то я тоже о нём думаю, — вздохнул Митрофан. — Кстати, ты не знаешь, где он?

— В надёжном месте, — ответил уклончиво Дмитрий. — Я обещал прийти к нему, а видишь, как получилось…

— Да-а-а, если наши жизни ещё, так сказать, под вопросом, то жизнь Кузьмы уж точно не стоит ничего, — нахмурился озабоченно Митрофан. — Его Боммер расстреляет без сожалений, так как Кузьма ему совсем не нужен.

— Застрелит, правильно сделает, — подал голос Азат. — Невелика потеря…

— А ты сиди и не вякай! — прикрикнул на него Митрофан. — Мы сейчас придушим тебя тихонечко, а Боммеру скажем, что ты от страха подох… От сердечного приступа! Ты согласен?

— Не надо, не цепляйтесь к нему, господин Бурматов, — вступился за Мавлюдова Дмитрий. — Это он так, не со зла. Это он так…

— Да мне начхать на него, — буркнул Митрофан. — Пусть только сидит тихо в своём углу и не вякает.

Они провели в угрюмом, тягостном молчании несколько долгих минут. Первым заговорил Дмитрий:

— Давайте действовать по обстоятельствам! Как только нас приведут к доктору Боммеру, или он сам явится к нам сюда, давайте вовлечём его в разговор. Задавать будем такие вопросы, отвечая на которые он сам, волей-неволей, обмолвится, какое нам уготовил будущее.

— Безрадостное, — пробубнил из угла Азат.

— А что это нам даст? — заинтересовался Митрофан.

— Если мы поймём, что нам действительно ничего не угрожает и у доктора есть планы в отношении нас, то попытаемся навязать ему свои условия.

— Ты конечно же предложишь ему оставить в живых отца? — догадался Митрофан.

— Да, именно об этом я сейчас и думаю, — кивнул Дмитрий.

— Тогда я предложу ему оставить в покое мулатку Урсулу и выпустить её из замка, — принялся рассуждать вслух Митрофан.

— А я предложу ему расстрелять смутьяна Бурматова, — зло буркнул Азат. — Если Мартину кто и нужен, так это мы с Дмитрием, а не ты. Тебя он пристрелит, готовься, ты для него обуза…

— Я сейчас точно придушу тебя, гнида! — вспылил Митрофан. — Ты меня раздражаешь, змей ядовитый! — Он подошёл к Мавлюдову, который весь сжался при его приближении, и пихнул под ним ведро. — Живи пока, урод бесхребетный… Но, предупреждаю, если брякнешь ещё хоть слово Боммеру, то уж точно пощады не жди. Я успею тебя уничтожить прежде, чем умру сам!

Азат промолчал, но было понятно, что он усвоил прозвучавшее предупреждение.

— А я видел сегодня мулатку Урсулу, — неожиданно вспомнил Дмитрий. — Она была в лаборатории ни живая ни мёртвая.

— Вот чёртова девка! — в сердцах воскликнул Митрофан. — Я же ей сказал… Я же ей приказал…

— Её чуть не убил свихнувшийся «ас», — продолжил Дмитрий. — До моего появления безумец успел убить охранявших лабораторию часовых и умертвил комендантшу. Я застал её едва живой, а немец успел скончаться от потери крови.

— А с девушкой что? — спросил Митрофан, волнуясь. — Ты же не бросил её в этой проклятой лаборатории, так ведь?

— Нет, она нашла в стене тайный проход и исчезла в нём, — успокоил его Дмитрий. — А я вот не успел войти туда, — вздохнул Дмитрий. — Он закрылся прямо перед моим носом. В результате я среди вас.

— Надеюсь, что она вернулась обратно в убежище, — вздохнул с облегчением Митрофан. — Как доберусь до неё, накажу безжалостно, чтоб неповадно было пренебрегать подобными вещами.

Они помолчали несколько минут, а затем… За стеной послышались шаги множества ног и гул, издаваемый десятками глоток. Это солдаты возвращались в казарму после обеда, и ярость, подстегнувшая Бурматова, сразу же «благоразумно» угасла.

* * *

Урсула, как только закрылся проход за её спиной, в нерешительности остановилась. Она обернулась и провела вокруг себя руками. Шмелёва рядом не было.

После избиения безумцем девушка чувствовала себя отвратительно. Кружилась голова, болело тело, и она никак не могла сообразить, в каком направлении ей двигаться.

Тайные ходы замка состояли из множества узких и низких сводчатых коридоров, настолько запутанных, что до крайности взволнованной Урсуле нелегко было заставить себя куда-то идти. Пугающее безмолвие царило вокруг. Она корила себя за то, что не дождалась босса в убежище, в которое он её привёл, а безрассудно пустилась на его поиски по этим страшным лабиринтам.

«Нет, здесь я не встречу никого, — пыталась убедить себя Урсула, осторожно поднимаясь по лестнице. — Тайные ходы не известны никому, кроме босса».

Достигнув площадки, на которой лестница заканчивалась, девушка остановилась и задумалась: «Здесь должна быть дверь…» Пальцы Урсулы коснулись стены и стали прощупывать её. Ей повезло. Она нащупала крохотное углубление в стене, нажала, и… Проход с едва слышимым скрипом открылся.

«Им, наверное, уже не пользовались давно», — подумала она с облегчением и, сделав шаг, оказалась в башне на крепостной стене. Урсула осмотрелась. В башне было много окон, но все они были небольшими и без стёкол. Набравшись решимости, она приблизилась к одному из них и посмотрела вниз.

По двору туда-сюда сновали люди. «О Мадонна, — подумала она. — Да это же сумасшедшие лётчики! Кто же отважился выпустить их на свободу?»

И вдруг неожиданно появились вооружённые солдаты, которые стали окружать безумцев. «Всё, сейчас их вернут в лазарет или закроют в каком-нибудь другом месте», — подумала Урсула, и в этот момент офицер прицелился и нажал на курок.

Один из безумцев пронзительно вскрикнул, когда пуля разнесла ему полголовы. Он прогнулся назад и упал на спину на землю.

Ещё один безумец с грозным рычанием побежал к офицеру, но тот выстрелил ему в голову. Бывший ас громко взвыл и тут же упал.

Офицер застрелил всех асов во дворе и, убедившись, что они мертвы, убрал пистолет в кобуру. Урсула отшатнулась от окна и метнулась к противоположной стене. «Кошмар! Ужас! — думала она. — Какая жуткая жестокость!»

Вдруг хлопки выстрелов снова завладели её вниманием. Урсула едва удержалась на ногах, увидев, что немцы собрали во дворе немногочисленную прислугу замка и безжалостно расстреляли…

22

Кузьма уныло сидел в кузнице, где его оставил Дмитрий.

Вдруг до его слуха донеслись крики и звуки выстрелов. Кузьма вздрогнул и поспешил к окну. Со двора слышались голоса. «Ах, Боммер, ну ты и распоясался, мразь фашистская, — думал он, пытаясь разглядеть, что происходит на улице. — Ох, и доберусь я до тебя, гад ползучий! Я разорву тебя на крошечные кусочки, такие, что никто не сможет определить, какой из кусочков от задницы, а какой от рыла!»

Он метнулся к углу, в котором были свалены заготовки, схватил мощный металлический прут. В то же мгновение где-то рядом взвизгнула пуля, и осыпалось разбитое стекло.

«Нет, я не могу здесь больше отсиживаться, — подумал Кузьма взволнованно. — Боммер с катушек слетел… Солдаты людей расстреливают! Может быть, и сына моего ждёт такая участь? А может быть, уже…»

Метнувшись к двери, он без труда снял её с петель и, оставив висеть на навесном замке, на четвереньках пересёк открытую площадку, стараясь укрыться от снующих туда-сюда солдат. Кузьма с замирающим сердцем думал, что добежит до входа в замок, ворвется в кабинет Боммера и убьет подонка! Он уже решился на рывок, как вдруг кто-то из солдат увидел его. И тогда…

Кузьма успел открыть дверь и вбежать в холл замка, когда грохнул выстрел и пуля просвистела у его левого уха. Это офицер выхватил пистолет и выстрелил ему в спину. Не раздумывая, он бросился к лестнице, и… не заметил, что навстречу спускается группа солдат. Тогда он развернулся и побежал вниз, но в этот момент дверь открылась и в холл ворвался сопровождаемый несколькими солдатами немецкий офицер.

Оказавшись зажатым с двух сторон, Кузьма заметался в поисках выхода, но… Успев заметить, что на лестнице уже никого нет, Кузьма побежал к ней, но солдаты дружно навалились на него со всех сторон. Силы были неравны. Но Кузьме удалось вырваться.

Тяжело дыша, он бежал по ступенькам вверх, а солдаты гнались за ним по пятам. Достигнув площадки второго этажа, Кузьма резко обернулся и ударил ногой ближайшего преследователя. Тот полетел назад, нелепо махая руками и увлекая за собой всех, кто бежал за ним следом.

Кузьма повернул за угол и помчался вперёд по длинному коридору.

* * *

Урсула чувствовала себя потерянной и одинокой в этом страшном мире, где правит только зло. Если она выживет, то уедет в Южную Америку и больше никогда никуда не уедет оттуда. Надо будет убедить дона Диего остепениться и не ввязываться больше ни в какие авантюры.

Неожиданно крепкая дверь башни, через которую можно было выйти на крепостную стену, содрогнулась.

— О Мадонна, помоги! — прошептала насмерть перепуганная Урсула.

Крупная дрожь пробежала по её телу, а во рту сразу же пересохло, когда она увидела в боковом окне безумца летчика. Из носа, ушей и уголков его рта струились тоненькие ручейки крови и капали ему на грудь.

На глаза девушке попался обрывок толстой цепи, занесённый не менее толстым слоем пыли, и она тут же схватила её. В ту же секунду безумец разнёс в щепки, казалось бы, прочную и надёжную дверь.

Войдя в башню, он сразу же двинулся к онемевшей от жуткого страха Урсуле. Она попятилась и, натолкнувшись спиною на стену, остановилась. Тогда он схватил её левой рукой за горло и начал душить. Задыхаясь и хрипло дыша, она увидела в его глазах пустоту и смерть. Изо всех сил Урсула обрушила цепь на его голову. Хрипло зарычав, безумец выпустил её.

Урсула упала на пол, но тут же вскочила на ноги и бросилась к дверному проёму, а безумец, не обращая внимания на проломанную цепью голову, двинулся за ней. Спотыкаясь и падая на бегу, она выбежала на крепостную стену. Потерявший её из виду безумец остановился, вертя головой по сторонам. Он вышел из башни и медленно зашагал в её сторону; кровь вытекала из страшной раны в его голове, а также из ран в груди, носа и ушей.

Урсула огляделась. Бежать ей было некуда. Охранники, ранее дежурившие на стенах у прожекторов, отсутствовали. Да и прожекторов на стенах не было. Остались только сколоченные из толстого бруса надстройки, на которые крепились прожектора. Вот к ближайшей из них и устремилась Урсула.

«О Мадонна, но почему я здесь? — думала она. — Ведь с крепостной стены есть спуск в замок, а я пробежала мимо него! Теперь я не могу к нему вернуться и пробежать мимо этого ужасного чудовища! Я знаю, что скоро вся кровь выйдет из его тела и он подохнет! Но-о-о… Сколько ещё пройдёт времени до этого? Этот ублюдок убьёт меня ещё до того, когда сам распроститься с жизнью?!»

Урсула стала карабкаться на надстройку, с ужасом сознавая, что безумец вот-вот настигнет её. Надстройка была невысокой, всего в двух метрах над стеной. Взобравшись на неё, она ещё раз бросила взгляд на приближающегося безумца. На его мертвенно-бледном лице виделась чудовищная гримаса. Теперь он уже был в нескольких метрах от надстройки.

Сердце Урсулы бешено колотилось и, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Она в отчаянии крутила головой, но… Спрятаться от безумца уже было некуда. Разве что только прыгнуть вниз со стены?

Тем временем безумец подошёл к надстройке и остановился. Урсула испуганно отпрянула назад. Ей захотелось испариться, исчезнуть, воспариться куда-нибудь в небеса, чтобы безумец никогда не добрался до неё. Всё это походило на дикий кошмар. Но страшный сон сразу же исчезнет, как только проснёшься в холодном поту, но от кошмара наяву нельзя было спастись, потому что всё происходит не во сне, а наяву.

То единственное оружие, которое она всё ещё держала в руках, была всё та же цепь. Если безумец начнёт подниматься к ней на площадку, она непременно снова ударит ею его по голове.

«Только подействует ли это на него? — думала она, готовясь к защите. — Но мне выбирать не приходится, или он меня, или я его — одно из двух!»

Безумец стоял и с ужасной гримасой на лице смотрел на неё ничего не выражающими, стеклянными глазами. Было слышно, как он тяжело дышит. Внутри у него что-то булькало, хрипело и свистело. Он взялся руками за лестницу и стал подниматься вверх. А когда его окровавленная голова показалась над площадкой…

Урсула не поверила своим глазам, увидев крепкого, высокого мужчину, который вдруг, как из воздуха материализовался за спиной безумца. Мужчина левой рукой схватил «аса» за штаны, правой за ворот одежды, приподнял его над головой и легко, словно огородное соломенное чучело, швырнул вниз со стены замка.

— Спускайся, уходим, — сказал он, протягивая Урсуле руку. — Меня преследуют, и нам надо спрятаться.

Выронив цепь, она подошла к краю надстройки и подала ему руку. Легко, как пушинку, он подхватил её, поставил на ноги, и они поспешили в сторону башни.

23

Как только во дворе замка загремели выстрелы, томящиеся в неизвестности Бурматов, Шмелёв и Мавлюдов встрепенулись.

— Чего это там? — прошептал Азат, дрожа от страха.

— Стреляют, наверное, — усмехнулся нервно Митрофан.

— Так там что, людей расстреливают?! — взвизгнул истерично Азат. — А н-нас? И н-нас м-могут р-расстрелять?

— Могут, если Боммер включил нас в «расстрельный» список, — буркнул Митрофан. — От этого скота всё можно ожидать.

— Н-но я н-не х-хочу у-у-умирать! — захныкал Азат. — Я ж-жить х-хочу! Я… я…

Он замолчал на полуслове, так как открылась дверь и в проёме показались вооружённые винтовками солдаты.

— А ну на выход! — сказал один из них, поведя стволом.

— Вот и до нас черёд дошёл, — вздохнул Митрофан. — Говорят, что умирать не больно, раз — и всё… Душа в небесах, а тело в могиле!

— Не смей! Не смей так говорить, скотина! — зарыдал Азат. — Я… Мы…

Солдат щёлкнул затвором, демонстрируя серьёзность своих намерений, и Мавлюдов закашлялся, словно поперхнувшись.

Их вывели из казармы и повели к входу в замок. Конвоировавшие их солдаты были явно навеселе, перекидывались шуточками и громко гоготали.

Во дворе толкались ещё десятки солдат. Все они тоже пребывали в отличном настроении.

— Что это с ними? — пробубнил Митрофан, крутя головой. — Может быть, Германия уже победила СССР, а мы ничего об этом не знаем?

— Нет, их веселье вызвано какой-то другой причиной, — высказался Дмитрий.

— Тогда объяснение одно, они пьяны, — хмыкнул Митрофан. — А если они пьяны, значит, в Германии какой-то праздник.

— Они не пьяны, а одурманены каким-то препаратом, — Дмитрий повернул голову в сторону идущего рядом с угрюмым лицом Мавлюдова. — Уж не вашим ли, «товарищ Рахимов»?

— Я ничего не знаю, не цепляйтесь ко мне, — огрызнулся Азат. — Я всё время был рядом с вами и понятия не имею, чего употребили эти вояки…

— Если то, на что я думаю, то они обречены, — вздохнул Дмитрий. — Им уже недолго остаётся веселиться и горланить песни…

* * *

Мартин Боммер исподлобья смотрел на своих «гостей». Все молчали.

Мавлюдов, глядя в пол, шмыгал носом и хныкал, как побитая собака, и Мартин не обращал на него особого внимания. Он смотрел на Шмелёва и Бурматова.

— Не бойтесь, вы в безопасности, — тихо сказал Мартин. — Умирают лишь те, кто отжил своё, и с этим ничего не поделаешь.

— Ты собираешься смыться и заметаешь следы, — усмехнулся Митрофан, смело глядя на него.

— Я не с тобой разговариваю, — поморщился Мартин. — И впредь прошу не открывать рот, пока я сам не попрошу тебя об этом.

— А я с ним согласен, — заговорил Дмитрий. — То, что происходит в замке, наводит только на такие мысли.

— Мартин, признайся, что мы правы? — поинтересовался Бурматов. — Ты же…

— Я же сказал, не открывай рта, скотина! — нервно выкрикнул Мартин и положил ладонь. — Больше предупреждать не буду, а пущу в лоб пулю. Ты это давно уже заслужил!

Митрофан усмехнулся и увёл взгляд в сторону окна.

— Мне нужны ты и он, — сказал Мартин, кивнув на Азата и не спуская глаз с лица Шмелёва. — Вы нужны мне оба, в равной степени.

— Мы это знаем, но ломаем головы для чего? — нахмурил лоб Дмитрий. — Вам были нужны медики для проведения экспериментов, но теперь они мертвы! Сегодня, сейчас, я видел солдат, когда нас вели к вам, и мне стало ясно, что и они доживают последние часы!

Мартин отвёл взгляд. Ему стало не по себе, потому что взгляд Дмитрия, как ему показалось, подавлял его.

— Вы мне нужны, — продолжил он, — чтобы продолжить дело на новом месте. Оборудование уже погружено в грузовики и скоро за нами прибудет корабль.

— Вот значит как, — неожиданно рассмеялся Бурматов. — И где же то райское местечко, куда ты собрался переезжать, господин Боммер? Уж не думаешь ли ты…

— Нет, не думаю, и не думал никогда, — грубо оборвал его Мартин. — Тот бред, который ты нёс на счёт Аргентины, забавлял меня, но не впечатлял. Я раскусил тебя, уродец, и… Как-то не доходили руки засунуть тебя в барокамеру, но… Это дело поправимо.

Митрофан покраснел, напрягся, но сдержал в себе так и рвущуюся с языка непристойную фразу.

— А вот ты, доктор Шмелёв, моя надежда, — продолжил Мартин, переведя взгляд на Дмитрия. — Ты ещё неопытен, но талантлив, и если будешь предан мне, то я обеспечу тебе великое будущее! И ты, горемыка, без работы не останешься, — медленно перевёл он взгляд на Мавлюдова. — У нас с тобой много общего, «товарищ Рахим», и ты знаешь, что именно я имею в виду.

Азат был потрясён. До него вдруг дошло, что смерть ему не угрожает, и это немного успокоило его. Он смотрел на Боммера и не совсем понимал, о чём он говорит. Но если он сказал, что так должно быть, значит, так и будет.

— Слушай ты, бездарность с научной степенью! — загремел возмущённый голос Бурматова. — Ты мне своими угрозами рот не заткнёшь. Шмелёв тебе нужен, Мавлюдов… А я, получается, нет?

— Именно так и получается, — осклабился Мартин. — Сам удивляюсь, почему я тогда буквально выдрал тебя из лап гестапо Ростока. И как терпел столько времени, не могу понять? Наверное, сейчас наступил твой последний час, и я не замедлю спровадить тебя в «царство небесное»!

Он схватил со стола пистолет и, явно нервничая, не целясь, выстрелил в Митрофана.

Однако случилось неожиданное. То ли у Боммера дрогнула рука, то ли он, не имея опыта владения оружием, не учёл веса пистолета и отдачи при выстреле, но пистолет выпал из его руки, отрекошетил от поверхности стола и с грохотом упал на пол. И тут началось…

Мавлюдов взвизгнул, метнулся в угол и упал на колени, закрывая лицо и голову руками. Бурматов как стоял, так и остался стоять на месте, с побледневшим лицом, сделавшись похожим на статую. Пуля просвистела в сантиметре от его головы и врезалась в стену где-то сзади, но… Митрофан впал в оцепенение и не мог с этим ничего поделать. Всё его тело будто сковала судорога, и он не мог заставить его подчиняться себе.

И уж совсем неожиданно повёл себя Дмитрий. Всегда спокойный, уравновешенный и послушный, он вдруг изменился в лице, тигром бросился вперёд, с ходу перемахнул через стол и схватил Боммера за шею. Затем последовал рывок и бросок. Тело Мартина взлетело, проделало кувырок, и он грохнулся спиною на стол, который едва не рухнул от удара.

— Вот так-то будет лучше, — сказал Дмитрий, присаживаясь и поднимая с пола пистолет. — Теперь, доктор Боммер, ты выслушаешь мои условия. И, так как терять мне нечего, будь уверен, что я застрелю тебя, не раздумывая и без капли сожаления.

Ошеломлённый Мартин не успел сказать ни «да» ни «нет», как в дверь ворвались привлечённые выстрелом два солдата, которые приведя «пленных» к Боммеру, дожидались его приказов в коридоре. Дмитрий встретил их двумя точными выстрелами, и обе пули попали точно в цель. С простреленными головами солдаты рухнули на пол, так и не успев ничего сообразить.

— Так что, ты готов выслушать мои условия, доктор Боммер? — сказал Дмитрий, приставляя к его лбу ствол пистолета. — Время на раздумье дать не могу, а потому отвечай немедленно!

— Т-ты… Я-я, — проблеял очумело Боммер. — Т-ты… Я-я…

— Понятно, ты поражён, — мрачно ухмыльнулся Дмитрий и кивнул приходящему в себя Бурматову на дверь. — Не сочти за труд, закрой, пожалуйста.

Митрофан кивнул, поспешил к двери, закрыл её и точно так же, как и Боммер, ошеломлённо уставился на Шмелёва.

— Вижу, пора внести ясность в наши отношения, — усмехнулся Дмитрий. — Так вот, я сотрудник госбезопасности НКВД СССР! А здесь я потому, чтобы ликвидировать этого упыря Боммера! Почему? Объяснять долго, но я буду краток…. Так мне было приказано! И я считаю за честь лично уничтожить эту кровавую фашистскую гадину!

— Обожди, не стреляй! — обретя дар речи, взмолился Мартин. — Вам не выжить без меня! Только я могу вывести вас отсюда взамен на сохранение собственной жизни.

— Не слушай его, а вышиби ему мозги! — дал «добрый» совет Митрофан, который тоже начал приходить в себя от нервной встряски, устроенной сначала Боммером, а потом Шмелёвым. — Я и без него выведу всех отсюда. Не забывайте, что замок мой и мне известные многие лазейки, через которые мы свободно выйдем за крепостную стену!

— Обожди, не слушай его, Дмитрий! — закричал в отчаянии Мартин. — Пощади меня, пожалуйста! Хочешь, я отдам тебе всё, чем владею, и… Как только закончится война, ты станешь великим учёным!

— Ты хочешь откупиться результатами своих изуверских экспериментов? — хмыкнул Дмитрий раздражённо. — Да они ничего не стоят! Ты зря истязал и убивал людей, не добившись ровным счётом ничего особенного! К тому же… Если ты не запамятовал, это я обобщал и писал заключения по материалам всех, проводимых тобою опытов, и они все остались у меня в голове, а память у меня хорошая!

— И что с того? — сказал Боммер. — Куда ты денешь, свой «багаж знаний»? Да и возвращаться тебе некуда, разведчик Шмелёв! Ты уже не один месяц со мной в одной тесной компании… Ты не выходил на связь со своими командирами, не приносил никакой значимой пользы своей стране в борьбе с «фашистскими захватчиками»? Ты уже списан, Дмитрий! Дома тебя ждёт расстрел, в лучшем случае лагеря, а я дам тебе…

— Можешь не продолжать, я всё это и без тебя знаю, — улыбнулся Дмитрий. — И решение моё таково, сначала убью тебя, а затем подумаю, как быть дальше.

— Не надо ни о чём думать, стреляй! Я выведу тебя и Кузьму из замка, а затем увезу к себе в Колумбию, — пообещал Митрофан, вступая в разговор. — Если мы не нужны этому гаду, то он нам тем более. Жми на курок, Дмитрий, пусть он сполна заплатит за все свои кровавые преступления!

— Подожди, не поступай опрометчиво, Дмитрий! — завопил и задёргался на столе Боммер. — Отведи меня в мою спальную! Там у меня тайник, а в нём… Отведи меня туда, прошу! Я покажу тебе нечто такое, что заставит тебя поменять своё решение!

— Стой, не стреляй! — вдруг попросил Митрофан, которого заинтриговали слова Боммера. — Пусть покажет… Деться ему от нас всё равно некуда, а в его тайничок неплохо было бы заглянуть, как считаешь?

Дмитрий сгрёб Боммера за ворот, сдёрнул его со стола, несколько секунд подержал, чтобы он не свалился с ног на пол, и подтолкнул стволом в спину в направлении спальной.

— Ого-го, какая мощная дверь! — хмыкнул Митрофан, проведя ладонью по тяжёлой бронированной створке. — Пуля такую не прошибёт… Только пушкой вышибить можно!

— А ты не из храбрецов, доктор Боммер, — вздохнул Дмитрий, тоже, мимоходом, заострив на двери внимание. — Только напрасно ты дверь эту вмонтировал. Если бы кто-то вроде меня или ещё кого другого собрались бы убить тебя, то ни что не спасло бы тебя, даже эта бронированная железяка.

— В данной ситуации мне трудно возразить вам, — сказал Мартин. — А спорить и вовсе бесполезно. А сейф там, в углу, — он кивнул в сторону шифоньера. — Откройте дверки и его увидите.

— Стоп, не открывай! — крикнул Митрофан Дмитрию, уже подошедшему к шифоньеру и взявшемуся за дверки. — Что-то во всём этом мне не нравится…

— Давайте я открою, — пожимая плечами, предложил Мартин. — Мне это сделать нетрудно… Я…

— Говори, что там? — потребовал Дмитрий, вытягивая руку с пистолетом. — Я хочу знать, что там, прежде, чем ты откроешь дверку!

— Там ловушка? — предположил Митрофан. — В ящике граната! Как только кто-то из нас станет открывать дверку…

— Не беспокойтесь, дверку открою я, — ухмыльнулся Мартин. — Если бы в шкафу была граната, то я бы её открывать не стал никогда. Уж лучше погибнуть от пули, чем быть разорванным на куски от взрыва гранаты.

— Хорошо, открывай, — приказал Дмитрий. — Я не люблю сюрпризов, но ты меня заинтриговал, подонок. Открывай, и мы посмотрим на то, что, как ты уверен, послужит гарантией для сохранения твоей жизни.

— Извольте…

Пожимая плечами, Боммер открыл шифоньер, и в его недрах действительно оказался огромный металлический сейф, высотой около двух метров. Шмелёв и Бурматов, увидев его, удивлённо переглянулись.

— Да-а-а, раньше его здесь не было, — сказал Митрофан озадаченно. — Позволь, кровопийца, что можно хранить в утробе такого гиганта?

— В нём можно хранить всё, что пожелаете, — ответил Мартин, вставляя в замочную скважину огромный ключ. — Но то, что сейчас увидите вы…

Поворотом ключа открыв замок, Мартин открыл дверь, и… Не успели Шмелёв и Бурматов опомниться, как он шагнул в сейф и тут же захлопнул дверь за собой. Они бросились к сейфу и стали дёргать за ручку, но дверь оказалась запертой изнутри, и открыть её оказалось невозможно.

Дмитрий в сердцах выстрелил в дверь, но пуля отскочила, оставив на поверхности едва заметную вмятину.

— Вот, гад, ушёл! — воскликнул он, краснея от досады. — Одурачил нас и ушёл, а мы…

— Не казни себя, уходим! — схватил его за руку и потянул к выходу из спальной Митрофан. — Ты ни в чём ни виноват, просто господин Боммер оказался хитрее и изворотливее нас обоих. Чего доброго, нас могут ожидать ещё сюрпризы, которые…

Сюрприз не заставил себя долго ждать. Огромная дверь спальной захлопнулась прямо у них перед носом.

— Ну что, попались, голубчики? — послышался голос Боммера. — Ну вот, теперь вы никогда оттуда не выйдете! В спальной нет тайного хода, так ведь, господин Бурматов?

— Он прав, здесь действительно нет тайного прохода, — прошептал подавленно Митрофан.

— Ладно, прощайте, братцы! — захохотал Боммер. — Можете отдохнуть в ожидании смерти на моей кровати! Не беспокойтесь, ждать недолго придётся! Я даже не буду присылать сюда солдат, чтобы разделаться с вами! Вы подохнете ужасной смертью, такой ужасной, что… Впрочем, я не буду посвещать вас во все подробности. Пусть это будет для вас сюрпризом! Вы ведь не любите сюрпризов, разведчик Шмелёв? Прощайте и… Ха-ха-ха, не поминайте лихом, ослы безмозглые!

24

Некоторое время они сидели в башне и молчали. Чудом избешавшая ужасной смерти Урсула тихо всхлипывала, а Кузьма сидел, сдвинув к переносице брови, и сосредоточенно думал о чём-то своём.

— Спасибо, — тихо сказала Урсула, посмотрев на него полными слёз глазами.

— Чего? — переспросил он, очнувшись от своих дум.

— Я сказала спасибо, что спас мне жизнь, — повторила, всхлипнув, Урсула и содрогнулась, представив, что бы с ней было, если бы безумец добрался до неё.

— Ах, вот ты о чём, — ухмыльнулся Кузьма. — Ну что ж, пожалуйста. Вот только знать бы хотелось, сколь долго мы теперь проживём… Я видел, что солдаты во дворе расстреливают всех, кто попадётся им под руку. Возможно, скоро они доберутся и до нас.

— Тогда нам надо немедленно уходить, — сказала Урсула. — Нам надо найти тайный проход, и я выведу тебя из замка.

— Тайный проход, это хорошо, — вздохнул Кузьма. — И найти его было бы неплохо. Но у меня ещё здесь уйма дел, и я не могу уйти, не завершив их.

— Дела? Какие могут быть сейчас у тебя здесь дела? — возмутилась девушка. — Ты же сам видел, что в замке происходит!

— Что происходит вижу, вот потому и поспешить собираюсь, — ответил Кузьма. Он посмотрел на взволнованное лицо Урсулы. — А вот тебе, пожалуй, уходить надо, красавица. Помочь мне ты не сможешь, только путаться под ногами будешь…

— Никуда я не уйду! — неожиданно воспротивилась Урсула. — Замок — мой дом! Я здесь управляющая, и… Я уйду отсюда, если прикажет дон Диего!

— Кто? — удивился Кузьма, но тут же сообразив, о ком говорит девушка, усмехнулся. — Да, конечно, «дон Диего»! Этот «испанский гранд» мне уже всю плешь выгрыз…

— Плешь? А что это такое? — не поняв его фразы, насторожилась Урсула. — О чём ты только что сказал, кузнец?

— Это долго объяснять, а у нас мало времени, — покачал головой Кузьма. — Мне надо успеть свернуть шею Боммеру и сына спасти. — Упомянув о сыне, он закрыл глаза, сжал кулаки, и закончил: — Если он ещё жив, конечно…

— Ты сошёл с ума? — отпрянула от него Урсула. — О каком сыне ты говоришь? Здесь нет никаких детей! Здесь…

— У тебя нет, а у меня есть, — грустно сказал Кузьма, вставая. — И я точно сойду с ума, если что-то случится, или уже случилось с ним.

По деревянной, скрипучей лестнице они спускались осторожно. Однако, как они ни старались, ступать по ступенькам совсем бесшумно им не удавалось. Каждый стук или скрип заставлял их останавливаться и прислушиваться. Наконец они достигли площадки второго этажа и спешно бесшумными шагами вошли в коридор.

— Оставайся здесь, — шепнул Кузьма девушке. — Не ходи за мной. Там, куда я направляюсь, может быть слишком опасно.

— Нет, мы должны идти вместе, — возразила Урсула. — Сейчас здесь везде таится опасность, и мне идти некуда.

Уяснив, что девушка от него не отстанет, Кузьма осуждающе покачал головой, но спорить не стал, не было времени. Он пошёл по коридору, а Урсула поспешила за ним. К счастью, им не встретился ни один солдат, и они смогли беспрепятственно дойти до двери «аппартаментов» Боммера.

— Ну вот, пришли, — прошептал Кузьма, останавливаясь. — А теперь жди меня здесь, — посмотрел он на девушку. — Я как только «засвидетельствую» доктору Боммеру «своё почтение», так сразу тебя позову.

Урсуле его предложение вовсе не показалось заманчивым. Она готова была сейчас, вместе с кузнецом, влезть в адское пекло, только не оставаться в пустом огромном коридоре одной.

Кузьма, взявшись за ручку, рывком открыл дверь и остановился. Он не ожидал, что она окажется не запертой на замок. Но решение, как действовать дальше, пришло мгновенно. Он вошёл в кабинет и… Урсула вбежала за ним следом.

* * *

— Ну вот, и мыши в клетке, и я свободен! — хохотнул Мартин, отходя от двери и глядя на забившегося в угол Мавлюдова. — Вставай, ничтожество, нам уходить пора. Хватай чемоданы — и на выход!

Скованный страхом Азат с трудом заставил себя встать, взять чемоданы и выйти с ними в коридор. Чемоданы были тяжёлыми, и он едва удерживал их в рукух.

— Живее, живее, — подгонял его шедший сзади Мартин. — Скоро здесь начнётся такое, что не приведи бог! — Не услышав от Мавлюдова ни слова, ни писка в ответ, он продолжил: — А эти олухи решили убить меня… Так вот просто, взять и застрелить в собственном кабинете? Но они недооценили меня! У Мартина Боммера всегда предусмотрены пути к отступлению и, не постыжусь этого слова, — для бегства!

Так, нахваливая сам себя, свой ум, свою находчивость и предусмотрительность, Мартин разглагольствовал до тех пор, пока они не вышли из замка, где их уже поджидал обер-лейтенант и толпящиеся вокруг него солдаты.

— Так что, все собрались? — глянув на офицера, поинтересовался он. — Всё идёт по плану?

— Оборудование погружено и все меры, указанные вами, приняты, — доложил тот.

— Тогда всё в порядке, действуйте! — распорядился Мартин и подтолкнув Мавлюдова, направился вместе с ним к автобусу.

Не прошло и минуты, как автобус был заполнен солдатами, а те, кто не поместился, расселись в кузове грузовиков, втиснувшись между ящиками с оборудованием. Обер-лейтенант отдал приказ трогаться, и машины, друг за другом, стали выезжать за ворота замка.

— Ну, вот и всё, — усмехнулся Мартин, посмотрев на угрюмое лицо Мавлюдова. — Как говорят в таких случаях русские — спасибо этому дому, пойдём к дому другому!

Азат промолчал, но это не расстроило Боммера.

— Жаль, что Дмитрий оказался не тем, кем я думал… — сказал он. — Талантливый чертяка! Надо же, как этот чекист-разведчик сумел внедриться в нашу систему? И ещё удивительно, что не только разведчик, но и хирург он талантливый!

— Тогда почему ты оставил его живым? — неожиданно поинтересовался Азат. — Ты угробил вон сколько людей, а Шмелёва и Бурматова в живых оставил?

— Пусть порадуются, — загадочно улыбнулся Мартин. — А когда пожалеют, что я не убил их, будет поздно.

* * *

— Вот это мы влипли! — посетовал Митрофан, усаживаясь на кровать. — Как щенков обвёл нас вокруг пальца этот прощелыга. Двери закрыты, окна нет, и света тоже… Сидим как кроты в норе и никакой надежды выбраться отсюда.

— Э-эх, как я мог купиться на его дешёвую приманку, — сокрушённо вздохнул Дмитрий. — Знал же, сердцем чуял, что-то не так, но, чёрт возьми, клюнул!

— И немудрено, — поддержал его Митрофан. — Я тоже, как ты говоришь, клюнул… Уж очень убедительно сыграл свою роль этот «артист с погорелого театра». Выскользнул как уж, что я даже не успел опомниться.

— И что теперь делать? — сказал Дмитрий, усаживаясь на кровать, рядом с Бурматовым. — Ни окошка здесь, ни дверей… Точнее, двери целых две, и обе надёжно заперты.

— Да-а-а, делать что-то надо, — вздохнул Митрофан. — Вот только что, знать бы… Кстати, ты когда Мартина на стол уложил, то удивил меня безмерно! А ещё ты что-то говорил, будто в советской разведке служишь?

— Раз говорил, то так и есть, — буркнул недовольно Дмитрий, так как вопрос, заданный Бурматовым в данной ситуации, показался ему черезчур уж неуместным.

— А отец знает об этом? — тут же задал следующий вопрос Митрофан.

— Знает, я ему говорил, — нехотя ответил Дмитрий.

— Интересно, а где он может находиться сейчас, в данную минуту? Уж не расстреляли ли его солдаты по приказу Боммера?

— Не должны, — уныло пожал плечами Дмитрий. — Я помог ему выбраться из клетки, отвёл в кузницу, там и оставил его, когда отправился на поиски Боммера.

— Стало быть, он жив, — усмехнулся Митрофан. — Кузьме Малову всегда фортит… Он как заговорённый, всегда выходит сухим из любой ситуации.

— Ты тоже, как в СССР зэки говорят, — «фартовый», — хмыкнул Дмитрий. — Другого на твоём месте уже убили бы раз пять, а ты живой и невредимый.

— Если посчитать, сколько раз меня могли убить за всю мою жизнь кипучую, то… Раз сто, если не больше! Но сегодня, видимо, фарт мой закончен. Мы или подохнем здесь, взаперти, или…

Митрофан замолчал и насторожился. Ему показалось, что за дверью послышалось какое-то движение.

— Боммер вернулся или солдат прислал? — предположил Дмитрий, которому тоже показалось, что он слышит какие-то звуки за дверью.

— Либо то, либо другое, — пролепетал Митрофан. — Если вернулся Мартин, то он будет говорить с нами из-за двери, а если солдаты, то…

За дверью послышались шаги и шум переворачиваемой мебели. Тот, кто вошёл в кабинет, был явно не в духе и потому устроил погром.

— Интересно, кто это может быть? — прошептал Дмитрий. — Он, наверное, очень зол на Боммера, раз ведёт себя так, как слон в посудной лавке?

— Хоть бы голос подал, может быть, мы и…

— Открывай дверь, фашистская гадина! — послышался из-за двери громкий голос Кузьмы Малова. — И не надейся отсидеться за ней! Я всё равно её вышибу, и…

— О Бог ты мой милостливый, отец! — воскликнул Дмитрий. — Я не спрашиваю тебя, как ты здесь оказался, но очень прошу побыстрее вытащить нас отсюда!

— Сынок, это ты там? — прокричал Кузьма удивлённо. — Этот упырь Боммер с тобой, или ты уже придушил его?

— Нет, я здесь с Митрофаном Бурматовым! — ответил Дмитрий. — Боммер обвёл нас вокруг пальца, заманил сюда и запер… А сам он ушёл…

— Ладно, беде вашей я помогу, — сказал Кузьма, водя ладонями по поверхности двери. — Только вот никак не пойму, как открыть её?

— Её ты не откроешь, она с каким-то секретом! — крикнул Митрофан. — А ещё бронированная к тому же!

— Отец, а ты слева посмотри, где сейф стоит! — посоветовал Дмитрий. — Там где-то ещё одна дверь должна быть! Если найдёшь её, то попробуй открыть!

— Найду, сынок, не сомневайся! — ответил Кузьма. — Стену проломлю, а вас оттуда вытащу!

* * *

Урсула, войдя в кабинет следом за Маловым, сразу же, за порогом, остановилась. Ей вдруг показалось, что когда они входили в кабинет, кто-то смотрел им в спины тяжёлым, злобным взглядом. В то время, пока Кузьма разгуливал по кабинету и крушил всё, что попадалось под руку, она развернулась и смотрела на дверь, ожидая, что створка распахнётся и кто-то ужасный войдёт в кабинет. И, как оказалось, предчувствие не обмануло её.

Входя в кабинет, Кузьма и Урсула были поглощены собственными мыслями и не заметили притаившегося чуть в стороне, за выступом стены солдата с винтовкой. Он был послан обер-лейтенантом пробежаться по коридорам и предупредить тех, кто ещё оставался в замке, что пора на выход. Солдат видел встретившихся ему на пути Боммера и Мавлюдова и… Увидев Урсулу и Кузьму, он быстро спрятался за небольшой выступ, желая проследить, куда так спешат эти люди, которые… Которые должны быть расстреляны во дворе вместе со всеми. Солдат помнил приказ своего командира стрелять в каждого, кто покажется подозрительным, но… Он решил проследить, куда так спешат эти люди, а потом арестовать или застрелить их.

Когда раздосадованный отсутствием Боммера Малов стал крушить всё в кабинете, солдат решил, что пора вмешаться. Приблизившись к двери, он снял с плеча винтовку, передёрнул затвор и, открыв дверь, ворвался в кабинет.

— Хальт! — крикнул он, целясь из винтовки в замершего Кузьму. — Хенде хох!

Урсула, не дав солдату опомниться, сразу же набросилась на него. Натиск девушки был настолько стремителен и неожидан, что солдат, не устояв, грохнулся на пол. Урсула вскочила на него и вцепилась в его лицо ногтями. Издавая громкие стоны, солдат пытался защититься от неё руками, но Урсула, схватив попавшуюся под руки отломанную от стула ножку, сильным ударом сломала ему переносицу. Затем, отбросив обломок стула, она сдавила пальцами горло солдата и стала душить его.

Быстро отыскав и открыв дверку, Кузьма поспешил к ней на помощь. Но лицо солдата уже представляло собой кровавое месиво, а Урсула всё ещё душила и царапала его.

— Всё, довольно, — сказал он, оттаскивая девушку. — Пора уходить отсюда… Пора…

Вышедший из спальной Дмитрий метнулся к окну.

— Немцы грузятся в машины и автобус! — крикнул он, обернувшись. — Похоже, они все дружно покидают замок!

— Выражайся точнее, не покидают, а бегут! — сказал Митрофан, подходя к окну и глядя через него на улицу. — Интересно, почему такая поспешность?

— Завтра комиссия приезжает, — сказал Дмитрий. — Ещё немного, и мы станем хозяевами замка, хотя бы до завтра. Я даже не знаю, радоваться этому, или… А может быть Боммер, убегая, оставил в замке какой-то сюрприз?

— А что, он вполне мог заминировать замок, — предположил обеспокоенно Кузьма. — Я сам видел, как солдаты выносили из замка какие-то ящики и грузили их в машины! И ещё я видел какие-то ящики, которые, наоборот, они выгружали из машин и переносили в замок!

— Нам надо немедленно выбираться отсюда! — заторопился Митрофан. — Как только грузовики и автобус уедут со двора, нам надо выбегать немедленно следом за ними! Нам…

Грохнул выстрел, и он, будто проглотив остаток фразы, схватился за грудь и рухнул на пол.

25

Солдат, которого избила Урсула, не умер. Когда сознание вернулось к нему, он нащупал винтовку, лежавшую рядом, и за ремень подтянул её к себе. Пока все, кто находился в кабинете, обсуждали поспешный отъезд немцев, солдат взял винтовку и, не целясь, выстрелил. На большее у солдата сил уже не хватило. Его руки выпустили оружие, а метнувшийся к нему Кузьма не оставил шанса на жизнь.

Дмитрий присел и осмотрел Митрофана. Тот был без сознания, его лихорадило, а на лбу выступили крупные капли пота.

— Как он?! — всхлипнула Урсула. — С ним всё будет в порядке? Он не умрёт?

— Будем надеяться, что всё обойдётся, — ответил Дмитрий. — Пуля прошила его насквозь, и, по-хорошему, ему необходима срочная операция.

— И что теперь делать? — спросил озабоченно Кузьма. — Он же мой друг. Я не могу бросить его здесь умирать!

— Значит, умрём все вместе, — вздохнул Дмитрий. — Если Боммер всё-таки заминировал замок, то взорвёт его в любую минуту… Так что берём Митрофана и срочно уходим отсюда!

— Уходим? Куда? — удивился Кузьма.

— Наверное, в лабораторию, — ответил Дмитрий. — Будем надеяться, что немцы, вынося оборудование, не обратили внимания на такую мелочь, как хирургические инструменты, которые нам сейчас в самый раз пригодились бы…

Разломав стол, Кузьма снял с него крышку, и они с Дмитрием уложили на неё Митрофана, стараясь не причинять ему излишнего беспокойства, и осторожно вынесли его в коридор.

Впереди шла Урсула с винтовкой убитого солдата. Митрофан был всё ещё жив, но без сознания. И вдруг… Он дёрнулся, вытянулся во весь рост и перестал дышать.

— О чёрт! — всердцах воскликнул Дмитрий. — Этого ещё не хватало!

— Что?! Что с ним?! — вскричала Урсула. — Дон Диего умер? Босс мёртв, скажите мне?

— Мертвее не бывает, — сказал озабоченно Дмитрий. — Отец, помоги! Срочно перенесём его на стол!

Они уложили Митрофана на стол, и Дмитрий, схватив стерилизатор, выхватил из него скальпель и замер.

— Что делать, говори? — потребовал Кузьма, становясь напротив. — Я не могу позволить ему умереть! Он мой друг, он слишком много сделал для меня хорошего!

— Тогда сорви с него одежду, и… — он обвёл взглядом пустое помещение лаборатории. — В ящике должен быть йод. Возьми его, вылей на грудь Митрофана и разотри ладонью!

— А ты? Что собираешься делать ты? — закричала истерично Урсула.

— Я собираюсь вскрыть ему грудь и сделать прямой массаж сердца, — ответил Дмитрий. — Больше никак не вернуть его к жизни в существующих условиях…

— И ты спасёшь его, сынок? — спросил с надеждой в голосе Кузьма, выливая йод на грудь Митрофана. — Он же вернётся к жизни, правда?

— Не гарантирую, но сделаю всё возможное, — буркнул Дмитрий, поднося скальпель к груди Митрофана. — Я уже дважды проделывал такие операции, и…

Мощный взрыв сотряс стены замка. Дмитрий, Кузьма и Урсула в одно мгновение оказались на полу, а с разрушающихся стен и потолка на них посыпались огромные камни…

* * *

— Финита ля комедия! — воскликнул Мартин, любуясь взрывом в бинокль. — Надо же как рвануло?!

— Да, действительно, — поддержал его обер-лейтенант. — Я думал, от замка камня на камне не останется, а он просел немного, да потрескался совсем чуть-чуть, а в общем…

— К нам приближается корабль, — сказал Мартин, развернувшись на месте и глядя на море.

— Что? Корабль? — удивился офицер, поднося к глазам бинокль. — Но я вижу жалкую рыбацкую шхуну?

— А ты рассчитывал, что за нами приплывёт крейсер или линкор? — рассмеялся Мартин. — Ну уж нет, у больших военных кораблей много дел в морях и океанах! К тому же малоприметная рыбачья шхуна не вызовет интереса у кораблей воюющих сторон!

— Но мы разве в неё поместимся? — удивился обер-лейтенант. — Солдаты, оборудование…

— Да-а-а, что-то придётся оставить, — согласился Мартин и уточнил. — Или солдатами, или оборудованием придётся пожертвовать!

— Вы так считаете? — осклабился офицер. — А я считаю иначе, господин доктор!

— Это как? — напрягся Мартин. — Если хотите арестовать меня, то пожалуйста, — пожал плечами Мартин. — Только учтите, что вы пострадаете больше, чем я. За меня вступится доктор Рашер, а значит, его покровитель Гиммлер! А вы? Кто вступится за вас? Самое лучшее, что ожидает вас, так это отправка на Восточный фронт с погонами рядового на плечах. Ну а худшее… Вас повесят или расстреляют! Должен же кто-то ответить за всё, что здесь произошло, как вы считаете? Поверьте, гестапо недолго будет искать крайнего. С вами «побеседуют» часок-другой с засученными по локоть рукавами, и вы подпишете любое признание!

— Хорошо, посвятите меня в свои планы, — сказал обер-лейтенант, на которого, видимо, слова Мартина произвели сильное впечатление. — Может быть, тогда я сделаю правильный выбор?

— У меня только один план, и он прост, — разведя руки, сказал Мартин. — Грузиться на корабль и плыть быстрее как можно дальше отсюда.

— А как же Великая Германия? А как же фюрер? А как же…

— Можешь не перечислять, список будет огромным! — Мартин покосился на стоявших у машин солдат и продолжил: — Сейчас идёт война! Большая война, охватившая полмира! Много гибнет людей и погибнет ещё очень много. Так вот, задайте себе вопрос, господин обер-лейтенант, сколько у вас и ваших солдат шансов остаться в живых, а не сгинуть где-нибудь на фронте? Сейчас, в настоящее время, проще всего затеряться где-нибудь в далёкой маленькой стране, и… Жизнь даётся только один раз и отдавать её просто так, за чьи-то глупые амбиции, глупо и безответственно!

— А бросать солдат, с моей точки зрения, предательство, — огрызнулся офицер. — Они верят мне, а я… Я не могу их бросить! Уж лучше оставить оборудование здесь, на берегу, и не таскать его за собой.

— Хорошо, определимся, когда причалит судно, — вздохнул Мартин.

— Именно так и поступим, — согласился с ним обер-лейтенант. — Я лично прослежу за всем, обещаю…

* * *

Шхуна причалила к пристани, и Азат осмотрел её вместе с Боммером и обер-лейтенантом.

— Да здесь мы легко уместимся все, вместе с оборудованием! — воскликнул обер-лейтенант, обращаясь к Боммеру. — Вот видите, доктор, всё складывается именно так, как нам хотелось бы!

— Вот и отлично, — ухмыльнулся тот. — Грузите на борт оборудование, а машины и автобус сожгите.

Никем не замечаемый Азат стоял на палубе и с грустью смотрел на удаляющийся берег. Никакой радости или облегчения он не испытывал. «Что ж, видимо, такая у меня судьба, — подумал он. — И нужно свыкнуться с тем, что случилось, или…»

К борту подошёл Боммер и остановился рядом.

— Ты вот что, далеко от меня не отходи, — сказал он, глядя далеко в море. — Здесь, на корабле, может случиться всякое, особенно ночью!

— Ты что, вручил наши жизни в руки неопытного капитана? — испугался Азат. — Мы можем затонуть, наткнувшись где-нибудь на подводные скалы?

— Нет, судно прочное, устойчивое, и капитан опытный, — вздохнул, отвечая, Боммер. — Боюсь, что могут возникнуть иные причины, которых следует опасаться больше всего.

Азата его слова сбили с толку. С одной стороны, Боммер мог так мрачно пошутить, чтобы заставить его всё время пути чувствовать себя тревожно. С другой стороны, предупредил его о реально существующей опасности.

Ужин солдатам корабельный кок отнёс в трюм, а «гостей» капитана пригласили поужинать на камбуз. Но Азат отказался «разделить компанию» с моряками, сославшись на плохое самочувствие.

Он был разбужен шумом, который поднялся в трюме глубокой ночью. Мгновенно стряхнув с себя остатки сна, Азат выскочил на палубу.

Луна светила ярко, и он без труда увидел всё, что происходило вокруг. «Что-то здесь не так, — подумал он и огляделся по сторонам. — Может быть, Боммер предупреждал меня не напрасно?»

В то же мгновение он вздрогнул, глаза его расширились от ужаса. С замершим сердцем он наблюдал за вышедшим на палубу офицером. Азат инстинктивно подался назад, поскользнулся на влажной палубе и… опрокинулся через борт судна.

Азат не понял и сам, как, падая в море, он успел ухватиться руками за борт и повис над водой.

— Ты отравил всех нас, Боммер! — заревел в ярости обер-лейтенант. — Где ты, убийца! Я доберусь до тебя и застрелю! Я…

Прогремел выстрел, и офицер куда-то исчез. Азат попробовал подтянуться на руках и забраться на борт судна, но не хватило сил. Ужас охватил его, когда он представил, как падает вниз и окунается с головой в бурлящую воду. Он попытался позвать на помощь, но в горле застрял ком.

Пальцы разжались, и Азат камнем полетел вниз. Когда он вынырнул из поглотившей его «пучины», корабля уже рядом не было. Вода оказалась прохладной и взбодрила тело после напряжённой и изнурительной борьбы.

Азат не мог плыть и с трудом удерживался на поверхности моря. Волны били ему в лицо, и он начал глотать воду. Кое-как сняв тянувшие ко дну обувь и одежду, он перевернулся на спину, стараясь отдохнуть.

Вдруг ему привиделась яркая вспышка. Сначала он подумал, что начинаются галлюцинации, но, придя в себя, обнаружил, что в стороне от него горит корабль. «Ну вот и всё, — подумал Азат, закрывая глаза. — Смерть уже рядом, она во мне, и я…»

Он вдохнул в себя побольше воздуха, резко выдохнул и начал медленно погружаться в воду…

Эпилог

Июль 1950 года. В тайге, в глуши, в изопревшей от старости избушке, за столом сидели двое мужчин. За окном — тёплый день, запахи лесных трав, диких ягод и грибов.

Один из них выглядел довольно бодро, а второй уже два дня не выходил из избы. Лежал, завалившись на топчане, и смотрел в потолок. Иногда, будто что-то вспомнив, спрашивал:

— Ну что, не приготовил ещё?

— Я только травы собрал. Сейчас начну готовить…

— Я сдохну, пока ты приготовишь своё пойло. А может быть, ты специально тянешь время, «товарищ Рахимов»?

— В таком деле спешить нельзя, «товарищ Боммер», — огрызнулся первый. — Хочешь выздороветь, терпи. Тем более что спешить нам обоим некуда.

— Да, я хочу выздороветь, очень хочу… И ты поможешь мне встать на ноги, — зашептал Боммер охрипшим, лишённым оттенков голосом. — Ты многим обязан мне и не забывай этого! Я мог сотни раз уничтожить тебя, но я ни разу не сделал этого.

— Ох, и надоел ты мне, Мартин! — вздохнул Азат. — Кому-кому, но только не тебе упрекать меня хоть в чём-то. Вспомни, это не я навязывался тебе все эти годы, а ты насильно привязал меня к себе, превратив в покорную собаку.

— Ха, это был твой выбор, — захрипел Боммер. — Не хотел бы ты моей власти над собой, то её бы и не было. Ты был бы свободен, Азат, но мёртв. Я спас тебя от голодной смерти, вытащив из осаждённого Ленинграда. Я вытащил тебя из моря, когда ты шёл ко дну. Вспомни, разве не так это было? Вспомни, как ты вцепился в моё весло, когда я проплывал мимо? А я ведь мог и «не заметить» тебя. Я мог…

— Да брось нести чушь, Мартин, — усмехнулся Азат. — Я помню всё, будто только вчера это было. Я даже знаю, почему ты оберегал меня, мразь фашистская. А всё из-за этого самого отвара, который я сейчас для тебя готовлю.

— Это сейчас для меня, а планы мои далекоидущие есть и остаются прежними, — уточнил, тяжело дыша, Боммер. — Вспомни, я сохранил препарат даже тогда, когда вынужден был бежать с корабля. А позже мы, вылечивая с его помощью тяжелобольных капиталистов с толстыми кошельками, сколотили немалое состояние.

— Ты сколотил, а не я, — уточнил Азат. — Я всегда был у тебя на побегушках. Ты всячески унижал меня, оскорблял и относился, как к дворняге приблудной! Но-о-о… Препарат у тебя конечно же закончился, и в связи с этим изменился и ты, Мартин! Да тут ещё не кстати ты заболел раком! Препарата нет, а неизлечимая болезнь — вот она! Тут тебе и понадобился я, так ведь, Мартин?

— Не загоняй меня в угол, Азат, — прохрипел угрожающе Боммер. — Без меня ты никто, и ты это знаешь! Умру я, подохнешь и ты. Как собака под забором! Всё «наше» состояние принадлежит мне, и я составил завещание, что если умру скоропостижно, то всё оно отойдёт приютившему нас государству!

— Да? А я и не против! — воскликнул Азат. — Подохнешь ты или останешься жив, мне всё равно не видать «наших» денег. Да и из России я уезжать больше не собираюсь. Мне хорошо здесь, даже в этом дремучем лесу!

Прежде чем что-то сказать, Боммер долго и надрывно кашлял, выплёвывая кровавые шмотки разлагающихся лёгких прямо на пол. Затем, кое-как отдышавшись, он сказал:

— Здесь, в тайге, сейчас хорошо, пока лето и солнышко греет. А что будет зимой? Не мне тебе рассказывать, какая тайга бывает зимой. Тебе здесь не выжить. Ни тепла, ни пищи… Ты не только охотиться не умеешь, но и обеспечить себя топливом! Ты никчемушный человечишка, «товарищ Рахимов», или успел позабыть об этом?

— Нет, это не беда! — расхохотался Азат, наконец-то за долгие годы чувствуя свое превосходство. — Я перезимую у бурят…. Их много проживает в тайге, и они не откажут в гостеприимстве.

— А как же я? Ты же не собираешься бросить меня здесь беззащитным? — снова прокашлявшись, спросил Боммер.

— Вот именно сейчас я и размышляю над этим, — пожимая плечами, ответил Азат. — Если хочешь знать, я всё больше и больше склоняюсь к мысли оставить тебя здесь подыхать. Этот охотничий домик был посещаем ещё до войны. А сейчас, судя по его плачевному состоянию, в него давно уже никто не заглядывал. Так что будешь ты здесь подыхать в полном одиночестве!

— Нет, ты так не поступишь со мной, Азат, — занервничал Боммер. — Ты же так говоришь, чтобы позлить меня, верно?

— На этот раз я говорю чистую правду, — сузил глаза Азат. — Мне всегда хотелось убить тебя, Мартин, но что-то удерживало от такого шага. Да, я боялся тебя, жестокого, бессердечного, коварного и кровожадного душегуба! Да что там душегуба, ты самый настоящий людоед и вурдалак, Мартин! Или, может быть, посчитаем, сколько замученных до смерти людей в твоём кровавом списке? Военнопленные, палачи-врачи из твоей лаборатории… солдаты… Это ведь ты напоил их ядом перед тем, как они сели на корабль!

— Твоим ядом, «уважаемый товарищ Рахимов»! — напомнил ему Боммер. — Это ты его приготовил, не забыл, гадёныш?

— Я или не я, какая теперь разница, — пожимая плечами, ответил Азат. — Главное, что травил им своих соотечественников ты, а не я. А я даже горд тем, что тем самым внёс свою лепту в уничтожение врагов своей Родины!

— Не-е-ет, не пытайся себя оправдать, — прошептал Боммер. — Тебя ждёт ад, как и меня. Ты такой же, как и я, подонок!

— Хорошо, остаёмся каждый при своём мнении на этот счёт, — усмехнулся Азат, процеживая приготовленный отвар через марлю. — Сейчас я уйду, а тебя оставлю наедине с собственной судьбой, не возражаешь?

— Что-о-о? Ты что, и правда уходишь? — испугался Боммер. — Да ты… да ты…

— Не беспокойся, я не ты, — глядя на него с усмешкой и явно забавляясь его беспомощностью, сказал Азат вкрадчивым голосом. — Я оставляю тебе две бутылки с настойкой! Этого лекарства хватит вылечить даже не десяток, а целую сотню людей, так что…

Не обращая внимания на тяжёлый взгляд Боммера, он сложил в мешок бутылки с отваром, продукты и присел, с гадкой ухмылкой глядя на Боммера.

— Вот и всё, прощай, Мартин, — сказал он. — Наконец-то наши пути-дорожки разошлись коренным образом, а я… Я сбросил с себя ярмо, каковым все последние годы являлся ты, Мартин! Прощай, я буду по тебе скучать, «дружище». И ты не забывай меня, если, конечно, выживешь…

— Нет, ты не посмеешь, мразь! — прохрипел в бессильной ярости Боммер. — Ты подлое ничтожество. Ты…

— Всё это я уже слышал много-много раз, Мартин, — рассмеялся Азат. — Погляди на стол. Ты видишь перед собой две бутылки с настойкой. Так вот, в одной из них лекарство, а в другой яд! Смотри, не перепутай!

— Я ненавижу тебя, скотина! Я… — Боммер сделал рывок, пытаясь присесть, но силы оставили его.

— Прощай, Мартин! — сказал Азат, открывая дверь и оборачиваясь. — Желаю сделать тебе правильный выбор. В одной бутылке жизнь, а в другой смерть. Жаль, что нет времени, чтобы полюбоваться тем, что ты выбрал и… Порадоваться за тебя или огорчиться.

— Будь ты проклят, ублюдок! — тяжело дыша, бросил ему в спину Боммер. — Ты ещё пожалеешь о своём бесчеловечном поступке! Ты…

Он весь затрясся от приступа кашля, а Азат с улыбкой вышел из избушки…

* * *

«Вот и подыхай, скотина, — со злобой думал Азат, пробираясь сквозь густые таёжные заросли. — Все, что случилось со мной за последние годы, только из-за тебя. Ты растоптал мою жизнь, вот и получай за это кару заслуженную…»

Он люто ненавидел Боммера. И на это, как был уверен Азат, у него были весьма значительные причины. Может быть, из-за Боммера, а может быть, по капризу судьбы, но его сумасбродная жизнь так и не становилась на ровные рельсы.

«Но почему так всё происходит со мной? — задумывался он часто. — Почему на меня изобильно сыпятся все беды и несчастья? Почему у меня не складывается всё, как у других нормальных людей, кто живёт тихо, мирно и счастливо? Почему я попал в зависимость к упырю Боммеру? Война закончилась поражением Германии. Те, кто не погиб, вернулись домой, к семьям, а я… А я сгинул для всех и живу, как крыса на помойке, боясь высунуть нос и попасть в лапы правосудия…»

После войны жизнь во всём мире стала принимать новый облик и смысл, а вот его жизнь стала сущим адом. Выловив из моря, Боммер взял его с собой сначала в Северную Африку, а затем… Жизнь Азата покатилась мутным ручьём и понесла его по таким сточным канавам, что он никак не мог понять, как это случилось. Они долгое время переезжали с места на место, пока не «осели» в Ирландии.

— Всё, отсюда больше никуда, — объявил решительно Боммер. — Здесь, как говорится, пустим корни! Тихая спокойная страна, и здесь, если и ищут военных преступников, то не так тщательно, как везде!

И остались они жить в Ирландии с паспортами граждан ЮАР. Боммер взялся лечить тяжелобольных толстосумов препаратом Азата, который всюду возил с собой, и дела пошли в гору. Мартин зарабатывал много денег, а препарат таял. Он не отпускал Азата от себя ни на шаг. Боммер обходился с ним вежливо, но чувствительно мучил его презрением, относясь к нему скорее как к слуге, чем компаньону.

Такое отношение раздражало Азата. Он словно остался в стороне от жизни и жил в собственном внутреннем мирке, и… Он научился выбирать моменты, когда у Мартина не было до него дела, и уходил расслабиться в злачные места. Там он сорил деньгами, которые воровал тайком у Боммера, злоупотреблял спиртным и наркотиками. А потом случилось страшное…

Когда они проживали в одной из стран Центральной Африки, Азат пристрастился посещать один грязный бордель, в котором всегда собирались тёмные личности. Он пил в компании бродяг, занимался сексом с грязными отвратительными шлюхами, а потом…

Через пять лет, будучи уже в Ирландии, путаный разум Азата сначала не мог осмыслить, что произошло с ним. Он вдруг почувствовал в себе симптомы какой-то странной болезни. Сдав анализы, он испытал шок, когда узнал, что болен страшной болезнью — лепрой, или так называемой проказой.

Втайне от Боммера он принялся изучать приобретённую болезнь и пришёл в ужас и смятение от того, что она собой представляет. «Вот влип так влип! — сокрушался он, дочитав справочник. — И за что мне всё это? Я и так страдаю всю жизнь? А может быть, это кара Всевышнего? Но почему она пала на меня, а не на Боммера? Это ведь он страшный грешник, а я… Я же всего лишь жалкая жертва его интриг и обстоятельств?»

Сначала Азат едва не наложил на себя руки, узнав, что проказа считалась неизлечимой болезнью, неизбежно завершающейся мучительной смертью после нескольких лет тяжёлой инвалидности. «Итак, — думал он, оставаясь один. — Заражение может произойти только при длительном и тесном общении с больным. Теперь установить, с кем я «длительно и плодотворно» общался невозможно, тем более что первые признаки болезни появляются через пять лет после заражения, а иногда ещё позже. Заболевание начинается обычно незаметно, с общего недомогания и повышения температуры. А затем…»

А затем у него на коже появились беловатые пятна, и на этих участках кожа стала нечувствительной к теплу, холоду, не стали ощущаться прикосновение и боль. Постепенно кожа уплотнилась и стали образовываться узлы и язвы. Увеличились ушные мочки, стали выпадать брови, запал нос. Из-за всего этого сильно изменилась внешность Азата. Да разве только внешность! Значительно ослабело зрение, голос стал хриплым, периодично возникало удушье, и… Голова плохо соображала и ослабела память.

Азат пытался лечить страшную болезнь, но все доступные лекарственные средства были малоэффективными. Тогда он попросил у Боммера немного своей же настойки, но тот отказал, ссылаясь на то, что её почти уже не осталось. «Я уже обдумываю план поездки в Россию, чтобы собрать травы и изготовить побольше нового отвара, но… Пока ещё не придумал безопасного способа, как это сделать!» Но вскоре Мартину пришлось поднапрячься и решиться на поездку в СССР, так как у него вдруг обнаружилась ещё более страшная болезнь, чем у Азата, — рак. И лечить её уже было нечем.

Азат остановился и, как конь, встряхнул головой. Ему захотелось отогнать мысли о Боммере. Но они никак не хотели покидать его голову. Ещё из-за прогрессирующей болезни он многого не помнил и не сожалел об этом. Ему хотелось всё забыть. Но в памяти вдруг всплывали обрывки воспоминаний, которых он стыдился.

За последний месяц до поездки в СССР вокруг него начал распространяться запах — тяжёлый, мерзкий запах гниения, которого он стыдился, когда заходил в магазин, боясь, что находящиеся там люди начнут зажимать пальцами свои носы, отворачиваться и бросать в его сторону гадкие замечания. Когда они так поступали, он хотел умереть. А с утра, перед завтраком в компании Боммера, он был вынужден по часу мыться в душе, а потом поливать себя одеколоном от головы до пят. И только после этого он решался садиться за стол со своим мучителем.

Воспоминания о последних днях перед вылетом в СССР вызывали у Азата тошноту. Тогда он, набравшись смелости, рассказал Боммеру о своей болезни. Но на удивление Мартин воспринял его признание совершенно равнодушно. Он только ухмыльнулся и сказал:

— Вот видишь, и у тебя появилась острая потребность в поездке в Россию. А когда мы изготовим отвар и избавимся от своих болезней, у нас будет всё! Здоровье, богатство, счастье…

— Почему ты не дал мне тогда утонуть в море? — простонал Азат.

— Ты мне нужен, — ответил коротко Мартин.

— Но я болен!

— Как тебе хорошо известно, я тоже.

Азат исподлобья взглянул на него.

— Нет, мы погибнем в России, — сказал он. — Там нас ждёт могила, я чувствую это.

— Могилы ждут нас здесь, а там здоровье!

Азат вздохнул.

— А я хотел бы умереть здесь, — сказал он.

— Не мели языком. Это говорит твоё отчаяние.

— А хоть бы и так, но я солидарен с ним.

Выслушав его, Боммер вспылил:

— У нас нет выбора… Я жить хочу, ты меня понял, тварь? Для этого мне нужен твой препарат, и ты изготовишь его для меня!

Оскорбление Боммера разозлило Азата.

— И как ты сам всё это представляешь? — с вызовом спросил он.

— Как доберёмся до России, там и поглядим, — уже более миролюбиво ответил Боммер. — Война план покажет, всегда говорят русские…

И вдруг на Азата снизошло сострадание к умирающему, брошенному им в домике на топчане Боммеру. Они оба были презираемыми людьми, против них весь мир, натерпевшийся боли от фашизма. И он, усевшись на бревно, почувствовал, как жалость к Мартину всё крепнет и крепнет в нём.

«Но почему я оставил его умирать одного? — корил себя раздираемый противоречивыми чувствами Азат. — Он, конечно, чудовище, но никогда не бросал меня. Раз судьба распорядилась всегда нам быть вместе, значит… О Аллах, а может быть, у него и не рак вовсе? Может быть, я заразил его проказой? Мы ведь проживали с ним бок о бок много лет?»

У Азата всё оборвалось внутри, когда он открыл глаза и увидел перед собой старика бурята Яшку Сыткоева, который стоял перед ним и протягивал руку. В ней был зажат какой-то причудливый, очень похожий на тряпичную куколку предмет…

* * *

1950 год, Канада, Гудзонов пролив, Форт-Шимо.

Хозяин лесопилки господин Жорж Маклеод снял кожаный фартук, вышел из кузницы и, умывшись из бочки холодной водой, не спеша пошагал к дому.

В этом глухом углу он поселился после войны, подальше от людей и городов. Отстроил себе дом, поставил лесопилку и зажил тихой спокойной жизнью наедине с природой и самим собой. «Вот такой жизни мне всегда не хватало, — думал он, выходя на берег реки и подолгу наблюдая за её течением. — Такое счастье может понять только тот, кто провёл, как в аду, большую часть своей жизни!»

Трудилась на его лесопилке одна индейская семья, состоящая из отца, двух сыновей, матери и неизвестного возраста старухи. Старая индианка тосковала о днях молодости, о своём племени, о вигвамах и пела вечерами тихие тоскливые песни на родном языке. Но это не мешало наслаждаться жизнью Жоржу Маклеоду.

Так вот они жили «зверино» и одиноко. О том, что происходит в большом мире, в жизни далёких людей, они слышали мельком, от случайно заходивших на лесопилку рыбаков, охотников или закупщиков леса.

Подходя к дому, Жорж увидел легковую машину, и сердце радостно встрепенулось. «Наконец-то сынок пожаловал, — с теплотой подумал он. — Поди год уже истёк, когда мы последний раз виделись…»

Отцовское сердце не обмануло. Это действительно приехал Марк Маклеод, который проживал вместе с семьёй в Южной Америке. За последние годы сын сильно изменился, его трудно было узнать, но только не для отца.

Для Жоржа Маклеода сын оставался таким же, как и всегда: высокого роста, стройный, подтянутый, он производил впечатление человека недюжинной силы. Его стройную атлетическую фигуру облегал строгий костюм чёрного цвета. Чёрные кожаные ботинки, тщательно завязанный галстук красного цвета и воротничок белоснежной рубашки делали его внешность неотразимой.

От Марка исходила скрытая энергия. Чисто выбритое лицо, словно маска из бронзы, покрывал густой южный загар. Он был великолепен и поразительно похож на отца, но и… кое-что унаследовал от матери. Прямой нос, красиво очерченный рот, глубоко посаженные, проницательные глаза.

— Я рад тебя видеть, сынок! — воскликнул Жорж. — Только вижу, что ты приехал один? Почему не привёз с собой жену и внуков?

— Нет, я приехал по срочному делу и ненадолго, — ответил Марк, идя навстречу отцу. — Прежде всего, потому…

Он не договорил, так как попал в крепкие отцовские объятия.

— Так что там «прежде всего»? — спросил Жорж после того, как расцеловался с сыном.

— Прежде всего, я обеспокоен твоим здоровьем, — ответил Марк. — Ты почему не отвечаешь на мои вызовы? Я несколько дней не мог до тебя дозвониться.

— Рация неисправна, — усмехнулся Жорож. — Ты же знаешь, где я живу, сынок. А мастера никак до меня не доедут…

— Сам виноват, — упрекнул его Марк. — Никто не заставлял тебя забиваться в такую дикую глушь.

— Да, никто, это мой выбор, — согласился с ним Жорж. — Зато я не жарюсь под солнцем, как вы, в своей Венесуэле. Это место выбрал даже не я, а моя душа, вечно тоскующая по родной России.

— Вот как раз ещё по этому поводу я приехал с тобой поговорить, — сказал Марк, беря отца за руку и ведя его к беседке. — У тебя появилась реальная возможность навестить Родину!

— Что-о-о? — У Жоржа заблестели глаза. Столь неожиданные слова сына заставили его напрячься, в то время как Марк не отрывал от его лица проницательного и настороженного взгляда.

Сказать, что слова сына не тронули его, было бы ложью. Жорж почувствовал, как горячая, кипящая волна пробежала по телу, и на его щеках едва заметно обозначился румянец. Смущённо потупившись, он безуспешно пытался подыскать те слова, которые ожидал услышать от него сын, но не находил их. Из затруднения его вывел голос Марка:

— Отец, ты хочешь съездить в СССР, или уже твоя тоска по Родине поостыла?

Лицо Жоржа нахмурилось, но замкнутое выражение почти тотчас сменил тоскливый, почти растерянный взгляд.

— Я даже не знаю, что сказать на это, — вздохнул он, присаживаясь на скамейку. — Да, я всегда тоскую по Родине, — продолжил он. — Я выбрал это место для проживания лишь потому, что оно очень похоже на российскую тайгу. Я очень хочу навестить родные места, сынок. Я чрезмерно буду тебе благодарен, если ты…

Его голос дрогнул, и он замолчал, небрежно махнув рукой, и на глазах выступили две крупные слезинки.

— Тогда подпиши кое-какие документы, — сказал Марк. — Они тебя сделают участником соревнований кузнечного мастерства, проводимого через месяц в СССР.

Он вернулся к машине и взял с заднего сиденья кожаный портфель. В руках оказалась стопка исписанных бланков, которые он выложил перед отцом. На его лице играла широкая улыбка.

Чуть позже они сидели за столом и, прежде чем обсудить детали поездки в СССР, Марк рассказал ему о жене и детях.

— Вот твои внуки, — сказал он, передавая отцу фотографию, на которой были запечатлены три мальчика. — Я их специально сфотографировал для тебя перед своей поездкой.

— Да-а-а, Майкл и Джеймс на нас с тобой похожи, — улыбнулся Жорж, разглядывая старшего и среднего внука. — Белые лица, светлые волосы… Красавчики! А вот Гордон… — он провёл указательным пальцем по лицу младшего внука. — Этот в свою маму. Чернокожий и красивый, как и Урсула. Жаль, что ты только фотографию привёз, а не внучков моих любимых.

— Вот навестим Россию, а оттуда к нам, — улыбнулся Марк. — Там со всеми и обнимешься.

— Хорошо, видимо, так и придётся поступить, — согласился Жорж. — Старших мне ещё приходилось нянькать, а вот младшенького… Кстати, а как себя чувствует Урсула?

— Вся в делах, в заботах, — подумав с минуту, ответил Марк. — Дон Диего поделил на меня и на неё своё состояние и отошёл от дел. С внуками твоими, как ты выражаешься, «нянькается» и умирать больше не собирается.

— Вот жук-короед, — ухмыльнулся Жорж, откладывая фотографию. — Везде поспеет… Как он там? На авантюрные приключения уже не тянет?

— Да кто его знает, что у него на уме, — пожал неопределённо плечами Марк. — Вроде бы инвалид, прикован к коляске, а энергии хоть отбавляй! Всё что-то выдумывает, сочиняет. Кстати, он взялся книгу писать о твоём и своём «бытие-житие».

— Ну-у-у… Этот пустомеля с три короба набрешет, — усмехнулся Жорж. — Вот вернёмся из России…

— Никогда бы не подумал, что он живым останется, — вздохнул Марк. — Тогда, в замке, когда он умер на наших руках.

— А правда ли умер? — усомнился Жорж. — Этот пройдоха…

— Нет, тогда он умер по-настоящему, — не дав отцу договорить, опроверг его сомнения Марк. — Его к жизни вернул взрыв замка и удар камня в грудь. От этого удара сердце получило толчок и вновь ожило. Такие случаи встречаются в медицине. Жаль вот только позвоночник его пострадал…

— Ума не приложу, как мы все тогда остались живы, — вздохнул Жорж. — Столько камней обрушилось на наши головы, и, на тебе, все уцелели!

— Сам не понимаю, но это свершившийся факт, — усмехнулся Марк. — А я вот ума не приложу, как дон Диего умудрился уговорить нас с тобой не возвращаться в СССР? Если бы мы вернулись, то что бы с нами сейчас было?

— Да ничего, в лучшем случе мы всё ещё отбывали бы срок в лагерях как «трусы и предатели», — предположил Жорж задумчиво. — Я рад, что позволил Митрофану уговорить нас с тобой уехать с ним в Венесуэлу. На себя мне и сейчас наплевать, я согласился уехать только из-за тебя, Дмитрий…

Услышав своё настоящее имя, произнесённое отцом, Марк просиял. Придвинувшись, он облокотился о столик. В глазах запрыгали озорные искорки.

— И я рад, что всё так сложилось, Кузьма Прохорович, — сказал он, счастливо улыбаясь. — А поездка в СССР, как мне кажется, придаст нашей дальнейшей жизни ещё больше бодрости, вот увидишь!

— Или заставит ещё больше страдать и мучиться, — вздохнул Кузьма. — Но как бы то ни было, этот шанс надо использовать! Так, теперь ближе к делу, что там от меня потребуется?

— Ковать железо! — рассмеялся Дмитрий. — У тебя это получается так же хорошо, как и нести государственную службу, дорогой ты мой господин судебный пристав!

* * *

Очень долго, почти половину дня, Азат тупо смотрел на тот предмет, который, как он был уверен, ему передал мертвец Яшка Сыткоев.

«Какая-то веточка… какая-то травинка… какой-то корешок? — вяло крутилась в голове мутная мыслишка. — Но-о-о… Почему он отдал её мне? Или мне всё это привиделось?»

Кое-как стряхнув с себя оцепенение, Азат медленно поднялся на ватных ногах. «А теперь возвращайся в домик!» — как гром прозвучал в голове приказ, отданный кем-то страшным голосом. Едва удержавшись от падения, он поплёлся в обратном направлении, оборачиваясь через несколько шагов и чувствуя, будто кто-то идёт за ним следом.

«Нет, нельзя мне в домик, — думал он, но ноги сами несли его вперёд. — Я не могу видеть, как подыхает Мартин. Я уже не могу спасти его?!»

Азату потребовался час, чтобы найти в лесу охотничий домик. Дверь была приоткрыта, и он, скрепя сердце, вошёл внутрь.

Боммер был ещё жив и сидел за столиком.

— Я пришёл, — сказал Азат дрожащим голосом. — Ты удивлён?

Мартин ничего не сказал. Его руки сжимали полные бутылки с отваром.

— Я вернулся, чтобы увидеть тебя, — сказал Азат. — Я подумал и решил насладиться лично твоей агонией, ведь жить тебе осталось совсем немного.

— Проваливай, — прохрипел в ответ Мартин. Он хотел ещё что-то добавить, но поперхнулся и закашлялся.

— Очень хотелось бы, да не могу, — помотал головой Азат. — Что-то удерживает меня здесь.

— Ты собираешься мне помочь или нет? — прошептал обессиленно Боммер.

Азат отрицательно помотал головой.

— Я не могу тебе помочь, — сказал он. — Я не знаю, как.

— Ты только скажи, из какой бутылки отвар твой выпить, а всё остальное сделаю я сам, — прошептал Боммер.

— А как? — сузил глаза Азат, рассматривая бутылки. — Они же обе одинаковые и жидкость в них одного цвета.

— Я их не менял, как они стояли на столе, так я их и взял. Ну? Которая из них?

— Пей из той, которая в правой руке, — сказал Азат. — А которая в левой…

— Врёшь поди? — усомнился Боммер. — А я вот думал из левой руки выпить. Признайся честно, ты специально сейчас меня подталкиваешь отравы глотнуть?

— Верь не верь, у тебя выбора нет, — развёл руками Азат. — Остаётся поверить мне, или… Возьми зеркальце и посмотри на себя. Как врач говорю, до утра ты не дотянешь!

— Ты? Врач? Ты чёртов эскулап, — выдавил он, как только справился с приступом кашля. — Ты не врач, ты жалкий лекаришка, шаман! Но ты всегда был нужен мне. Для чего? Мне нравилось видеть жалкое ничтожество рядом с собой. На твоём фоне я выглядел успешным и всемогущим! Я всегда любил сравнивать себя с тобой! Я видел, что опуститься ниже твоего уровня просто опасно! Ты был для меня той самой меркой, когда…

Он снова закашлялся, и… Прямо на глазах Азата глаза Мартина налились кровью, словно что-то застряло у него в горле и мешало дышать. Умирая от удушья, Боммер поднёс к губам правую руку, в которой была зажата бутылка с отваром, но почему-то пить не стал. Даже смерть, стоявшая рядом, не смогла вытеснить из его головы недоверия к совету Азата. Тогда он поднёс к губам горлышко бутылки, зажатой в левой руке, но и из неё пить не отважился.

— Будь ты проклят, слизняк! — прошептал он страшным хриплым шёпотом, закатил глаза и испустил дух.

— О Всевышний! — прошептал Азат и стал оправдывать себя. — Я же говорил тебе из какой бутылки пить! Но почему ты меня не послушал?!

Тогда он достал из мешка запас отвара, котрый взял с собой, уходя из домика. «Ты подох, Мартин, а я вот живым остался, — думал он, срывая с себя одежду. — Сейчас я промою своё тело «мёртвой и живой водой» и вылечусь. Я одержу победу над болезнью, Мартин! Я уничтожу её! Я…»

Больше ни о чём не думая, он лил на своё гниющее тело содержимое бутылок с ядовитым отваром. Он старательно втирал жидкость в тело. А когда запас отвара иссяк…

Его торжествующий взгляд остановился на искажённом гримасой смерти лице Боммера. Азату показалось, что мертвец наблюдает за ним.

— Что, завидуешь, подлюга? — крикнул он со злорадством. — Ну-ну, смотри, смотри… Завидуй, если видишь, как я побеждаю смерть! Сейчас я вытравлю её из своего тела! Отрава убьёт заразу, а затем… Я обмоюсь «живой водой»! Ты знаешь, о чём я говорю, так ведь? Я вотру целебный отвар в своё тело и исцелюсь! Завидуй, завидуй мне, мертвец! Больше тебе ничего не остаётся, только безмолвно взирать на меня с «того света» и завидовать!

* * *

Из вагонного окна Кузьма Малов наблюдал, как здание вокзала Парижа уменьшилось до размеров пятнышка, и он задёрнул шторки. Устроившись поудобнее, он прикрыл глаза.

Минувшая ночь, насыщенная кошмарными видениями, измучила его. В холодном поту Кузьма метался в постели гостиничного номера, пока встревоженный Дмитрий не разбудил его.

— Как себя чувствуешь, отец?

— Что-то неважно, — ответил Кузьма. — Кажется, мне только что приснился Мавлюдов Азат… Столько времени прошло, а его гнусный образ всё преследует меня. С тех пор как я поселился в Канаде, я не видел подобных снов и никогда не вспоминал о нём, а сегодня…

— Ничего, это поездка в СССР так будоражит тебя, — успокоил Дмитрий. — Всё плохое, что ты пережил, произошло с тобой в России, и это больше всего тревожит тебя.

Выслушав сына, Кузьма укрылся с головой одеялом, закрыл глаза и уснул.

Поездка на родину, о которой он мечтал столько долгих лет, отнюдь не радовала его. Наоборот, чем дальше вёз его поезд к границе СССР, тем тревожнее становилось на сердце и тем сильнее протеворечивые сомнения терзали душу.

Глядя в окно на мелькающие пейзажи, Кузьма вдруг вспомнил свою молодость, первую любовь, службу судебным приставом. «А ведь как хорошо тогда было, — с тоскою думал он. — Ни сомнений, ни страхов. А вот потом…»

Стараясь не вспоминать, что было «потом», он посмотрел на сидевшего напротив сына. Дмитрий был занят чтением газеты и был увлечён, по всей видимости, интересной статьёй.

«Надо же, а он ведь спокоен, — подумал Кузьма о сыне. — А я, в отличие от него, места себе не нахожу…»

Уже в Белоруссии они с сыном пересели в другой поезд, старенький, с крошечным купе. В нос ударил резкий запах пота, которым был буквально пропитан вагон. «А что тут удивляться, — подумал Кузьма. — Стране, пережившей тяжёлую кровопролитную войну, сейчас не до новых вагонов…»

Оставшийся путь он проделал в тишине, прислушиваясь к стуку колёс и поскрипыванию вагона. Вокруг простиралась однообразная сельская местность. Маленькие полустанки были полуразрушены и безлюдны.

…Кузьма облегчённо вздохнул, когда наконец поезд остановился на московском вокзале. Он вышел из вагона, и на него нахлынула такая буря чувств, что он чуть было не упал на платформу, не устояв на подкосившихся ногах.

— Ты что, отец? — спросил взволнованно успевший поддержать его Дмитрий.

— Не беспокойся, мне хорошо, сынок, — ответил Кузьма дрожащим от сильнейшего волнения голосом. — Мне хорошо настолько, что даже высказать не могу. Я счастлив! Я счастлив настолько, сынок, что…

Он не смог завершить фразу из-за рыданий, бурей вырвавшихся из груди. Кузьма плакал, не стесняясь никого. Чувство радости, переполнявшее его, потоком слёз вырывалось наружу. Слишком сильна была у него любовь к Родине, на которой он жить больше не мог!

* * *

Ночь Азат провёл на улице. Он не мог делить жилище с мертвецом. Сначала он собирался вынести тело Боммера на улицу и оставить его где-нибудь в кустах, но передумал. Во-первых, ему не хотелось касаться даже пальцем тела мертвеца, застывшего за столом в нелепой позе. А во-вторых, он побоялся, что запах мёртвого тела привлечет к домику хищных зверей.

«Ничего, я тут сам как-нибудь перекантуюсь, — думал он, укладываясь на травяную подстилку у входа. — Мне здесь не трудно будет ночь скоротать. Я не барышня и не неженка какая-нибудь…»

Беспокойный сон перенёс его в ужасное место, где всё пространство вокруг него было заполнено густым туманом. Вновь откуда-то перед ним появился старик бурят Яшка Сыткоев. «А я тут не один, понимаешь, — услышал Азат его голос. — Теперь мы с Мартином. Подожди немного, и он подойдёт сюда сам…»

Сотрясаясь от ужаса, Азат пригнулся в поисках защиты и бросился бежать, но… Убежать, спрятаться, скрыться ему не удалось — Боммер преградил ему путь.

«Ты обманул меня, сволочь! — проскрипел он злобно. — Ты дал мне две бутылки на выбор, сказав, что в одной из них жизнь, а в другой смерть. Но смерть таилась в обеих бутылках! А сейчас ты выпьешь отвар, всё выпьешь! И скоро присоединишься ко мне. Приходи, я жду тебя…»

Азат подскочил как ошпареный и долго крутил головой, пытаясь понять, жив ли ещё или уже…

Открыв дверь домика, он, не заходя в него, вытянул шею и заглянул внутрь. Боммера он увидел всё так же сидящим за столом. Азат сбросил одежду и просиял от радости: язвы и гнойники заметно стали подсыхать и затягиваться, и к коже вернулась чувствительность.

— О Всевышний, спасибо тебе! — закричал Азат, ликуя. — Ты прости меня, великий Аллах! За всё прости! Наставь меня на путь истинный!

Он поспешил к ручью и омыл водой тело. Вернувшись к домику, он достал запасы целительной настойки и всю её вылил на себя.

«Как в сказке! — думал он, изнемогая от счастья. — Сначала «мёртвая вода» затягивает раны, а «живая вода» возвращает жизнь! Язвы и гнойники на моём теле затянулись, тело очистилось, а теперь… Я возвращаю себе здоровье, а значит, и жизнь!»

Не жалея сил, он втёр в себя жидкость, а потом ещё долго стоял под солнечными лучами, дожидаясь, когда тёплый летний ветерок подсушит тело. Затем, облачившись в одежду, он вошёл в домик. Посмотрев на мертвеца, он презрительно хмыкнул:

— Каждому своё, господин Боммер! Ты уже в аду, а я собираюсь пожить ещё очень долго! Завтра я уйду, а тебя одного здесь оставлю! Впрочем, нет, не одного, а в компании старика бурята! Не знаю, как там, где вы сейчас находитесь, но уверен, что вам там будет не скучно!

Остаток дня он провёл с пользой для себя: собрал трав и приготовил всё для варки. Уже не стесняясь присутствия мертвеца, Азат разложил коренья перед ним на столе.

— Ну вот, — сказал он с гадкой ухмылкой, — сейчас я приготовлю отвар прямо на твоих глазах, если ты меня видишь! А ты зря не стал пить из той бутылки, на которую я тебе указал. Тогда бы ты, возможно, и выжил! Но-о-о… Ты предпочёл мне не поверить. А что? Всё, что ни делается, к лучшему! Выпил бы отвар и остался жив, а я бы так и влачил жалкое существование под твоей пятой. И ещё…

Азат осёкся. Ему вдруг показалось, что мертвец улыбнулся.

— Эй, ты чего? — всполошился Азат. — Ты чему-то радуешься, Мартин? Что-то забавляет тебя?

Его взгляд упал на поверхность стола, и он увидел…

Крупная дрожь пробежала по всему телу, глаза вылезли из орбит, рот открылся, и… Крик ужаса застрял в его горле. Азат вдруг узнал в том предмете, который передал ему покойник Яшка Сыткоев, корень женьшеня. Он являлся самым важным компонентом при приготовлении целебного отвара и без него…

— Аллах, за что?! — закричал он, подняв глаза в потолок. — Всевышний, за что ты покарал меня так страшно?! Разве я заслужил это, Всевышний?!

Болезнь притупила остроту разума Азата. Готовя первую порцию отвара, он специально не положил в него женьшень, чтобы «пойло» получилось убийственно ядовитым. А, готовя вторую, уже целебную порцию, он позабыл положить корень в котёл, и снова получилась ядовитая жидкость. Так что в руках у Боммера оказались обе бутылки с ядовитым отваром, а у него…

— Чёрт подери! — взвизгнул Азат истерично. — Как ты допустил такое, Аллах! Я верил тебе, а ты подло обманул меня, Всевышний! Получается, что я два раза омыл себя крайне ядовитым веществом, да ещё принял внутрь полбокала? Что теперь ждёт меня, ты не скажешь?!

«Яшка или его призрак отдал мне корень в лесу, но я не понял, что это, — лихорадочно думал Азат, обливаясь липким вонючим потом. — Он меня предупреждал или насмехался надо мной и моей забывчивостью? Он… он… Будь ты проклят, старик! Будь ты…»

Переполняемый отчаянием Азат завыл. Но не от страха, а от бессильной ярости, когда почувствовал, что его тело вдруг начало гореть, покрылось ожогами и почернело. Волосы на голове вспыхнули как сухая трава, лицо обуглилось.

Упав на пол и ползая по нему, Азат пробовал закричать, но из горла не вырвалось ни единого звука. Он задыхался. Из последних сил он пополз к выходу, но застыл у порога. Ужасные судороги вывернули его конечности, скрутили жгутом тело, и… Так он и умер с выражением дикого ужаса на превратившемся в маску лице.

* * *

Поезд остановился на перроне вокзала города Улан-Удэ рано утром. Кузьма и Дмитрий вышли из вагона. Они постояли несколько минут и медленно пошли к автобусной остановке.

— Может быть, сначала в гостиницу? — предложил Дмитрий. — Снимем номер, помоемся, позавтракаем, а уж потом и на кладбище.

— Нет, сначала на кладбище, а всё остальное потом, — не согласился с ним Кузьма. — Моё сердце вот-вот выпрыгнет из груди наружу от волнения, и я готов бежать на кладбище, не дожидаясь автобуса…

Впереди, рядом с водителем, сидела кондукторша с большой кожаной сумкой на животе.

Автобус тронулся. Салон был пуст. Автобус катил всё дальше и дальше по пробуждающимся от сна городским улицам. И вот, круто повернув, он остановился.

— Эй, пассажиры, прошу всех на выход, конечная! — визгливым голосом выкрикнула кондукторша. — Дальше автобус не пойдёт, конечная!

— А до кладбища отсюда далеко? — поинтересовался Дмитрий.

— Да тут рукой подать, — махнула в сторону рукой кондукторша. — У любого спросите, и вам туда дорогу укажут.

— Хорошая шутка, — хмыкнул, выходя из автобуса, Дмитрий. — Слава богу, что мы только могилы родственников навестить туда идём, а не сами в них ложиться.

Хотя за их долгое отсутствие город значительно изменился, они безошибочно выбрали правильное направление. Кузьма был крайне взволнован. Заметив его напряжение, Дмитрий сказал:

— Папа, не забывай, что мы в России в гостях и не приставай ни к кому с расспросами.

— Документы у нас в порядке? — хмуро поинтересовался Кузьма, покосившись на сына.

— Д-да… А почему ты спросил об этом?

— Значит, нам нечего бояться!

Они остановились перед входом на кладбище, и оба, глядя на арку, трижды перекрестились.

— Давай посидим, — предложил Кузьма. — Что-то в ногах тяжесть, идти не могу…

Они сели на скамейку, стоявшую рядом, под деревом. Уже ярко светило взошедшее солнце, а дерево закрывало их густой тенью. На мгновение отец и сын посмотрели друг на друга.

— Как-то стыдно мне идти к родителям после длительного отсутствия, — виноватым голосом сказал Кузьма. — Ничего не могу с собой поделать.

— А я побыстрее войти хочу, — вздохнул Дмитрий. — Очень хочется отыскать могилу мамы и навести на ней порядок.

— Ну, тогда идём, — сказал, вставая, Кузьма.

— Идём, — вздохнул Дмитрий. — Вот только как? Я к маме, а ты к родителям, или…

— Мои родители тебе тоже родственники, — поморщился Кузьма. — Давай, наверное, сначала каждый сам по себе, а потом увидимся.

Войдя на кладбище, они в мгновение ока вернулись к действительности, оказавшись на безлюдном тихом пространстве с бесчисленными крестами, памятниками и могилами.

— Господи, аж дрожь пробирает, — признался Дмитрий. — Я привык видеть трупы в морге и работать с ними, а тут… Меня приводят в трепет кресты и могилы.

Они пошли вперёд искать на огромном кладбищенском просторе могилы близких.

— Долго блуждать придётся, — вздохнул Дмитрий. — Кладбища, как русла рек, меняются с течением времени.

— Найдём во что бы то ни стало, — сказал Кузьма решительно, останавливаясь и крутя головой. — Может быть, мы здесь в последний раз перед долгой разлукой, а может быть, я уже никогда больше не смогу увидеть могилы своих родителей.

Он говорил уже твёрдо и уверенно, как будто снова стал судебным приставом Верхнеудинска.

— На всё про всё у нас два дня, папа, — напомнил Дмитрий. — Завтра вечером уже поезд, не забывай.

— Времени действительно мало, и нам придётся поспешить, чтобы всё успеть, — вздохнул Кузьма.

Они разделились и долго бродили по кладбищу. Это была печальная прогулка: от могилы к могиле, от памятника к памятнику, от оградки к оградке, от креста к кресту.

Шагая между захоронений и не находя могил родителей, Кузьма вдруг остро ощутил, что любовь к ним всегда занимала особое место в его душе. Когда ему было плохо, он вспоминал отца и мать, мечтал о них и всегда видел их живыми в своём воображении, весёлыми и здоровыми.

Остановившись, он задумался, присел и вдруг… увидел могилы родителей, которые находились прямо перед ним.

— Папа, мама, а вот и я, — прошептал он, смахивая заструившиеся по щекам слёзы. — Вы простите меня, родители, что снова навестил вас только спустя долгие годы. И всё это время я всегда помнил о вас, мои дорогие папа и мамочка!

Словно оправдываясь за долгое отсутствие, Кузьма стал рассказывать родителям о своей жизни, а они, как ему казалось, молча и внимательно его «слушали».

Дмитрий подошёл к отцу и присел рядом.

— А вот ваш внук, папа и мама, — сказал Кузьма, вздыхая. — Вы, конечно, давно знаете о его существовании, а я… Я узнал о нём несколько лет назад, когда он уже был взрослый и самостоятельный.

Глядя на посветлевшее, счастливое лицо отца, Дмитрий невольно вспомнил об их встрече в замке. Тогда Кузьма выглядел угрюмым и злым, а сейчас…

«Я никогда не видел его столь счастливым, как сейчас!» — с нарастающим ощущением радости подумал он. А вслух сказал:

— Я нашёл могилу мамы, отец. Она выглядит так же запущенно, как могилы бабушки и дедушки.

— Ничего, главное, что ты её нашёл, — улыбнулся Кузьма. — Сейчас мы найдём инструмент и наведём везде порядок.

— Нет, сегодня ничего не получится, — вздохнул Дмитрий. — Инструмент взять негде. Разве что…

Он замолчал, задержав на чём-то взгляд. Кузьма привстал и посмотрел в ту сторону, куда смотрел сын.

— Кажется, нам повезло, — улыбнулся Дмитрий. — Я вижу за забором, где раньше хоронили самоубийц, какого-то человека, два ящика и, кажется, две вырытые могилы! Пойду попрошу у него лопаты. Если не даст, то выкуплю за любую сумму, какую он запросит.

— Я пойду с тобой, — сказал Кузьма. — Ни разу не видел, как хоронят самоубийц, и хочу взглянуть на этих несчастных.

Когда они вышли за кладбищенские ворота, увидели неприметного мужичка, сидевшего на перевёрнутом ведре возле ям.

— День добрый, уважаемый, — поприветствовал его Кузьма. — Ты чего тут скучаешь в одиночестве?

— Кто вам сказал, что в одиночестве? — усмехнулся мужик и кивнул на ящики, стоявшие в стороне. — Я в компании двух трупаков, не видите, что ли?

— Видим-видим, — сказал Дмитрий, посмотрев на ящики, облепленные тучами мух. — А почему их здесь хоронят?

— Так пусть радуются, что их вообще земле придают, — хмыкнул мужик. — Будь моя воля, так я бы их там, в тайге закопал, а не тащил бы сюда, в город!

— Вот, значит, как, — сказал Кузьма и тут же поинтересовался. — А кто они, эти несчастные? У них что, нет ни имён, ни фамилий, ни крова, ни родственников?

— А кто их знает, — отозвался мужичок, закуривая папиросу. — Бродяги они, таких много по тайге шастает.

— А где их нашли? — поинтересовался Дмитрий. — Близко или далеко от города?

Мужичок неопределённо пожал плечами:

— Какая разница где. Охотники нашли в каком-то домике. Когда их врач вскрывал, то несколько раз блевать бегал. От них за версту какой-то гадостью несло… — он сделал паузу и кивнул в сторону ящиков. — Да и сейчас они воняют так смрадно, как проклятые, особенно один, тот, который в правом ящике.

— А взглянуть на них можно? — спросил Кузьма заинтересованно. — Или…

— Да глядите ради бога! — усмехнулся мужичок. — Но если с утра позавтракали, то не советую. Откроете ящики, и всё нутро наизнанку вывернет.

— А мы, пожалуй, рискнём, — сказал Дмитрий. — Уж очень захотелось посмотреть на этих «смердящих» покойников.

Кузьма и Дмитрий, сопровождаемые насмешливым взглядом мужичка, подошли к ящикам и в нерешительности остановились.

— Знаешь, а мне что-то уже расхотелось заглядывать в гробы, — признался Кузьма, доставая из кармана платок и поднося его к носу.

— А меня, наоборот, ещё больше раздирает любопытство, — хмыкнул Дмитрий, берясь руками за крышку ящика.

У него похолодело всё внутри, когда он увидел тело покойного. Мертвец лежал в гробу в неестественной позе. Голый череп, пустые глазницы, бескровная пергаментно-жёлтая кожа, обтягивающая кости мертвеца…

— Он, наверное, неделю пролежал там, где его нашли, — сказл Дмитрий, с трудом сдерживая бурлящие внутри рвотные массы.

— А второй ещё «краше», — сказал мужичок, приближаясь. — Когда его в гроб впихивали, попотеть санитарам пришлось. Бедолагу так скрутило перед кончиной, что глядеть страшно! Руки вывернуты, ноги тоже. А тело… Его будто в жгут скрутила какая-то сила.

— Сейчас посмотрим и оценим, — сказал Дмитрий, поднимая крышку второго гроба. — Я…

Его вырвало, когда ужасный смрадный запах ударил в нос. Второй мертвец выглядел просто кошмарно — чёрная масса, растёкшаяся по гробу. Кто это, человек или животное, даже предположить было сложно.

— Фу-у-у, — выдохнул Дмитрий, спешно опуская крышку на место. — Пойдём скорее отсюда, отец, или я потеряю сознание.

— У них были при себе какие-то документы? — спросил у мужичка Кузьма, когда они отшли подальше.

— Не смеши, откуда могут быть у бродяг документы? — усмехнулся тот, со злорадством разглядывая бледные лица отца и сына. — Хотя нашли у них паспорта граждан ЮАР, представляете? В Южно-Африканской республике угнетённые апартеидом негры живут, а эти… Украли где-то паспорта иностранные, бродяги чёртовы. Не могут быть они гражданами ЮАР, никак не могут… От африканских берегов мы далеко, и они оба не негры, а светлокожие!

— Хорошо, одолжи нам на часок лопаты, поправить могилы родственников! — попросил Дмитрий. — Если хочешь, я заплачу тебе за временный прокат.

— Ну вот ещё… Платить мне не надо за эдакий пустяк, так берите, — сказал мужичок, закуривая. — Через час похоронщики приедут этих вот бродяг закапывать. Так что поспешайте, ребята.

Взяв инструмент, Кузьма и Дмитрий вернулись на кладбище.

— Ничего ужаснее я в жизни не видел, — сказал Дмитрий, втыкая лопату в землю. — Даже предположить невозможно, что с ними произошло.

— Что бы ни произошло, но они приняли очень страшную смерть, — вздохнул Кузьма, находящийся под гнетущим впечатлением. — Знаешь, а тот, который получше выглядит, мне показалось, на Боммера похож!

— Верь не верь, но и мне так показалось, — поморщился Дмитрий. — Хотя этого не может быть. Если этот упырь всё ещё жив, то очень далеко отсюда.

— Если этот Боммер, то второй должен быть Мавлюдовым, — задумчиво продолжил Кузьма. — Эти два выродка всегда вместе были. Они как бы дополняли друг друга…

— Давай гадать не будем, а возьмёмся за дело, отец, — вздохнул Дмитрий. — А то нечем будет приводить в порядок могилы.

— Да, пожалуй, ты прав, — согласился Кузьма с сыном. — Я всё ещё не могу представить, что Россия, моя любимая страна, больше не мой дом. И этот город тоже стал для меня чужим. Ничего уже здесь не принадлежит мне, кроме воспоминаний о покоящихся здесь родителях, от утраты которых моё сердце всё ещё сжимается в тоске.

— Так распорядилась судьба, — вздохнул Дмитрий. — Теперь остаётся мириться с тем, что есть, и… У тебя есть внуки, папа, так что тебе ещё осталось чему радоваться в этой жизни.

— Мне всегда казалось, что жизнь обошла меня стороной, — улыбнулся Кузьма, подходя с лопатой к родительским могилам. — Живу я, вроде бы существую… Кругом кипит жизнь, а я словно по ту её сторону. А теперь, сегодня, сейчас… А сейчас я вдруг воскрес! Выйдя из вагона, я как будто в юность свою вернулся. Мы здесь уже полдня, и я так и жду каждую минуту, что кто-то окликнет меня и скажет: «Как поживаете, Кузьма Прохорович? Доброго вам дня, господин судебный пристав!»

Content

Александр Чиненков
По ту сторону жизни

Часть первая. Эскулап

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть вторая. «Безнадёга»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть третья. Через все круги ада…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть четвертая. Возвращение из ада

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Эпилог