Дмитрий Федотов

Хозяин урмана

Сборник

Огненный глаз Тенгри

«…Правительствующий Сенат приказали: по силе состоявшегося Ее Императорского Величества указу, быть посему изыскателями ученым мужьям профессору Герарду Фридриху Миллеру и профессору Ивану Георгу Гмелину, иже с ними помощниками студентам Степану Крашенинникову, Петру Горланову и Семену Торопчину, а також рисовальщику Генриху Люсениусу и иным полезным людям, коими укрепить отряд сей надобно. Определить отряду сему довольствие провиантом, одежей да обувью, прочую же амуницию в должном количестве предоставить согласно реестру Академии наук для описания природы земли Сибирской, також народов и племен тамошних, кои интересны бысть обрядами да промыслами своими…»

Из Указа Императрицы и Самодержицы Российской, 19 августа 1733 года

Пролог

Западная Сибирь, сентябрь 1734 года

В год Огненного Тигра лето пришло необычайно жаркое и засушливое. Томан-елга впервые за много лет обмелела настолько, что даже косули могли переходить ее вброд. Горные ручьи, что берут начало со снежников Алатау и питают реку и ее притоки, совсем иссякли, и мелкая живность в тайге невольно потянулась со склонов в долины и распадки в надежде найти новые места водопоя. Но тайга — не джунгли. Здесь никогда не слыхали о «водяном перемирии». И для хищников — истинных хозяев чащобы — настало время кровавого пира.

Люди тоже не остались в стороне. Охотники днями пропадали в тайге, валились от усталости, но каждый раз приносили богатую добычу. И все радовались: теперь запасов хватит до конца долгой зимы.

Но вот великая сушь пришла в тайгу. Немногие болота пересохли, превратились в гукающие под ногами тугие бубны. Стали еще более коварными — один неверный шаг, и можно провалиться в пещеру без дна с трухлявыми травяными стенками. Из такой уже не выбраться ни человеку, ни даже самому адыгу — хозяину тайги.

А вместе с засухой в тайгу пришел огонь. Этого чудовища боялись и люди, и звери. Он пожирал все, оставляя после себя пепел и смерть.

Напрасно старый колдун Арбанчак день и ночь жег болотную траву и перо глухаря — уговаривал айнов не убивать тайгу и назначить ясак.

Все тщетно. Видимо, снова придется сниматься шорцам и телеутам с обжитых мест и уходить к верховьям Томан-елги, а то и дальше.

Надеялись еще, что осенние дожди остановят пожары, напоят живой влагой болота и ручьи…

Куртегеш еще с вечера засел в удобной развилке огромного столетнего ильма, склонившегося над большой излучиной лесного ручья. Если набраться терпения, здесь можно подстрелить оленя или молодого кабана. На худой конец — зазевавшегося козана. Не всё зверье откочевало на север, кое-что осталось, и у водопоя еще можно было надеяться на удачу.

Куртегеш вздохнул и сжал в кулаке саклагыч в виде головы волка, вырезанный из кедра — священного дерева его рода.

Тайга продолжала гореть. Хотя уже не так сильно, как летом. Но вот пришла осень, а дождей так и не было. Правда, Белый кам Салагай говорил, что знает, как остановить огонь. Еще дед его, Кучуяк, тоже Белый кам, однажды спас людей рода Кедра от буйства айнов, обратившись к самому Тенгри — верховному владыке Верхнего Мира. А в ясак отдал ему свою младшую дочь Куйукчи. Тогда Тенгри усмирил разбушевавшихся айнов — наслал на тайгу проливные дожди, враз погасившие кровожадное пламя. И вот Кучуяк, умирая, якобы передал своему сыну священную бересту, где записано, как говорить с Тенгри, чтобы тот услышал…

Куртегеш принюхался. Ветер с рассветом переменился и теперь дул с полудня, отчего долину ручья постепенно затягивала гарь недалекого пожара. Куртегеш снова сжал саклагыч: если ветер останется, к ночи огонь может добраться и сюда. Тогда придется уходить ни с чем.

Эх, хоть бы у Салагая все получилось! Завтра ночь черной луны — Кара-кай — самое удобное время для камлания. Салагай ушел к урочищу Козыр-агаш еще затемно. С ним его сын Ашпа — лучший в роду следопыт. И ясак приготовлен настоящий — Тенгри понравится.

Выше по тропе послышался треск сучьев и шаги. Куртегеш затаился, медленно потянул из колчана длинную охотничью стрелу — не иначе молодой секач объявился. Но уже мгновение спустя охотник понял, что это не зверь: слишком шумно и беспечно двигался неизвестный сквозь лес. Похоже, и тропы-то не видел — пер наугад, надеясь выбраться из чащобы на более открытое место.

Так мог ходить только человек. И не шорец или телеут, даже не хакас, привыкший к степному раздолью. Так ходили по тайге только пришельцы с закатной стороны — ак-кулы — белорукие. Но что им здесь понадобилось? Отсюда очень далеко до их становища, что появилось на крутом берегу Томан-елги на месте старого торжища, еще когда отец Куртегеша был маленьким.

Шаги приближались. Стало ясно, что людей — трое. Причем один не белорукий! Куртегеш буквально слился со стволом ильма. И вот появился первый.

Да, это был телеут, не знакомый Куртегешу, но, несомненно, хорошо знающий эти места. Он ступал уверенно, и от негото как раз шума не было. Кряхтели, сопели и ломали ветки двое белоруких. Оба молодые, не старше Куртегеша, одетые, конечно, не для похода по тайге, но явно для дальней дороги. Куртегеш уже видел такую одежду, когда приходил на торжище у Томан-елге прошлым летом. Никакого оружия у пришельцев Куртегеш не заметил и, значит, белорукие явились сюда не охотиться. Телеут куда-то вел их.

Куртегеш, подчиняясь скорее инстинкту, нежели голосу разума, тенью соскользнул с дерева и устремился за незваными гостями. А когда солнце коснулось далеких вершин Салтышыка, охотнику окончательно стало ясно, что белорукие идут прямиком к урочищу Козыр-агаш.

Но зачем? Ни пришельцы, ни телеут не могли знать о священном месте людей из рода Кедра. «Конечно, — успокаивал себя Куртегеш, — они просто идут в том направлении по каким-то своим делам. Может быть, ищут новое место для становища. А может быть, заблудились и теперь пытаются выйти на берег Томан-елги, по которой часто плавают белорукие на своих странных плоских лодках».

Но даже если это так, они все равно могут выйти к священному кедру и невольно помешать камланию Салагая. Куртегеш решил остановить белоруких, но вовремя вспомнил, что почти не знает их языка. Да и как поведут себя пришельцы, если на них из чащи выскочит вооруженный человек? Наверное, испугаются. Они и так боятся. Куртегеш буквально чуял их страх. Точнее, одного из белоруких — низенького и толстого. Куртегеш назвал его про себя Майнакчи — жирненький. Второй же, высокий и поджарый, сильно походил на самого Куртегеша, и охотник дал ему прозвище Тенеш — ровесник.

Так, мучаясь сомнениями, Куртегеш продолжал неслышно следовать за пришельцами. «В конце концов, — решил охотник, — он просто будет следовать за ними и вмешается, только если его помощь действительно понадобится».

К середине дня белорукие, ведомые телеутом, добрались-таки до перевала. Они долго отдыхали в тени большого ильма, телеут куда-то уходил, потом вернулся и, улыбаясь, стал что-то оживленно рассказывать белоруким. Затем они двинулись дальше, но не с перевала, а в сторону, по узкому, постепенно расширяющемуся распадку.

И тут Куртегеш окончательно убедился, что проводник ведет белоруких в Козыр-агаш.

К вечеру пришельцы дошли до капища, но осмотрели его издалека, не приближаясь к Тенгри. Видимо, телеут предупредил белоруких, что бог не терпит иноземцев и лучше его не беспокоить. Все трое ушли на дальний край поляны и заняли старый одаг, явно решив заночевать.

Куртегеш снова забеспокоился: наверняка белорукие захотят посмотреть на камлание Салагая, и тогда всякое может случиться. Но ведь и ему, простому охотнику, тоже нельзя присутствовать при разговоре кама с богом!

Дав себе слово быть начеку, Куртегеш удалился на противоположную от стоянки пришельцев сторону поляны и устроил ложе из веток под огромной старой березой. Долгий переход и волнение сделали свое дело, и охотник незаметно для себя уснул.

Он увидел Тенгри, шагающего через горы. Грозный бог Верхнего Мира вошел в долину Козыр-агаш и остановился возле священного кедра. Вдруг в кедр ударила молния, и дерево загорелось сразу от комля до верхушки. В ярком свете пламени Тенгри увидел замершего посреди капища охотника и громовым голосом крикнул: «Вот мой ясак! Отнесите его в мои чертоги!..» Верные слуги Тенгри — Небесный Пес и Огненный Коршун — сорвались с его плеч и ринулись к Куртегешу, скаля зубы и обнажая когти, и… охотник в ужасе проснулся.

Капище было освещено светом факелов и вспышками молний, раскаты грома живо напомнили Куртегешу голос Тенгри из сна. А у статуи бога явно что-то происходило. Предчувствуя недоброе, охотник бросился туда, позабыв о запретах, но сделать ничего не успел.

Он увидел Салагая и его сына, возившихся со связанным человеком в одежде степняка, и понял, что Белый кам действительно решился провести древний обряд умиротворения бога, что молитва пробуждения уже прочитана и теперь настало время принести жертву, а лучший ясак для умиротворения — сердце врага!

Отвлекшись никогда не виданным зрелищем, Куртегеш пропустил появление в круге капища белорукого. Трусливый Майнакчи шел, не таясь, прямо к жертвенному камню, и все дальнейшее произошло очень быстро.

Майнакчи громко закричал и вскинул вверх зажатую в руках короткую железную палку с приделанным к ней куском дерева. Из палки вырвалось вдруг желтое пламя, и раздался короткий резкий гром. Ашпа, опомнившись, выхватил нож и закрыл собой отца. Но тут в круг ворвался второй белорукий с такой же грохочущей палкой, пленник сбил Салагая с ног, Ашпа тоже упал, и они оба, явно сильно напуганные, бросились бежать. А белорукие, подобрав степняка, поспешили в другую сторону.

Куртегеш так и не смог двинуться с места, пораженный случившимся. Он понял только одно: разбуженный Тенгри не получил ясак и, конечно, теперь разгневается. Обряд обязательно должен быть закончен, иначе всех причастных к нему ждет страшное возмездие. Белорукие, понятно, об этом не знают, но это их не спасет.

«Надо быстрее найти Салагая и Ашпу, — решил наконец Куртегеш. — Пусть Белый кам выскажет свою волю, и я выполню ее!..»

Глава 1

Западная Сибирь. Томск

20 июня 20… года

Говорят, что раз в пять лет надо что-либо менять в жизни — или работу, или дом, или жену.

После развода минуло аккурат пять лет. А нынче в моей успешной медицинской карьере все пошло наперекосяк. Я всерьез увлекся пару лет назад так называемой альтернативной медициной и начал потихоньку использовать ее в своей врачебной практике. Но поскольку работал я в официальном лечебном учреждении, прочно стоявшем на постулатах традиционной, то есть аллопатической, медицины, про мои «сомнительные» методы вскоре было доложено начальству. И хотя пользовался я разрешенными «нетрадиционными» методами, вердикт о моей нелояльности был вынесен.

А чуть позже началось медленное выдавливание доктора Котова из коллектива больницы — типичный прессинг, характерный для всякого профессионального сообщества, когда неугодного или просто неудобного сотрудника начинают оттирать, задвигать, лишать возможностей, вынуждая в конце концов подать заявление «по собственному желанию».

Ну, я и подал. Заявление тут же подписали, и доктора Котова не стало.

Зато буквально через месяц в еженедельнике «Городской вестник» появился новый сотрудник отдела новостей — корреспондент Дмитрий Алексеевич Котов, ваш покорный слуга.

Свой первый рабочий день на новом месте я решил начать образцово, поэтому явился в редакцию ровно без пяти минут девять.

Надо сказать, что в «Вестнике» я бывал неоднократно еще в качестве «доктора», «волшебника из больницы», «народного целителя» и прочая. В ту пору обо мне частенько писали и, как сказал наш известный сатирик, популярность моя росла, а успех падал. В конечном счете, именно эти интервью и репортажи сыграли не последнюю роль в крахе моей медицинской карьеры. Но не в моем характере было сожалеть о случившемся. Все, что ни делается — к лучшему. Эту мысль я давно сделал своим жизненным кредо.

Войдя в прохладный холл здания, где на втором этаже угнездилась бравая команда самой популярной газеты в области, я приветливо поздоровался со знакомым вахтером Флегмонычем и предъявил новенький пропуск.

— А ты к кому это в такую рань, Лексеич? — нахмурился тот.

Флегмонычем его прозвали сами же языкастые журналисты, после того как всплыла история его чудесного исцеления от тяжелейшего флегмонозного аппендицита. Вообще-то, вахтера звали Иван Флегонтович Коротких. Наполовину хант, на другую половину то ли русский, то ли поляк, он имел в результате типичную сибирскую внешность — круглое лицо, широкие скулы, слегка раскосые зеленоватые глаза, кряжистая фигура. Бывший лесной пожарник, три года назад он был уволен со службы по ранению — рухнувшее подгорелое дерево сломало ему ногу. А в прошлом году Иван Флегонтович едва не помер от острого аппендицита. Но вылечили его отнюдь не хирурги, а доктор Котов. Причем безо всякого ножа, одними лишь народными средствами. Впрочем, сей факт так и не был признан медицинскими чиновниками, а исцеление объяснили ошибкой в диагнозе, мол, то был не аппендицит, а всего лишь острый энтероколит.

Но бывший пожарник с тех пор проникся к доктору Котову глубочайшим уважением и пропускал во вверенное ему здание без дурацких формальностей. Тем более мне был непонятен теперь его вопрос.

— Ты что, Иван Флегонтыч, али не признал?

— Так ведь никого же нету в редакции, — все еще хмурясь, сообщил вахтер.

— Работаю я здесь теперь! — бодро заявил я.

Но Флегмоныч явно не разделял моего оптимизма.

— Нормальные люди так рано на работу не ходят.

Пришлось предъявить кроме пропуска еще и журналистское удостоверение.

— Излишняя бдительность иногда вредит здоровью, — произнес я загадочно и потопал на второй этаж.

Мои новые коллеги и старые знакомые в одном лице действительно заявились примерно через час. К их появлению я успел вскипятить чайник и наделать горку бутербродов из принесенных с собой сыра и ветчины, — «проставился», так сказать.

Первым в комнату ввалился вечно встрепанный и нескладный Женя Перестукин. Поздоровавшись, он несколько секунд изучал мое кулинарное творение на чайном столике, потом изрек:

— Пища уготована для тела, амброзия же укрепляет дух! Но ее-то я как раз не вижу…

— И не стыдно вам, сэр, смущать разум этого юноши? — раздался от двери исполненный сарказма голос.

Я оглянулся и сказал:

— Приветствую вас, благородный дон, в стенах сего мирского заведенья!

Федя Маслов, виртуоз диафрагмы и мастер видоискателя, а попросту — ведущий оператор и фотограф редакции, аккуратно повесил на плечики свой стильный кожаный пиджак и спрятал его в шкаф. Впрочем, все звали Маслова не иначе как Дон Теодор, за болезненное пристрастие к изысканности и утонченности буквально во всем — и в быту, и в работе. Мне же Федор напоминал знаменитого Кристобаля Хунту из романа Стругацких — такой же лощеный, подтянутый и чуть надменный в обращении, будь то ответственный за выпуск или сам главный редактор.

— А вас, Дмитрий, кажется, можно поздравить?

— С чем же?

— Вы с сегодняшнего дня причастны к великой тайне!

— Неужели?!

— Именно! Вы из большинства, что следует истории, превратились в одного из вершителей ее.

Дон Теодор принял позу римского сенатора и с пафосом продолжал:

— Я не оговорился. Именно мы, газетчики, делаем историю! Не зря нас называют четвертой властью. Это мы повергаем кумиров и возводим на пьедестал! Это мы вершим революции и предвидим будущее! Это мы…

— …трепачи и пустомели, которых давно надо выгнать на поля — пахать и сеять! — звонко и весело раздалось в комнате.

Мы втроем дружно повернулись на голос, заранее улыбаясь, потому что к нам пришло «солнышко». Светлана Геннадьевна Полонская, редактор отдела, была обаятельнейшей женщиной. О ее возрасте в редакции ходили легенды, но никто точно не знал в действительности, сколько ей лет. Мне лично было все равно, потому что я всегда твердо придерживался мнения: женщине столько лет, насколько она выглядит. Светлана же выглядела изумительно: невысокая, с фигуркой гимнастки и при этом с полноразмерным набором женских прелестей. Короткая стрижка и ясный взгляд фисташковых глаз из-под огненно-рыжей челки довершали образ веселого и доброго Солнышка. И самое главное, Светлана такой и была!

Федор, как всегда, смешался при ее появлении и принялся с озабоченным видом копаться в своем столе. А Женя, тоже как всегда, замер с полуоткрытым ртом, забыв, что хотел сказать.

— Здравствуй, Светик, — улыбнулся я и придвинул ей стул. — Присаживайся, отметим мое вступление в ряды тайных агентов четвертой власти.

— О! Да тут целый день пировать можно, — оценила Светлана мою сервировку. — И когда же ты успел?

— Просто я пришел… пораньше.

— Ага, — она лукаво стрельнула теплым взглядом, — выполняем трудовое законодательство?

— Я подозревал, что он скрытый штрейкбрехер, — проворчал из своего угла Дон Теодор. — И я оказался прав!

— А вот и нет! Димочка пожертвовал личным временем, чтобы угостить нас замечательным завтраком, — тоном мудрой воспитательницы осадила его Светлана и взяла самый толстый бутерброд. — А тебе, Феденька, следовало бы брать с Димочки пример.

Дон Теодор густо покраснел — то ли от смущения, то ли от обиды — и извлек из своей тумбочки банку клубничного джема. Молча подошел к столику и водрузил банку в самый центр, предварительно сняв крышку. Так же молча он вернулся на место и продолжил копаться в столе.

— Клубничный джем — моя слабость, — заявил вдруг вышедший из ступора Перестукин и присоединился к нам со своей чашкой.

Но попировать всласть мы не успели. У Светланы на столе запиликал телефон, и она вынуждена была прервать трапезу.

— Это тебя, — выслушав, она протянула мне трубку. — Шеф.

Я поспешно вскочил. Шеф, то есть мой непосредственный начальник, заведующий отделом новостей Григорий Ефимович Разумовский, он же Колобок, был человеком быстрым и скорым на выводы. Людей Григорий Ефимович оценивал исключительно по их способности реагировать на «внешние раздражители», как он выражался. У него самого эта скорость была близка к световой. Что совсем не вязалось с его комплекцией, за которую он и получил свое забавное прозвище. Шеф действительно не ходил и не бегал, он катался. Точнее, перемещался на своих коротких ножках настолько стремительно, что частенько не вписывался в крутые повороты редакционных помещений, заставленных столами и шкафами, и порой бывал причиной местных катаклизмов, обрушивая полки с разложенными бумагами и сметая со столов рукописи и корректуры.

— Слушаю, Григорий Ефимович, — схватил я трубку.

— Где вас носит, Котов? — сварливо осведомился Колобок. — Вам что, особое приглашение нужно? Я же сказал вам в пятницу: чтобы с утра были у меня в кабинете!

— Елы-палы! — только и смог сказать я и выскочил из комнаты.

Разумовский действительно в пятницу, подписывая мое заявление, буркнул что-то типа «жду вас в понедельник», но я счел фразу чисто фигуральной.

— Вот что, Дмитрий Алексеевич, — сказал он, изучая мою смущенную физиономию, — я понимаю, что в медицине крайне важно все тщательно обдумывать и взвешивать, и торопливость зачастую может выйти боком не только пациенту, но у нас здесь — отдел новостей. А новость, она только тогда новость, когда свежая, с пылу с жару, прямиком с места своего рождения. И в этом случае скорость реакции на нее репортера имеет огромное значение!

— Совершенно с вами согласен, — поддакнул я, чтобы не выглядеть уж полным идиотом.

— Очень хорошо. Но с другой стороны, случаются события, требующие тщательной проверки, перепроверки, наконец более детального изучения, прежде чем о них следует сообщать читателю. Но и здесь мы не должны пускать на самотек! Поэтому от расторопности и скорости мышления изучающего материал журналиста зависит, насколько быстро и во всей полноте событие будет донесено до потребителя.

— Весьма тонкое наблюдение, — ляпнул я и тут же прикусил язык.

Колобок несколько секунд пристально вглядывался мне в глаза, затем, видимо, решив, что я сказал от чистого сердца, неожиданно продолжил:

— Поручаю вам первое задание. Надеюсь, вы уже слышали об ограблении в краеведческом музее?

— Да, — соврал я не моргнув глазом.

— Очень хорошо. Так вот, это как раз тот самый случай, когда одного факта мало. «Ну, ограбление, ну, музея — и что?» — скажет наш придирчивый читатель. И будет прав! Ограбление — это не новость, это не пища для ума. Интерес представляют обстоятельства дела, участники события, мнения разных сторон.

Колобок сделал многозначительную паузу.

— Да-да, конечно, — поспешно отреагировал я, надеясь, что правильно.

— Вот вы и займитесь этим, — заключил шеф.

— То есть как?

— Буквально. Разберитесь: кто, каким образом, с какой целью… Не мне же вас учить!

Разумовский снова пристально уставился на меня, словно взвешивая мои кондиции, и я, сделав решительное лицо, поспешил ретироваться из начальственного кабинета.

Вернувшись в редакцию, я налил себе полную чашку уже остывшего чая и залпом выпил. Потом в три приема сжевал бутерброд и снова наполнил чашку. В комнате присутствовал лишь Дон Теодор и наблюдал за моими действиями с видимым интересом. Когда я принялся за второй бутерброд, Федя глубокомысленно изрек:

— Заедание стрессов калорийной пищей ведет к ожирению.

— Наедаюсь впрок, — пояснил я. — Как верблюд.

— Вообще-то, они пьют впрок, а не едят. Наедаются хищники. Потому что не знают, когда им в следующий раз улыбнется удача на охоте.

— Грамотный да?

— Образованный. Я так понимаю, тебе дали задание. И не из легких.

— Кошмар!

— А поконкретнее?

— Ограбили краеведческий музей. И мне надо разобраться что да как.

— Ага. Независимое журналистское расследование.

— Тьфу на тебя!

— Как минимум, колонка в «уголовке». А это — тысячи три знаков. Не хило! — заключил Дон Теодор. — Если понадобится моя помощь, звони, — он перебросил мне свою визитку.

— Я даже не знаю, с чего начать! — возопил я в отчаянии.

— Спокойно, сэр, эмоции вредны. Особенно в таком деле, как независимое расследование.

— Да я ж не смогу…

— Сможешь. Начни… как это у вас, медиков?.. собирать анамнез. То есть пойди в музей и покрутись там, расспроси людей, поговори со следователем.

— Спасибо, Федор. — Я искренне пожал ему руку. — Ты вселил в меня надежду — аналогия удачная.

Рассовав по карманам казенный диктофон, блокнот, визитки и пару бутербродов, я покинул редакцию.

Летний день уже разгулялся вовсю, но жары не обещал. Солнце лишь выглядывало в просветы кучерявых облаков, разливая по улицам приятное тепло. До музея я решил добираться пешком, чтобы собраться с мыслями и настроиться на нужный лад. Полчаса по освеженным ночным дождем улицам, под сенью тополей и кленов — это куда приятнее, чем тряска в переполненной «маршрутке» или медленная езда в сонном, как улитка, троллейбусе.

Богатое воображение рисовало мне картины одну заманчивей другой. Мне виделось, как я крадусь под покровом ночи к тайному убежищу грабителей, бесшумно снимаю стоящего «на стреме» громилу и, завладев его огромным пистолетом, беру в плен остальную банду, ошеломленную моим внезапным появлением. Или наоборот, я путем хитрых вопросов заставляю проговориться главного подозреваемого — директора музея, а он, поняв, что попался, пытается от меня откупиться и выкладывает целый кейс «евриков», но я неподкупен, гордо отвергаю гнусное предложение и сдаю мерзавца и его подельников в руки подоспевшей опергруппы. Блицы, крики «ура!», занавес.

Я очнулся перед самым входом в музей. Когда живешь всю жизнь в относительно небольшом городе, ходить по нему можно даже с закрытыми глазами, а уж на «автопилоте», думая о чем-нибудь приятном и отвлеченном, — запросто. А город наш, хоть и достаточно древний — четыреста лет, не кот чихнул! — топографически вовсе не представляет собой чего-то сложного. Говорят, любой, самый захудалый городишко где-нибудь в Средней Азии или у арабов невозможно пройти без проводника — настолько запутаны там улочки и переулки. А в наших городах, особенно в сибирских, где пространства хоть отбавляй, ни к чему сложности и путаница. Один раз прошел и запомнил без труда.

Театр, как известно, начинается с вешалки. Музеи в этом смысле неоригинальны, но наш краеведческий все же начался с бдительного дежурного смотрителя.

— Музей закрыт!

Сухонький суровый старичок в вылинявшем кителе советского образца храбро загородил мне дорогу. Седые кустистые брови для пущей важности съехались к вздернутому носу-пуговке, а такие же белые усы, слегка потравленные по концам никотином, встопорщились не хуже тигриных.

— Так это же хорошо, отец! — жизнерадостно воскликнул я, протягивая руку. — Дмитрий Котов, журналист из «Вестника».

— Журналист? — прищурился дед, однако руку подал. Пожатие оказалось на удивление крепким. — А ну, покажь удостоверение!

Я не без гордости продемонстрировал новенькие хрустящие «корочки» с золотым тиснением «Еженедельная газета „Городской вестник“». Дедок внимательно изучил мое фото, сличил с оригиналом, пожевал губами и заключил:

— Новенький.

— Ага, первое задание, — решил я не скрывать своей неопытности.

— И что же это за задание?

— Так ограбили же музей! Вот я и пришел разузнать что да как?

— А уже были вчерась тут двое, из «Ведомостей», — развел руками дед. — Все записали…

— Все, да не все, — не сдавался я. — И потом, с кем они говорили?

— С начальством, конечно.

— Вот! А я, наоборот, с вами хочу поговорить. Вы-то наверняка много чего знаете, что и начальству неведомо?

— Вестимо! — улыбнулся наконец дедок. — Нам, смотрителям, намного виднее, что где делается, да кто куда ходит, на что смотрит… На то мы и смотрители!

— Вот и хорошо! — искренне обрадовался я. — Давайте где-нибудь присядем и поговорим. Как вас по имени-отчеству?

— Петр Силантьевич…

— Замечательно. Ну а меня все-таки Дмитрием называйте — не люблю я по отчеству.

— А зря! — дед посмотрел на меня укоризненно. — Отчество — это же память отцовская. Кто тебя породил, уму-разуму учил, в люди выводил?.. раньше-то и фамилия была по отцову имени: Иван Михайлов сын — Иван Михайлов! Так правильно. А нынче напридумывали себе — Милорадов, Благолепный, Алмазов, Воплощанский… Тьфу! Ровно цирк какой или семинария.

— А ваша фамилия как?

— Шишкин я…

— Ну, вот видите…

— Так я же и говорю, чего попало навыдумывали!

— Ладно, Петр Силантьевич, — примирительно сказал я, стараясь вернуть разговор в нужное русло, — фамилию, как и родителей, не выбирают. Вы лучше расскажите мне, что тут за ограбление случилось?

— А! Аккурат вчерась и произошло. — Дед поманил меня за собой и шустро заковылял вверх по широкой каменной лестнице, истертой поколениями посетителей еще в ту пору, когда в здании размещались музыкальная и художественная школы, плюс концертный зал.

Мы вошли в распахнутые высоченные двери с лепниной и позолотой и сразу наткнулись на большой яркий стенд с надписью кириллической вязью «Региональная выставка «История Сибирского края до эпохи присоединения, X–XVI вв.»».

— Надо же, — не удержался я, — никогда не думал, что кто-то всерьез интересуется такой древностью.

— А это ты с нашими учеными обсуди. Они тебе все в подробностях обскажут, — пояснил дед. — Я же могу место показать да кое-что для пользы дела отметить, чего милиция не обратила.

— Тут и милиция побывала?

— А то! Небось экспонаты есть очень даже ценные.

— А тот, что украли?

— Не «тот», а «те». Три вещи сразу пропали. Вот, смотри сюда! — Дед ткнул корявым пальцем в витрину, огороженную желтой лентой на стойках и с надписью «Управление криминальной милиции». Витрина оказалась пустой. А на табличке над ней значилось: «Комплект культовых предметов. Кузнецкий Алатау. Приблизительно конец XII — начало XIV века».

— И что же здесь было? — обескураженно поинтересовался я.

— Какой-то свиток и две фигурки этих… идолов языкастых.

— Языческих… А что, витрина не под сигнализацией?

— Под ней. — Дед вздохнул. — А что толку?

— Отключили? — догадался я.

— Как пить дать! А все этот, чернявый!..

— Какой еще чернявый?

— Да, крутился намедни один — вылитый остяк! — Дед даже кулаки сжал в негодовании. — Выучили на свою голову, — невпопад брякнул он.

— Кого выучили? — я был совсем сбит с толку. — Что за остяк?

— Пошли, — решительно потянул меня дед за рукав, — все равно без рюмки чаю не разберешься.

— Нет, Петр Силантьевич, не могу, — уперся я. — Мне же еще к вашему директору идти.

— К нему и под мухой можно, — хихикнул вдруг дед. — Ладно, слушай. Выставку эту открыли в прошлую среду. А на следующий же день появился этот… остяк. Я-то на него сперва не подумал: ну, ходит себе человек, интересуется, изучает. Так он и в пятницу приперся. И все в энтом вот зале крутился, возле витрины. Встанет перед ней, глаза закроет, руки вот этак сложит и шепчет чего-то. Будто молится. А на что там молиться?

— На идолов, например, — кивнул я.

Шишкин как-то дико посмотрел на меня, шмыгнул носом и продолжил:

— В общем, его толкнет кто-нибудь, он отойдет. Потом опять — шасть к витрине и снова шепчет. Ну, я наконец не выдержал и строго так ему сказал, мол, нечего тут посетителей смущать. Он и ушел.

— А почему вы решили, что украл именно этот… остяк?

— Так ведь больше некому! — Дед хитро оглянулся по сторонам. — А сыскарям я про него ничего не сказал.

— Почему?

— Пущай побегают, — он мстительно усмехнулся.

Я только крякнул на этот пассаж. Похоже, у Петра Силантьевича с милицией свои счеты, и давние. Я попросил смотрителя показать мне кабинет директора и направился к нему по коридору, когда неожиданно из боковой двери прямо на меня выскочил высокий парень в синем рабочем халате. Едва увернувшись от столкновения, я поймал парня за рукав:

— Смотреть надо, куда летишь!

— Извините! — Молодой человек зарделся, как девица, и сложил руки перед собой в традиционном мусульманском приветствии. — Сарыгин Ильдар Файзуллович, научный сотрудник музея.

— Котов Дмитрий Алексеевич, журналист из «Вестника».

— Еще раз прошу прощения. Чем могу быть полезен?

— Я собираю материал по вчерашнему ограблению…

— А-а, вряд ли я обладаю ценными сведениями, — Сарыгин замялся, и я понял, что он врет. — К тому же я все еще вчера рассказал господам из криминальной милиции.

— Я не из криминальной милиции, поэтому не слышал вашего рассказа. Вы можете мне его повторить?

— Боюсь, что не располагаю для этого достаточным временем…

Я пристально посмотрел в его черные глаза и вдруг понял, что парень просто напуган. Страх буквально плескался в его расширенных зрачках. «Вот так-так! — подумал я, слегка растерявшись. — Кто же это тебя? Неужели таинственный остяк?»

— Что ж, надеюсь, мы еще увидимся и побеседуем… когда у вас появится время?

— Непременно. Прошу меня извинить, я очень спешу! — И загадочный научный сотрудник исчез за поворотом коридора.

Пожав плечами, я отправился к директору. По счастью, он оказался на месте. Вернее, она.

Навстречу мне из глубокого кожаного кресла протянула руку для приветствия элегантная дама в строгом деловом костюме в тонкую светло-серую полоску. Смуглую кожу изящно подчеркивала белоснежная шелковая блузка с широким отложным воротником, открывавшим стройную шею и золотой кулон в виде головы какого-то зверя на почти неразличимой цепочке. Немного тяжеловатая грудь отнюдь не портила фигуру этой женщины, наоборот, подчеркивая ее привлекательность, как и толстая, полураспущенная коса густых темно-русых волос, сбегающая по правому плечу. Короче, передо мной была классическая сибирская полукровка, от которых я всегда тащился — иначе не скажешь.

Ореховые с желтой искрой глаза, как у рыси, чуть насмешливо рассматривали меня, прекрасно уловив мое замешательство. Видимо, оценив мою спортивную, поджарую фигуру и не лишенное следов интеллекта лицо, хозяйка кабинета сочла возможным пообщаться. Мило улыбнувшись, произнесла глубоким контральто:

— Добрый день, я директор краеведческого музея Мария Сергеевна Черных.

Я осторожно пожал протянутую узкую ладонь:

— Дмитрий Алексеевич Котов, журналист из «Городского вестника».

— Очень приятно. Присаживайтесь. Что вас привело к нам?

— Думаю, вы уже догадались, — произнес я с таинственной интонацией.

— Допустим, — она явно не приняла игру. — И все же, что вас интересует? Вчера здесь уже побывали ваши коллеги…

— Мы — конкуренты, — я решил зайти с другого конца. (Ну, не мог я упустить такой шанс и не попробовать охмурить такую роскошную женщину!) — Я надеюсь, вы поделитесь со мной тем, что не поведали им.

— Это еще почему?

— Потому что я — обаятельный. — Я улыбнулся ей своей самой обезоруживающей улыбкой, и строгая дама повелась!

Впрочем, может быть, ей и самой этого хотелось. Я не стал обольщаться насчет собственной неотразимости. Главное, необходимый контакт — раппорт, как говорят психологи — был налажен.

— Ну, хорошо, — она томно опустила глаза. — Что бы вы хотели услышать?

— Захватывающую историю об ограблении века! Похищены огромные ценности, извлеченные отважными археологами из древнего кургана!.. Нет, похищен древний амулет легендарного сибирского шамана, обладающий мистической силой, способной управлять духами природы!..

— Откуда вам известно про амулет? — Директриса подозрительно посмотрела на меня.

— Я угадал?! Здорово!

— Нет, в самом деле… Вам кто-то рассказал?

— Ваш бдительный смотритель показал мне пустую витрину и сообщил, что именно было украдено. Даже назвал подозреваемого.

— Интересно, — хмыкнула Черных. — А вчера при милиции молчал как рыба!

— Бог с ним, Мария Сергеевна. Или… можно просто — Мария?

— Хорошо, — она улыбнулась и стала совершенно неотразимой. Для меня. — Так вот, Дмитрий. Украдены действительно ценные вещи. Но ценны они лишь для специалистов…

— …или коллекционеров.

— Это почти одно и то же. Следовательно, кража не случайна.

— А что же конкретно собой представляют эти… раритеты?

— Первый, и самый важный, берестяная книга, вернее, свиток с текстом одного древнего заклинания, обращенного к богу Тенгри. Это верховное божество у многих коренных народов Сибири. Он управляет так называемым Средним миром, то есть Землей. Здесь ему подвластно все — от сил природы до последней букашки. Но согласно тем же легендам Тенгри обычно спит. Не буквально, конечно. Ну, он просто ни во что не вмешивается…

— Идеальный правитель!..

— Что-то вроде. А вместо него в Среднем мире хозяйничают его подчиненные: различные духи — айны, кадыги — и прочие нематериальные создания. И только когда необходимо вмешательство высшей власти, Тенгри пробуждается и посылает разобраться в ситуации своих ближайших помощников — Огненного Коршуна и Небесного Пса…

— Занимательно. А как Тенгри узнает о необходимости своего вмешательства?

— Об этом ему могут сообщить камы — шаманы, во время ритуального танца и молитвы. Но чтобы разбудить Тенгри, требуется особое камлание, с жертвоприношением. — Мария вдруг замолчала и, мне показалось, о чем-то задумалась. Я не встревал, ожидая продолжения. — Да, так вот, — снова заговорила она своим неподражаемым контральто, — на украденной бересте, похоже, был записан текст этой… молитвы. А вместе с ней пропали и ритуальные фигурки коршуна и собаки.

— То есть вы хотите сказать, что кому-то понадобился полный комплект для проведения древнего ритуала?

— Ну, для проведения одного текста и фигурок мало! Камлание должно проводиться не абы где, а в священном месте да при черной луне…

— В новолуние…

— Ну да. — Мария устало провела ладонью по лбу. — Только, думаю, все гораздо прозаичнее.

— В каком смысле?

— Комплект заказал какой-то коллекционер.

— И у вас уже есть подозреваемый?

— Я… не хотела бы оговаривать человека без веских доказательств.

Она прямо посмотрела мне в глаза и положила свою теплую ладошку поверх моей, лежавшей на столе. Я понял, что раппорт больше не понадобится. Надо же! Вот уж воистину не знаешь, где найдешь где потеряешь. От ее ладони исходило не просто тепло — долго скрываемое желание истосковавшейся по заботе и ласке женщины. И одновременно чуть подрагивающие пальцы выдавали накопившееся сомнение в душе этой незаурядной и красивой женщины. Кто-то когда-то, наверное, сильно разочаровал ее в самых чистых и глубоких чувствах…

— Тогда я сам вычислю этого заказчика, — внезапно охрипшим голосом заявил я.

— Не сомневаюсь в ваших способностях, Дмитрий. — Мария слегка сжала мою руку. — Но вот вам еще одна зацепка, о которой не знают… конкуренты. Похоже, что пропал один мой сотрудник.

— Почему «похоже»?

— Потому что я не знаю этого наверняка. Его зовут Антон Урманов. Он должен был выйти сегодня на работу.

— Приболел?.. Перепил?..

— Его телефон не отвечает.

— Уехал срочно куда-нибудь?

— Антон очень дисциплинирован и… немного влюблен в меня. Он бы обязательно предупредил об отъезде.

— А милиция о нем знает?

— Нет. Ведь они были здесь вчера. Антон тоже был на работе. Выставка как раз по теме его диссертации.

— И его найдем тоже! — бодро пообещал я. — А вы знаете, у меня уже есть версия!

— Вот как? Интересно!

— Да. Поскольку вы ставите под сомнение причастность к преступлению коллекционера, могу предложить такой вариант. О раритетах узнали адепты древнего культа Тенгри! Скорее всего, они давно разыскивали их, и — вот удача! — обнаружили на выставке, почти не охраняемой. Для верности один из них посетил выставку, чтобы убедиться, что предметы на месте и разведать подходы к ним. А потом, под покровом ночи адепты проникли в музей и забрали бесценные вещи!

— Зачем?

— Ну, чтобы совершить… возродить древний обряд.

— С какой целью? — Мария посмотрела на меня чуть насмешливо, как учительница на активного, но не слишком сообразительного ученика.

— То есть? — я невольно стушевался.

— Дело в том, Дмитрий, что обряды — особенно подобные пробуждению божества — не совершаются просто так. Для этого нужны очень веские причины! Нечто, из ряда вон выходящее. Потому что последствия неправильного решения или — хуже — незавершение такого обряда могут иметь катастрофические последствия и для непосредственных виновников, и для совершенно посторонних людей.

— Неужели все так серьезно?

— Вы даже не представляете, насколько!

— Значит, моя версия не годится?

— Думаю, что она маловероятна.

— Ладно. Подумаем о другой. — Я вдруг обнаружил, что в течение всего разговора держал Марию за руку. Теперь же пришлось делать над собой усилие, выдавливая слова: — А сейчас, с вашего разрешения, я откланяюсь.

Как же мне не хотелось отпускать ее руку! Марии, видимо, тоже. Несколько секунд мы беззвучно боролись со своими желаниями, наконец служебный долг пересилил, и я поднялся.

— Всего хорошего. Надеюсь, в скором времени увидимся?

— Обязательно, Дмитрий, до свидания.

Улыбка у нее была грустной и какой-то растерянной. А вот обручального кольца на руке не было!

У меня же, напротив, радужное настроение так и перло изо всех дыр. Проскакав по лестнице через три ступеньки и хлопнув по спине на ходу закемарившего у входа деда Шишкина, я пулей вылетел из музея и помчался на троллейбусную остановку. Бегом бежать до управления криминальной милиции, куда я нацелился, было как-то несолидно, а идти пешком — долго.

«Сохатый» подкатил буквально через минуту, и я понял, что оседлал волну — так я называл это особое состояние, когда подсознание начинает просчитывать каждый шаг и поступок, и возникает обалденное чувство стопроцентного везения. Все желания сбываются, дела делаются на один чих, и при этом ни капли не устаешь!

Сегодня был определенно мой день. Пока троллейбус не спеша нес мое тело к управлению, разум совершил все необходимые выкладки и выдал схему расследуемого преступления, которую я тут же зарисовал в блокнот. Теперь мне было о чем поговорить со своим давним школьным другом, а ныне — капитаном криминальной милиции и лучшим сыщиком области Олегом Ракитиным.

«Памятная тетрадь № 3. Писано Степаном Крашенинниковым, адъюнктом натуральной истории и ботаники Е. И. В. Академии наук. Ноябрь 1745 года Р. Х.»

12 сентября 1734 года

…Третий день идем на стругах по Томе. Это воистину необычная река! Она берет свое начало в горах, но течение ее неспешно и раздумчиво, будто у какой равнинной реки в Московии.

Мой приятель и помощник Семен Торопчин все время торчит на носу, азартно вертит своей круглой лохматой головой и поминутно вскрикивает — от восхищения, должно быть.

Да, тут есть чему любоваться. Природа сего края весьма отличная от российских пажитей, столь привычных глазу. Чувствуется какая-то первобытная могучесть и несокрушимость что в реке, что в деревах, произрастающих по обоим берегам Томы, да и в людях, которые зовут здесь шорцами.

Эти кузнецкие татары — премного интересный народ! Из истории края известно, что, когда на Тому пришли царевы люди с казаками остроги ставить, эти лесные, почти дикие насельники на поверку оказались не только искусными в охоте и прочих промыслах, но и знатными кузнецами, пользующими даже не медь, но рудное железо!..

Супротив им в тех же горах проживают некие телеуты, лицом и статью схожие с татарами, однако владеющие куда меньшим знанием и способные больше к грубому домашнему труду, скотоводству и звериному промыслу. Справедливости ради надобно отметить, что эти самые телеуты — искусные следопыты, понятливы и незлобивы…

На прошлой седмице, когда наша партия прибыла в Кузнецк, я был поражен не меньше уважаемых наших академиков. Городок расположен в излучине Томы на месте древнего торжища Сибирского ханства, сокрушенного воровским казаком Германом Тимофеевым, прозванным Ермаком. Против ожидания мы узрели не только большой торговый город, но и город ремесленный. Достаточно помянуть Кузнецкую слободу, что тянется вдоль южной окраины поселения аж на полверсты, и всё там — кузницы да плавильни основательные! И дело вершат там не одни люди русские, но больше местные, из татар.

Семен, правда, сказал на это, мол, просто учатся те татары быстро, но сами ничего сотворить не способны, а лишь ведомые и наставляемые мастерами нашими, российскими.

Однако ж академик Гмелин, услыхав подобные речи, немедля сделал строгое замечание Семену о невозбранности скороспелых выводов и поручил ему закупить топлива для речного похода.

А дело в том, что еще в Усть-Каменогорской крепости господа академики, Иван Георгиевич Гмелин и Герард Фридрихович Миллер, сговорились в целях наиполнейшего описания кузнецких и абаканских земель, разделить партию. Господин Миллер, по уверениям его секретаря, весьма не охоч был до водных пространств, и посему предпочел путешествие западным берегом Томы по торной дороге из Кузнецка до Томского острога. Иван же Георгиевич, человек молодой и подвижный, невзирая на природную полноту, с радостью согласился на речной поход. Сроку положили на сию кампанию аж до самого Покрова Пресвятой Богородицы.

В городе Кузнецке наша партия пребывала целых десять дней. Господин Миллер немедля по прибытии отправился к голове, коим здесь поставлен был добрый малый по фамилии Зверев, а по имени-отчеству — Артемий Онуфриевич.

Этот щедрый и отзывчивый человек сам предложил нам постой в лучшем трактире городка, в отдельных нумерах и с прислугою. Так что я, например, даже вспомнил далекий и уже подзабытый памятью Санкт-Питербурх и наше квартиранство при университете Академии…

Нас было поначалу всего-то двадцать восемь студиозусов, съехавшихся едва ли не со всей Европы в сей студеный, открытый ветрам и морю город, основанный великим царем и императором российским Петром Алексеевичем. Большинство студиозусов не знали русского языка, но паче чаяния профессора наши тоже были из немцев, хуже досталось как раз нам, россиянам. Все лекции и прочие занятия проводились на немецком либо голландском языке, посему пришлось приноравливаться к ним. Однако ж вскорости все стало на свои места, и спустя пару месяцев мы уже свободно болтали промеж собой по-немецки.

А заселили нас прямо во флигель университета, потому как здание бурсы стояло до сей поры недостроенным. Флигель был небольшой, и нам пришлось выбирать себе сожителей, ибо селиться требовалось по двое. Тогда-то я и сошелся с Семеном Торопчиным. Мне сразу понравился этот большой, шумный, веселый и румяный парень. Он оказался большим умницей, особенно ему давались языки. Но Семен не кичился своими способностями, напротив, старался не выделяться особо среди соратников по учебной компании.

Сдружились мы с Семеном крепко, вместе увлекались ботаникой и историей. И когда на кафедральном собрании зачитали Указ Ее императорского величества Анны Иоанновны о создании научного отряда для Великой Сибирской экспедиции и предложили всем желающим принять в ней участие студиозусам явиться для собеседования лично к господам профессорам Гмелину и Миллеру, мы с Торопчиным лишь переглянулись. Нам обоим пришла в голову одна и та же мысль: вот она, фортуна!

Через неделю мы были зачислены в команду господина Гмелина и отряжены в инфантерию Адмиралтейств-коллегии для получения амуниции и прочего довольствия…

Уже на следующий день по прибытии в Кузнецк я предложил Семену прогуляться по городку, полагая, и не без основания, что в подобной вылазке кроется много полезного для пополнения научного описания Сибирской земли. Торопчин с радостью согласился, мы покинули гостеприимный трактир и вышли на широкую немощеную улицу, залитую еще по-летнему ярким и теплым солнцем.

Настроение наше, и без того приподнятое, тут же улучшилось еще более, так что мы даже рассмеялись. Мы шли посередине улицы и улыбались всем встречным людям, и люди тоже улыбались нам — и было это чудесно!..

Вдвоем мы посетили местный рынок, или, как его тут называли на татарский манер, базар. От российских рынков он отличался мало — такой же шумный, крикливый, в меру бестолковый, в меру вороватый. Торговали здесь в основном в мену, деньги брали охотно лишь русские купцы. Татары предпочитали товар в обмен на товар.

Я уже писал, что городок Кузнецк не зря так назывался. Здесь располагалось множество кузниц, в которых изготовлялось великое множество полезных вещей — от лемехов и кос до сабель и копий. Между кузнями тут и там дымили небольшие плавильные печи. Но металл при всем при том у татар получался преотличный! Говорили, что виной тому замечательный уголь, коего под местными горами хранится немеряно.

В Кузнецкой слободе я приобрел себе прекрасный охотничий нож с костяной рукоятью и легким муаровым рисунком на отполированном лезвии. Приобретя здесь же прочный кожаный чехол, я тут же привесил нож на пояс и ходил весь день, поглаживая то и дело теплую рукоять.

Семен мою покупку одобрил, сам же обзавелся в шорных рядах кожаным кисетом, расшитым красной и синей нитью по местным обычаям.

И вот когда мы уже порядком подустали и намеревались где-нибудь присесть перекусить, за моей спиной вдруг раздался зычный голос:

— Да неужто это Степан Крашенинников?!

Враз обернувшись, я увидел, что к нам, раздвигая толпу могутными плечами, стремительно приближается смутно знакомый мне человек. Но лишь когда он подошел вплотную, я с радостью признал в нем своего двоюродного брата Федора.

— Какими судьбами ты оказался в наших краях? — гудел Федор, обнимая и хлопая меня по спине так, что ребра затрещали.

— Разве ты не слышал о Великой северной экспедиции? — в свою очередь удивился я.

— Слыхал, конечно! В Кузнецке, почитай, месяц тому только и разговоров, что, мол, идет большой отряд ученых людей, самой императрицей отряженных, наш край изучать да описывать. Да ты-то в нем как очутился?

— А мы вот с Семеном помощниками представлены к самому профессору Гмелину Ивану Георгиевичу из Питербурхской академии, — гордо сообщил я.

— Ну да?! — расхохотался Федор. — Помощники профессора?..

— Ничего смешного в этом я не вижу, сударь, — резко оборвал его Торопчин, гневно сверкая глазами и раздувая ноздри. — И если вам угодно и дальше потешаться над нами, то увольте! Мы вас не знаем!

— Да ладно, Семен, — поспешил вмешаться я, — Федя же это не со зла. Он просто сильно удивлен.

— Точно, братец! Удивлен безмерно, — кивнул Федор и предложил все еще надувшемуся Торопчину: — А давай-ка зайдем вон в тот кабак и выпьем мировую?

Вдвоем мы завели слабо упиравшегося Семена в кабак, оказавшийся на удивление чистым и пристойным. Не в пример питербурхским подобным заведениям. Заказали по чарке хлебного вина и плошку вареного мяса со свеклой и морковью.

За едой и разговорами время пролетело незаметно, и когда я спохватился, мои карманные часы показывали уже пять часов пополудни.

— Извини, брат, — сказал я, — но нам с Семеном еще нужно кое-что прикупить в дорогу.

— А что вы ищите? — поинтересовался Федор.

— Да вот, хотим платье сменить, — пояснил я, — а то жаль кафтаны по лесам да болотам портить. Летом-то просто было: снял верх да в одних панталонах и рубахе целый день работаешь. А нынче вон сентябрь на носу, ночи совсем холодные идут. Да и днем особого тепла более не будет.

— Да, у нас в Сибири погоды суровые, — кивнул Федор. — Я-то здесь пока наездами бываю, живу-то в Самаре, но могу сказать точно: лучше переоденьтесь-ка вы в местную одёжу. Она и удобнее и потеплее будет ваших кафтанов да панталон. Да и на ногах у вас чего?

— Туфли, разумеется…

— Не пойдет! Эх, помощнички, что бы вы без купца Оникеева делали! Пошли!..

Федор отвел нас в одежные ряды и предложил купить у своего знакомого, местного купца-телеута, по паре длинных домотканых рубах с открывающимся воротом, просторных широких штанов-чембаров, а сверху — по походному шабуру, обрезанному выше колен. Потом мы посетили скорняжные ряды и обзавелись добротными одуками, подбитыми заячьим мехом и заячьими же круглыми шапками, напоминающими казачьи.

— Вот теперь вы настоящие сибиряки! — радостно похлопал нас Федор по плечам. — Теперь можно и в тайгу идти. Не страшно!.. Хотя я бы поостерегся.

— А в чем дело? — спросил Семен.

— Горит тайга. Нынче совсем мало дождей было, болота повысохли — хоть на телеге катайся.

— Ну, мы-то по воде пойдем, на стругах. Авось не страшно будет?

— Ну, ежели по воде…

Возле трактира мы тепло попрощались с моим братом и отправились докладывать о своих успехах господину Гмелину. Он оценил наши приобретения и распорядился приобрести подобную одежу и обувь остальным членам отряда.

К сожалению, тогда нам больше не довелось повидаться с Федором. Он отбыл с речным караваном на Обь, торговать с кетами и хантами, а мы продолжили готовиться к сплаву по Томе до Томского острога да знакомиться с жизнью местных кузнецких татар.

Но все хорошее, к сожалению, быстро заканчивается. Десять дней покоя, добротной еды и спокойного сна пролетели, как ласточки перед грозой. Рано поутру мы погрузились на два струга и отчалили от пристани на простор Томы. Отряд господина Миллера отбыл накануне на пяти подводах и двух колясках…

Еще в Кузнецке наш главный толмач Михаил Яхонтов привел на двор двух коренастых узкоглазых телеутов — Саламата и Торбока, а во Христе — Ивана да Григория. Телеутов определили проводниками. Саламат-Иван отправился с отрядом господина Миллера, а Торбок-Григорий остался с нами. Оба сносно говорили по-русски, но предпочитали помалкивать, пока их не спрашивали.

Наше водное путешествие поначалу развлекало всех. Струги быстро вышли на середину реки, Кузнецк скрылся из виду за поворотом русла, и по обоим берегам подступила первородная вековая тайга. Правда, низкий левый берег до самого окоема покрывал смешанный лес, похожий на обычный среднерусский, где-нибудь под Воронежем или Тулой. Зато правый, крутой и гористый, сплошь зарос огромными елями, пихтами и кедровой сосной, держа в подлеске ильмы, рябину и раскидистые талины по-над самой водой. Красота стояла неописуемая! Бабье лето — в разгаре! Буйство красок — от багряного до бледно-зеленого, от ультрамарина до червонного золота. Немного портили вид изредка попадавшиеся гари. Торбок как-то нехотя подтвердил слова брата Федора, что нынешнее лето было очень жарким, дождей выпало мало, и тайга загорелась.

— Она и сейчас горит, — хмуро добавил он.

— Где же? — уточнил я. — Не помешает ли огонь нашему походу?

— Не помешает. Наши камы отогнали айнов и принесли щедрый ясак Тенгри.

— Но лес все равно горит?

— Да… Потому что Тенгри еще спит.

— А что будет, если он проснется?

— Тенгри увидит, что огонь не слушается камов, и сам остановит его.

— Каким же образом? — Я решил не отставать от телеута: уж больно интересная картина мироустройства у этих аборигенов.

— Тенгри управляет и ветром, и дождем, и огнем… — Торбок говорил все более неохотно.

— А что же нужно сделать, чтобы… разбудить Тенгри?

Торбок совсем насупился, потом хмуро бросил:

— Нужно камлание Белого шамана — Ак-куша. И жертва… у священного кедра.

Видя его состояние, я пощадил его чувства и не стал больше расспрашивать, полагая вернуться к разговору позже…

А сегодня, после завтрака на прекрасном песчаном плесе, меня подозвал к себе Иван Георгиевич и благодушно спросил:

— Хотел бы ты, Степан, провести собственные изыскания местной флоры? Я давно за тобой наблюдаю, мне нравится, как ты работаешь с гербарием. Думаю, сейчас самое время попробовать собственные силы. А?

Я, признаться, слегка опешил от такого доверия со стороны уважаемого мною ученого, потому не ответил сразу. Но господин Гмелин счел мое молчание за согласие своим словам и продолжил:

— Послезавтра, как только отец Евстафий отслужит заутреню на Воздвижение Креста Господня, вы с Семеном Торопчиным и нашим следопытом… как его… Торбоком?.. Да. Втроем высадитесь… — он извлек из обшлага своего кафтана сложенный втрое лист бумаги и развернул прямо на колене. Это оказался вполне сносный крок окрестностей Кузнецка. Господин Гмелин разгладил его и повел вдоль русла Томы холеным толстым пальцем с отполированным ногтем.

— Вот здесь! — Иван Георгиевич пристукнул пальцем по бумаге. — В устье реки Нижняя Терсь. Отсюда подниметесь на кряж… Сал-ты-шык… майн гот, ну и название!.. Далее пересечете его по меридиану и по вот этой седловине спуститесь в пойму Томы. У впадения в нее ручья Сары-су мы вас будем ждать.

— Какие же изыскания вы возлагаете на нашу экспедицию? — поинтересовался я.

— Любые, каковые сочтете необходимыми и возможными! — И господин Гмелин хитро улыбнулся. — Привыкайте к самостоятельности, студент Крашенинников, у вас весьма светлая голова на плечах!..

Глава 2

Западная Сибирь. Томск

21 июня 20… года

Я рассудил, что Ракитина нужно ловить на работе с утра, иначе потом его и с собаками не сыскать. Служба такая!

Ровно в девять я уже стоял у подъезда старинного особняка с псевдоколоннами по фасаду, в котором при царе-батюшке располагалось губернское полицейское управление. Эстафета поколений, блин!

В управление криминальной милиции меня пропустили «со скрипом». Дежурил какой-то новенький — здоровенный детинушка с лоснящейся круглой физиономией и лихим русым чубом, торчавшим из-под явно малой на размер фуражки.

— И откуда ж ты такой взялся, сержант? — я покосился на его могучие плечи, обтянутые форменной курткой, будто второй кожей.

Парень хмуро глянул на меня, потом в удостоверение, и с вызовом произнес:

— Що ж вы разбалакалыся, пане журналыст? Чи ваш друг здэсь робыть?

— Тю! Да ты никак хохол?! — заорал я на весь первый этаж. — Ну, надо же, куда вас самостийность на заработки укатала!

Сержант начал медленно наливаться багрянцем. Положение спас не кто иной, как сам Ракитин, вошедший в управление в самый драматический момент. Как всегда, мгновенно оценив ситуацию, Олег втиснулся между нами, уже начавшими сопеть и скрести пол каблуками, и скомандовал: брэк!

— Ну не можешь ты, Димыч, без приключений! — укоризненно сказал он, подмигивая мне при этом так, чтобы не видел чубатый сержант. — А ты, Степан, не ведись, как последний лох! Видишь же, что тебя провоцируют, — Ракитин строго посмотрел на враз притихшего хохла.

— Привет, Олег, — сказал я, пожимая его крепкую загорелую руку. — Ты всегда вовремя. Что за дуболомов вы принимаете на работу?

Сержант снова громко засопел.

— Прекрати, Котов, не нервируй дежурного! — теперь уже жестко одернул меня Ракитин. — Он, между прочим, при исполнении. Может и физическое замечание сделать — мало не покажется, уверяю!

— Мы тоже кое-что могем!..

— Я сказал, не задирайся!

— Все, молчу. — Я примирительно протянул руку набычившемуся Степану. — Звиняйте, шановный пан, не признал!

Сержант посмотрел на меня, потом на Ракитина и ответил:

— Заметано.

Но руки не подал — обиделся. Я хмыкнул и прошел вслед за Олегом через «вертушку» и рамку металлодетектора. Мы дружно поднялись на второй этаж и вошли в кабинет со скромной табличкой на двери «Капитан О. В. Ракитин, оперативный отдел».

Олег включил электрочайник, стоявший на своем законном месте — на подоконнике, и уселся в новенькое, скрипнувшее кожей кресло. Я же оседлал свой любимый стул возле шкафа.

— Ну, выкладывай, с чем пришел? — Олег достал сигареты и принялся хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.

Я тоже вытащил дежурную пачку своих любимых «Монте-Карло», прикурил и перебросил зажигалку Ракитину. Вообще-то, я курю мало, можно сказать, от случая к случаю. Но с точки зрения медицины, из двух зол надо всегда выбирать меньшее. То есть если в комнате кто-то курит, лучше закурить самому, чем стать пассивным курильщиком.

Сделав пару затяжек, я сказал:

— Ты даже не представляешь, Олежек, кто перед тобой сидит!

— Мой школьный друг, отличный врач, бабник, трепло и драчун, — не моргнув глазом, начал загибать пальцы Ракитин.

— Вы мне льстите, капитан!

— Помилуйте, доктор, и в мыслях не держал!

— Ладно, так и быть. Раскрою тайну. Я — клон Джеймса Бонда… э-э, Шерлока Холмса!

— Может быть, миссис Марпл?.. — голосом кинопровокатора спросил Олег.

— Не смешно. — Я сделал каменное лицо. — Короче, я с сегодняшнего дня — репортер отдела новостей «Городского вестника»…

— Эк тебя, болезного, расколбасило!

— …и у меня задание: написать материал по вчерашнему ограблению краеведческого музея.

— Ну и пиши, — Ракитин пожал плечами. — Я-то здесь причем?

— Ну, ты же занимаешься этим делом?

— Нет. Кражей из музея занимается старший лейтенант Еремин. А я все больше по мордобойчикам, по пистолетикам, по трупикам…

— А если я тебе скажу, что в связи с этой кражей исчез человек?

— Тот, который украл?

— Не обязательно. Может быть, он как раз хотел помешать преступлению или стал невольным свидетелем, вот его и… списали?

— Так уж сразу!.. Погоди, а ты кого имеешь в виду? — Ракитин затушил наконец окурок и подобрался.

— Ну вот, теперь я вижу, что разговариваю с сыщиком! — Я тоже загасил недокуренную сигарету. В горшке с кактусом.

Собственно, могучее колючее растение, видимо, давно мутировало, поскольку росло и питалось исключительно на отходах табачной промышленности. «Бычки» плотным слоем покрывали все пространство горшка.

— Колись, Димыч, зачтется, — добрым голосом сказал Олег.

— Ага. Так вот я имею в виду сотрудника музея Антона Урманова, который, по заявлению директора, не вышел сегодня на работу, а телефон его молчит.

— Ну и что? Уехал куда-нибудь…

— По отзыву все того же директора, Урманов очень дисциплинированный работник и не мог никуда уехать без предупреждения.

Ракитин с задумчивым видом достал новую сигарету и принялся ее разминать, будто папиросу.

— А не пропустить ли нам по чашечке чайку? — громко предложил я.

— Что?.. А, согласен, — Олег спрятал измусоленную сигарету обратно в пачку. — Я бы и позавтракать не отказался.

— Тогда одного чая мало. Пошли в кафешку.

Мы вышли на улицу и сразу почувствовали, что лето вступило в свои права. Июньская жара уже полностью завладела городом. Лужи от поливальных машин исчезли, пахло разогретой травой и тополиной смолой. Публика норовила передвигаться в тени деревьев, и даже собаки попрятались под кусты боярышника и сирени.

Маленькое кафе с романтическим названием «Приют пешехода» располагалось прямо на перекрестке Тополиного бульвара и улицы Студенческой — весьма бойком месте. По случаю теплой погоды владелец кафе организовал дополнительную открытую веранду под зонтиками прямо на бульваре. Такое удобное место было немедленно облюбовано публикой, и несмотря на ранний час почти все столики были уже заняты.

Однако Ракитин, видимо, считался здесь завсегдатаем. Едва мы вошли на веранду, к нам подскочила миловидная шустрая девчушка в белом передничке и с двумя задорными рыжими хвостиками за ушами.

— Товарищ капитан, доброе утро! — лукаво улыбнулась она. — Что желаете?

— Привет, Аленушка, — Олег по-отечески потрепал девчушку по румяной щечке. — Нам с товарищем, — кивок в мою сторону, — надо поговорить. И позавтракать.

— Могу предложить салат «Сибирский» и окрошку по-купечески…

— Годится.

Аленка провела нас в дальний угол веранды, где столик стоял прямо под большим ильмом, и зонтика над ним не было.

— Ну-с, продолжим, Холмс! — Ракитин хотел было закурить, но передумал и взялся за дежурный стакан с минералкой.

— Хотите услышать мою версию, инспектор? — Я тоже отхлебнул из другого стакана.

— У вас уже есть версия?

— А то!

— Ладно, излагай.

Я решил опробовать на Олеге ту же, что излагал Марии. Правда, с поправкой.

— Этим ребятам, видимо, позарез нужно обуздать свое божество, вот они и решились на кражу.

— Не кражу, Димыч, ограбление, — поправил меня Ракитин, смакуя минералку.

Вода и впрямь была хороша. Холодная, почти без газа, зато с чудесным привкусом хвои и лимона одновременно. И никаких ароматизаторов, господа! Минеральная вода «Чажемто» — уникальный природный дар сибирской тайги, обнаруженный лет тридцать назад нашими геологами. Причем совершенно случайно. Так часто бывает: искали газ — нашли воду.

— А какая разница? — заинтересовался я.

— Кража — есть тайное хищение имущества, свидетелей такого преступления обычно не бывает, улик и следов очень мало. Ограбление же, напротив, действо дерзкое, сопряженное с угрозой насилия, применением технических средств, порчей имущества.

— Исчерпывающее объяснение! — честно сказал я. — Но тогда в музее была совершена именно кража…

— Нет, именно ограбление. — Олег поставил на стол пустой стакан. — Смотри: замки дверей вскрыты отмычкой, сигнализация отключена — правда, непонятно каким способом, сторож усыплен…

— Погоди, какой сторож? — напрягся я. — Петр Силантьевич, что ли?

— Ага, познакомился уже, — кивнул Ракитин.

Он замолчал, потому что появилась рыжая Аленка с полным подносом снеди. Она ловко расставила тарелки и блюдца, разложила приборы и сделала легкий книксен:

— Приятного аппетита, господа!

Олег снова широко улыбнулся девушке и даже, мне показалось, подмигнул. На всякий случай я плюнул через левое плечо: рыжая ведьмочка явно нравилась Ракитину, но потерять друга в расцвете лет…

— Так вот, — продолжил, как ни в чем не бывало, Олег, — вижу, что имел счастье общаться с этим скользким типом.

— Почему ты о нем говоришь в таком тоне? По-моему, милый активный старичок, радеющий за справедливость.

— Ага, милый и активный, — скривился Ракитин, принимаясь за салат. — Этот Шишкин, между прочим, имеет две ходки. И обе — за кражи ценных предметов культуры!

— Ничего себе! То-то он твоих оперов «сыскарями» в разговоре обозвал.

— Еще мягко сказал…

— А мне он про то, что его усыпили, не сообщил.

— Нам тоже. Просто эксперт у нас дотошный, все проверяет. Он и взял остатки чая на анализ из кружки этого… сторожа.

— И?..

— Опиум.

— Да ладно тебе! — Я даже есть перестал, хотя салат оказался на редкость вкусным, с грибами и куриным мясом. — Ты хоть пробовал эту дрянь на вкус?

— Нет, а что?

— Да твой Шишкин сразу бы понял, что в чай что-то подмешано! Жуткое дерьмо.

— Ну, тогда одно из двух, — невозмутимость Олега порой меня поражала, — либо дед в сговоре с похитителем, либо наркоман. Впрочем, первое не исключает второго.

— Есть еще третье. Если он пил не чай, а какой-то напиток, достаточно душистый и имеющий собственный резкий вкус.

— В яблочко, Холмс! — Ракитин отодвинул пустую салатницу и взялся за окрошку. — Чай у Петра Силантьевича был травяной. Эксперт говорит, больше двадцати компонентов. Видать, бережет здоровье, старый хрыч!

— Сложный дед, — согласился я, тоже приступая к окрошке. — Мне умолчал про снотворное, вам — что видел грабителя.

— Как это, видел?!

— Обыкновенно. Вернее, он заподозрил этого парня в причастности к ограблению. Даже описал его довольно подробно.

— Придется деда брать в оборот, — посуровел Ракитин.

— Вернемся же к моей версии…

— Не вернемся, Димыч. Твое предположение слишком запутано и отдает мистикой, а с пережитками мы боремся.

— Ну а у тебя-то есть версия? — Я был крайне уязвлен, потому что чувствовал нутром, что прав. В отличие от своего до мозга костей реалистичного друга, я-то как раз был склонен к мистическому мировосприятию. По крайней мере, я твердо верил, что случайных событий не бывает, как и случайных мыслей. Причина есть у всего, значит, и следствие — тоже!

— Есть, конечно, — ухмыльнулся Олег. — Это заказное ограбление.

— И ты уже знаешь заказчика? — съязвил я.

— Предполагаю. Дело в том, дорогой Холмс, что в настоящее время в нашем славном старинном городе гостит господин Ульрих Крюгер. Герр Крюгер — профессор из Дрезденского университета, большой знаток древних культур Востока и особенно Сибири!

— Вот тебе, бабушка, и юркни в дверь! — Я отставил пустую тарелку. — Так нечестно, инспектор. Информация должна быть доступной нам обоим. И что же делает здесь профессор из Дрездена?

— Читает курс лекций в нашем университете. И как раз по культуре народов Сибири.

— Неужели он настолько глуп, чтобы находиться рядом в момент совершения преступления, в организации которого его могут заподозрить в первую очередь? — спросил я с нескрываемым сарказмом.

Но Олега так просто не собьешь.

— Наоборот, он дьявольски умен. Европейское светило, уважаемый ученый, приехал по приглашению ректора — не сам! Алиби стопроцентное.

— Но за ним же можно проследить и подловить в момент передачи…

— Конечно. Именно поэтому никакой передачи и не будет. Даже звонков по телефону. А зачем? Его помощник — уверен, такой существует, но находится вне нашего поля зрения — заранее обговорил способ передачи заказа и вывоза его из региона.

— Значит, еще и помощник.

— Естественно, Холмс! Этому виду преступлений не один век. Все давно отработано и выверено!

— Как же вы ловите этих «расхитителей гробниц», инспектор?

— О, уверяю вас, это преинтереснейшее занятие!

— Но подозреваемый на роль помощника, думаю, уже имеется?

— Конечно. Это тот самый, внезапно пропавший сотрудник музея.

— Урманов?

— А почему тебя это удивляет? — Ракитин наконец вытащил сигареты и закурил.

— Дисциплинированный, исполнительный, влюбленный…

— В кого?

— В свою начальницу — директора музея. — Я тоже закурил, хотя и без особой охоты.

— Ну, когда предлагают много денег, про любовь как-то сразу забывается…

— Не факт, инспектор, не факт!

— Слушай, Димыч, почему бы тебе не провести собственное, так сказать, журналистское расследование. Параллельное с официальным. Обещаю информационную поддержку, в обмен, естественно.

— Что, рук не хватает?

— В нашем деле лишних рук, а еще больше мозгов, не бывает, Холмс! — Олег назидательно поднял палец.

— Так и быть, инспектор, — снисходительно кивнул я, — согласен оказать вам эту маленькую услугу. Только уж и вы, будьте любезны, прислушивайтесь к моему мнению, ибо интуиция в сочетании с дедукцией — вещь воистину непогрешимая!

— Договорились! — ухмыльнулся Ракитин и, обернувшись, поманил рыжую Аленку.

— А в качестве аванса, — продолжил я, — предлагаю посетить квартиру пропавшего Урманова.

— И что мы там будем искать?

— Доказательства, инспектор, неопровержимые улики!

— Хорошо. Но только после обеда. У меня еще куча дел.

Подбежавшая Аленка быстро рассчитала нас, и вдруг Олег нежно и решительно взял ее маленькую ладонь и коснулся губами вздрогнувших пальчиков.

— Спасибо за вкусный завтрак, Аленушка!

Девчонка зарделась, как маковый цвет, но руку не отняла, пролепетала:

— Заходите, Олег Владимирович, всегда рады будем…

— Гхм! — громко сказал я и поднялся. — Жду вашего звонка, капитан. Спасибо за угощение. — И пошел к выходу не оглядываясь.

«Вот это фортель! А у них, оказывается, вон как далеко зашло! Да-а, брат, похоже, скоро ты один в холостяках останешься…» — Дурацкие мысли крутились в голове, как мошкара перед дождем. А где-то в глубине души я был рад за Олега, и девчонка его мне понравилась — правильная она, хорошая. Такая не предаст, не отвернется в трудный момент, не бросит…

Поскольку определенного плана у меня не было, я решил просто пошататься по городу в ожидании звонка Ракитина и отправился по бульвару в сторону университета.

Университетская роща встретила меня умиротворяющим шелестом разомлевшей листвы и пустынными аллеями. Конечно, сейчас июнь — пора экзаменов, студенты грызут булыжники наук, абитуриентов тоже еще нет, и по тенистым дорожкам гуляют лишь мамаши с колясками да немногочисленные сотрудники, вышедшие размяться из своих лабораторий.

Я пошел по главной аллее мимо стройных голубых елей, почетным караулом выстроившихся по обеим сторонам широкой дорожки, выложенной разноцветной каменной плиткой. И вскоре передо мной открылся центральный вход, над которым золотом сияли на солнце буквы «УНИВЕРСИТЕТ» и, чуть ниже, «основан в 1880 году». Слева от распахнутых тяжелых деревянных дверей с бронзовыми ручками стоял вполне современный щит с кучей разнокалиберных рекламных постеров и объявлений. Я остановился, рассеянно пробегая глазами тексты, и вдруг уперся в скромный листок, отпечатанный на цветном принтере:

«16–26 июня в малом лекционном зале профессор истории Ульрих Крюгер читает курс лекций «Мировоззрения коренных народов Сибири дохристианской эпохи». Ежедневно с 12 до 15 часов. Вход бесплатный».

Я посмотрел на часы — 12:15. Вполне еще можно сходить и убить сразу двух зайцев: послушать интересную лекцию и посмотреть на главного подозреваемого.

Справившись у сонного вахтера, где находится малый лекционный зал, я прошел длинным гулким коридором в правое крыло главного корпуса и потянул на себя высоченную, не меньше четырех метров, дверь. К счастью, петли были хорошо смазаны, и мое появление в аудитории прошло почти незамеченным. Единственным, кто обратил на меня внимание, был молодой человек, стоявший возле нижней ступеньки амфитеатра. Он молча поманил меня рукой и указал на третий ряд. Я на цыпочках пробрался на место и уселся рядом с какой-то худенькой девицей в футболке и джинсах и с огромными очками на курносом носике. Девчонка сосредоточенно строчила карандашом в толстой тетради. Я тоже вытащил блокнот и принял заинтересованный вид.

Профессор Крюгер выглядел типичным бюргером: белобрысый, с одутловатым щекастым лицом и заметно выпирающим пивным брюшком. Одет он был тоже не по-профессорски — светлые летние брюки и рубашка-апаш навыпуск, открывающая заросшую седым волосом грудь. Слегка выпуклые светлые глаза цепко следили за аудиторией. Но говорил профессор на очень приличном русском языке и почти без акцента.

— На прошлых лекциях мы говорили о системе мировосприятия древних народов, населявших пойму рек Оби и Иртыша. Сегодня же мы обратимся к воззрениям горных племен, живших южнее, в горах Кузнецкого Алатау и Бийского хребта. Речь пойдет о шорцах, хакасах, телеутах, кумандинцах и прочих. Собственно, есть мнение, что все эти народы — суть, один большой этнос. Эта гипотеза подтверждается и анализом космогонических представлений перечисленных народов…

Я потихоньку разглядывал присутствующих. Всего на лекцию пришли человек пятьдесят. В основном, похоже, сотрудники университета, аспиранты и просто случайные, как я, люди. Студентов, понятно, почти не было. Не считая моей соседки, еще пять-шесть особо любознательных. Но слушали внимательно, почти все что-то записывали.

— …таким образом, картина мира в представлениях аборигенов Сибири выглядела примерно так, — профессор притушил свет в зале и включил проектор. На экране позади него вспыхнул цветной слайд. — Мир разделяется на три основные части, — продолжал немец хорошо поставленным голосом, — Верхний, Средний и Нижний. Верхний Мир — обиталище богов, в Среднем мире живут люди и звери, а в Нижнем мире — души умерших…

Я с интересом разглядывал слайд, на котором была изображена сфера, разделенная внутри на три горизонтальных сектора. Судя по всему, рисовал не профессор — это был снимок какого-то очень старого рисунка, может быть даже, наскального. Сфера живо вызвала ассоциацию с космическим кораблем в разрезе. Наверху, в «кабине управления» сидели пилоты — странные существа, непохожие друг на друга. Среди них выделялся один — многорукий и многоглазый, сидевший на чем-то, напоминающем кресло самолета. Ниже его по обеим сторонам стояли и сидели еще несколько не менее жутких существ…

— …сферу мира создал Ульген, — пояснял профессор, пользуясь электронной указкой, и ткнул ею в многорукого. — Он сотворил свет, Землю и все живое, то есть Верхний и Срединный миры. Потом ему стало скучно и Ульген удалился от дел, создав девять Небес, и поселился на самом дальнем. Но у него был брат Эрлик. Ему тоже захотелось что-нибудь сотворить, и Ульген разрешил ему создать Нижний Мир и населить его душами умерших, причем не только людей!..

Я слушал, если честно, вполуха — так глубоко в древность моя любознательность не распространялась. Но на всякий случай тщательно зарисовал божественную пирамиду, изображенную на слайде, и подписывал имена существ по мере ознакомления. Гораздо больше меня заинтересовала соседка по парте. Она строчила в тетради, как пишущая машинка, успевая поглядывать на кафедру, и тоже рисовала древних духов и богов, только по отдельности: справа фигурка, слева ее описание. Даже кончик языка высунула от усердия!

Я не удержался и нарисовал на листке тощую кошку в очках и с высунутым язычком.

— …управление делами Среднего мира, чтобы навести там порядок и наказать недостойных. Верховным богом Среднего мира Ульген назначил Тенгри, повелителя стихий — грома, молнии, дождя и ветра. — Услыхав знакомое имя, я навострил уши, подсунув листок с рисунком под тетрадь девчонки. Но она этого даже не заметила. — Тенгри оказался весьма суровым повелителем, — продолжал вещать профессор, а на экране появилось изображение статуи грозного божества: мощная длиннорукая фигура с грубым, оскаленным лицом и большим треугольным глазом во лбу помимо двух обычных. — Он наслал на поселения людей громы и молнии, от которых загорелись деревья и селения. А когда люди взмолились о пощаде, Тенгри послал ветер и дождь, погасившие огонь, но затопившие землю. Тогда люди снова обратились к повелителю с молитвой о прощении, и великий бог смилостивился, вернулся к себе на Небо. Но с той поры изредка он посылает своих преданных слуг проверить, не нарушают ли люди своей клятвы. Раз в сто лет Огненный Коршун облетает землю и отмечает пылающим оком провинившихся, а затем Небесный Пес приходит к ним и разрывает сердце, выпуская душу. Но Эрлик не берет такие души к себе, в Нижний Мир, и они обречены скитаться среди живых, пока кто-нибудь не споет Прощальную песню, снимающую вину с души наказанного…

Теперь я боялся пропустить хоть слово. Профессор говорил очень интересные вещи, и я чувствовал, что эти сведения помогут мне решить загадку ограбления музея.

— Хочу отметить, что многие из этих интереснейших сведений были добыты в свое время вашими соотечественниками, учеными из Петербургской императорской академии наук, участниками Великой сибирской экспедиции под руководством знаменитого путешественника и мореплавателя Витуса Беринга. Этот незаурядный человек, не имевший какого-либо специального образования, но обладавший исключительными энергией и организаторскими способностями, совершил гигантский вклад в развитие русской географической науки!..

В этот момент в кармане у меня завибрировал мобильник. На экранчике высветился номер Олега, и я понял, что на сегодня самообразование мое закончилось, как это ни печально. Пришлось срочно выбираться из аудитории в коридор.

— Ты готов? — сухо поинтересовался Ракитин.

— Да…

— Почему трубку не брал?

— Лекцию слушал!

— Ух ты! — в его голосе прорезались знакомые смешливые нотки. — И чью же? О чем?

— Профессора Крюгера, о древних сибирских богах.

— Ну, Димыч, удивил! Потом расскажешь. Я буду у въезда в Рощу через пять минут.

Олег припарковался возле троллейбусной остановки ровно через пять минут. Это всегда было его отличительной чертой — пунктуальность во всем. Наверное, из-за нее он и не женился до сих пор. Какая же женщина сможет вытерпеть такое занудство? Разве что рыжая Аленка?..

Я стоял у газетного киоска под старым тополем и ел мороженое. Оставалось еще полпорции, и я не собирался отказываться от минутного удовольствия. Ничего с капитаном не случится — подождет. Ворчать, конечно, будет — ну, да шут с ним!

Ракитин выдержал ровно тридцать секунд. Из-за киоска мне хорошо было видно, как он, заглушив двигатель своей видавшей виды служебной «ауди», открыл дверцу и встал в полный рост, оглядывая остановку и окрестности. На всякий случай я отступил подальше в тень. Если честно, я пока еще не продумал сценарий своего появления. Но, на мое счастье, подкатил троллейбус и перекрыл Олегу сектор обзора буквально на полминуты. Этого мне хватило, чтобы заглотать остатки эскимо и встать перед витриной киоска, как ни в чем не бывало.

Троллейбус отъехал, и Ракитин узрел злостного нарушителя своих планов, мирно разглядывающего пестрые обложки журналов. «Сейчас свистнет», — просчитал я. Сзади раздался залихватский разбойничий посвист. Я оглянулся и сделал удивленное лицо.

— Олежек, ты прямо метеор!

— Не морочь мне голову! — грозно рыкнул он. — Где прятался? За киоском?

— Что ты! Разве от тебя спрячешься? Стою, картинки рассматриваю, слышу — свистит кто-то…

— Месье Котофф не делайте мне нервы! Поехали!

Когда капитан криминальной милиции начинает разговаривать, как одесский еврей, лучше с ним не спорить. Я уселся на заднее сиденье и барским тоном бросил:

— Улица Северных ветров, дом двадцать один, квартира сорок семь, второй этаж, второй подъезд.

Ракитин только крякнул и втопил педаль акселератора.

Все-таки хорошо быть милиционером: можно хотя бы иногда совершенно безнаказанно нарушать правила, не опасаясь, что тебя остановят и начнут ездить по ушам на тему безопасности дорожного движения. Машину Олега, по всей видимости, гаишники очень хорошо знали или же думали, что так нагло ездить может только их собрат по мундиру. Во всяком случае, домчались мы до адреса за каких-то двадцать минут. Феноменальный результат, если учесть дневной час пик, пробки на проспекте и кучу светофоров.

— Да вы — Бэтмен, капитан! — сделав круглые глаза, заявил я.

— Карлсон, месье, всего лишь Карлсон, — осклабился Олег.

Квартира Урманова располагалась в старой панельной пятиэтажке эпохи застоя — обшарпанной, унылой и какой-то усохшей, что ли? Двери подъезда были распахнуты настежь, а вместо электронного замка в створке зияла приличная дыра. Стены подъезда, давно не крашеные, имели своеобразный, даже привлекательный, вид — они были сверху донизу расписаны граффити. Местами вовсе не бесталанно. А поскольку окна в подъезде давно были выбиты, ничто не мешало солнечному свету озарять этот стихийный вернисаж. Я даже залюбовался, но прагматик Ракитин не дал мне получить эстетическое удовольствие.

— Я бы этих «мазюликов» — на пятнадцать суток с принудительной трудотерапией…

— Это искусство, Олежек, чтоб ты знал!

— Вандализм. В лучшем случае!..

— Это от предков, капитан. Эстафета поколений: наскальные рисунки — фрески — панно — граффити.

— Питекантропы космического века!

— Pourquoi pas? Кто-то ведь должен напоминать, как все было?

Мы остановились перед дверью квартиры 47, обитой потертым коричневым дерматином. Кнопка звонка свободно болталась на электропроводе. Ракитин аккуратно придержал ее и нажал. Очень тихо и одиноко за дверью пискнула короткая трель. И все. Никакого движения, ни малейшего шума внутри.

— Что будем делать? — задал я резонный вопрос.

— Входить.

Признаться, такой ответ из уст представителя закона меня обескуражил.

— Ты же это не всерьез, Олежек? У тебя ведь нет ордера!

— Забыл выписать. Извини. — Он примерился и одним точным ударом ноги выбил хлипкий замок. — Запиши: при осмотре входной двери выявлены следы грубого взлома.

— Надеюсь, стрелять ты не будешь? — Я заглянул в квартиру через его плечо. — По-моему, никого нет дома…

— По-моему, тоже.

Мы прошли крохотную прихожую и очутились в единственной комнате, достаточно большой, но жутко захламленной.

— Что-то непохоже это на жилище ученого, — пробормотал я, озирая царивший кавардак.

— Это похоже на обыск, — спокойно сказал Ракитин, перешагивая через валявшийся у порога раскрытый чемодан. — Причем неумелый, — резюмировал он.

Я же уставился на чемодан. Он был абсолютно новый, даже ярлычок на ручке сохранился. И он был совершенно пуст, если не считать одинокого носового платка, торчавшего из внутреннего кармашка на крышке.

— Как, по-твоему, Олежек, если человек собрался уезжать и купил по такому случаю чемодан, насколько вероятно то, что он уедет без обновы?

— Его могли попросить не брать чемодан. Очень попросить…

— Значит, ты считаешь, что на квартиру был совершен налет?

— Нет, твой Урманов просто искал любимую запонку! — Ракитин подошел к распахнутому секретеру и принялся быстро перебирать немногочисленные рассыпанные бумажки.

— Но это же очевидно! — воодушевился я. — Урманов каким-то образом узнал о готовящемся ограблении, может даже, преступники обратились к нему с просьбой поспособствовать за мзду изъятию раритетов. Но как истинный ученый Антон Урманов отверг гнусное предложение и решил спасти ценные реликвии, унес их домой. Злодеи явились в музей, усыпили сторожа, отключили сигнализацию, пробрались в зал… А предметы-то тю-тю! Исчезли! Тогда они вспоминают об Урманове…

— Браво, Холмс! — хищно улыбнулся Олег. — Похоже, все так и было. Только Урманов ни от чего не отказывался! Он действительно сам совершил ограбление, принес реликвии домой, и вот здесь-то и случилась накладка. Ценностями заинтересовалась еще одна преступная группа. Они выследили Урманова и решили украсть похищенное. Выманив под каким-то предлогом Урманова из дома, они явились в квартиру и устроили быстрый и торопливый обыск, увенчавшийся успехом…

— Куда же тогда, по-вашему, делся сам Урманов, а, инспектор? — подначил я бравого сыщика.

— Либо скрывается — что вероятно, либо… его уже нет в живых.

— Ну, это вы хватили, инспектор Лестрейд!

— Отнюдь, мистер Холмс, отнюдь! Там, где пахнет большими деньгами, всегда ходит смерть. Уж поверьте моему опыту.

Ракитин быстро прошел мимо меня на кухню. Я же снова посмотрел на чемодан.

— Нет, Олежек, Урманов очень куда-то торопился, — громко сказал я. — Он действительно хотел уехать, но потом что-то резко ускорило его планы или вовсе сломало их, и он кинулся в путь буквально опрометью.

— А вот иди сюда, — позвал Ракитин, — и посмотри, как твой борец за культурное наследие торопился!

В маленькой кухоньке в углу притулился складной столик. На нем стояла сковородка с засохшей недоеденной яичницей, вскрытый пакет кефира и две чашки с остатками кофейной гущи.

— Зуб даю, что здесь пировали не конкуренты, — сказал Олег.

— Почему бы и нет? — пожал я плечами без особой уверенности. — Притомились искать, решили…

Я недоговорил. В прихожей неожиданно громко зазвонил телефон. Мы переглянулись. Ракитин кивнул мне:

— Возьми трубку.

— Но мы же…

— Я сказал, бери! И отвечай спокойно, как хозяин.

Я снова пожал плечами и вышел в прихожую. Телефон продолжал надрываться. Тогда я снял трубку и сказал:

— Алло.

— Антон Васильевич? — поинтересовался низкий мужской голос с едва заметным акцентом.

— Да… То есть нет, его нету дома. — Олег сделал мне страшное лицо, но было поздно. — А кто его спрашивает?

— Извините, я, кажется, ошибся номером. — В трубке запикали гудки.

— Ну и дубина же ты, Котов! — в сердцах выдохнул Ракитин. — Знаешь, что, занимайся дальше расследованием сам и не путайся у меня под ногами! — Он отвернулся от меня, достал мобильник и нажал вызов. — Борцов?.. Говорит Ракитин. Высылай дежурную группу. Записывай адрес…

Я понял, что больше мне здесь делать нечего, мысленно дал себе хорошего тумака и вышел из квартиры.

«Памятная тетрадь № 3. Писано Степаном Крашенинниковым, адъюнктом натуральной истории и ботаники Е. И. В. Академии наук. Ноябрь 1745 года Р. Х.»

16 сентября 1734 года

…А поход наш через кряж Салтышык, поначалу казавшийся небольшой познавательной прогулкой, на деле получился тяжким испытанием и для наших тел, и для психического состояния души.

14 числа мы втроем — ваш покорный слуга, студент Семен Торопчин и телеут Торбок — сошли на берег у длинной каменистой косы, отделявшей русло Томы от широкого и шустрого ручья, означенного на кроке господина Гмелина рекой Нижняя Терсь.

Иван Георгиевич сразу после заутрени отца Евстафия пригласил меня в свою каюту — кстати, единственную на струге, ибо на судах этих каюты предназначались исключительно для капитанов или, к примеру, для казачьих атаманов во время похода. Господин Гмелин милостиво предложил мне присесть, сам же расположился в венском кресле против окна и принялся набивать трубку из серебряной табатерки. Я же за отсутствием других сидений, воспользовался бочонком у двери.

Господин Гмелин тщательно умял табак, взял щипцами уголек из маленькой жаровни и разжег трубку. Лишь окончив сию сложную процедуру, Иван Георгиевич счел возможным начать разговор.

— Ты, верно, думаешь, Степан Петрович, и зачем это меня немец через гору посылает?

— Да, господин Гмелин, — подтвердил я. — Если позволите, я уточню свои сомнения…

— Не стоит, — отмахнулся Иван Георгиевич и на короткое время отвлекся курением. Затем снова заговорил: — Видишь ли, Степан Петрович, наше путешествие по Сибири еще в самом начале, предстоит пройти многие и многие мили… э-э, версты… и по воде, и по суше. И не всегда нам придется делать это вместе. Посему я уже сейчас решил озаботиться созданием малых отрядов для самостоятельной работы на просторах этого… unermeblich — необъятного края.

— То есть, если я правильно понял, господин Гмелин, вы предлагаете провести нам что-то вроде подготовительного похода?

— Да, точно — подготовительного. Или нет, это скорее будет Ausflug — познавательная прогулка.

— Что ж, мы готовы верой и правдой…

— Нет, Степан Петрович, ради науки! Только ради истины и полноты знания пойдете вы туда. Вам нужно будет преодолеть примерно сорок-пятьдесят верст — это займет пять дней. И еще два дня я буду просто стоять в устье Сары-су.

Иван Георгиевич вновь занялся своей трубкой, я же терпеливо ожидал продолжения.

— Я не жду от вашего похода ни открытий, ни событий — их здесь просто не может быть. Ваша главная задача — пойти и дойти. Я должен увериться в ваших… Molichkeiten, э-э… возможностях, дабы в будущем поручать вам настоящие и серьезные исследования.

— Постараюсь оправдать, господин Гмелин…

— Да уж, будьте любезны, господин будущий адъюнкт. — У профессора отчего-то начало портиться настроение, что, впрочем, бывало с ним и ранее, если случалось переедание.

Я счел за благо ретироваться, тем паче что напутственное слово было уже получено…

Весь первый день мы довольно быстро шли по редколесью и опушкам почти параллельно течению Терси. Погода нам благоприятствовала. Осеннее солнце словно вспомнило о своем летнем прошлом и припекало наши спины так, что к полудню пришлось снять шабуры и переложить их в заплечные мешки. Пообедав солониной, хлебом и чесноком и запив это двумя-тремя глотками портвейна, мы продолжили поход.

Я нашел на одной из полян необычное метельчатое растение, похожее на мелкий камыш, но со странно изрезанными листьями. Торопчин сумел поймать крупную красивую бабочку с огненно-красными пятнами на темно-вишневых крыльях. Я определил ее как представителя семейства Pyralidae весьма редкой разновидности. Торбок же чувствовал себя лучше всех и весь день распевал свои гортанные песни, а на ужин неожиданно приволок большого зайца, успевшего нагулять зимний жир.

Я стал подумывать, что у нас действительно получается легкая познавательная прогулка, однако следующий день в корне поменял сие поспешное заключение.

Поутру, доев остатки зайца, мы продолжили подъем на Салтышык. Речка Терсь, и ранее неширокая, совсем превратилась в ручей, временами исчезавший среди сланцевых выходов, затянутых мхами и камнеломкой. Спустя час Торбок объявил, что надо уходить от реки, и махнул рукой в направлении широкого распадка между двух покатых склонов, укрытых разноцветьем осеннего леса.

Двигаться по камням, хотя и сглаженным ветрами и временем, стало не в пример труднее. Распадок, хоть и широкий, однако же уводил нас вверх. Скорость продвижения упала до полуверсты в час. Но Торбок пообещал провести нас, как он выразился, старой тропой. Она якобы шла по восточному, более ровному, склону распадка и проходила мимо некоего загадочного места Козыр-агаш. Невзирая на расспросы хитрый телеут только щурил и без того узкие глаза и улыбался, заверяя, что белым телгерам будет интересно.

Подъем по тропе продолжался несколько часов. Дважды мы останавливались и почти валились с ног от усталости. Пот заливал мне глаза и шею, рубаха прилипли к телу.

И это невзирая на, в общем-то, нежаркую погоду и путешествие под сенью сосновых крон.

Семену приходилось и вовсе туго, он тяжело дышал и пучил глаза. Воду свою он выпил давно, и я уже не раз давал ему глотнуть из своей баклаги. Торбок же, напротив, выглядел бодрым и свежим, умудрялся еще лазить на склон горы и каждый раз приносил то горсть брусники, то ветку кислицы. А однажды предложил пожевать листья какого-то растения, уверяя, что это прибавит нам сил.

Листья оказались на вкус терпкими и кислыми, однако вскоре мне действительно стало лучше, в голове прояснилось, и в ногах появилась непонятная легкость. Торопчину, по всей видимости, также полегчало, и далее он уже шел по тропе на ногах, а не на четвереньках, как перед этим.

— Что это за растение? — поинтересовался я.

— Китэрэкле саулык, — радостно ответил Торбок.

Я непонимающе оглянулся на Семена. Он поморщился и неохотно перевел:

— Что-то вроде «приносящего здоровье»… Черт побери, Григорий! — рявкнул он вдруг на Торбока. — Сколько раз тебя просили говорить по-русски!

— Ты зря сердишься на него, — укорил я приятеля, — ему иной раз проще сказать на родном языке, чем коверкать наш.

— Он живет в России, так пусть изволит выучить и язык!

Меня неприятно поразили слова Семена — раньше за ним такого не водилось, чтобы злиться на чужой говор или поведение аборигенов. Но я счел причиной этого его состояния тяжелые условия похода, и вскоре забыл об оговорке. И напрасно!

Часа в четыре пополудни мы наконец достигли перевала, и я предложил сделать большой привал и пообедать. Вдвоем с Торбоком мы быстро набрали валежника и разожгли костер. Семен меж тем разложил прямо на мху нашу походную скатерку, а на ней — скромные остатки запасов.

— Нам не хватит еды еще на два дня, — сделал он вывод.

— Тогда уменьшим доли, — предложил я.

— А зачем мы кормим этого телеута? — заявил вдруг Семен.

Я торопливо оглянулся: Торбока на полянке не оказалось.

— В чем дело, Семен? — строго спросил я. — Чем тебе досадил наш проводник?

— Да он специально нас по буеракам и камням ведет! Чтоб мы тут и окочурились!

— Да зачем ему это надо?! Ну, сам посуди. Его же наняли в экспедицию, денег дали, муки да ткани для семьи, пороху… Он благодарен нам аж до земли!

— А теперь ты подумай, — Торопчин зло прищурился и цедил слова сквозь зубы. — У нас карабины, пули, порох, деньги, справная амуниция. Чего стоит завести под какую-нибудь скалу или на осыпь. Свалимся, свернем себе шеи, и все наше барахло ему даром достанется! Закон тайги: что нашел — мое! И главное, врать ему не придется, мол, трагическая случайность, в горах и не такое бывает. А станут проверять — все и подтвердится.

Я был ошеломлен его умозаключениями. Подобное могло привидеться лишь больному головой человеку. А я-то считал Семена своим другом!

— Мне жаль, — сказал я, — что ты так думаешь об этом человеке. Он ничем не хуже нас с тобой. К тому же без него мы действительно не выберемся из тайги. Так что спрячь свои черные мысли подальше и Бог тебе судья!

Торопчин ничего на это не ответил, но по лицу его было видно, что мнение свое о Торбоке он не изменил. На всякий случай я свой рожок с порохом переложил из мешка себе за пазуху.

Отдохнув и подкрепившись, мы отправились дальше по извилистой тропе, явно начавшей спуск, и некоторое время спустя довольно неожиданно вышли в уютную неширокую долину, заросшую высокими травами, ильмами и березами. Сосны исчезли вовсе.

Торбок остановился на краю длинной расширяющейся впереди прогалины и, махнув туда рукой, сказал:

— Это дорога на Козыр-агаш.

— Ну, так пошли быстрее! — буркнул Семен и первым зашагал сквозь травяную стену.

Торбок посмотрел ему вслед и только непонятно покачал головой, потом повернулся ко мне:

— Почему Семен такой усал кеше… Злой, да?..

— Он боится, — сказал я и направился за Торопчиным.

— Я понял, Степан дус, — сказал телеут.

Шагов его я не услышал, а когда обернулся, Торбока позади не оказалось. Невольно я передернул плечами: неужели бросил? А вдруг Торопчин был прав? Усилием воли я отогнал неприятные мысли и продолжил путь.

Но Торбок действительно пропал надолго, и Семен не один раз бросал на меня торжествующие взгляды, но покуда помалкивал, видимо, желая насладиться моей растущей растерянностью. Однако перед закатом, когда мы добрались почти до конца долины, телеут неожиданно появился перед нами, имея вид гордый и торжественный.

— Кэдрле галимнэр, без кильдек. Козыр-агаш — священное место людей из рода Кедра. Еще ни один ак-кул не видел его! Вы будете первыми!

— И что же в нем особенного? — желчно спросил Семен. — Наверное, обычное языческое капище, идолы там всякие…

— Каждое капище своеобразно, — попробовал я его урезонить. — Мы еще не видели ни одного телеутского места поклонения древним богам.

— Козыр-агаш — не наше священное место, — сказал Торбок. — Люди из рода Кедра называют себя сары-/шор. /Это один из самых старых и больших сеоков. Они жили в этих горах еще до прихода моего племени.

— Зачем же ты привел нас к чужому капищу? — подозрительно спросил Торопчин. — Хочешь поссорить нас с татарами?

— Дурак ты, Семен! — не выдержал я. — Торбок, наоборот, гордится своими соседями, уважает их верования.

— Ладно, извини, Степан, — Торопчин как-то сразу сник (хотелось верить, что от моей отповеди) и тяжело вздохнул: — Погорячился я что-то…

Мы обогнули небольшой холм, поросший березняком, и перед нами вдруг открылась совершенно круглая поляна, посреди которой рос великолепный, могучий кедр. Огромное, узловатое основание его указывало на весьма почтенный возраст дерева — никак не менее пятисот-шестисот лет. То есть, когда этот кедр был высажен здесь — а сей факт не подлежал сомнению, ибо в таком месте естественным путем он появиться не мог, — на Руси полыхала большая война между Рюриковичами и Ольговичами!

Священное дерево гордо раскинуло свои пушистые ветви, шатром прикрывшие круговую, тщательно утоптанную площадку сажен в двадцать шириной. По окружности площадки через равные промежутки стояли треугольные каменные останцы, явно обтесанные для единообразия. Издали останцы смахивали на зубы некой апокалипсической твари, погребенной под горой. С восточной стороны саженях в пяти от ствола кедра возвышалось собственно идолище — огромный истукан, вырубленный из целого куска скалы, быть может, уже бывшего тут изначально.

Внутренне трепеща перед величием капища, я обошел его за пределами утоптанного круга и встал перед фигурой древнего бога. Истукан был изображен сидящим, со сложенными на коленях руками ладонями вверх. Его грубое лицо, обозначенное лишь примерно, было обращено к вершине ближайшей горы, а во лбу зияло глубокое отверстие, формой похожее на ромб. Или глаз. Хотя остальные два глаза располагались как у человека, только имели квадратную форму.

— Что это за страшилище? — спросил за моей спиной Семен.

Ответить я не успел.

— Это Тенгри — хозяин Верхнего Мира, — спокойно и чуточку торжественно произнес голос Торбока.

— Ты говоришь о Небесах? — поспешил вмешаться я, опасаясь, что Торопчин опять сморозит какую-нибудь глупость.

— Небес всего девять, — поучительно сказал Торбок. — На девятом живет Ульген, создатель и отец Вселенной. Он не вмешивается в дела других богов. Нижним Миром правит его брат Эрлик, Средний Мир отдан людям и духам, а в Верхнем Мире живут боги. Некоторые из них следят, чтобы духи не обижали людей. Тенгри — самый главный среди богов, ему подчиняются солнце, луна и звезды. А живет он на третьем Небе…

— А что это там за камень, у ног вашего Тенгри? — перебил телеута Семен.

— Это жертвенный камень. Когда Белый кам приходит говорить с Тенгри, он совершает один из двух обрядов — умиротворения или призвания. На камне приносят жертву либо оставляют ясак.

— Скажи, Торбок, — спросил я, — а телеуты тоже поклоняются Тенгри?

— Да. Но у нас его зовут Энгер. А ханты, что живут на севере, называют его Эндури. У богов много имен…

Солнце уже зацепилось за верхушки гор, и потому мы решили заночевать здесь, в Козыр-агаше. Правда, Торбок уговаривал спуститься ниже, к перевалу, но Торопчин заявил, что зверски устал и потому никуда отсюда не пойдет. Спорить с ним у меня тоже сил не было.

Мы отошли к дальнему краю поляны, к березовой опушке, и разбили скромный бивуак. Торбок, оказалось, успел добыть где-то три довольно крупные, похожие на форель, синеватые рыбины с лиловыми плавниками, хотя никаких крупных ручьев или озер нам по пути сюда не встретилось.

— Это там, — ткнул телеут рукой с ножом, которым разделывал добычу, в сторону заката. — Под той горой течет Чарык-чул. В ней всегда чистая вода и много рыбы.

Мы поужинали нежнейшим белым мясом, запеченным на плоском камне, положенном в костер, затем вытащили из мешков толстые шерстяные одеяла, которые нам выдал в Кузнецке интендант экспедиции господин Храпов, и улеглись вокруг прогоревшего костра. Караулить, как в прошлые ночи, не стали — Торбок уверил нас, что дикое зверье, в особенности хищники, в Козыр-агаш не заходят.

Заснул я мгновенно. Тем неприятнее было пробуждение.

Над горами сверкало и грохотало, хотя никаких видимых признаков приближающейся грозы вечером мы не обнаружили. Выбравшись из-под одеяла, я обнаружил, что телеут снова исчез. Торопчин же продолжал безмятежно спать, причем его храп по силе звука вполне был сопоставим с раскатами грома.

Я стал оглядываться вокруг и вдруг заметил, что на капище, возле жертвенного камня горит свет и мечутся искаженные уродливые тени.

Любопытство и рассудок во мне боролись, наверное, целую минуту, и все же первое победило. Я не стал будить Семена, справедливо рассудив, что без него спокойнее, подобрал свой карабин и крадучись направился к капищу.

Странная и жутковатая картина открылась моим глазам. У ног истукана Тенгри горели два факела, воткнутые, видимо, в специальные углубления по обеим сторонам жертвенника. Перед камнем в круге трепещущего света крутился и приплясывал высокий человек, облаченный явно в звериные шкуры. В руках у него был круглый, разрисованный непонятными знаками бубен. Я догадался, что этот человек — шаман, или кам, как его называл Торбок, — совершает некий обряд, камлание, то есть общение с духами или богами.

Тогда я медленно прополз на четвереньках между треугольными останцами внутрь вытоптанного круга, чтобы разглядеть все действо поближе и записать позже в подробностях. Я понял, какая редкая возможность представилась мне, потому соблюдал крайнюю осторожность. И все же я прозевал, как телеут сцапал меня за плечо и прижал к земле.

— Степан дус, — зашептал он мне прямо в ухо, — дальше ходить нельзя! Это Салагай, Белый кам! Он сейчас будет говорить с Тенгри, ему нельзя мешать…

— А что за обряд он хочет совершить? — тихо спросил я.

— Наверное, будет просить помощи у хозяина Верхнего Мира. Видишь, у камня лежит большой мешок. Там баран — дар Тенгри…

Шаман вдруг прекратил пляску, подошел к камню и вытащил из-под своих шкур какие-то предметы. Я не смог их разглядеть из-за большого расстояния, но зоркий Торбок сумел и прицокнул языком:

— Ну, дус, тебе очень повезло! Салагай хочет разбудить Тенгри!..

— Зачем?

— Думаю, из-за пожаров. Тайга нынче горит по всему краю — почти все лето не было дождей, даже болота высохли. Так уже было раньше. Старики говорят: пока Тенгри спит, айны хозяйничают на земле…

Неожиданно наш разговор был прерван громким пыхтением и через мгновение на землю рядом со мной плюхнулся Торопчин.

— Что тут происходит? — довольно громко начал он, но я показал ему кулак, и Семен тут же сбавил тон: — Почему ты меня не разбудил?

— Тише! — цыкнул я на него. — Смотри лучше. Это Белый шаман, Салагай. Он сейчас совершит очень древний обряд с жертвоприношением! Такого еще никто из русских или европейцев не видел. Мы — первые!..

Шаман между тем подошел к своему мешку, наклонился над ним, мешок дернулся и забился на земле. Тогда Салагай обернулся куда-то в сторону и крикнул. На его зов из темноты, с противоположной от нас стороны в круг света вошел тоже высокий парень в татарском халате и лисьем малахае, лицом похожий на шамана. Вдвоем они развязали мешок, но в нем оказался не баран!

На свет появился еще один парень. Голова его была обрита, лишь на затылке оставался длинный хвост из волос. Руки пленника были стянуты за спиной у локтей ремнем. Но одежда его заметно отличалась от татарской. Мы с Семеном застыли, пораженные необычным зрелищем.

— Кто это? — наконец смог вымолвить я.

— Это воин-хакас, — как-то нехотя пояснил Торбок. — Две луны назад был набег на городище Сыркаш. Хакасам снова понадобились жены и оружие…

Я слышал кое-что в Кузнецке об этих воинственных кочевниках, но отказывался поверить в свою догадку:

— Неужели Салагай собирается принести в жертву этого воина?!

— Да, — телеут судорожно вздохнул и отвернулся.

— Дикость какая! — в полный голос вдруг заявил Торопчин.

Я не успел его остановить. Семен резво вскочил на ноги и не таясь пошел к капищу. На плече его я, к своему ужасу, заметил висящий дулом вниз карабин. Шаман и его помощник между тем успели подтащить пленника к жертвенному камню и уложить на него спиной. Помощник придержал хакаса за плечи, а Салагай достал из-под одежды плоскую бутыль, схватил пленника за лицо и влил ему в рот какую-то темную жидкость из бутыли.

Торопчина оба заметили, лишь когда Семен приблизился к ним шагов на десять. Но татары не растерялись. Шаман перехватил пленника, а его помощник шагнул навстречу Торопчину и в руке его сверкнул длинный охотничий нож. Тогда я, не помня себя, вскочил, вскинул вверх карабин, закричал и выстрелил в воздух.

Мое появление также было неожиданным и, в общем-то, решило исход столкновения. Парень с ножом отпрянул назад, Семен же вдруг выхватил из-за пазухи пистоль (я про него не знал!), а пленный хакас вдруг извернулся на камне и ловко ударил обеими ногами шамана в грудь. Салагай не удержался на ногах и упал навзничь прямо под ноги отступавшему помощнику. Тот запнулся о него и тоже упал. Тогда Торопчин взревел как медведь, пальнул из пистоля и, растопырив руки, пошел на татар. Тут оба не выдержали и прямо на четвереньках кинулись во тьму.

Поле боя осталось за нами. Я подбежал к пленнику, пытавшемуся подняться, вынул нож и разрезал путы. Однако это помогло мало. Хакас никак не мог устоять на ногах, его мотало из стороны в сторону, как пьяного.

— Похоже, опоили чем-то, — сказал Семен и витиевато выругался в адрес татар. — Ну, что делать-то будем, Степан?

— Ты лучше скажи, откуда у тебя пистоль? — сердито поинтересовался я.

— Купил в Кузнецке! — с вызовом сказал Торопчин, пряча оружие обратно за пазуху.

Тут к нам подошел бледный даже при неверном свете факелов Торбок. Подбородок его заметно дрожал.

— Что вы наделали, актелгер?!

— Мы спасли человека от смерти, если ты не заметил, — огрызнулся Семен, поддерживая шатающегося хакаса.

— Вы лишили Тенгри законного дара!

— Мы прекратили убийство!..

— Мы все теперь умрем… — бесцветным голосом сказал телеут, повернулся и пошел к нашему бивуаку.

А гроза заметно пошла на убыль, так и не разродившись дождем…

Глава 3

Западная Сибирь. Томск

22 июня 20… года

На следующий день я решил последовать совету Олега и начать собственный розыск. И хотя процесс мне представлялся весьма смутно, в основном по прочитанным когда-то детективам, первый шаг я сделал удачный.

Мария сняла трубку сразу, будто ждала моего звонка. Во всяком случае, мне хотелось так думать.

— Директор краеведческого музея. Слушаю.

— Здравствуйте, Мария Сергеевна.

— Дмитрий?.. Вот уж не ожидала…

— А мне показалось…

— Нет. Вам именно показалось. — Она произнесла это чуточку поспешно. — В чем, собственно, дело?

— В Урманове. Он действительно пропал.

— Откуда вы…

— Я был вчера у него дома. Там полный разгром и следы поспешного бегства.

— Боже мой!.. В милицию сообщили?

— Я там с милицией и был. Они считают, что Урманов — подозреваемый номер один в деле об ограблении музея. Дескать, он все и устроил, а потом поссорился то ли с напарником, то ли с конкурирующей бандой.

— Какой еще бандой?! Господи, да что они там придумали? Антон и мухи бы не обидел!

Мария сказала это так эмоционально, что у меня в мозгу шевельнулась маленькая черная мыслишка: «А не была ли влюбленность подчиненного и начальницы взаимной?»

— Я тоже так думаю, — согласился я. — Более того, я склонен предполагать, что Урманов знал или видел грабителей накануне и попытался помешать.

— Каким же образом?

— Этого я пока сказать не могу, Мария Сергеевна, но обещаю, что вы узнаете первой. А сейчас скажите, не было ли у Антона какого-нибудь приятеля, друга, просто близкого человека, кто бы смог рассказать о нем подробнее?

— Дайте подумать…

Уже хорошо! Когда женщина таким образом говорит о мужчине, значит, она не испытывает к нему особого расположения.

— Кажется, у него была знакомая в университетской библиотеке, — неуверенно сказала Черных. — Надиева, Нуриева, Надырова… — не помню ее фамилии.

— Замечательно! Спасибо, Мария! Еще увидимся. — И я поспешно положил трубку, потому что дальнейший разговор неизбежно перешел бы личные темы, а мне этого, по крайней мере сейчас, совсем не хотелось.

Надеюсь, она не обиделась. Мария очень умная женщина, а обидчивость — удел недалеких людей.

Окрыленный первым успехом, я тут же позвонил в библиотеку, на ходу придумав себе легенду, будто набираю материал для статьи о нелегком, но почетном труде работников книгохранилищ.

— Дмитрий Котов, журналист, — представился я настоящим именем ответившей мне девушке. — Мне посоветовали поговорить с вашей сотрудницей… Надиевой, кажется?

— Может быть, Нуриевой?

— Да-да, именно с ней! Как ее имя-отчество?

— Анна Маратовна.

— Здорово! А как мне ее найти?

— Она работает в отделе редких документов. Запишите телефон…

«Надо же, как вам сегодня везет, Холмс!» — я торопливо накарябал номер прямо на телефонной полке и состроил себе самодовольную рожу в висевшем над полкой зеркале. Рожа вышла глупой. «Да, везет, очевидно, именно дуракам!»

Трубку на другом конце долго не снимали. Я даже поглядел на часы: может, рано звоню? Наконец задорный девичий голосок произнес с типичным тюркским акцентом:

— Отдел редких документов. Здравствуйте.

— Исян мы сыз! Анна Маратовна, если не ошибаюсь?

— Д-да… А кто говорит?

— Меня зовут Дмитрий Котов. Я журналист из «Городского вестника», занимаюсь ограблением краеведческого музея, в котором работал ваш знакомый Антон Урманов, — выпалил я единым духом и замер, ожидая реакции. «Если она меня сейчас пошлет, будет права!»

— Почему «работал»?

«Ура! Клюнула!..»

— Потому что после ограбления его нигде не могут найти.

— А дома?.. — В голосе Нуриевой зазвучала неподдельная тревога.

— Дома его тоже нет. Вы, случайно, не знаете, где он может находиться?

— Погодите! — резко выдохнула девушка, от былой задорности не осталось и следа. — Вы говорите, было ограбление… Что именно украдено?

— Послушайте, Анна Маратовна, это не телефонный разговор, — миролюбиво начал я. — Давайте встретимся с вами после работы, например в кафе «Таежная падь», — назвал я одно из своих любимых, — и спокойно обо всем побеседуем?

— Это у вас такой способ знакомиться?

«Ага, ежик начинает сердиться!»

— Если бы захотел с вами познакомиться, поверьте, избрал бы менее экстравагантный способ. И более приятный для вас.

— Извините, — смутилась девушка. — Просто ваше сообщение об Антоне настолько неожиданно…

— Так вы согласны поговорить и… поужинать?

— Да.

— Прекрасно! Тогда до вечера. В котором часу вы заканчиваете?

— В шесть…

— Вот к половине седьмого я вас жду за вторым столиком слева от входа. Хуш булыгыз!

«Вот теперь, дорогой Холмс, вы стали немножко похожи на сыщика! — похвалил я себя в зеркале. — Теперь можно и в редакцию двигать».

А вот это стало моей ошибкой. Но о ней я догадался, только переступив порог отдела. Там было пусто. Я посмотрел на часы — половина десятого. Странно! Вроде бы все должны быть уже на месте и пить традиционные утренние напитки, ан нет!

И тогда я совершил вторую ошибку, опять же по незнанию. Я постучался в кабинет начальника. Колобок был на посту.

— Войдите!

— Доброе утро, Григорий Ефимович. — Я попытался ретироваться, но…

— А, Котов, заходи!

Разумовский стоял возле стеклянного чайного столика, примостившегося в дальнем углу кабинета под чахлой пальмой вместе с диванчиком. Шеф называл этот угол «зоной релаксации» и, по рассказам ребят, периодически приглашал «порелаксировать» туда молодых сотрудниц «Вестника».

— Кофе хочешь?

— Спасибо, не употребляю, — вежливо отказался я, проходя в кабинет и останавливаясь напротив стола.

— Правильно, — тут же согласился Колобок, даже, как мне показалось, с облегчением. — Кофе вреден для сердца. А у меня для тебя важное задание…

— Григорий Ефимович, я уже на задании!

— Помню. Но это — так, между делом. Все равно же ты еще не начал?

— Как раз наоборот! Я веду независимое журналистское расследование. Дело весьма запутанное! И у меня нет ни минутки свободной…

Но мои неумелые увертки не возымели никакого действия.

— Вот и отдохни, — невозмутимо сказал Колобок, глядя на меня светлыми водянистыми глазами. Как у камбалы. — Знаешь, лучший отдых — это смена занятия?

— В курсе.

— Вот и ладненько. Вчера, вернее, сегодня ночью в коттеджном поселке «Апрель» произошел пожар. Интересный пожар. Съезди туда и подбери материал. Строк на тридцать-сорок.

— Чем же он интересен? — уныло спросил я, поняв, что попал по-крупному и могу просто не успеть к назначенной на вечер встрече с Нуриевой. — Пожар как пожар…

— Вот съезди туда и все выясни, — почти ласково сказал шеф.

Делать нечего. Я отправился в ссылку. Почти сразу выяснилось, что в поселок реально добраться можно только на личном транспорте, которого у меня под рукой не было. Свою любимую «японочку» — «Тойоту Корону» — я два дня назад сдал на сервис для проверки ходовой части. Автобус же, значившийся в расписании на автовокзале, ходил по маршруту раз в час.

Я даже не особенно удивился, узнав, что он отъехал буквально за пять минут до моего появления. «Спокойно, Холмс! Обстоятельства играют против вас, значит, нужно обойти эти обстоятельства!»

И я обошел. «Извозчик» — вихрастый и рыжий, как лис, дедок — на раздолбанной «десятке», узнав, куда ехать, запросил сразу двести рублей.

— Почему так дорого, отец? — попробовал торговаться я.

— За порожняк, — невозмутимо парировал тот. — Ты что, думаешь, я тебя там дожидаться стану?

— А если я на пять минут?

— Ври больше! В «Апрель» на пять минут не ездют!..

Пришлось соглашаться. Я твердо пообещал себе, что слуплю с шефа три сотни — разумеется, через кассу — на транспортные расходы.

До поселка от вокзала всего-то было десять километров, но добирались мы туда целых полчаса. На выезде из города из-за аварии образовалась длиннющая пробка. Я сидел тихо, слушая разглагольствования деда и моля только об одном: чтобы тот не вздумал повысить таксу за вынужденный простой.

— Вот как ты думаешь, парень, почему мы в пробке стоим?

— Наверное, авария на переезде, — осторожно предположил я.

— Фигня! Просто ездить народ не умеет! Напокупают корочек, усядутся в свои шевролюги-мерседесы и думают, что крутые водилы! Вот раньше-то как в автошколах учили: и правила движения, и вождение, и матчасть в обязательном порядке. А теперь?.. На компьютере кнопочки потыкал, баранку две недели покрутил — и уже водитель! Тьфу!.. Особенно бабы. Мужик — тот хотя бы колесо пробитое на запаску сменить может. А эти?.. Да они ж карбюратор от вибратора не отличат!

— Ну, это уж вы чересчур, отец, — не выдержал я. — Даже сами гаишники говорят, что женщины попадают в ДТП вдвое реже мужчин.

— Потому что их в три раза меньше!..

Так, за приятной беседой, мы добрались до кованых ворот в кирпичной стене в рост человека, над которыми сияла вычурная вывеска — «Поселок индивидуальной застройки «Апрель»». Я расплатился с рыжим дедом, и он тут же укатил обратно в город. Я же, с интересом оглядевшись, поскольку не был тут ни разу, направился к турникету справа от ворот.

Выглядело сие поселение, признаться, весьма одиозно. Ну представьте: периметр в добрый километр, огороженный каменным забором, по верху которого установлены системы видеонаблюдения и датчики движения. Ворота всего одни и будка охраны. Ворота, кстати, с электроприводом. Интересно, а что будет, если вдруг электричество отключат? Очень напоминает обыкновенную зону! Только вертухаев на вышках не хватает. Однако ж цены на домики здесь просто космические. Видать, ностальгия у наших олигархов по прошлой-то жизни!..

В будке за толстенным стеклом, как в банке, скучал здоровенный детинушка в форме известной в городе охранной конторы «Рысь». Перед ним на служебном столе стоял портативный телевизор. Второго охранника, положенного по штату, нигде не было видно.

Я вежливо постучал в стекло, детина никак не отреагировал. Он весь был поглощен каким-то зрелищем на голубом экране. Тогда я нажал кнопку селектора и рявкнул, не жалея связок:

— Встать! Смиррна!

Амбал вздрогнул могучим телом и непроизвольно оглянулся. Наверное, решил, что нагрянула проверка. Но в следующую секунду сообразил, в чем дело, уставился на меня через стекло, и лицо его медленно приобрело багровый оттенок.

Я же улыбнулся ему своей самой обаятельной улыбкой и знаками попросил открыть турникет. Продолжая сверлить меня мрачным взглядом, парень нажал кнопку, и над вертушкой загорелся зеленый свет.

Однако не успел я миновать ее, как распахнулась дверь будки, и дорогу мне заступил все тот же детинушка, сжав пудовые кулаки и играя желваками на своей круглой физиономии.

— Привет! — сказал я. — Разрешите пройти?

— Ты кто такой, юморист недоделанный? — зарычал охранник, надвигаясь на меня, как «Титаник» на айсберг.

— Нехорошо грубить незнакомым людям, молодой человек! — строгим голосом изрек я. — Они могут обидеться и сделать вам бяку.

— Чего-о?!

— Физическое замечание, родной…

— Да я тебя сейчас…

Детинушка неожиданно резво взмахнул своими оглоблями, и мне пришлось сначала увернуться от захвата, а уж затем совершить обещанное. Моего удара — «крыло ласточки» — он, естественно, даже не заметил. Просто вдруг почувствовал, что в легких не осталось ни капли кислорода, раскрыл по-рыбьи рот и с размаху сел на асфальт дорожки.

— Ай-я-яй, сенсей, нехорошо обижать слабых! — услышал я знакомый голос откуда-то сбоку.

Из-за угла будки появился человек, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть.

— Костя?!

— Он самый, Дмитрий Алексеевич. — И Константин Кириллов по прозвищу Кирюха, мой бывший ученик по клубу славянских единоборств, с радостной улыбкой протянул свою сухую и крепкую ладонь. — Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуй, Кирюха. Извини за приятеля, не сдержался. У меня с такими гориллами давние счеты… А как ты здесь оказался?

— Надо же где-то деньги зарабатывать, — пожал он плечами. — Иногда и «гориллам» неплохо платят.

— Но ты ведь, кажется, в университет поступил? На исторический? — попытался припомнить я.

— Ну да. Только ведь на стипендию не проживешь. — Костя нагнулся к зашевелившемуся напарнику. — Чем это вы Егора?.. «Крыло ласточки»?

— Молодец! Не забыл еще?

— Да я же из клуба не по собственной воле ушел. Разве не помните?

Я вспомнил. Неприятная история. И банальная. Костя возвращался домой с тренировки, увидел в подворотне двух дебилов, терзающих девчонку, ну… и сделал им сгоряча жесткое внушение. В результате один из уродов очутился в больнице, а второй… Второй оказался племянником начальника городского ГАИ, самого Железного Федора — полковника Фесенко. Полковник слыл человеком справедливым, но, видимо, не выдержал давления матери отморозка — своей сестры. Дело, конечно, замяли, но условием этого явилось отчуждение Кирюхи от клуба.

— Что ж ты за городом-то сидишь? А как же учеба?

— Да это временно, на лето, — отмахнулся Костя, поднимая напарника и заводя его в будку. — А так я в универе и сижу! Во втором корпусе, знаете?

— Угу… А я к вам сюда тоже не по своей воле попал. Задание у меня.

— Ух, ты! От кого же?

Мы вышли из будки и медленно двинулись по дорожке к домам.

— От шефа. Я уже второй день работаю в «Городском вестнике», журналистом.

— А-а, тогда, наверное, вы из-за пожара приехали?

— Точно! Расскажешь?

— И покажу. Идемте!

Мы двинулись по центральной улочке без названия, имевшей кроме проезжей части даже что-то вроде тротуара с одной стороны. Улочка была заасфальтирована, а пешеходная дорожка выложена серым бутовым камнем. Несмотря на полуденное время поселок казался вымершим — никакого движения ни снаружи, ни внутри, в палисадниках, засеянных американской газонной травкой, кое-где разбавленной цветниками.

— Куда все подевались? — не выдержал я. — Кого тут охранять?

— Вы правы, сенсей, днем здесь действительно пусто. Только в некоторых домах остаются экономки или горничные. Хозяева на полях, «капусту» рубят! Зато по вечерам или в воскресенье… — Костя поморщился.

— Не будем о грустном, — решил я сменить тему. — Давай лучше про пожар.

— Ага. Ну, пожар-то знатный случился. Дом весь выгорел! Вон он — уже виднеется.

Мы свернули с главной улочки в совсем узкий проулок — двум машинам не разъехаться. Проулок концом упирался в кованую решетку низких ворот. Одна половинка их была распахнута. Газон в небольшом дворике весь изрыт колесами, а сам дом смотрел на мир пустыми черными глазницами выбитых или лопнувших от жара окон. Крыша у дома тоже отсутствовала.

— Да-а, хорошо горело! — согласился я, останавливаясь перед фасадом. Подумал и вытащил дежурную пачку «Монте-Карло». — Это надо перекурить. Рассказывай.

— Короче, все случилось поздно ночью, вернее, под утро, — охотно начал Костя, тоже достав сигареты. — Дом, видите, стоит на отшибе, поэтому начало пожара мы, естественно, пропустили. Даже очень. Спохватились, когда полыхало уже вовсю. И сгорел ведь очень быстро! Пожарникам, собственно, и тушить-то было нечего — так, угольки залить.

— А что же хозяева?

— Так нету их. Вернее, есть хозяин дома, но он живет в городе, здесь бывает редко и только по выходным. Он вообще какой-то… ну, повернутый.

— В смысле?..

— То ли сектант, то ли масон!.. — Кирюха уставился на меня диковатым взглядом. — Бывает, заявится с целой сворой мужиков и баб, в рясы одетых с капюшонами. И все — бритые налысо!

— Может, с кришнаитами водится? — подсказал я.

— Не. Тех я знаю. Эти другие. Скользкие какие-то… короче, у них там, на заднем дворе, за домом, что-то вроде капища организовано. И вот как понаедут, так целую ночь там скачут, песни или молитвы какие орут, костры жгут…

— И в этот раз тоже так было?

— Нет. Никого вообще не было. То есть с месяц назад хозяин дома привез с собой парня странного, представил своим племянником и сказал, что парень тут будет жить.

— Ну и что в этом странного?

— Да сам жилец! Может, он и родственник его, но только еще и сектант. Точно говорю! — Костя заметно разволновался, размахивая рукой с сигаретой.

— Ладно, ладно, верю, — поспешил согласиться я. — И все же, что в этом жильце было необычного? Кстати, где он сейчас?

— Пропал! Сразу после пожара. Или даже до него…

— Может быть, он и устроил пожар?

— Признаться, была у меня такая мысль…

— А кто думает иначе?

— Пожарники. И милиция. Они, когда узнали, что ночью гроза была, обрадовались. Говорят, мол, все ясно — молния ударила. Так в протоколе и записали.

— А сам-то слышал грозу?

— Вроде погромыхивало где-то… Да, были зарницы. Но мы с Егором как раз футбол смотрели, Лигу чемпионов.

— Ясно. А хозяин приезжал?

— Нет, не нашли его. Телефоны молчат. Никто его не видел ни здесь, ни на работе. Я сам в офис звонил, с секретаршей разговаривал.

— Интересное кино получается! — Я выбросил окурок. — Пойдем посмотрим?

Мы обогнули дом и оказались на квадратной площадке, стороны которой были тщательно размечены невысокими столбиками с натянутыми между ними тонкими цепочками. У меня создалось впечатление, что площадка точно ориентирована по сторонам света, но проверить это было пока невозможно из-за отсутствия компаса. В восточном, по моим прикидкам, углу возвышалась какая-то странная обгоревшая колонна, или столб. А перед ней в нескольких шагах был вкопан в землю круглый валун со срезанной горизонтально верхушкой. Валун был расколот надвое.

— М-да, и впрямь похоже на культовое место, — пробормотал я, подходя поближе к камню. — Гляди-ка, Кирюха, а валун-то оплавился!

— Ого! Вот куда, значит, молния долбанула! — Костя с восхищением провел пальцами по краю разлома. — Ну и силища!

— Похоже, тут не одна «шалунья» поработала, — сказал я, кивнув на обуглившийся столб. И замер, потрясенный.

Это был вовсе не столб. Сквозь копоть явственно проступали черты свирепого человеческого лица. Приглядевшись, я различил и прижатые к туловищу руки, достававшие почти до земли. Да и лицо нельзя было назвать совсем человеческим.

— Ты прав, Кирюха, это действительно капище. А вот тебе идол, которому оно посвящено, — указал я на изваяние. — Узнать бы еще — кому?

— Значит, тот парень на самом деле был сектантом! — торжествующе заявил Костя.

— Скорее язычником. Может, даже шаман.

— И он вызвал эту молнию?!

— Ну, это вряд ли. Наверное, он просто свой обряд подгадал под грозу.

— Куда же он тогда подевался?

— А вот это нам с тобой и предстоит выяснить, — я бодро хлопнул Костю по плечу, хотя сам вовсе не был так уверен в целесообразности предложенного мероприятия. — Давай-ка для начала все тут осмотрим внимательно…

Зараженный моим показным энтузиазмом, Константин пригнулся и пошел кругами по площадке, и сразу стал похож на молодого пса, ищущего след. Я же обратил свое внимание на камень-алтарь и собственно идола. Я уже пожалел, что не могу определить его «национальность» — это бы намного облегчило задачу поисков. Чего?.. Да хоть чего! Любой мелочи, детальки, зацепки.

Я тоже пошел по кругу, вернее, восьмеркой — от алтаря к идолу и обратно, — вороша ногой тонкий слой пепла от сгоревшей травы и чего-то еще. Вот это самое «еще» больше всего меня и озаботило. Что же здесь горело?..

Я снова внимательно осмотрел изваяние и неожиданно сделал маленькое открытие. Похоже, что молния ударила именно в идола — вблизи был четко виден ее «след» в виде извилистой борозды выгоревшей и испарившейся древесины. Я проследил за «следом» сверху вниз, до земли, и тут меня ждала вторая неожиданность: бороздка продолжалась и по земле! И тянулась она прямо к каменному алтарю.

— Это что же получается? — от волнения я не заметил, что разговариваю вслух сам с собой. — Молния ударила в идола, пробежала по земле и вонзилась в камень, расколов и расплавив его?!

— Так не бывает, — откликнулся Костя, услыхавший мой вопрос.

— Сам знаю! Но другого объяснения не вижу.

— Почему? — Константин бросил свои «собачьи» упражнения, подошел и тоже внимательно, чуть не носом, исследовал странные «следы». — А вдруг это все-таки результат обрядовых действий? Тогда все сходится.

— Что сходится?

— Ну, понятно, почему молния так странно себя повела. Тогда же она была не природной, а как бы искусственной…

— Ты сам-то понял, что сказал?

— Нет…

— Вот именно. Ты только что выдал гипотезу, что некий сектант способен управлять молниями! — Я не смог удержаться от сарказма. — Он что, бог-громовержец? Новое воплощение Зевса или Перуна?

— Тенгри!

— Что-о?!

— Я вспомнил, — Костя пропустил мои выпады мимо ушей и во все глаза таращился на идола. — Вспомнил, где я видел это чудище. В прошлом году мы с ребятами ездили на практику в Хакасию. У них там есть что-то вроде музея-заповедника под открытым небом. Ну, такая небольшая поляна, куда хакасы собрали найденные предметы своей дохристианской культуры. Так вот там они воссоздали древнее капище своего Небесного Повелителя — Тэнге. Этот, — он ткнул пальцем в изваяние, — вылитая копия того, в заповеднике. А Тэнге — это просто еще одно имя Тенгри.

— Какой ты умный, Кирюха! Тебе череп не жмет?

Костя непонимающе уставился на меня, и я поспешил исправить свою оплошность:

— Я хотел сказать, что ты молодец! Только почему ты считаешь, что это идол Тенгри, а не Тэнге?

— Так у нас тут хакасы не живут. А у остяков, шорцев, алтайцев он носит имя Тенгри.

— Здорово ты все объяснил!

— Ничего я не объяснил, — отмахнулся он. — Просто теперь ясно, чье это было капище. Но все равно непонятно, откуда молния…

— …и что тут горело, — закончил я мысль. — Действительно, — я подошел к алтарю и еще раз внимательно осмотрел разлом и поверхность камня. — А знаешь, тут что-то лежало!

— Где?

— На алтаре. И это что-то сгорело напрочь! — Я провел пальцем по камню, на пальце осталась жирная копоть. — Если бы мы с тобой сейчас были в крематории, я бы сказал, что эта сажа — остаток сгоревшего тела!

— Вы хотите сказать, сенсей, что здесь сгорел человек?!

— Нет. Но что-то большое и органическое — определенно.

Константин пристально посмотрел сначала на меня, потом перевел взгляд на камень, а с него на землю под алтарем. Вдруг он резко нагнулся и поднял какой-то небольшой предмет, перепачканный в пепле. Я достал бумажный носовой платок и оттер находку. Перед нами предстал кусок обгоревшей кости!

— Это то, что я думаю, сенсей? — хрипло спросил Костя.

— Похоже, — медленно процедил я, разглядывая страшную находку. — Хотя не исключено, что это кость какого-то крупного животного. Свиньи например. Я, пожалуй, отнесу это на экспертизу…

— Смотрите, сенсей! — внезапно прервал меня Константин громким шепотом и показал в сторону дома.

Я чуть повернул голову и краем глаза заметил в темном проеме первого этажа движение.

— Спокойно, Кирюха, — тихо заговорил я, не разжимая зубов. — Идем как бы мимо, к выходу. За углом разделяемся. Я — обратно к черному ходу, ты — с другой стороны. Надо его отсечь от стены поселка, а то уйдет!

Так и сделали. Продолжая громко рассуждать о странностях пожаров, мы свернули за угол дома и тут же рванули каждый в свою сторону.

Я перешел на «кошачий шаг» и стрелой метнулся к приоткрытой двери черного хода. Замерев на секунду перед ней, ввел себя в боевой транс и прыгнул внутрь. Как всегда, чувства привычно обострились, а время замедлилось. Я успел миновать небольшой коридорчик и оказался на площадке перед лестницей на второй этаж, когда услышал впереди, на другой половине дома, короткий вскрик и звук падения тяжелого предмета.

Мне понадобилось три секунды, чтобы, не зная плана дома, добраться до просторного холла перед парадной дверью. Но за это время услышал еще один то ли крик, то ли стон, потом что-то рухнуло. Оказалось, это упал кусок перегородки, в которую врезалось тело одного из дерущихся.

Мгновения хватило мне, чтобы оценить ситуацию: Косте встретился достойный противник! Мой Кирюха с проклятиями возился на полу в обломках перегородки, а посреди холла, чуть пригнувшись, спиной ко мне, замер высокий черноволосый парень, одетый в камуфляжный комбез, какие носят десантники или спецназ, и такие же специальные ботинки.

Я атаковал его по всем правилам русбоя, сделав ложный заход, но незнакомец не повелся на уловку и встретил меня не менее неожиданным сдвоенным ударом из арсенала, опять же, военного спецназа. Так что мне пришлось спешно сворачивать атаку и самому ставить блок. Основной выплеск силы ушел в сторону, но все равно удар оказался очень сильным. Показалось, что встретился не с живым противником, а с железным роботом!

Тогда я изменил тактику и повел вокруг парня «танец пчелы», выбирая момент для нанесения удара. Но парень, видимо, не собирался биться до конца. Внезапно он совершил — с места! — прыжок через весь холл и ласточкой нырнул в оконный проем. Я рванулся за ним, пройдя окно кувырком, тут же развернулся, ожидая атаки от стены, но перед домом уже никого не было!

Искать неизвестного бойца, понятно, не имело уже смысла, и я вернулся в дом, постепенно отходя от транса и чувствуя, как долбит в виски насыщенная адреналином кровь.

Константин выбрался наконец из-под завала и вид имел весьма комический, если бы не наливающаяся на глазах здоровенная слива на правой скуле.

— Я его достал, сенсей! — радостно сообщил Кирюха, пытаясь отряхнуть с одежды гипсовую пыль. — Честно, достал!

— Ну, он тебя тоже приласкал, — хмыкнул я. — Здоровый бык!

— А где он?

— Ушел и не попрощался.

— Так он и вас… того? — Костя внимательно оглядел мою физиономию.

— Не волнуйся. Все в порядке. Мы просто обменялись любезностями, и он сказал, что ему некогда.

— М-да, ловкий, зараза! Что же ему тут надо было?

— Хороший вопрос. Давай посмотрим…

Мы потратили еще почти час на поиски, но наши усилия были в конце концов вознаграждены.

— Вот зачем он приходил! — торжественно объявил Костя, появляясь из комнаты, служившей раньше, видимо, спальней.

Он протянул мне свою находку. Это была вырезанная из кости голова какого-то зверя с продетым сквозь нее кожаным шнурком. Кость была очень старая — пожелтевшая и потертая. Но все же, приглядевшись, я решил, что изображена голова волка с оскаленной пастью.

— Что это такое? — задал я резонный вопрос.

— Это саклагыч, — охотно пустился в объяснения Костя. — Оберег, по-русски. Такие штуки в старину носили в Сибири воины, охотники, шаманы. Обычно саклагыч изображал какого-нибудь зверя или птицу — тотем рода, к которому принадлежал человек. Но у шаманов саклагыч имел особое значение. Он позволял разговаривать с духами и богами. Поэтому изображал, как правило, либо само божество, либо кого-то из его слуг, помощников.

— Ну и о чем тебе говорит этот… оберег?

— Это саклагыч шамана, — уверенно объявил Костя.

— Так уж сразу и шамана? — прищурился я, вертя находку в руках. — Подгоняешь под свою гипотезу?

— Да нет, правда! — заволновался Костя. — Это ведь не волк.

— А кто же?

— Это голова Небесного Пса — Куклек-эт — слуги грозного Тенгри.

— Ясно. Ну и заварили мы с тобой кашу, Кирюха!

— В каком смысле?

— В прямом! Я же сюда ехал, думал, придется про банальный пожар и олигархов писать. А получилось, что нашел веское доказательство в деле ограбления краеведческого музея.

— Ага, слышал про него, — Костя улыбнулся и тут же сморщился: набухшая ссадина на скуле дала себя знать. — А что там все-таки украли?

— Полный комплект для шаманского камлания богу Тенгри!

— Едрит твою! — не сдержался Константин. — Похоже, сенсей, мы с вами только что упустили преступника?

— Кто же знал… — успокоил я его. — И потом, гоняться за преступниками — дело милиции. А уж с тобой, тихонько, с краешку. Подсобим маленько. Сможешь этого… шамана описать, чтобы фоторобот составить?

— Конечно!

— Ну вот и отлично. Я сейчас обратно в город двину, встречусь там кое с кем. А завтра… ты дежуришь завтра?

— Нет, выходной…

— Чудненько! Завтра я тебе звоню и говорю, куда приехать. Лады? Давай телефон.

В город я летел как на крыльях, несмотря на то что пришлось протопать до основной трассы пару километров, прежде чем удалось поймать попутку. Я должен был успеть передать Ракитину наши находки до встречи с Анной Нуриевой.

«Памятная тетрадь № 3. Писано Степаном Крашенинниковым, адъюнктом натуральной истории и ботаники Е. И. В. Академии наук. Ноябрь 1745 года Р. Х.»

23 сентября 1734 года

…Сейчас, когда все уже позади и мои нервы успокоились, руки не дрожат, я все же решил записать весь трагический конец нашего похода через Салтышык.

Господи, ну почему ты не вразумил меня? Почему не остановил Торопчина?.. Семен, конечно, был не прав, вмешавшись в события, смысла которых не понимал. Но он был настоящим ученым, любознательным исследователем, хорошим товарищем…

Да, был.

После стычки на капище мы враз подобрали свои пожитки и, не дожидаясь рассвета, спешно отправились восвояси. На этом настоял Торбок. Он стал сам не свой от случившегося, все время бормотал о гневе богов, о проснувшемся Тенгри, который остался… голодный? Я так и не понял. Только подумал: «Неужели такие умелые охотники, плотники, кузнецы, каковыми я видел и знал татар, могут поклоняться столь кровожадному идолу?..»

Понятно, что Торбока я пока расспрашивать не стал — не время было. Мы быстро добрались до тропы, ведущей с перевала на другую сторону кряжа. Но дальнейший наш путь превратился в весьма рискованное мероприятие. Ночь была непроглядной, ибо наступило новолуние. Наш спасенный хакас чувствовал себя не лучшим образом — зелье, что ему дал Салагай, наверное, обладало снотворным или опьяняющим действием. Степняк то и дело спотыкался, оступался, даже падал. У него натурально подгибались ноги и, скорее всего, что-то случилось со зрением, ибо он пару раз буквально натыкался на стволы деревьев, хотя те достаточно четко проступали на светлом фоне тропы темными колоннами.

Рассвет застал нас на выходе из ущелья. От невидимого в предрассветных сумерках ручья, вдоль русла которого и вилась тропа, поползли первые языки тумана — обычное явление в здешних местах в это время года, заверил Торбок. Он даже повеселел, завидев тусклую мглу, протянувшуюся над тропой.

— Теперь мы можем немного передохнуть, Степан дус.

— А что же угрожало нам раньше? — пользуясь случаем, решил поинтересоваться я.

— Теперь слугам Тенгри будет труднее найти нас, — охотно объяснил телеут. — Они не любят туман. Он пожирает и звуки, и тени, и следы. Пока туман укрывает тропу, Куклек-эт нас не учует, и Ялкыны-тилгэн не увидит…

Меня так и подмывало расспросить Торбока поподробнее, ибо я почувствовал, что у аборигенов весьма богатая и развитая космогония, равно как и божественный пантеон. Ничуть не меньше, чем у древних греков или римлян. Но обстоятельства были против меня, и я решил отложить разговоры до лучших времен.

И оказался прав.

Спустя час мы возобновили спуск. Весь этот час спасенный степняк проспал — нам кое-как удалось его разбудить. Зато теперь он двигался гораздо увереннее, не спотыкался, и даже проявил некоторую сноровку при переходе через горный ручей, ухватив за шиворот оступившегося Семена.

Дальнейший наш путь стал непомерно легче не только потому, что наступил день, но и местность изменилась к лучшему. Ущелье с ручьем осталось позади, склон становился все более пологим, крупные камни почти совсем исчезли, и тропа вскоре превратилась в настоящую торную дорогу, способную принять и торговый караван на лошадях или даже мулах.

Наша компания вконец взбодрилась и развеселилась, успокоенная окружающей природой и тишиной. За что немедля и поплатилась.

Едва мы покинули лесной полог и вышли на обширную луговину, протянувшуюся вдоль опушки на несколько верст, как позади нас из чащобы раздался воинственный крик, и следом прилетела стрела. Только волею случая она не поразила никого из нас, а вонзилась в походный мешок Торопчина, пробив, как выяснилось, коробку с морилкой. Однако в тот момент всем показалось на мгновение, что Семен убит. От удара стрелы и, конечно, больше от неожиданности он упал на колени, а потом и на живот. Стрела же осталась торчать у него в спине — в мешке, — дрожа и покачиваясь.

Первым опомнился Торбок. Он подскочил к Торопчину, быстро осмотрел стрелу и рывком выдернул ее из мешка. Потом перевернул Семена на спину и наладился было ударить его по физиономии для приведения в чувство, но Семен очнулся сам.

Всегдашний румянец изменил ему, лицо сделалось бледным, взгляд потускнел.

— Степан, — позвал он.

Я тут же наклонился к нему.

— Я здесь, Сема.

— Степан, — заговорил он загробным голосом, — прости меня, я умираю!.. Обещай, что выполнишь мое последнее желание…

— Хорошо, друг, — я решил с ним не спорить, хотя ясно было, что он даже не ранен.

— Сохрани мои находки и коллекцию! Отвези в Питербурх и передай в Академию…

— Конечно. Я все сделаю, как ты просишь. Но… попробуй-ка пошевелить руками… теперь ногами… теперь головой… Ты не находишь, что рановато собрался на тот свет?

Торопчин еще раз дернул конечностями и сел. В глазах его я прочел неописуемую радость. Он оглядел всех нас, обступивших его, и улыбнулся нарочито небрежно:

— Ну как, здорово я вас разыграл?

— Да-да, — поспешил вмешаться я, видя наползающее на лица аборигенов изумление, — у тебя прекрасно получилось!

— Правда? — Торопчин обрадовался, как мальчишка. Он бодро вскочил и хлопнул Торбока по плечу: — Не печалься, Григорий, еще повоюем!

Наш телеут, видимо, тоже обладал чувством юмора. Он кивнул и протянул Семену из-за спины стрелу.

— Возьми на память, дус, — сказал он, сделал паузу и добавил: — Мешок у тебя хороший — крепкий, толстый, как ты сам. Был бы похудее, изге-ук пробила бы тебя насквозь!

Торопчин уставился на стрелу, и глаза его медленно расширились. Я счел себя правым вмешаться.

— Господа, коль дело дошло до стрельбы, значит, наши преследователи рядом. Но и до места встречи с экспедицией совсем недалеко. Нам надо поторопиться!

Словно в подтверждение моих слов, от лесной опушки прилетела еще одна стрела и сбила с Семена шапку.

От неожиданности он присел и втянул голову в плечи.

Тут же, не сговариваясь, мы с места припустили по луговине к близкой уже реке. Торопчин тоже не заставил себя подгонять, позабыв про шапку.

— Как ты думаешь, Сема, — пропыхтел я на бегу, — почему они целят только в тебя?

— По-моему, они стреляют по всем, — с трудом выговорил Семен. — Просто я — самый крупный, а значит, самая удобная мишень.

Объяснение показалось мне тогда убедительным, но, Боже милостивый, как я ошибался!..

Преследуемые по пятам невидимыми мстителями — а то, что это именно мстители, я нисколько не сомневался! — мы все же сумели добраться до берега неширокого мутного ручья с говорящим названием Сары-су, против устья которого на Томе нас должны были подобрать струги экспедиции.

И здесь случилась первая трагедия.

Как только мы остановились на минуту перевести дух на небольшой поляне, заросшей созревшим белоголовником и кипреем, из травы в шагах двадцати от нас поднялся в полный рост высокий, поджарый татарин, вскинул над головой большой охотничий лук и крикнул:

— Тукталырга! Мин аучы чыгышы белэн эрбет агашы!

Мы подскочили, как ошпаренные, и завороженно уставились на шорца. Торбок крикнул охотнику в ответ что-то предостерегающее, но тот, видимо, не разобрал, выставил перед собой лук и потянул из-за плеча длинную стрелу. И вдруг краем глаза я увидел, как Торопчин сорвал с плеча карабин.

Полыхнул бледный при дневном свете выстрел, родивший облако сизо-черного дыма, оглушительно и коротко грохнуло, и в груди у татарина образовалась черная дырка, из которой тут же толчком выплеснулась ярко-алая кровь. Охотник широко взмахнул руками, роняя лук и стрелу, и без звука упал навзничь в густое разнотравье.

— Торопчин! Дурак! Что же ты наделал?! — невольно вырвалось у меня, но было уже поздно.

Мы, не сговариваясь, обошли место гибели охотника по широкой дуге, и вскоре достигли места встречи с экспедицией.

Иван Георгиевич стоял на носу струга и смотрел на наше приближение в подзорную трубу. Сейчас же, как мы появились в поле его зрения, он махнул рукой, и от струга к берегу быстро поплыл юркий облас, направляемый улыбающимся Петей Горлановым.

Через минуту мы уже обнимались с ним, как закадычные друзья, хлопая друг друга по плечам. Хакас и Торбок скромно присели в сторонке на корточки, не участвуя во встрече, и о чем-то тихо переговаривались. А Семен, лишь пожав руку Горланову, тут же полез в облас, держа в охапке свой драгоценный мешок.

Мы все еще оживленно болтали с Петей, как вдруг Торбок вскочил и с криком ткнул мне пальцем за спину.

Предчувствуя непоправимое, я резко обернулся, но только увидел, как Торопчин медленно заваливается на бок, а в широкой спине его торчит, подрагивая, знакомая стрела. Вернее, ее родная сестра, прилетевшая, наверное, из густой травы берегового откоса.

Глава 4

Западная Сибирь. Томск

22 июня 20… года

— Значит, по-твоему, пожар язычники устроили? — Ракитин скептически вертел в руках мой «трофей» — утерянный незнакомцем амулет.

— А кто же еще? — Я пожал плечами и в очередной раз приложился к бутылке с минералкой, которую вытребовал у Олега, едва переступив порог его кабинета. — Я же тебе толкую: капище там с алтарем, даже жертва была принесена какая-то, — я указал на пластиковый пакетик, лежавший на столе, в который он заботливо упаковал найденную кость.

— Ага. И они же молнию вызвали?

— Ваш сарказм, господин капитан, в данном случае неуместен!

— Извини. Пожаром занимается райотдел, — Олег отложил мой «трофей» и снял трубку телефона. — Попробую с ними поговорить… — он набрал номер. — Алло! Дежурный?.. Капитан Ракитин из криминального управления. Соедините меня с майором Федосовым. Срочно!

«А ведь этот парень наверняка захочет вернуть свой оберег, — подумал я, глядя на «трофей». — Он обязательно будет его искать, и таким образом можно будет его…»

— Привет, Макарыч, — разулыбался Олег в трубку. — Чем живете-можете?.. Понятно. Я, собственно, по этому поводу и звоню. Тут у меня сидит… один журналист из «Вестника», у него задание от редакции написать материал об этом пожаре… Да, пресса у нас всегда впереди!.. Нет, я его тебе не навяливаю. Наоборот, тут с его помощью открылись некоторые обстоятельства… Похоже, придется дело у вас забирать. Не осерчаешь?.. Баба с возу, говоришь?.. Ну, может, и так. Да, нашли кое-что. На убийство тянет. Лады. Пришлю к тебе Васильченко, а бумаги потом оформим, сам понимаешь, время всегда против нас. Удачи, Макарыч!

— Вот так все просто? — деланно удивился я и метнул пустую бутылку в корзину у двери. — Позвонил и тебе отдали дело? А как же профессиональная гордость?

— При чем тут гордость? — Ракитин закурил и принялся пристально разглядывать меня, будто видел впервые. — Протоколы и прочая волокита — это для начальства. Опера все и всегда решают на личных контактах. Запомни! И чем больше их у тебя, тем эффективнее твоя работа.

— Спасибо. Учту. — Я тоже потянулся за сигаретой. — Так что теперь делать будем?

— Кость — на экспертизу. Составим фоторобот твоего язычника, объявим в розыск…

— Кстати о фотороботе. Надо бы пригласить Константина, охранника из поселка. Он его лучше меня разглядел.

— Вызывай, — согласился Олег и снова снял трубку, набрал номер. — Афанасий Иванович? Добрый день. Ракитин. У меня тут косточка есть, надо бы ее срочно идентифицировать на предмет человечности… Да, есть подозрение согласно обстоятельствам… Замечательно! Сейчас пришлю.

— Костя сможет только завтра приехать, — сказал я.

— Завтра — это долго, — покачал головой Олег и ткнул кнопку селектора. — Серега, где там наш стажер… ну, Руденко этот! Пулей ко мне!

— Ладно, попробую, — вздохнул я. — Хотя внешность мне его некогда было особо разглядывать, больше руками да ногами общались…

— А ты напряги фантазию. У журналистов о-очень богатая фантазия…

— Не смешно. Я еще вот что подумал: а не попробовать ли половить этого «язычника» на живца?

— То есть?

— На его саклагыч, — кивнул я на амулет. — Дадим объявление о находке. Он же ему определенно очень нужен, раз парень явился за ним на место преступления… э-э, камлания.

— Ну да, — хмыкнул Олег. — «Найден старинный амулет в виде головы собаки. Владельца просят обращаться в редакцию газеты «Городской вестник» к журналисту Котову Д. А. с девяти до шести». Так, что ли?

— Великолепно, инспектор!

— Всегда рад вам помочь, Холмс!

— Он обязательно придет…

— И свернет тебе шею.

— Хлопотное это дело, Олежек, ты же знаешь. — Я загасил окурок, встал и потянулся за «трофеем», но Ракитин прикрыл его широкой ладонью.

— Ты хорошо подумал, Димыч, во что влезаешь?

— Ну, ты же не оставишь друга без подстраховки?

— Не оставлю.

— Значит, у нас все получится! — Я решительно забрал оберег. — Пошли фоторобота делать, а то я на деловую встречу не успею.

— О, это интересно! — Ракитин ехидно прищурился. — И каков размер бюста у этой «встречи»?

— Как вам не стыдно, инспектор?! Я же сказал «деловая», а не «личная»!

— Would you be so kind to accept my apologies? — нарочито расшаркался передо мной Олег.

— Ух, ты! Где это ты так навострился по-аглицки шпарить?

— На курсах по обмену опытом.

— А инструктора, случаем, не Аленой зовут?

В этот момент в кабинет без стука ворвался здоровенный вихрастый парень в форменной рубашке и брюках с сержантскими лычками на рукаве и спас покрасневшего Олега от неудобного объяснения. Но зато Ракитин выместил свое смущение на спасителе.

— Руденко, вас что, не учили, как входить к начальству?

— Извините, товарищ капитан, — растерялся богатырь, попятившись к двери.

— Стой!.. — Олег взял со стола пакетик с костью и протянул его сержанту-стажеру. — Этот ценный вещдок немедленно доставить в экспертный отдел лично капитану Клокову! Задание ясно?

— Так точно! — радостно рявкнул стажер так, что у меня зазвенело в ушах.

Когда он исчез, с грохотом захлопнув за собой дверь, я укоризненно уставился на Ракитина.

— Молодые кадры, — извиняющимся тоном сказал Олег.

— Щенок сенбернара, — сказал я.

— Ладно, пошли твоего язычника рисовать…

Вопреки моим ожиданиям, процесс создания портрета оказался не таким уж примитивным. Даже продвинутым. Меня усадили за монитор рядом с оператором, и мы с ним за каких-то сорок-пятьдесят минут сотворили практически трехмерную копию моего таинственного противника. Я даже удивился, насколько точно все получилось!

— Как живой! — восхищенно сказал я оператору.

— Стараемся идти в ногу со временем, — пожал плечами тот. — Вам сколько копий распечатать?

— Лично мне? Один портрет и одну фотку, где он вполоборота стоит. Я ее как постер над столом повешу.

Получив распечатки, я вышел в коридор управления и посмотрел на часы. Было около пяти пополудни, и я решил, что еще успею заскочить в редакцию.

Мне повезло: шеф уже ушел домой. Так что отчитываться о проделанной работе не пришлось. В нашей комнате я застал только Светлану, что-то бойко настукивавшую на клавиатуре компа.

— Привет, Солнышко! — мне нравилось общаться с ней. Было в Светлане нечто, сразу же располагающее к доверию и вызывающее желание поговорить и услышать в ответ ее замечательный голос. «Как поющая орхидея!» — услышал я однажды в редакционном коридоре восхищенный комментарий в ее адрес. И сразу согласился с ним.

— Привет, Димочка! — улыбнулась Светлана. — Чаю хочешь? Только что заварила.

Для нее мы все были Димочки, Феденьки, Женечки — и никто никогда не обижался на такую «маменькину заботу». Наверное, все мужчины в глубине души до старости остаются большими детьми, ищущими материнской ласки.

— Ну, вот. А я хотел тебя сам угостить, — притворился я растерянным.

— А ты сделай парочку бутербродов и угости меня, — лукаво подмигнула Светлана.

— Сей секунд! — искренне обрадовался я и кинулся к холодильнику.

Буквально через десять минут мы уютно устроились в нашем «чайном уголке», уплетая бутерброды с сыром и запивая душистым зеленым чаем, в который Светлана добавила какие-то свои травки.

— Ну, как продвигается твое задание? — поинтересовалась Солнышко.

— Ты какое имеешь в виду?

— А что, у тебя их несколько?

— С утра нарисовалось второе, — сказал я и саркастически добавил: — Стараниями любимого шефа.

— Это он тебя на «слабо» проверяет, — кивнула Светлана. — Ну и как?

— А никак! Похоже, оба задания сливаются в одно. Мистика сплошная!

— Расскажи, пожалуйста, мне очень интересно!

Ну, разве я мог ей отказать? Уложился в двадцать минут, включая свою идею о «ловле на живца».

— Вот за этим я и зашел в редакцию. Надо, чтобы объявление попало в завтрашний выпуск.

— Боюсь, что все полосы уже сверстаны, — тряхнула рыжей челкой Светлана. — Но попробуем!

Она быстро набрала нужный номер.

— Алик? Савелий еще не ушел?.. Позови его, пожалуйста. Это Полонская… Привет, Савушка! Маленькая просьбочка, только ты мне можешь помочь. Надо дать срочное объявление, именно в завтрашний номер… Крохотное, но на цветной подложке, лучше желтой… Спасибо, Савушка, ты настоящий друг! Значит, текст такой…

Светлана надиктовала мой текст, положила трубку и мило улыбнулась:

— Вот видишь, все уладилось.

— Ты и впрямь Солнышко! — восхитился я. — Что бы мы все без тебя делали! — Я нежно и искренне поцеловал ее тонкие, чуть дрогнувшие пальцы. — Спасибо за чай. Но сейчас мне надо успеть еще одно дело сделать. Извини!

— Ну, что ты! Тебе спасибо за угощение.

В приподнятом, даже каком-то благодушном, настроении я выскочил на улицу. До назначенной встречи с Нуриевой оставалось полчаса. Пришлось взять такси, чтобы успеть устроиться на обусловленном месте в кафе и заказать хотя бы закуску.

В «Таежной пади» меня давно знали как постоянного клиента. К тому же в свое время я удачно вылечил от застарелой мигрени владелицу кафе, и с той поры личный столик мне был обеспечен.

Едва я появился в зале, ко мне тут же подкатился расторопный паренек явно из новеньких с предложением пройти в правый зал, поскольку свободных мест в главном зале уже не было. Но я остановил его излияния вежливости, сказав:

— Я Котов, милейший, у меня здесь свой стол.

Паренек, услышав фамилию, переменился лицом, извинился и провел к столику — второму слева от входа, — на котором стояла табличка «Для служебного пользования».

— Что будете заказывать? — осведомился официант, краснея от усердия, как его фирменная бейсболка.

— Ужин на двоих. Пока поставьте пару легких закусок и бутылку сухого белого.

В ожидании Нуриевой я мысленно перебрал все события минувших дней и пришел к выводу, что вроде бы все делал правильно, несмотря на явное отсутствие как журналистского, так и тем более следовательского опыта. Но давняя страсть — стать великим сыщиком — уже проснулась, и загнать ее обратно в глубины подсознания не представлялось возможным. Да и не хотел я этого. А хотел приключений. И побольше!

Я достал из нагрудного кармана саклагыч и в который раз за сегодняшний день принялся разглядывать свирепый оскал фантастического зверя. Небесный Пес — надо же!..

— Забавный амулет! — раздалось у меня над ухом. — Откуда он у вас?

Я поднял голову. Девушка оказалась именно такой, какой я ее себе представлял. Люблю восточный тип! Невысокая, крепко сложенная, смуглокожая, с большими раскосыми глазами и темными пышными волосами до плеч.

— Здравствуйте, Анна. — Я встал и галантно предложил ей стул.

— Здравствуйте. — Она села безо всякого кокетства, только в карих глазах плескалось настороженное любопытство.

— Угощайтесь, — повел я рукой над столом.

— Вы хотели поговорить об Антоне?

— Конечно. Но я пригласил вас и на ужин. Одно другому не мешает.

Мой уверенный голос и вежливые манеры произвели должное впечатление. Девушка успокоилась, положила себе в тарелку немного крабового салата и не возразила, когда я наполнил ее бокал вином.

— Так вот об Антоне, — начал я, тоже приступая к салату. — Я знаю о нем только то, что он должен был выйти на работу в понедельник, но не вышел и исчез из дома. Я был в его квартире вместе с милицией — там везде следы поспешного бегства. И мне очень хотелось бы докопаться, от кого он бежал? Это еще важно и для самого Антона, поскольку он — подозреваемый номер один в деле ограбления музея.

— Антон не способен на преступление! — вскинулась Анна.

— Верю, — поспешно сказал я. — Скорее всего, он скрывается от преступников!

— Почему скрывается?!

— Думаю, Антону стало известно о готовящемся ограблении, и он решил спасти ценные раритеты, унеся их из музея. Такова моя версия. И я хочу это доказать. Но для этого вы мне должны помочь.

— Каким образом?

— Расскажите о нем все, что считаете нужным. Причем, если вы скажете, что все должно остаться между нами, я ни слова не передам милиции. Клянусь!

Девушка молча внимательно посмотрела мне в глаза, помедлила с минуту, потом решительно кивнула и начала рассказывать:

— Мы познакомились с Антоном во время туристического похода в Кузнецком Алатау. Мы оба увлекались рафтингом — знаете, такой вид экстремального туризма?..

— В курсе. Сплав по горным речкам на плотах…

— Да. Познакомились, выяснили, что земляки… Антон мне сразу понравился: серьезный, спокойный, умный. Он говорил, что рафтинг для него — своеобразная очистка мозгов. Когда вернулись в Томск, Антон мне сам позвонил. Стали встречаться… Я ему помогала в работе. Антон писал какую-то большую научную работу и часто обращался ко мне с просьбами отыскать в архивах старые документы.

— А на какую тему была работа?

— Что-то по истории Сибири. Я как-то стеснялась подробно его расспрашивать.

— А вы давно его видели?

— Неделю назад. Мы погуляли в парке на Соборной площади, посидели в кафе. И там Антон сказал, что ему предстоит командировка в Барнаул. На несколько дней. Поэтому я и не беспокоилась. Правда, на следующий день после свидания он позвонил и попросил к его возвращению подобрать материалы о пребывании в Томске участников Великой сибирской экспедиции…

— Это о какой же? — заинтересовавшись, невольно прервал я ее рассказ.

— Великая сибирская, или Великая северная, экспедиция была организована по настоятельному требованию первопроходца и исследователя Витуса Беринга. — Анна рассказывала со все большим воодушевлением, будто это повествование могло действительно пролить свет на исчезновение ее любимого человека. — Первая экспедиция, отправленная еще по указу Петра Первого, доказала лишь одно: просторы на востоке необъятны, почти не заселены и полны всяких богатств…

— Грех было не прибрать их к рукам, — вставил я.

Нуриева глянула на меня с таким выражением, что я тут же дал себе слово следить за языком в присутствии этой неординарной женщины. Ну, в самом деле, у нее близкий человек пропал, приходит некто, вроде бы предлагающий помощь в поисках, и вдруг начинает трепаться, как школяр!

— И вот в июне 1732 года, — продолжила Анна, отпив вина из бокала, — Правительствующий Сенат совместно с Адмиралтейств-коллегией Петербургской императорской академии наук подготовил проект указа об организации второй экспедиции, теперь уже для исследования открытых ранее земель. Размах замысла поражал воображение! Предполагалось формирование четырнадцати отдельно действующих изыскательских отрядов. У каждого отряда были свои, строго определенные задания. Для придания всесторонней значимости экспедиции чуть позже был сформирован отдельный отряд из ученых и студентов Академии, которому поручались исследования внутренних районов Сибири, вплоть до Камчатки…

— Извините, — некстати нарисовался все тот же пронырливый официант, — горячее будете заказывать?

— Послушай, мальчик, — сказал я почти ласково, — разве тебе мама не говорила в детстве, что вмешиваться в разговоры взрослых нехорошо? За это можно и в угол поставить!

Несколько секунд парень недоуменно хлопал своими большими, почти девичьими ресницами, потом до него наконец дошел смысл сказанного, и он, покраснев как рак, задом ретировался прочь.

— Зачем вы его так? — укоризненно сказала Анна.

— Терпеть не могу навязчивый сервис, — жестко сказал я, но тут же мягче добавил: — Извините меня, больше не буду. Продолжайте, прошу вас! Вы очень интересно рассказываете, честное слово.

— Так вот, — заговорила Анна с прежним воодушевлением, — в этот научный отряд вошли преимущественно молодые и амбициозные ученые, ставшие впоследствии ведущими профессорами Академии — Герард Фридрих Миллер, Иоганн Георг Гмелин, Людовик Делакройер, Иоганн Эбергард Фишер. Также им в помощь были прикомандированы студенты и адъюнкты — Георг Вильгельм Стеллер, Степан Петрович Крашенинников, Петр Иванович Горланов, Семен Григорьевич Торопчин, рисовальщик Генрих Люсениус, переводчик Иван Яхонтов и еще около пятнадцати человек…

— Как вы их всех запомнили?! — снова не выдержал я.

— Я люблю свою работу, извините за банальность, — улыбнулась Анна одними уголками полных губ. — Этот академический отряд только с июня по октябрь прошел и проплыл путь длиной почти в полторы тысячи верст! Из Тобольска они прошли вверх по Иртышу до Семипалатинска, затем уже посуху добрались до Усть-Каменогорской крепости, а от нее двинулись на север к городу Кузнецку, который располагался на левом берегу Томи у большой излучины. Там отряд разделился. Миллер с большей частью людей пошел вниз по течению вдоль реки к Томску, в Гмелин на двух стругах отправился туда же по воде.

— Извините, Анна, — попросил я, — а вы не могли бы дать мне эти материалы? Под личную ответственность, разумеется.

— Зачем они вам?

— Для общего развития. Нет, на самом деле я тоже активно интересуюсь всем, что касается истории Сибири.

Я почти не лгал. У меня действительно была давняя задумка написать приключенческий роман из времен «мирного» завоевания родного края. Но в данном случае я следовал своему чутью, а оно подсказывало, что Урманов не случайно заинтересовался таким значительным для Сибири событием, как огромная комплексная экспедиция.

— Вы надеетесь, что это вам поможет в расследовании? — Теперь Нуриева посмотрела на меня заинтересованно.

В проницательности ей не откажешь.

— Да, — признал я. — Никогда не верил в совпадения. Особенно в случайные. Антон заказывает вам материал о научной экспедиции по Сибири, а через пару-тройку дней происходит кража древних сибирских раритетов большого научного значения. Это не может быть ни случайностью, ни совпадением. Я уверен!

— Вероятно, вы правы, Дмитрий Алексеевич. Хорошо, позвоните мне завтра часов в двенадцать.

— Спасибо, Анна! — я галантно и одновременно искренне поцеловал ее тонкие нервные пальцы. — Непременно в полдень!.. А теперь предлагаю наконец нормально поужинать.

— Согласна! — впервые за вечер улыбнулась девушка. — Можно мне что-нибудь рыбное?

— Конечно!

Я решил не подзывать все того же бестолкового мальчишку, прошел к стойке и сам сделал заказ. Вернувшись за столик, поднял свой бокал и произнес:

— За успех и удачу! Они нам всем сейчас очень нужны.

— Вы найдете Антона, — уверенно сказала Анна, чокаясь со мной.

— От нас не скроешься! — я шутливо нахмурился.

— «От нас»?..

— От меня и моего лучшего друга и гениального сыщика капитана Ракитина.

Нуриева кивнула, мы выпили, и я спросил нарочито небрежно:

— А вы не представляете, куда мог податься Антон?

— Нет… Но если он, как вы предположили, скрывается от преступников, то мог поехать к отцу в Юргу.

— Ага! Уже хорошо. Это мы обязательно проверим.

— Погодите, я вспомнила! У него еще друг был, партнер по рафтингу. Кажется, из Шегарки. Михаилом зовут…

— А фамилия?

— Не помню… Антон рассказывал, будто у Михаила там бизнес свой, что-то связанное с лесом.

— Отлично! Шегарка — не город. Думаю, там не много предпринимателей с именем Михаил.

В это время нам принесли заказ. Тоненькая, как тростиночка, девчушка проворно расставила тарелки и, смущенно улыбнувшись, упорхнула.

— Вот это обслуживание! — хмыкнул я, принимаясь за аппетитных фирменных «чебурят» с яблочным соусом. — Не то что давешний обалдуй…

— Просто вам, очевидно, больше нравятся официантки, — лукаво глянула на меня Нуриева, тоже приступая к еде. — О, как вкусно!

— Это называется «рыбник по-сибирски».

— Никогда не ела такого…

— А его сейчас готовят только здесь да, может быть, в ресторане «Кедр». Это блюдо из старинной сибирской кухни.

Нашу милую кулинарную беседу неожиданно прервала трель моего мобильника, и я пожалел, что не отключил телефон раньше.

Звонил Ракитин.

— Привет, говорить можешь?

— А если не могу?

— Но ведь говоришь же?.. Ладно, слушай. Первое и самое главное: кость, что ты мне дал, человеческая!

— Ёкарный бабай! — громко сказал я и тут же извинился перед удивленно посмотревшей на меня девушкой. — Простите, Анна…

— У тебя свидание? — насторожился Олег.

— Деловое. Не переживай. Точно человеческая?..

— Точнее не бывает, Димыч.

— Скверно! И что теперь делать будем?

— Ты — ничего.

— То есть как?! — я рассердился. — Мы же договорились!

— Повторяю для тех, кто в танке, — голос Олега посуровел, — никуда не суйся! Убийство — это не уличная потасовка и не кража из музея. Дело принимает совсем другой оборот. Теперь оно полностью под моей юрисдикцией. И у меня нет ни времени, ни людей прикрывать тебя. Ясно?

— Ясно… Ну а во-вторых?

— Во-вторых, мне доложили, что профессор Крюгер, за которым, как ты помнишь, было установлено негласное наблюдение, не далее как час назад имел встречу. Догадайся с кем?

— С парнем на фотороботе.

— Снимаю шляпу, мистер Холмс!

— Ну, это же элементарно, Ватсон! Наш таинственный визави охотится за сибирскими древностями, а профессор — крупный специалист в этой области. Да еще иностранец. К кому же еще обратиться незадачливому грабителю? Кстати, установили, что это за тип, за которым мы охотимся?

— На него у нас ничего нет, — голос Ракитина погрустнел. — Более того, этот провора сумел уйти от «хвоста»!

— С потерями или без?

— А?.. Нет, просто слинял, как заправский шпион! Димыч, на кого же мы вышли?

— На очень заинтересованного и очень сердитого товарища.

— Ну, тогда ты там поосторожнее будь.

— Буду, — пообещал я, но уверенности при этом не испытал. — Олежек, дай мне добро на встречу с профессором. Чую, что немец, конечно, не виноват, но какое-то отношение к нашей истории имеет.

— Лады. Но потом обо всем доложишь!

— Договорились! Кстати, капитан, пробейте-ка по своим каналам предпринимателя по имени Михаил из Шегарки.

— Новый след?

— Возможно. Он, по моим сведениям, является приятелем пропавшего Урманова.

Про его отца, живущего в Юрге, я мстительно умолчал, хотя и понимал, что это глупо.

— Спасибо, Димыч, — Ракитин явно повеселел. — Ну, бывай!

— Пока, пока! — Я наконец отключил мобильник и повернулся к Нуриевой, внимательно слушавшей наш разговор. — Прошу прощения, Анна.

— Это и есть ваш лучший сыщик? — кивнула она на телефон.

— Именно! Когда Олег берется за дело, преступник обречен!

— А о каком фотороботе вы говорили?

— О портрете подозреваемого, составленном со слов свидетеля.

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста. — Я выложил фото на стол.

Нуриева взяла снимок в руки и с минуту внимательно разглядывала физиономию моего давешнего «спарринг-партнера».

— А я его, кажется, знаю! — неожиданно заявила она.

— Господи, Анна, откуда?!

— Этот человек в прошлую среду приходил к нам в отдел, тоже интересовался материалами Великой сибирской экспедиции!

— Что же вы молчали?

— Но этими архивами часто интересуются. К тому же он представился научным сотрудником Новокузнецкого университета, удостоверение показал…

— Фамилию помните?

— Прохоров?.. Проханов… Нет, не помню.

— Ладно, все равно, скорее всего, липа. А материалы он получил?

— Нет. Он сделал заказ на копии, но за ними не пришел.

— Ладно, вы ешьте, а то рыбник у вас совсем остыл, а его нужно употреблять горячим…

Ужин наш закончился весьма оптимистично. Нуриева больше не выглядела потерянной и расстроенной, даже посмеялась нескольким анекдотам, которые я рассказал мимоходом.

Было уже часов девять вечера, когда мы вышли из кафе в теплые сумерки, окутавшие город. Праздношатающиеся компании молодежи заполнили вечерние улицы и скверы привычным гомоном и смехом, летние веранды кафешек и баров были заполнены до отказа. Я предложил Анне проводить ее и пройтись пешком, но она мягко и решительно отказалась. Мы чинно дошли до остановки, и девушка укатила на маршрутке. Я же отправился домой пешком — по такой погоде грех нюхать бензин или смотреть на летнюю ночь из окна троллейбуса.

Люблю обдумывать дела на ходу. Мысли двигаются в такт шагам — размеренно и неторопливо.

Первые итоги своего журналистского расследования я оценил как положительные, хотя дело постепенно усложнялось. А может быть, мне это только казалось. Вырисовывалась вполне стройная картина.

Допустим, некий современный шаман — их сейчас развелось до чертиков! — случайно откопал в библиотеке упоминание о каком-то древнем языческом обряде, связанном с общением с таким же древним духом или богом. Шаман понимает, что если «освоить» такой обряд, его статус в глазах коллег и вероятных последователей здорово возрастет. Он выясняет, что для проведения камлания нужны некие культовые предметы, и начинает их поиск. Нашел бы он их или нет — вопрос, но тут ему просто повезло. Он натыкается на сообщение в газете об открытии региональной выставки, посвященной прошлому Сибири.

Честолюбец решает пойти туда и, к своей радости, обнаруживает искомое почти в свободном доступе! Он начинает искать подходы к желанным предметам и невольно обращает на себя внимание сотрудника музея Урманова. А может, и предлагает тому принять участие в грабеже. За вознаграждение, разумеется. Урманов гордо отказывается (либо просто отслеживает нечестивца) и, дабы спасти ценные реликвии, решает спрятать их. К примеру, у себя дома, рассчитывая вскоре вернуть на место. Но злодей, видимо, оказался прозорливее и перехитрил Урманова, украв предметы либо из музея, либо из тайника Урманова. И честный сотрудник музея в гневе пускается в погоню за вором. Он настигает того в поселке Апрель, где шаман устроил себе логово, охмурив повернутого на мистике олигарха. Урманов становится свидетелем (возможно, невольным участником!) древнего камлания. И тут возникает дилемма.

Либо он как-то помешал обряду, например, ввязавшись в драку с шаманом и сорвав с него оберег; либо Урманов стал участником камлания, вернее, жертвой, принесенной на алтарь божества! Тогда в первом случае он и сейчас преследует вора, а во втором…

«Бедная Анна!» — невольно вздохнул я, сворачивая в родной двор и подумывая, не сообщить ли Ракитину об этой догадке.

Мне оставалось пройти каких-то пятьдесят метров до подъезда по дорожке, затененной акацией и липами. И в этот момент началось!

Движение за спиной за деревьями я заметил вовремя — сказались многолетние тренировки. Вообще-то, это умеет делать любой мастер единоборств — карате, кун-фу, тэквандо, рус-бой — неважно. Умение «слушать» пространство — основополагающая практика боя. А вот то, что движение двойное, я понял лишь через секунду, когда уже начал ответное перемещение.

Атака неизвестной парочки оказалась воистину молниеносной. Я бы не смог от нее уйти, если бы нападающие не совершили странной, на первый взгляд, ошибки. На острие вектора атаки он должны были разойтись, взяв меня в клещи. Но бойцы почему-то избрали другой вариант — «жирафа», когда оба атакуют в лоб, но первый ведет атаку на ноги, а второй — на голову противника. Этот прием хорош, но лишь против новичка.

Я легко ушел от нижней «вертушки», прыгнув парню на спину, и связал его напарника верхним боем — фехтованием на кулаках. Боец он был опытный, но русбоем не владел. Через полторы секунды он получил «колун» между глаз и улетел обратно в акации, откуда появился. Заработал свою порцию плюх и первый. Этого я свалил жестким ударом локтем в затылок и для верности добавил пяткой по ребрам. Хруст раздался весьма отчетливый, и парень мешком затих на асфальте.

А в следующий миг появился третий — главный номер программы, мой давешний визави. На этот раз «шаман», как я его окрестил про себя, был одет более подходяще. Что-то вроде плотно облегающего тело трико, пятнисто-серого, почти сливающегося со стеной таких же пестрых зарослей.

«Шаман» тоже явно не знал русбоя, но владел не менее эффективной школой единоборства, даже более пластичной, чем старинная славянская борьба, и такой же универсальной. И он двигался заметно быстрее меня!

Я снова повел, как в прошлый раз, «танец пчелы», провоцируя противника на атаку. Сильно мешали мечущиеся пятнышки света, пробивающиеся сквозь листву. «Шаман» поначалу, как и раньше, попытался вычислить векторы моего перемещения, но затем вдруг остановился и сел на дорожку в позе лотоса. Разгадал мою тактику и дал совершенно адекватный ответ!

Ай да мастер! Уважаю таких. Однако что-то делать все же надо было. И тут настала моя очередь совершить ошибку. Почему-то я решил, что смогу оторваться от «шамана», и пошел вокруг. Ответный бросок его был настолько быстр, что показалось, будто он размазался в воздухе. Я еще никогда не видел, чтобы можно было так атаковать из такого положения!

И «шаман» меня достал-таки! Удар был силен. Кулак «шамана» пробил мой поспешный блок и воткнулся точно в середину грудины, в область сердечной чакры. Кость выдержала, но сознание я все же на несколько бесконечных мгновений потерял.

Очнулся, сидя на земле, опираясь спиной на ствол липы. В груди тяжело бухало сердце, избавляясь от остатков адреналина. Голова была звонкой и пустой, как всегда после нокаута. Я медленно поднялся, держась за дерево, полез в карман за платком и сразу обнаружил пропажу. Старинный оберег исчез!

«Шаман» добился своего.

«Памятная тетрадь № 4. Писано Степаном Крашенинниковым, адъюнктом натуральной истории и ботаники Е. И. В. Академии наук. Декабрь 1745 года Р. Х.»

2 октября 1734 года

…вчера прибыли в Томск. У грубо сколоченной, но крепкой на вид деревянной пристани билось на привязи несколько рыбачьих обласов и больших плоскодонок, на которых — как мы уже знали, — местные поселенцы перевозили товары. Пристань была расположена прямо напротив устья неширокой речки, впадавшей в Тому и делившей город на Старый и Новый концы.

Народу на пристани было немного — все больше портовые рабочие да приказчики со складов. Праздной публики, характерной для российских пристаней, глазеющей часами на беготню и возню на причалах, здесь совсем не наблюдалось.

Едва струги ошвартовались, нам бросили сходни, и мы с Иваном Георгиевичем поднялись на пристань. Встречал нас господин Пичугин, референт профессора Миллера — худой и нескладный человек, лет двадцати пяти. Он постоянно шмыгал носом, конфузился от этого и краснел, как девица на выданье.

— С благополучным прибытием, господа! — вымученно улыбнулся референт и сделал приглашающий жест. — Прошу вас следовать за мной. Ваши вещи и прочий багаж разгрузят и доставят на место.

— Питер, — обратился господин Гмелин к поднявшемуся следом за нами Горланову, — проследите, чтобы тут все было в порядке, а затем присоединяйтесь к нам в трактире господина Басаргина.

— Будет сделано, Иван Георгиевич, не волнуйтесь, — солидно ответил Горланов и обернулся на подошедших грузчиков: — А ну, пошевеливайтесь, братцы! Каждому — по пятаку серебром, ежели уложитесь за час!..

Гостиниц, равно как и постоялых дворов, в Томске не оказалось, что повергло господина Гмелина в настоящее уныние. Пичугин привез нас на постой в дом купца третьей гильдии Свининникова. Сам хозяин вышел встречать «столичных» ученых гостей, без конца повторяя, какая это для него честь.

— Еще бы! — шепнул мне Пичугин. — Он потом целый год будет всем рассказывать, как его в Академию приглашали, а он, вишь ли, скромно отказался!..

В доме купца, однако, все было пристойно: светлые комнаты, чистое белье, скромная прислуга. Нам сразу была предложена баня, но господин Гмелин отказался, сославшись на занятость, и уехал на извозчике к господину Миллеру, который поселился в личном гостевом домике купца второй гильдии Бахметьева. Я же дождался Горланова, и мы прекрасно попарились, с наслаждением отлупив друг друга вениками. А в довершение — розовые и счастливые — получили от дворовой девки Анюты по кружке отличного клюквенного квасу.

Впервые за много дней я лег в настоящую постель с простынями и пуховым одеялом! Сон навалился мгновенно, и я так и не услышал, как вернулся Иван Георгиевич…

А наутро начались сюрпризы. Первым оказался мешок покойного Торопчина. Мне его отдал Горланов, когда приехал на постой, но сил на разбор вещей почившего друга и соратника у меня не хватило.

Зато сегодня сразу после плотного завтрака я решил покончить с этой весьма неприятной, по-моему, процедурой. Сначала на свет был извлечен дневник Семена — толстая тетрадь в кожаном переплете, исписанная крупным, размашистым почерком. Но я лишь бегло просмотрел записи, отслеживая даты, и убедился, что мы с Торопчиным вели дневники параллельно, то есть делали пометки примерно в одно и то же время. Следовательно, можно было предположить, что и писали мы об одном и том же. Хотя кто знает…

Я решил все же отложить чтение на потом и занялся остальным содержимым. Так на свет появился охотничий нож в деревянном чехле, расписанном какими-то значками красной краской, и я вспомнил, что его подарил Семену кыпчак из стойбища где-то на Иртыше.

Затем я извлек из мешка большую берестяную коробку с наклеенной надписью по-латыни «Энтомография». В коробке хранилась коллекция собранных за время нашего путешествия насекомых. По-моему, Семен сделал как минимум десяток открытий для Академии. Во всяком случае, я таких бабочек и жуков никогда не видел ни живьем, ни на рисунках.

Наконец на самом дне мешка моя рука неожиданно наткнулась на сверток из парусины. Я уставился на него, не в силах заставить себя развязать тесемки. Почему-то в глубине души я точно знал, что там находится, но не мог поверить, что это так.

И все же я развязал хитроумный узел и развернул ткань.

Передо мной оказались три предмета: берестяной свиток, пропитанный каким-то маслянистым составом, воспрепятствовавшим его высыханию, и две странные фигурки, вырезанные то ли из кости, то ли из какого-то светлого минерала. Одна из фигурок изображала сидящую птицу, поднявшую крылья, будто собираясь взлететь; другая была в виде застывшего в прыжке пса.

Я сидел и смотрел на эти почти чужеродные находки, и в голове моей крутилась только одна мысль: «Семен, Семен, что же ты наделал?.. Зачем ты взял ЭТО?..» То, что предметы именно с капища Козыр-агаш, я не сомневался. Вопрос теперь стоял так: что с ними делать?

Первый и правильный ответ был: вернуть на место. Но как?.. Ехать туда снова не представлялось возможным, причем по многим причинам. Попросить кого-нибудь отвезти реликвии на капище — тоже невыполнимо. Во-первых, начнутся неизбежные вопросы по поводу их происхождения; во-вторых, сделать это смог бы только кто-нибудь из местных — татар или телеутов, а их отношение к сим предметам предсказуемо и однозначно. Единственным человеком, который мог бы дать мне дельный совет, был Торбок, но он сошел на берег еще возле Юрги, отказавшись плыть в Томск. На прощание он все порывался сказать мне что-то, да не вышло. Теперь же я понял, о чем именно хотел говорить маленький телеут…

«Эх, Гриша, Гриша! Видать, не в добрый час привел ты актелгеров к священному месту Козыр-агаш. Думал, ученые люди увидят, восхитятся, может, наградят Торбока за приятность… А вот ведь что получилось. Один телгер — вор, другой — сам не знает кто! Укрыватель…»

Чтобы как-то отвлечься от дурных мыслей, я отправился на прогулку по городку. Благо осенний день обещал быть солнечным — что, как известно, в Сибири является большой редкостью. Я спустился на первый этаж просторного и пустого в это время купеческого дома и вышел на высокое крыльцо, опоясанное резными балясинами. Внизу, на последней ступеньке разлегся на солнышке веселый дворовый пес Брехун. Завидев меня, он радостно вскинулся и замолотил по ступеньке пушистым хвостом-каралькой. Вообще, собаки сибирские видом своим изрядно отличаются от российских. Они широкогруды, поджары, с лихо закрученными хвостами и густой, длинной — в вершок — шерстью. Головы лобастые, с треугольными ушами торчком. Окрасом чаще рыжие с подпалинами, иногда — чепрачные, с темной спиной и светлым брюхом. Сибиряки их называют лайки, вероятно, из-за их звонкого задорного гавканья.

Брехун почему-то сразу проникся ко мне доверием и принял в круг жильцов дома, который ему доверили охранять. Я спустился с крыльца и протянул собаке руку. Пес лизнул мою ладонь и вскочил, готовый следовать за мной, но я строго сказал ему:

— Сидеть, Брехун! Стереги дом. — И он, к моему изумлению, прекрасно понял и снова улегся на ступеньку крыльца.

Я вышел из ворот на довольно широкую улицу, носившую название Миллионной, и по скрипучему дощатому настилу не спеша двинулся в сторону торговой площади, что раскинулась возле пристани. Вчера, уставшие с дороги, мы с Горлановым толком даже не осмотрелись там. Теперь же мне представилась такая возможность, и грех было ею не воспользоваться.

Невзирая на ранний час по улице уже вовсю двигался разнообразный люд — деловитые приказчики, шустрые посыльные, дворовые девки, спешащие на базар, и целая туча всяковозрастной ребятни. Туда же, в сторону базарной площади, тянулись по середине улицы груженные товаром подводы и телеги.

Остановившись на краю базара, я купил у толстой тетки стакан каленых кедровых орешков и встал в сторонке, наблюдая за суетой в торговых рядах. Однако спокойное умиротворение мое длилось недолго.

Не прошло и пяти минут, как откуда ни возьмись передо мной объявился сухощавый высокий старик в вылинявшем до белизны, когда-то синем кафтане, опоясанный между тем явно новым широким кушаком, расшитым сложным узором и с разноцветными кистями на концах. На ногах старика присутствовали широкие штаны из темной и грубой на вид ткани, заправленные в расшитые тесьмой ичиги, какие носят многие охотники и промысловые люди. Узкое скуластое лицо старика было бронзовым, как и его руки. Но, видимо, не столько от загара, сколько по природной смуглости. Я сказал «старик», хотя на возраст его указывали только густые седые волосы, выбритые на висках и собранные сзади в длинный хвост, перехваченный витым разноцветным шнурком. Кожа, напротив, выглядела молодо — гладкая и блестящая.

На шее у старика поверх кафтана висело странное ожерелье, состоявшее из стеклянных и костяных бусин разного размера, а в самой середине помещалась восьмиугольная пластинка из желтого металла — вероятно, золотая — с мастерски выгравированным на ней изображением то ли сказочной птицы, то ли дракона.

Старик пристально посмотрел мне в глаза и произнес хриплым каркающим голосом:

— Бир шуны кайсы сина тыешле тугель!

— Простите, не понял… — ошеломленно пробормотал я.

— Он говорит, чтобы ты вернул украденное, — раздалось сзади.

Я судорожно дернулся, оглянулся через плечо. В полушаге от меня, прислонившись к столбу коновязи, стоял молодой парень в одежде приказчика. Однако его раскосые глаза и выступающие скулы, да и явный акцент, выдавали принадлежность к одному из коренных сибирских племен — либо хакас, либо татарин.

— Я не понимаю, о чем идет речь, — выдавил я из себя, хотя уже все и сразу понял. Но что-то подсказало мне ответить именно так: никакого доверия или расположения к этим двум аборигенам у меня не возникло. Более того, появилось чувство отторжения, будто они собирались обокрасть меня самого.

— Тенгри ачулана, — снова закаркал старик. — Ул аласы киля узенэ тийешлене. Ялкыны-тилгэн белян Куклек-эт езлиляр синэ. И алар табарлар! — Его твердый, как железо, палец вдруг уперся мне в грудь.

— Подумай хорошенько, ак-кул, — с плохо скрываемой угрозой добавил сзади парень. — Тенгри добр, но не прощает обмана!

— Я же сказал, что… — вспылил я, снова оборачиваясь к нему, но парень исчез. Конечно, немудрено затеряться в базарной толчее, и все же неприятный холодок между лопаток заставил меня поежиться. Я тут же повернулся к старику, но тот тоже как сквозь землю провалился.

Невольно осенив себя крестным знамением и плюнув трижды через левое плечо, я решительно направился к сторожевой будке, что приметил в правом углу площади. На крыльце в три ступеньки, привалившись к резному столбику навеса, сидел седоусый казак и неспешно покуривал трубку. Его сабля в потертых и посеченных ножнах стояла тут же, прислоненная к дощатой стенке будки.

— Господин казак, — вежливым тоном обратился к нему я, совершенно не разбираясь в военных нашивках и значках, — не будете ли вы так любезны подсказать мне дорогу к дому купца Бахметьева?

Седоусый воин смерил меня долгим взглядом, кивнул вроде как самому себе и, не меняя позы, поинтересовался:

— А вы, сударь, часом не из эхспедиции господина немца Миллера будете?

— Именно так. Я — адъюнкт Петербургской академии наук Степан Петрович Крашенинников, — представился я официальным тоном. — С кем имею честь?..

В глазах казака блеснуло любопытство. Он степенно поднялся, вынул трубку изо рта, одернул мундир и сказал:

— Хорунжий Томского государева полка Иван Стремных Михайлов сын. Извиняйте, ваше благородие, засумневался я, не признал сразу. Вижу только — лицо новое да одежа… чудная. Это что ж, теперь все в столицах так ходят?

— Ходят, ходят, Иван, не все, правда… — отмахнулся я. — И не называй меня благородием, потому как из крестьян я. А где же дом Бахметьева, скажи?

— А эвона, — махнул Стремных волосатой ручищей в сторону храма, возвышавшегося посреди площади. — Обойдете церкву посолонь да завернете в проулок. По нему выйдете на улицу Магистратскую, пойдете по ней налево, и третий дом одесную, с коньками по углам, будет Бахметьевых. У него еще над воротами крашенные петухи сидят — не заблудитесь.

Я поблагодарил словоохотливого хорунжего и вскоре уже стучал кольцом в крашенную суриком калитку двухэтажного купеческого дома.

Господин Миллер отсутствовал, а Иван Георгиевич принял меня радушно. Мы попили чаю с бубликами и занялись обсуждением предстоящего похода на реку Чулыма. Ближе к обеду к нам присоединился Горланов, и день для меня пролетел незаметно.

Возвращались мы с Петром на постой уже в сумерках. Воодушевление и предвкушение новых открытий и приключений захлестнули нас, так что я совсем забыл об утренних неприятностях. Поэтому, когда калитку нам открыла заплаканная Анюта, я сперва решил, что ее наказала за какой-то грех хозяйка.

— Побили? — участливо спросил и Горланов.

— Нет, — всхлипнула девушка, — Брехун…

— Что — Брехун?

— Помер наш песик! — зарыдала, не сдержавшись, Анюта.

— Да от чего ж он помер?! — поразился я. — Отравился?..

— Не-ет, убили его-о!..

— Да кто ж такое мог сотворить?! — допытывался и Петр.

Но Анюта только мотала головой и размазывала слезы по щекам. Наконец она чуть успокоилась и повела нас на задний двор. Там, в сарайке, за дровяной поленницей на старой мешковине лежал Брехун. С первого взгляда было видно, что убил его не человек, потому что у пса было буквально вырвано горло.

— Это какой-то зверь, — сказал Горланов, словно в ответ на мои мысли.

— Откуда зверь посреди города? — возразил я. — И какой?.. Волк?.. Рысь?..

— Рысь — нет. Она нападает сзади, — Петр внимательно разглядывал рану, светя себе масляной лампой, которую услужливо зажгла Анюта. — У бедного пса тогда был бы прокушен загривок, да и на спине остались бы порезы от когтей… Нет, это все же сделал волк.

— А где все произошло, Анюта? — спросил я.

— Да здесь же, у сарая, — всхлипнула девушка.

— Покажи-ка… — поднялся Горланов.

Местом схватки оказался пятачок жухлой травы у стены сарайки в сажень шириной. Он весь был изрыт лапами дерущихся, тут и там на серо-желтых пучках пырея темнели бурые пятна — вероятно, кровь. Петр снова присел, разглядывая землю и подсвечивая лампой.

— Гляди, Степан, — вдруг сказал он и поднял лампу чуть выше.

Я послушно наклонился к нему. Горланов ткнул пальцем в голый участок земли между пучками травы. Там глубоко и четко темнел отпечаток огромной когтистой лапы, похожей на волчью, если бы не размер.

— Таких больших волков не бывает, — заявил я.

— Не бывает, — согласился Петр.

— Тогда что же это за зверь?

Горланов не ответил, а меня вдруг как молния пронзила жуткая догадка. «Нет, этого просто не может быть!» — мысленно возразил себе я. Тем не менее догадка настойчиво продолжала сверлить мозг. Я зажмурился, и тогда из темноты перед внутренним взором выступило бронзовое скуластое лицо старика на базаре. Его сухие губы шевелились, произнося что-то неслышное, и вдруг лицо начало преображаться, вытягиваясь и обрастая шерстью. И вот уже не старик, а оскаленная морда свирепого пса уставилась на меня своими кроваво-черными зрачками, а с огромных желтых клыков ее капала тягучая слюна…

Я тут же открыл глаза, и страшное видение исчезло, но обжигающий холод от дыхания апокалипсического зверя засел в затылке и исчез окончательно, лишь когда я забылся тяжелым сном, переполненный дневными переживаниями и событиями.

Украденные Торопчиным раритеты я твердо решил забрать с собой, надеясь, что неизвестные мне преследователи не смогут гоняться за экспедицией по всей Сибири…

Глава 5

Западная Сибирь. Томск

23 июня 20… года

— Ну и что теперь прикажешь делать? — язвительно ухмыльнулся Ракитин, узнав на следующее утро о моем поражении.

— Мне надо срочно встретиться с профессором Крюгером, — мрачно заявил я.

— Это еще зачем?

— «Шаман» не случайно вышел на немца, и вовсе не для того, чтобы сбагрить реликвии.

— А для чего?

— Вот это я и хочу выяснить.

— Ладно, дам тебе шанс реабилитироваться, — оскалился Олег и потянулся к телефону.

— А вот этого не надо! — Я решительно накрыл ладонью аппарат. — Никаких официальных вызовов. Буду беседовать с ним в неформальной обстановке.

— И где же?

— В музее.

— Ого! — Ракитин подергал себя за левое ухо. — Сильный ход… А тебя туда пустят?

— Даже позовут! Как только узнают о моем желании. — Настала моя очередь язвить.

Олег озадаченно дернул свое правое ухо.

— Оторвешь, — сказал я.

— А?.. Нет. Черт! Никак не могу отделаться от этой дурной привычки, — Ракитин встал из кресла и пошел по периметру кабинета. — И что ты надеешься выудить из профессора?

— По обстоятельствам. Например, какое отношение он имеет к обряду бога Тенгри?

— А он имеет?

— Несомненно!

— Ладно, — окончательно сдался Ракитин. — Валяй! Только мне — полный отчет!..

— Вам первому, инспектор!

— А кто второй?

— Ты еще не забыл, где я работаю?

— Звони отсюда.

Я снял трубку и набрал номер музея.

— Мария Сергеевна?.. Здравствуйте! Котов говорит… Да, двигается помаленьку… Вот с этим я вам и звоню. Просьба у меня: разрешите мне встретиться у вас с немецким профессором Крюгером… Может быть, даже сегодня вечером. Как договорюсь… Спасибо огромное, вы меня здорово выручили! — Я положил трубку на рычаг и щелкнул пальцами: — Вуаля, инспектор!

— Бла-бла-бла, — буркнул Ракитин. — Ты всегда умел уговаривать женщин. Не зря тебя Котом окрестили!

— А то! Ну, теперь — к профессору! — Я вскочил и бодро двинулся к двери кабинета.

— Про отчет не забудь, — бросил мне вдогонку заметно подобревший Олег.

Договориться с Крюгером не составило большого труда. Едва профессор услышал, что его приглашает дама — директор музея, где проходит уникальная выставка да еще по его профилю, немец тут же дал согласие. То, что «дама» не в курсе о своем собственном приглашении, я скромно умолчал.

Покинув университетские стены и окунувшись в утренние лучи солнца, я неожиданно понял, что идти в редакцию не хочется. Я набрал номер на мобильнике, трубку снял Дон Теодор:

— Редакция новостей…

— Привет, Федор, — начал я грустно-усталым голосом. — Что у нас новенького?

— Привет. А ты где?

— Иду в травмпункт, — брякнул я первое, что пришло в голову.

— Черт! Что случилось?

— Пообщался тут неудачно кое с кем. — Я решил выдать ему правдоподобную версию вчерашних событий.

— Это из-за ограбления?

— Ага. Понимаешь, у противоположной стороны появились серьезные возражения по поводу моего расследования, и они вызвали меня на диспут.

— Так. — Дон Теодор перешел на деловой тон. — Помощь нужна?

— Пока нет. Просто скажи там, что я сегодня временно нетрудоспособен: голова после диспута болит. Очень уж аргументы тяжелые оказались.

— Ладно. Отлеживайся, я прикрою.

— Спасибо, Федор!

Конечно, врать нехорошо, но в данном случае грех был невелик. Собственно, писать мне еще было пока не о чем, а сидеть в душном помещении, когда на улице такая изумительная погода — кощунство! К тому же у меня появилась интересная мысль действительно проверить ближайший травмпункт: не обращался ли кто вчера поздно вечером туда за помощью по поводу сотрясения мозга или перелома ребер? То, что двое из троих моих вчерашних визави серьезно пострадали, я не сомневался.

Травмпункт располагался через два дома от моего. Юная медсестричка — явно практикантка — долго не могла взять в толк, что мне нужно.

— Девушка, посмотрите по журналу, были ли вчера ночью или под утро обращения с травмой головы или ребер?

— Пострадали ваши родственники?

— Какая разница?! Знакомые!.. Ищу их с утра. Дома не появлялись, на работе — тоже…

— Минуточку… Как их фамилии?

— Да откуда я… Не помню я их фамилий! Собутыльники они — Василий Иваныч, Петруха, Анка-пулеметчица…

— Пулеметчица?!

— В журнал, девушка! Посмотрите в журнал! Неужели так трудно?

Наконец она раскрыла толстенный гроссбух и еще долгую минуту возила лакированным коготком по кривым разноцветным строчкам.

— Да, было два обращения, — гордо заключило это юное создание, окончив поиски. — Шнурков Сергей Петрович, двадцать восемь лет, сотрясение мозга первой-второй степени в результате сильного ушиба лобной части головы о твердый предмет…

Я невольно с уважением покосился на свой кулак.

— …Сычев Геннадий Степанович, двадцать три года, перелом двух левых задних ребер в результате сильного удара твердым предметом, предположительно палки или обрезка трубы…

А это всего лишь мой локоть! Силен ты, Дмитрий Алексеевич! Но «шаман» тебя все же уделал…

— А вы не могли бы выписать их адреса? Я схожу, хоть проведаю болезных…

— Минуточку… Пожалуйста. — Девчушка протянула мне белый квадратик и вдруг добавила совершенно по-взрослому: — И чего вам, мужикам, неймется? Не можете мирно посидеть?..

— Больше не будем, — пробормотал я и поспешно ретировался за дверь.

Надежда была слабая, но я все же прогулялся по указанным адресам. Конечно, никого не нашел, но по второму адресу словоохотливая соседка сообщила, что «этот нехристь все одно появится через день-два».

— Почему вы так уверены? — поинтересовался я.

— Так у него там попугай и черепаха. Кормить-то надо.

— Ну, если он «нехристь», может, и животные ему по барабану?

— Не-ет, Генка — парень дюже сантиментальный. От человека ему угробить — раз плюнуть, а животину — нет.

— М-да, чудны дела твои, Господи!.. Ладно, завтра зайду.

— Может, передать что? — участливо осведомилась тетка.

— Не надо, — отмахнулся я. — А то еще разволнуется…

«Какой-никакой, а улов! Надо будет ракитинских ребят на этого «сантиментального» бандита напустить», — решил я и отправился гулять по любимому с детства городу. До назначенного рандеву с профессором оставалось еще два часа.

Крюгер явился к музею ровно четыре часа пополудни — как и обещал. Свой имидж «бюргера» он, однако, сменил. Теперь он облачился в светлую летнюю пару, строгую белую рубашку с кремовым воротником-бабочкой и соломенную шляпу. Довершала экстерьер тонкая светлая трость с костяным набалдашником в виде какого-то идола.

Мы встретились на крыльце музея, были подвергнуты тщательной проверке со стороны почти трезвого Шишкина и сопровождены им до директорского кабинета.

— Герр Крюгер, как мне представить вас? — поинтересовался я, взявшись за ручку двери.

— Очень просто, — он молодцевато выпрямился: — профессор истории Дрезденского университета и действительный член Европейской академии наук Ульрих Крюгер.

— Хм, в самом деле, куда уж проще! — не удержался я. Но профессор, кажется, иронии не понял.

— Я чужд болезни тщеславия, — с гордостью заявил он в ответ.

Мария Сергеевна при нашем появлении расцвела милой улыбкой, процедура представления прошла без запинки, мы расположились в уголке отдыха, под неизменной пальмой (по-моему, этот офисный стандарт — пальма, кресла, столик для кофе — специально тиражируют некие фирмы) и смиренно дождались, пока хозяйка приготовит по чашечке кофе на автомате знаменитой фирмы Braun. На столике как-то незаметно возникла вазочка с печеньем и чашка с медом.

Профессор, откушав медку и пригубив кофе, слегка сомлел, и я понял, что сейчас он мне все расскажет.

— Герр Крюгер, — мягко начал я, — я завлек вас сюда не только, чтобы познакомить с красивейшей и умнейшей из женщин нашего города, но и с тайной надеждой получить от вас помощь в одном очень непростом деле.

Мария Сергеевна очень мило зарделась на мой комплимент и пробормотала:

— Вы преувеличиваете…

— Ничуть, фрау Мария! — вскинулся профессор. — Я с радостью помогу вам в вашем деле, если это в моих силах.

— Разрешите, я изложу суть проблемы? — обратился я к Черных.

— Конечно, конечно, Дмитрий Алексеевич!..

— Итак, герр Крюгер, позавчера наш родной музей был ограблен!

— Какой ужас!..

— Согласен. Тем более что украдены были очень ценные экспонаты выставки «История Сибирского края до эпохи присоединения…»

— Очень интересно! Я как раз собирался посетить эту выставку, как только закончу читать свой курс…

— У вас еще будет такая возможность, но кое-чего вы уже не увидите.

— Что же именно пропало?

— Э-э… скажем так: комплект предметов для прямого общения с богом.

— ?!

— Я не совсем удачно выразился… Похищены предметы, предназначавшиеся, судя по всему, для проведения редкого и даже опасного обряда по… — я сделал вид, что в затруднении, и Мария Сергеевна тут же встрепенулась, перестав теребить свою косу.

— Это называется обрядом пробуждения бога, господин Крюгер.

— А! — профессор энергично потер руки. — Все понятно. Могу даже назвать вам имя этого бога!

— В самом деле?

— Да. Это Тенгри! Грозный бог Неба, хозяин и покровитель всего живого в Среднем мире и главный соперник темного бога Эрлика…

— Точно, герр Крюгер! — Я показал ему большой палец. — Так вот, преступник стащил средь бела дня берестяной свиток с текстом… обращения и фигурки слуг Тенгри…

— Огненный Коршун и Небесный Пес, — кивнул немец. — Вы правы, господин Котов. Тот, кто украл эти раритеты, точно знал их назначение…

— …или ему подсказали, что украсть. — Я пристально посмотрел на профессора, стараясь не пропустить возможной реакции. Ведь если заказчик все же он…

Но Крюгер и ухом не повел.

— Конечно, это мог быть и заказ. Но, насколько мне известно, в вашей стране коллекционеров подобного рода древностей практически нет. Единственным, кто мог бы возжелать их здесь и сейчас, являюсь я.

— Именно так и думают наши правоохранительные органы, — кивнул я.

— Но я не делал этого заказа!

— Верю. А вот убедить в этом сыщиков будет посложнее. К тому же что-то мне подсказывает, что вы, герр Крюгер, все же имеете к украденным предметам какое-то отношение.

— Почему вы так решили, Дмитрий? — снова взволновалась Мария Сергеевна.

— Потому что не далее как вчера днем герр Крюгер имел встречу с главным подозреваемым в этом деле. — Я положил на столик между чашками фоторобот «шамана». — Узнаете, профессор?

Крюгер с минуту разглядывал чернявую физиономию парня, потом вздохнул и заговорил:

— Не знаю, поможет ли вам моя история, но я действительно имею некоторое отношение к пропавшим раритетам. Дело в том, что мой прадед, как гласит семейное предание, долгое время был обладателем некоего древнего свитка из бересты и еще нескольких предметов, приобретенных им во время проживания в Сибири у какого-то тамошнего купца…

— Минутку, а что делал ваш прадед в Сибири? — не утерпел я. — Его сослали?

— Нет. Мой прадед и его родной брат были потомственными немецкими пивоварами. Оба получили в 1872 году лицензию от Мануфактур-коллегии в Москве на основание пивоваренных заводов в Российской империи…

— Постойте! — меня осенило. — Герр Крюгер, так вы, случайно, не потомок знаменитого Карла Крюгера, который основал в Томске пивоваренный завод в 1876 году?

— Именно так, господин Котов, — с достоинством кивнул немец. — Карл Иоганн Крюгер — мой прадед. Он действительно приехал в Томск в 1875 году, а через год основал пивоваренный завод номер один, как записано было в патенте. Завод располагался, если не ошибаюсь, на территории нынешней университетской рощи. Но поскольку спустя четыре года этот парк отошел в ведение только что открытого, первого в Сибири, университета, решено было перенести завод на его нынешнее место, на улицу Московский тракт. К сожалению, мой прадед скоропостижно скончался в 1882 году, и дело продолжил его родной брат Роберт. Он-то и получил новый патент на завод номер два, основанный в 1884 году…

— Я вспомнила эту историю, — сказала Мария Сергеевна своим неподражаемым бархатным голосом. — В память о старшем брате Роберт Иванович Крюгер разбил у подножия Острожной, то есть Воскресенской, горы большой парк с прудом, фонтанами и разными аттракционами — сад Крюгера. Этот прекрасный парк надолго стал любимым местом отдыха горожан и приезжих.

— Приятно, фрау, что здесь до сих пор помнят заслуги моих предков перед вашим замечательным городом и всей Россией! — несколько напыщенно заявил профессор.

— Есть за что поминать, — сказал я. — Пиво по рецептам ваших предков и сейчас варится самое лучшее. Больше двадцати медалей на международных выставках имеет!.. Однако вернемся к нашим баранам. Что там случилось с вашим прадедом?

— Он умер внезапно, — погрустнел Крюгер. — Я точно не помню, от чего, но… обстоятельства были очень странными. Если хотите, я посмотрю семейный архив. Возможно, там найдется необходимая вам информация.

— Да уж, будьте добры. А что стало с его коллекцией раритетов?

— Ну, после смерти брата коллекция перешла к Роберту, но он решительно не знал что с ней делать и вскоре подарил коллекцию молодому университету.

Крюгер явно все больше погружался в воспоминания — рассеянно прихлебывал остывший кофе и крошил в блюдце печенье. Потом вдруг встрепенулся и полез во внутренний карман пиджака. На свет появился моднейший девайс — цифровой фотоальбом с возможностью записи саундтреков для сопровождения показа фотографий в режиме слайд-шоу. Машинка была размером со стандартный «наладонник».

— Вот! — Профессор включил альбом, поиграл джойстиком и протянул мне устройство. — Это мой прадед.

На экранчике оказался выцветший снимок, не обработанный программой реставрации. Там был изображен грузный человек в сюртуке, сидящий боком за большим письменным столом, заваленном какими-то бумагами, гроссбухами и другими предметами. На краю стола справа стояла лампа с вычурным абажуром. Свет от нее падал на ближайшие предметы, привлекшие мое внимание. Крюгер, молча наблюдавший за мной, перехватил мой взгляд и пояснил:

— Да-да, это именно те самые раритеты, о которых вы спрашивали! Вот в этом тубусе из нефрита хранился берестяной свиток, а вот эти два предмета и есть фигурки Коршуна и Пса.

— Разрешите мне взглянуть, — попросила Мария Сергеевна.

— Пожалуйста, — я передал ей альбом. — Скажите, герр Крюгер, а что это был за купец, у которого ваш прадед купил раритеты? Насколько я знаю, тогдашние купчины весьма неохотно связывались с торговлей предметами старины — покупателей искать хлопотно, прибыль сомнительна…

— Вы правы, но я не помню, к сожалению, его имени. Хотя в семейных хрониках оно наверняка сохранилось.

— Не сомневаюсь! Немцы всегда отличались завидной пунктуальностью и аккуратностью в ведении дел. Примите это как комплимент, профессор.

— Благодарю вас, господин Котов!

— Однако вы так и не ответили, кто же тот человек, с которым вы вчера встречались? — Я постучал пальцем по фотороботу, по-прежнему лежавшему на столике.

— Он представился научным сотрудником Алтайского университета.

— Не Прохановым, случайно?

— Кажется, да…

— И о чем вы говорили, если не секрет?

— Он… он настойчиво выспрашивал, что мне известно про бога Тенгри и обряд его пробуждения, — профессор устало откинулся в кресле и потер пальцами переносицу. — Говорил, что пишет диссертацию о верованиях древних шоров…

— Шорцев?

— Да… Хотя они сами себя называли именно «шор», то есть просто «человек».

— Вообще-то, самоназвания «шор» не было, — откликнулась Мария Сергеевна, задумчиво разглядывая фоторобот. — Так назывались сеоки — родо-племенные образования туземного населения Кузнецкого Алатау. Их было несколько: ак-шор, кара-шор, сары-/шор/… А шорцами их предложил называть известный этнограф и историк Василий Васильевич Радлов в 1861 году.

— Фридрих Вильгельм, вы хотите сказать? — уточнил Крюгер.

— Да, но он принял православную веру и стал Василием Васильевичем.

— Господа ученые, — возопил я, — это все очень интересно, о чем вы говорите, но как это может помочь нам поймать грабителя?

— Вы любите детективы, Дмитрий? — лукаво посмотрела на меня Мария.

— Обожаю!..

— Каков главный принцип поиска преступника?

— Чтобы поймать преступника, надо разгадать его мотив.

— Верно. Вот мы этим и занимаемся… Кстати, — Мария кивнула на фоторобот, — я вспомнила, что тоже видела этого человека в музее накануне ограбления. И по-моему, он беседовал с Ильдаром Сарыгиным.

— А, это тот самый пугливый сотрудник, который отказался побеседовать со мной вчера, — я плотоядно улыбнулся. — Теперь не отвертится!

— Итак, господа, — перебил нас Крюгер, вновь превратившись в сосредоточенного и собранного ученого, — каковы ваши выводы?

— Профессор Крюгер не причастен к ограблению музея, — серьезно сказал я, — но имеет определенное отношение к истории самих раритетов и потому тоже может стать жертвой неизвестного преступника.

— Вы так думаете? — озадаченно уставился на меня Крюгер.

— Непременно! Надеюсь, вы не рассказали ему всего того, что поведали здесь нам?

— Н-нет… Я просто не поверил, что этот господин — ученый.

— Это вас и спасло.

— Майн гот!..

— Дмитрий, перестаньте пугать нашего гостя! — возмутилась Мария.

— Извините, Мария Сергеевна. Я вовсе не хочу, чтобы с профессором что-нибудь случилось. Герр Крюгер, не смею вас больше задерживать! Буду ждать от вас информацию по поводу смерти прадеда Карла и имени купца…

— Да-да, я помню! — профессор спешно поднялся. — Разрешите откланяться!.. — Он осторожно пожал руку хозяйке кабинета, потом мне. — Всего хорошего.

Как только Крюгер исчез за дверью, я улыбнулся нахмуренной Марии:

— Ну, вот. Теперь он будет бояться собственной тени и уж точно не ввяжется ни в какую авантюру.

— В отличие от вас, Дмитрий.

Я пожал плечами:

— Профессия такая. С вашего разрешения, Мария Сергеевна, я бы хотел срочно пообщаться с Сарыгиным.

— Минутку, — она вернулась к своему столу, сняла трубку телефона, набрала три цифры и спустя полминуты разочарованно положила трубку обратно на рычаг. — Видимо, Ильдар уже ушел…

— Не расстраивайтесь, — я подошел к ней и осторожно взял ее руку в свои, — поговорю с ним завтра. — Я поднес ее чуть дрогнувшие пальцы к своим губам, женщина бросила на меня быстрый настороженный взгляд, но руки не отняла. — А сегодня, — почти шепотом продолжил я, — разрешите пригласить вас на ужин, Мария?

— Н-нет!.. — выдохнула она и сжала мою ладонь.

— Да, — тихо сказал я и пожал ее пальцы в ответ.

— Вы слишком стремительно действуете, Дмитрий…

— Быстрота — залог успеха, говаривал в свое время непобедимый Александр Васильевич!

— Мы не на войне…

— Обещаю, будет вкусно и интересно!

Мария не выдержала и рассмеялась, провела пальцами по моей щеке.

— Ваша взяла! Куда вы поведете меня ублажать?

— В настоящую таверну! К настоящему одноглазому пирату!

— Как интересно!..

— Еще бы!..

Мы вышли из музея в украсившийся вечерними огнями город. Жара спала, и теперь волны тепла расходились от тротуаров и стен домов, перемежаясь пока еще осторожными пробежками свежего ночного ветерка. Разомлевшие улицы, расслабившаяся публика, гостеприимно распахнутые двери многочисленных кафешек и баров, легкая музыка, веселый смех — идиллия вечернего города.

Мы с Марией свернули за угол, на Восточный проспект. От музея до таверны «У Сильвера», куда я не без умысла «завел» понравившуюся женщину, идти было лениво минут десять — вполне достаточно, чтобы настроиться на романтический лад. И я этой возможности не упустил. Когда мы наконец шагнули на специально выщербленные ступеньки таверны, Мария крепко держала меня под руку и то и дело бросала на меня восхищенные взгляды.

Заведение не случайно имело столь претенциозное название, таверна действительно принадлежала человеку, обалденно похожему на легендарного одноглазого пирата из романа Стивенсона. Правда, звали его по-настоящему Михаилом Соломоновичем Фуксом, но одноглаз он был тоже не понарошку. Года три тому назад Мишка угодил в пренеприятнейшую историю, имевшую возможность закончиться для него путевкой на суровый север. Мишка был силен и бесстрашен, с детства не дурак подраться. Противник его тоже был не робкого десятка, к тому же не один. Эти ребята почему-то решили, что из еврея легко будет выбить согласие на «крышевание» его бизнеса. И просчитались! Мишка спустил с лестницы их посланника, предварительно пересчитав ему все зубы и удалив лишние. А когда возмущенные наглостью «пархатого жида» те явились сами, Фукс достал из ящика письменного стола огромный кольт, точь-в-точь как у Клинта Иствуда, и отстрелил главарю бандитов мужское достоинство. Шуму было много, заседаний судебных — тоже. Но нам с Ракитиным все же удалось отстоять друга детства. С тех пор Мишка открыл для нас бессрочный кредит в своей таверне, ну и помогал по мере сил, сливая порой Олегу ценнейшую информацию о своих посетителях.

Все это я успел поведать в красках Марии и добился того, что теперь уже она сама нетерпеливо увлекла меня вперед, желая познакомиться с таким незаурядным человеком, как Сильвер.

Мы вошли в полутемный низкий, но просторный зал, обшитый дубовыми панелями. Массивный потолок подпирали не менее внушительные дубовые столбы. Вся мебель в заведении — предмет особой гордости владельца — тоже была из настоящего дерева. Столики располагались здесь с трех сторон по периметру зала. У четвертой стены воздвиглась могучая, затертая до блеска тысячами рукавов барная стойка, за которой обретался сам хозяин.

Несмотря на полумрак Мишка мгновенно разглядел меня и оценил ситуацию.

— Ба! Какие люди! — взревел он на весь зал, выбираясь из-за стойки и распахивая свои медвежьи объятия.

— Привет, Сильвер! — улыбнулся я, старательно уворачиваясь. — Разреши представить тебе Марию Сергеевну Черных, директора нашего краеведческого музея.

— Ха, что ж так официально? — скривился Фукс и, развернувшись к Марии, расплылся во все тридцать два зуба: — Миледи, почту за честь видеть вас в этом богом забытом кабаке! Любое ваше желание для меня — закон! Приказывайте!..

— Здравствуйте, Михаил… — зарделась Мария. — Я, право, не знаю… Лучше уж вы, Дмитрий, — она с надеждой посмотрела на меня.

— Хорошо, Сильвер, — поспешил я на помощь, — отдельная каюта, два «Мохито» и орешки для начала!..

— Я не пью… — тихо сказала Мария, и это было ее последнее возражение за вечер.

Мы пили ледяной «Мохито» и танцевали, ели обжигающие бурритос с тунцом и авокадо и снова танцевали. Мария оказалась изумительной танцовщицей, горячей и страстной. Я чувствовал, что обоюдное желание нарастает в нас, как цунами, надвигающееся на берег.

Поэтому когда Мишка, улучив момент, шепнул мне, что машина ждет нас у крыльца, я воспринял его слова, как естественное продолжение прекрасного вечера.

— Едем ко мне, — просто сказал я, когда закончился очередной танец.

— Конечно, милый! — кивнула она, и мы надолго слились в поцелуе.

Господи, как же нам было хорошо!..

Поздно ночью, когда Мария, утомленная, со счастливой улыбкой на припухших губах, уснула, по-детски разметавшись на постели, я тихо встал, прошел на кухню и включил плиту. Давняя дурацкая привычка — пить кофе на ночь — напомнила даже теперь. Ожидая, пока чайник закипит, я вышел на балкон.

Июньская ночь — это особенное состояние природы. Причем неважно где: в Сибири или в Крыму, например. Первый месяц лета, потому и первый, что в это время природа, проснувшаяся от долгой зимней спячки и оглядевшаяся, запускает на полную катушку свои могучие жизненные силы. Не знаю, как в тропиках, а у нас июнь — главный месяц цветов. Цветет все, даже ветла. И хотя растения Сибири не отличаются завидным разнообразием, но когда распускаются кисти нежной сирени, когда белой пеной покрываются ветви черемухи, и благоухает розовый ореол яблонь — наступает время любви! Это тихое безумие захватывает буквально всех: воркующие голуби, поющие скворцы, скулящие собаки, завывающие коты — это июнь! Враки, что коты орут только в марте. У нас они ищут невест как раз в июне…

Балкон мой располагался со стороны двора, поэтому по ночам обычно было тихо. Я стоял и слушал, вдыхал эту тишину, закрыв глаза. Пока неожиданно не почувствовал взгляд. Собственно, кто мог смотреть на меня на седьмом этаже? Такой же полуночник из дома напротив?.. Но взгляд исходил со стороны кленов, обступивших парковку внутри двора. Я это определил точно и моментально — даром, что специально тренировался не первый год в развитии экстрасенсорного восприятия.

Я вгляделся в том направлении и вдруг среди пестрой лиственной темноты совершенно ясно увидел знакомую фигуру — «шаман»! Более того, я абсолютно четко различил его лицо, одежду и… сидящую слева от него огромную птицу! В следующую секунду справа от «шамана» шевельнулся сгусток темноты, блеснули две кровавые звездочки — собака! Сенбернар?.. Мастиф?.. Псина тоже была гигантских размеров.

У меня против воли неприятно заныло в животе. Неужели?! Значит, все, что мне рассказывала Мария — правда?..

Птица затопталась на месте, расправила крылья и рывком поднялась в воздух. По восходящей спирали она поднялась над деревьями и стремительно полетела в мою сторону. Нервы мои не выдержали, и я буквально прыгнул назад, в спасительную темноту кухни. Захлопнул дверь, и в ту же секунду за стеклом пронеслась огромная быстрая тень, на миг закрыв от яркого света Луны весь балкон.

Ощупью я нашел табуретку и буквально рухнул на нее. Сердце колотилось как в детстве, когда вместе с младшим братом мы крались в дедушкину комнату, чтобы посмотреть в телескоп, сделанный им по собственному проекту. Чайник давно вскипел. Я заварил двойную дозу кофе, с трудом подавив дрожь в руках. Потом все же заставил себя снова выйти на балкон, но ни фигуры «шамана», ни его таинственных спутников уже не увидел.

Лишь минут через двадцать я успокоился настолько, что вернулся в кухню, выхлебал залпом чуть остывший кофе, не ощущая вкуса, и возвратился в спальню. Крадучись, чтобы не потревожить Марию, скользнул в постель и расслабился, вытянувшись на спине.

Мария сонно пошевелилась, нашла меня рукой и прильнула всем телом.

— Где ты был?

— Дышал свежим воздухом. Знаешь, какая дивная ночь стоит?

— Какая?..

— Самая короткая в году!

— Так спи, а то не успеешь…

— Уже сплю. Спокойного сна, родная!..

— Бай-бай… — пробормотала Мария и перевернулась на живот.

«Памятная тетрадь № 7. Писано Степаном Крашенинниковым, адъюнктом натуральной истории и ботаники Е. И. В. Академии наук. Февраль 1746 года Р. Х.»

25 марта 1743 года

Вот уже месяц тому, как закончилась моя сибирская одиссея. Теперь же, взирая на пройденный путь, я с радостью отмечаю, насколько полезным и любопытным было для меня сие путешествие. За неполные два года, что я провел на бескрайних сибирских просторах, мои познания в области флоры и фауны азиатского континента неизмеримо выросли и обогатились. А уж сколь интересными явились наши с Горлановым этнографические изыскания — передать словами дневника просто немыслимо!

Безусловно, главным приобретением в области этнографии стали раритеты, полученные покойным Семеном Торопчиным, правда, не совсем честным путем.

Этот уникальный берестяной свиток с руническим текстом, который мне еще предстоит прочитать… Именно мне — ради памяти Торопчина!

Поначалу у меня была мысль сдать находки по протоколу в архив естественнонаучной комиссии Академии, и пусть ими занимаются искушенные в таких делах профессора и академики, но по размышлении пришел к убеждению, что имею приоритетное право заняться исследованиями сам.

Но едва я приступил к расшифровке древних рун, похожих, кстати, на те, что были найдены мною в пещерах енисейских кряжей полгода спустя после злополучного похода через кряж Салтышык, как пришли ночные кошмары.

Какое-то время я старался не думать о них, да и не помнил содержания снов — только мутное ощущение от смеси страха и отчаяния, но позже тяжелые сновидения начали завладевать моим сознанием, вторгаясь в явь. Всегда далекий от мистики, я пытался объяснить свое состояние переутомлением и даже переживаниями совести. Однако ни прогулки на свежем воздухе, ни успокаивающие порошки, ни даже исповедь не улучшили состояния моих нервов.

В конце концов после очередного кошмара, в котором ко мне вновь явился старик с базарной площади Томска и потребовал вернуть украденные раритеты обратно в капище, я не выдержал.

В это время в Питербурх по торговым делам приехал мой двоюродный брат Федор. Он был компаньоном у купца первой гильдии Кухтерина, в одной из его факторий в Кузнецке-Сибирском. О приезде брата я узнал случайно. Вернее, разыскал меня он, прислав своего рассыльного в приемный покой Академии. А там ему уже дали адрес моего проживания на Васильевском острове.

И вот в прошлое воскресенье, ближе к полудню, возвращаясь со своей ежедневной прогулки, я с удивлением обнаружил возле дома сани, запряженные парой откормленных рысаков. Войдя же в горницу, увидел брата Федора, с удовольствием уплетающего плюшки со смородиновым вареньем, и подливающую ему чай разрумянившуюся Варвару Филаретовну, хозяйку.

Румянилась она, конечно, не от выпитого чая, а больше от пламенных взглядов моего братца, которые он бросал на ее могучие прелести. Варвара Филаретовна вдовствовала уже третий год, самой же ей едва перевалило за тридцать. Так что, как говорится, было на что поглядеть неженатому мужчине!

А Федор, как и я, до сей поры так и не решился связать себя брачными узами. Но если я считал женитьбу делом десятым, к тому же отвлекающим от серьезной науки, то братец мой придерживался другой причины: глупость совершить, мол, всегда успею, а покуда и в умных похожу.

Хозяйка, завидев меня, разулыбалась.

— Здоровы ли будете, Степан Петрович! Садитесь-ка к столу, откушайте плюшек свеженьких — утром испекла.

— Благодарствую, Варвара Филаретовна, не откажусь! — ответил я и подошел к брату: — Здравствуй, Федор. Какими судьбами?

— Здоров будь, Степушка! — расплылся он в улыбке, встал и облапил меня по сибирскому обычаю. — Да вот, решил проведать ученого брата. Жаль, в Кузнецке не свиделись. Я в ту пору как раз в Москве был… Слыхал, слыхал про ваши одиссеи! Что, не ожидали такой красоты и долготы увидеть?..

— Да уж, Сибирь — это тебе не Тамбовщина и даже Дикое поле, — согласился я. — Поболе будет. А ведь я, Федор, аж до самой Камчатки добрался!

— Ну да?! — округлил он глаза. — Меня переплюнул? Я, вишь, только до Якуцка доходил — дале не сподобился…

Так, за разговорами, рассказами, мы просидели с Федором до сумерек. Варвара Филаретовна почти не докучала нам своим присутствием. Наоборот, сидела с краешку и внимательно слушала, иногда вздыхая и бросая томные взгляды на Федора, не забывавшего временами подмигивать ей, поведав очередную свою байку о похождениях «за три моря». Я даже раз попенял ему, мол, какой уж из тебя Афанасий Никитин — пшик один! На что сразу же получил достойный ответ: а ты и такого не видел!

Тут-то меня и дернул черт за язык.

— А вот послушай-ка, знамый путешественник, — веско начал я. — Наезжаешь ты в Кузнецк без малого десять лет, а не знаешь, что в глубине кряжа Салтышык есть священное место — Козыр-агаш. Там находится древнее капище татарского бога Тенгри. Между прочим, используемое аборигенами до сих пор!

— Ну и что? — хмыкнул брат. — Мало ли таких идолов стоит по тайге?

— Может, и не мало. А только это — очень древнее. И камлать там имеет право лишь Белый шаман, который рождается раз в шестьдесят лет! Этот шаман, или кам, как его называют сами кузнецкие татары, может совершать сложный и опасный обряд — тынычлану уятырле — пробуждения божества с человеческим жертвоприношением.

— Варварство какое!.. Простите, Варвара Филаретовна… Что же воевода? Куда смотрит?

— Ну откуда воевода ваш может знать об этом? Я и сам-то случайно там побывал.

— Расскажи, брат!..

И я рассказал. И пока рассказывал, во мне зрело убеждение, что только Федор и может мне помочь. Только он и способен организовать поход в Козыр-агаш и вернуть на место проклятые раритеты.

Брат выслушал мою странную историю со вниманием, и против ожидания отнесся к ней весьма серьезно. Но совсем не так, как я думал.

— Все это очень интересно, Степан, — хмуря брови, сказал Федор. — И я понимаю твои нынешние чувства. Я бы тоже решил вернуть сих идолов на место — дабы не докучали ни мне, ни другим людям.

— Так верни их, брат! Помоги мне избавиться от кошмаров и мук совести.

— Видишь ли, Степан, — Федор первый раз за вечер потупил глаза. — Я, конечно, помог бы тебе, но… у меня столько дел здесь, в Петербурге, потом в Москве… Да и когда еще я попаду в Кузнецк! Короче, я не возьмусь за это дело. Не с руки мне…

— Ты боишься, брат?

— Я верую в Господа нашего, Иисуса Христа! И не боюсь поганых идолов! Но… вдруг этот… шаман, или кто там?.. вздумает прийти ко мне? Мне что, воевать с ним? За каким лешим, спрашивается?.. Нет уж, ты эту кашу заварил — тебе и расхлебывать! Извини, брат…

Я видел, конечно, что Федор просто испугался. Как испугался бы на его месте всякий нормальный человек.

Мне тоже было страшно. Но деваться было некуда. Съездить в Сибирь не представлялось возможным, а просто выбросить раритеты — не решало задачи. Идолов надо было вернуть на место — только так можно было рассчитывать на «прощение». А как раз этого я сделать и не мог.

У меня оставался лишь один выход: прекратить всякие исследования этих раритетов, расшифровку рун, забыть о них, отвлечь себя другим, более свежим и интересным делом.

В итоге я так и поступил.

Вот уже неделю я сплю спокойно, и страшный шаман не приходит ко мне по ночам. Интересно, надолго ли это затишье? Успокоился ли древний бог Тенгри, или только отвлекся от моей персоны?..

Во всяком случае, ныне я готовлюсь к другой интересной работе: мне предложили в Академии проводить исследования и наблюдения в Ботаническом саду. А далее, как знать, возможны и другие замечательные открытия и свершения.

Да поможет мне Бог!..

Глава 6

Западная Сибирь. Томск

24 июня 20… года

Утро тоже порадовало. В открытую дверь балкона в комнату вливались потоки свежего, очищенного ночным дождем воздуха.

Я потянулся, отбросил покрывало и сделал стойку на руках, затем обратным сальто спрыгнул на пол и проделал короткую разминку, разогревая остывшие за ночь суставы и мышцы. Хотел было помедитировать, но из кухни в комнату вплыли такие запахи, что желудок мгновенно напрягся и тихо взвыл от восторга. Тут же в спальню вошла Мария, закутанная в мой любимый махровый халат — тоже свежая и веселая, как утренний ветерок.

— Привет, Машенька, как спалось?

— Замечательно! Давно не было так хорошо и спокойно. Спасибо тебе! — Она прижалась ко мне всем телом и потерлась щекой и мой подбородок. — Почему у тебя такая мягкая борода?

— Это она размякла от удовольствия. А что там на кухне? Волшебная скатерть-самобранка?

— Всего лишь омлет с зеленью, тосты и травяной чай…

— Царский завтрак!

— Иди ешь…

— А ты?

— Я уже позавтракала. Надо одеваться и бежать на работу. — Мария выскользнула из халата, оставив его в моих руках. — Не стой столбом! — рассмеялась она, крутнувшись в потоке солнечного света, льющегося из окна.

— Ты лучше всех!.. — сказал я одними губами, уронил халат и шагнул к ней.

— Э-э, нет! Не подходи! Я опоздаю, — Мария ловко увернулась и отскочила к платяному шкафу. — Всё, иди!

Я вздохнул и заставил себя удалиться. Уплетая омлет с тостами, я постепенно включился в ритм нового дня — давняя привычка составлять план действий сработала и на этот раз. И когда на кухню заглянула Мария, тоже деловая и подтянутая — госпожа директор! — я уже тоже настроился на действие.

— До свидания, милый! — Она нежно коснулась горячими губами моей щеки. — Позвони мне, как у тебя дела? Хорошо?

— Обязательно! — Я погладил ее по плечу.

Простучали каблучки в прихожей, клацнула тяжелая дверь. «Ну вот, котяра, кажись, ты попал! Доволен?.. А то! Изумительная женщина!..» — я допил залпом остывший чай, кинул посуду в мойку и пошел одеваться.

Сигнал мобильника застал меня уже в дверях.

— Привет, Димыч! — Ракитин смачно зевнул в трубку. — Выспался?

— До упора! А ты, похоже, нет?

— Да, было дело…

— Догадываюсь, как ее зовут.

— Завидно?

— С чего бы?

— Ладно, куда нацелился?

— Ты будешь смеяться — в музей!

— Неужели что-то накопал?

— Потом расскажу. Если все сложится путем, будет тебе вполне рабочая версия!

— Ну-ну… буду ждать!

— Кстати, капитан, есть разминка для твоих «доберманов».

Я коротко пересказал результаты поисков своих ночных «обидчиков».

— Что же ты сразу не сообщил? — с упреком сказал Олег. — Небось сам хотел разборку устроить?

— Оно мне надо? Просто не подумал, что это может оказаться срочным. Не думаю, чтобы они выдали своего главаря.

— Почему?

— Потому что ребята наверняка — сектанты. А это люди особого сорта, фанатики. Не будешь же ты их пытать?

— Не буду, но…

— К тому же дерутся они отнюдь не как уличные бойцы — чувствуется специальная подготовка. А сие наводит на определенные выводы!

— Считаешь, занимаются в школе?

— Или занимались в недавнем прошлом. Скорее всего, унибос. Возможно, оба служили в армии, в спецназе.

— Ого! Тогда это может оказаться совсем другой уровень, куда нам, псам цепным, путь заказан, — с сожалением вздохнул Ракитин.

— Все равно, хотя бы побеседовать с ними…

— Лады, сделаем.

В музее на этот раз я появился почти сразу после открытия. Посетителей еще не было, поэтому дед Шишкин откровенно скучал за своей конторкой и явно маялся похмельем. Глаза у него были красные, как у кролика, а на конторке стояла большая бутылка лимонного «Швепса», к которой дед все время прикладывался.

— А-а, Дмитрий Лексеич, со свиданьицем! — не совсем внятно произнес Шишкин, салютуя мне бутылкой.

— Поправляем пошатнувшееся здоровье? — кивнул я.

— Как можно?! — преувеличенно гневно возмутился дед. — Просто… люблю лимончик с утреца!

— Ага. Почему бы нет? — Я достал фоторобот и положил его перед Шишкиным. — Скажите-ка мне, Петр Силантьевич, не знакома ли, случайно, вам сия физия?

— Ух ты, мать его!.. — выругался Шишкин, хватая фото. — Так это ж тот самый остяк!

— Не ошибаетесь?

— Чтоб мне от палёнки сдохнуть!

— Ну, спасибо, — я хотел забрать фоторобот, но дед вцепился и стал тыкать в него тощим пальцем. — Вспомнил я, Дмитрий Лексеич! Он же с Тошкой… Антоном Васильевичем об чем-то балакал!

— О чем же?

— Не расслышал… Но они долго рядились вон там, у окошка. К ним еще господин Сарыгин подходил, и они втроем какую-то бумагу большую разглядывали!

— А потом? — Я почувствовал нарастающий зуд в кончиках пальцев: наконец-то есть реальный след.

— Потом Антон Василич сильно рассердился, сказал что-то резкое этому остяку и ушел. — Шишкин замолчал и крепко припал к бутылке.

Я с трудом дождался, пока он напьется.

— А дальше?

— Что дальше?.. А, господин Сарыгин пожал остяку руку, забрал бумагу и тоже ушел.

— И все?

— Все…

— Что же вы раньше-то молчали, Петр Силантьевич? — не сдержался я.

— А не помнил я, — недоуменно пожал плечами дед. — Вот, «Швепс» помог, наверное…

— Вы глотните, может, еще что-нибудь припомните?

Шишкин послушно приложился к горлышку, побулькал, крякнул и, хитро прищурившись, выдал:

— А ведь они, поди, сродственники!

— Кто?!

— Антон Василич и энтот… остяк!

— Почему вы так думаете?

— Больно уж похожи, заразы!

— Ну, это, наверное, вам показалось: просто оба принадлежат к тюркской национальности…

— Вы что ж, думаете, что Шишкин совсем с ума съехал от водки? — горько усмехнулся дед. — Не-ет, шалишь! Глаз у меня хоть и пьяный, а меткий! Сродственники они, точно! Да вы у господина Сарыгина спросите, он-то должон знать.

— Спасибо, спрошу непременно. Кстати, он здесь?

— А как же! С половины девятого работает, раньше директорши пришел, — дед снова переключился на бутыль с газировкой, поэтому я махнул ему рукой и двинулся по знакомому служебному коридору.

От моего внимания не ускользнуло странное выделение Шишкиным одного из сотрудников. Дед несколько раз за глаза назвал Сарыгина «господином», в то время как даже Марию окрестил просто «директоршей», без титулов.

Дверь с табличкой «Научный сотрудник И. Ф. Сарыгин» была третьей по счету. Я громко стукнул пару раз по филенке, поскольку поверхность двери была обита темным дерматином, и толкнул дверь, не дожидаясь приглашения.

Кабинет научного сотрудника краеведческого музея выглядел, против ожидания, не покрытым патиной времен сумрачным помещением, а вполне современным офисом с кондиционером, бестеневым освещением, легкой стильной мебелью и компьютерным комплексом.

Хозяин кабинета тоже производил впечатление человека, шагающего в ногу со временем, а не архивариуса с горящими фанатичным огнем глазами. Примерно моих лет, подтянутый, с приятным умным лицом. В прошлый раз Сарыгин был в синем рабочем халате, сейчас же облачился в стильный летний костюм из светлой ткани, а в его жестах и речи действительно сквозили аристократические нотки — вполне можно и господином назвать.

В первую нашу встречу Ильдар Файзуллович выглядел сильно испуганным, ныне передо мной сидел уверенный и сильный человек, отлично знающий, кто он и какое положение занимает.

— Прошу вас, — хозяин кабинета, не вставая, сделал барский жест, приглашая меня сесть в кресло перед столом.

— Здравствуйте, господин Сарыгин! — сказал я без тени улыбки, делая ударение на втором слове, потом стремительно подошел к столу и оперся на него кулаками.

Такое мое поведение должно было смутить его. По крайней мере, я на это рассчитывал. Тогда появится больше шансов получить правдивые ответы.

— Здравствуйте… — Сарыгин явно не помнил моего имени, а я не счел нужным освежать его память, чем еще больше встревожил.

— У нас есть несколько вопросов, на которые у вас есть ответы, — продолжал я свою психическую атаку.

— В чем дело?! Кто вы такой? — попытался он разорвать стремительно сокращающуюся дистанцию раппорта. Но я не дал ему шанса.

— Кто я, ты уже догадался. А дело в том, что ты нам все время врал!

— Да как вы… Да я…

— Не усугубляй свою вину! У тебя сейчас есть шанс поправить свое шаткое положение. Но только сказав всю правду!

— Я все же не… — Сарыгин стремительно бледнел, точнее, серел, поскольку был смугл, и в глазах его снова отчетливо плеснулся темный страх.

Этого я и добивался.

— Быстро рассказывай, как все было! — громовым голосом рыкнул я, нависая над ним, вжавшимся в кресло за столом.

Сарыгин издал какой-то хлюпающий звук и зачастил, не смея оторвать взгляда от моего каменного лица:

— Честное слово, это была его идея!.. Я только достал план помещения… я даже не знал точно, что ему нужно… Антон был против, говорил, что это опасная затея… А он настаивал! Да… Сказал, что все равно заберет их, но тогда… Он очень сильный и жестокий человек! Да… Я испугался! У него такой взгляд… убийцы!.. Этот человек опасен! Смертельно!..

— Имя! — гулким голосом произнес я.

— Он называл себя «шул-кэм уятыр аллахына»…

— Что ему было нужно?

— Книга Тенгри и еще культовые фигурки… слуг Тенгри.

— Что он тебе обещал?

— Д-деньги… — в черных от страха глазах промелькнула искра удивления.

Я резко прервал раппорт, выпрямившись и сделав шаг назад. Стало скучно. В глубине души я жаждал древней тайны, мистики, связи времен… Сарыгин оказался обыкновенным мелким обывателем со всеми его пороками и страстишками. Эх!.. И все же.

— Когда вы видели в последний раз Антона Урманова?

— В день… э-э… ограбления, с утра. А в чем, собственно, дело? — К Сарыгину медленно возвращались аристократический лоск и манеры.

— В том, что вы были последним, кто его вообще видел!

— Ничем больше не могу вам помочь.

— Серебряники-то получили, Ильдар Файзуллович? — не утерпел я.

— Что?! — он вспыхнул, вскочил на ноги. — Вы много на себя берете, господин журналист!

— Значит, получили.

— Убирайтесь!

— Ладно. Встретимся у прокурора. — И я злорадно хлопнул дверью, оставив этого хлыща с раскрытым ртом посреди кабинета.

Вообще-то, информации Сарыгин мне дал предостаточно. Как раз, чтобы выкинуть из головы предыдущие версии и вернуться к самой первой, выданной по наитию при полном отсутствии информации.

Вырисовывалась следующая картина. Таинственный «шаман» — или Телгер, как он сам себя называл — охотится за древними обрядовыми раритетами, Сарыгин ему помогает то ли из страха, то ли за мзду, а Урманов пытается помешать. На какое-то время ему это удается, но «шаман» не так прост! Он выслеживает Урманова и забирает раритеты. Но и Антон — парень упорный. Он в свою очередь следит за «шаманом», обнаруживает его в поселке Апрель и становится или свидетелем, или участником попытки проведения некоего древнего обряда, называемого «пробуждением бога». По непонятной пока причине обряд остается незавершенным, а погоня — продолжается.

«Куда же они могли направиться?» — эта мысль не давала мне покоя. Разгадав этот ребус, я найду обоих — в этом я не сомневался. Не хватало информации для определения вектора поисков. И тут, как всегда в такие минуты, меня осенило: материалы, которые запросил Урманов накануне своего исчезновения!

Идея оказалась столь очевидной, что я не откладывая позвонил Анне Нуриевой.

— Вы могли бы мне оказать небольшую услугу?

— Конечно. А в чем дело? Вы нашли Антона?..

— Пока нет, но с вашей помощью надеюсь, что смогу определить, куда он направился.

— Что же от меня требуется?

— Выдайте мне на время те документы, что просил у вас Антон.

— Хорошо… Я как раз собиралась сдать их обратно в архив, но тут вы позвонили.

— Мне везет. Я зайду к вам через часок?

— Да, конечно. Буду ждать.

Изумительной выдержки женщина! Урманову крупно повезло с подругой — такая пойдет на всё, чтобы выручить из беды, ни за что не отступится. Уважаю!..

Анна ждала меня в комнате, уставленной старинными застекленными шкафами, под завязку загруженными книгами, рукописями и папками для бумаг. Комната была большая, с высоким потолком и огромными окнами, но из-за обилия громоздкой мебели казалась тесной и душной. Рабочие столы сотрудников были буквально втиснуты между шкафами — четыре стола боком возле двух окон. Никаких тебе кондиционеров и прочих благ цивилизации — тяжелая пыль и патина ушедших времен.

— Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич, — она протянула мне узкую ладошку, но рукопожатие у нее оказалось неожиданно крепким и энергичным.

— Здравствуйте, Аня. Я не очень вас напрягаю своей просьбой?

— Ну что вы! Вот, возьмите, — Нуриева протянула мне бумажный пакет, перехваченный канцелярской резинкой. — Здесь так называемые «памятные тетради» Степана Петровича Крашенинникова.

— А, дневники!..

— Нет, — девушка едва заметно улыбнулась. — Почему-то многие путают… Дневники и путевые заметки ученых восемнадцатого — да и девятнадцатого! — века могут читать только специалисты, потому что фактически эти документы, суть, научные отчеты и наблюдения.

— Но ведь там масса интересной информации!

— Конечно. Для специалистов. Да вот вам для примера, — она взяла со стола раскрытый кожаный фолиант с пожелтевшими обтрепанными по краям страницами, — почитайте!

— «…Это ставшее нам столь полезным животное достигало в длину 8–10 метров и в окружности около пупа — 9 метров», — начал я вслух. — «Вес, по моим расчетам, включая кожу, жир, мясо и внутренности, доходил до 200 пудов. Череп напоминал лошадиный; покрытый шерстью и мясом, он до некоторой степени, особенно губами, похож на голову буйвола. Во рту вместо зубов на каждой стороне две широкие, длинноватые, плоские шаткие кости, из которых одна прикреплена к небу, другая — к нижней челюсти…» И что же это? — спросил я в полном недоумении.

— Здесь подшиты некоторые из путевых отчетов знаменитого биолога-исследователя, участника Великой северной экспедиции Георга Вильгельма Стеллера. В данном случае это — описание легендарной Стеллеровой коровы, открытой ученым во время своих странствий в дальневосточных водах.

— С ума сойти! И что же, они все так писали?!

— Да. Это считалось единственно правильной формой рабочих записей. Могу показать дневники того же Крашенинникова…

Анна раскрыла ближайший шкаф и выложила на стол другой массивный фолиант, также переплетенный в потертую кожу. Девушка быстро пролистала хрупкие на вид страницы и ткнула в одну пальчиком. Я послушно наклонился и прочитал:

— «…Все рыбы на Камчатке идут летом из моря в реки такими многочисленными рунами, что реки от того прибывают и, выступя из берегов, текут до самого вечера, пока перестанет рыба входить в их устья…» М-да!.. В самом деле, малочитаемо.

— Вот! — у Анны в глазах блеснул озорной огонек. — А теперь загляните в тетрадь, что я вам дала.

Я повертел пакет в руках, хотел вскрыть, но передумал:

— Верю, Аня! «Памятные тетради» — это другое. Извините, но мне сейчас нужно успеть еще на одну важную встречу. А документы верну в целости и сохранности, не сомневайтесь!

— Верю, — эхом откликнулась девушка и вдруг стиснула кулачки на груди: — Найдите его, Дмитрий Алексеевич!

— Обещаю, Аня. — Я постарался ободряюще улыбнуться. — И, уверен, ваша помощь здесь совершенно не лишняя!

Важную встречу я, что называется, сам себе накаркал. Едва вышел из библиотеки, как взвыл мой мобильник. Номер не определился.

— Слушаю, Котов, — настороженно сказал я.

— Ты меня слушай, а не котов! — хохотнул в трубке Олег. — Куда пропал?

— Я, между прочим, работаю, как вол!

— А не желает ли господин вол слегка подкрепиться?

— Желает! Особенно господин вол обожает доморощенных юмористов под соусом бешамель!

— Ага, ну что ж, тогда «на том же месте, в тот же час»?

— И без опозданий! — рявкнул я.

Ракитин позвонил, в общем-то, как нельзя вовремя. Я и сам подумывал, куда бы зайти подкрепиться, ибо Машин утренний омлет давно распался на аминокислоты и углеводы. «Тем же местом» на нашем с Олегом личном языке именовалось любимая «Таежная падь». Туда я и направился. До «того же часа» — то есть полудня — оставалось десять минут.

Ракитин, как всегда, был точен и неумолим.

— Ты опоздал на три минуты!

— Что я тебе, стайер? — огрызнулся я, усаживаясь напротив него за столик возле огромного, во всю стену окна, полуприкрытого легкими жалюзи ввиду завладевшей городом жары. — По такой погоде вообще надо ползком передвигаться.

— По такой погоде надо на пляже валяться да девушек в бикини разглядывать, — ухмыльнулся Олег, озирая мою потную физиономию. — Потерю воды будешь восполнять?

— Еще бы!

Ракитин щелкнул пальцами и перед нами почти из воздуха материализовались две большие кружки с пенными шапками. От проворного официанта остался лишь легкий ветерок.

— Вот это сервис! — крякнул Олег, поднимая свою кружку.

— И да разойдется влага по периферии телесной, ибо видит бог: мы не пьем, а лечимся! — торжественно произнес я. — Аминь!

— Хорошо сказал! — восхищенно помотал головой Ракитин. — Аминь!..

Утолив жажду, мы не спеша приступили к салату. Наблюдательный Олег покосился на толстый пакет, который я положил на край стола.

— Ставлю полсоверена, Холмс, что вы раскопали нечто интересное!

— Вам не откажешь в проницательности, инспектор, — подмигнул я. — В этом пакете, я уверен, находятся доказательство невиновности Антона Урманова, а также сведения, которые позволят нам обнаружить истинного преступника!

— И что же там? — ткнул пальцем в пакет Ракитин.

— «Памятные тетради» русского ученого Крашенинникова.

— ?!

— Вот и я так же сначала отреагировал. Но дело в том, что именно эти тетради накануне своего исчезновения Урманов заказал в библиотеке.

— Не вижу связи с преступлением, — скептически нахмурился Олег.

— Ну, все элементарно, инспектор! Урманов занимается научными изысканиями по истории Сибири, заказывает материалы по Великой сибирской экспедиции, а спустя два дня происходит ограбление, похищены древние сибирские раритеты и Урманов тоже исчезает…

— По-моему, это как раз указывает на причастность Урманова к ограблению, — невозмутимо перебил Ракитин.

— Да что же вы там все твердолобые такие! — взорвался я. — Ну почему не посмотреть с другой стороны? Урманов узнает из материалов экспедиции об истинной ценности этих раритетов и решает помешать злодеянию…

— А откуда он вообще узнал о готовящемся преступлении?

— Вот об этом я и собирался тебе рассказать…

Я торопливо передал Олегу содержание своих утренних бесед с Шишкиным и Сарыгиным.

— Интересный расклад, — хмыкнул Ракитин. — А моему сотруднику оба ничего подобного не рассказывали.

— Любовь народа к милиции безгранична, а потому не может быть выражена словами! — съязвил я.

Олег и ухом не повел.

— Допустим, все так и было. Но где же тогда твой Урманов?

— Там же, где и этот «шаман».

— А, тот самый, что дважды отметелил мастера рукопашного боя Дмитрия Котова? — ехидно прищурился Ракитин.

— Ничья… Сам себя он называет «шул-кэм уятыр аллахына».

— Претенциозно! Может, Урманов и впрямь шаман?

— Кстати, об Урманове. Ты нашел некоего Михаила из Шегарки?

— Предприниматель без образования юридического лица Михаил Евсеевич Измайлов, двадцать девять лет, не женат, мастер спорта по горному туризму и рафтингу, пропал три дня назад, — ровным протокольным голосом сообщил Олег.

Я едва не поперхнулся.

— Ты что?! Как пропал?

— Обыкновенно. Не явился в понедельник утром в свою контору, никому не сообщил о своем отъезде. Сосед видел, как Измайлов сел в свой джип и укатил в направлении Томска.

— А дальше?

— Что дальше? Его помощник и управляющий делами Игорь Никитенко в полной растерянности: шеф никого не предупредил, телефон заблокировал, а тут крупная сделка на носу.

Ракитин отставил пустую тарелку из-под салата и принялся за румяных «чебурят», макая их в свой любимый сырный соус.

— Так вы предприняли что-нибудь? — не сдержался я, забыв про свою порцию горячего.

— Розыск? Ну, это, Димыч, дело нескорое. Конечно, сотрудники заявление написали, отдали его участковому, тот отложил его — по закону! — на семьдесят два часа, которые истекли только сегодня…

— Слушай, капитан, — сказал я внезапно севшим голосом, — ты будешь смеяться, но я бы на твоем месте сделал сравнительный анализ ДНК Измайлова и найденной в Апреле кости!

Настала очередь бледнеть невозмутимому Ракитину.

— Ты это серьезно?!

— Нет, юмор у меня такой! — нервно оскалился я. — Ты же знаешь, что у меня бывают… озарения.

— Помню. — Олег резко посуровел, подобрался и достал мобильник: — Афанасий Иванович?.. Ракитин говорит. Приветствую… Слушай, надо бы вне очереди сделать один анализ, я вечером запрос оформлю как положено… Так вот, надо сравнить ДНК той кости, что я намедни присылал, и одного господина. Измайлов его фамилия. Он предприниматель, потому его данные по ДНК должны быть в ОВИРе… Ага, спасибо!

Олег спрятал телефон и снова принялся за «чебурят», бросая то и дело на меня настороженные взгляды. Но я упрямо ел молча. Собственно, это действительно было озарением. Я и сам от него прибалдел. Но ведь может такое быть? Может… И тогда «шаман» автоматически становится не просто преступником, а особо опасным, возможно, даже маньяком. Религиозные фанатики — самые опасные маньяки. Эта истина тысячи раз подтверждена самой историей цивилизации. Но если «шаман» совершил это ужасное злодеяние, то и над Урмановым висит такая же смертельная угроза!

Я решительно отложил вилку и схватил пакет.

— Ты собираешься читать свои «памятные тетради» прямо здесь?

— Почему бы нет?

— Думаю, это не очень удачная мысль, — покачал головой Олег. — Предлагаю поступить по-другому. Мы с тобой едем в управление, я предоставляю тебе кабинет, с диваном. Читай там хоть всю ночь! Бутербродами обеспечим, безопасность гарантируем.

— Хорошо, — подумав, согласился я. — Наверное, так действительно будет лучше. Надо только в редакцию сообщить.

— Из управления позвонишь…

Ракитин распахнул дверь и сделал приглашающий жест.

— Располагайтесь, Холмс! Думаю, здесь вам никто не помешает дедуктировать.

— Благодарю, инспектор. Надеюсь, что не обману ваших ожиданий и к утру я укажу вам, где ловить преступника!

Комната была самой обычной: стол, три стула, диван в одном углу и полудохлый фикус — в другом. Стол оказался девственно чист — никаких бумаг и писчих приборов. Только исцарапанный, с засаленной трубкой, старенький «Панасоник».

— Хозяин временно отсутствует, так что кабинет в твоем полном распоряжении, — пояснил Олег. — Телефон работает. Выход в город через «девятку». Мой внутренний — 234, оперативного дежурного — 101.

— Спасибо. — Я уселся за стол и положил на него пакет.

Ракитин внимательно посмотрел на меня и молча вышел, прикрыв дверь. Я некоторое время отрешенно разглядывал пакет, потом все же решился и разорвал плотную бумагу.

На стол выпала толстая книга в уже знакомом кожаном переплете. С первого взгляда было ясно, что это — современная обложка. Внутри оказались листы рыхлой серой бумаги с бледными синеватыми типографскими оттисками. На титульном листе сверху стоял герб Российской империи, а внизу штамп «Е. И. В. Академии типография, С.-Петербургъ, 1888 годъ». Понятно: подлинники либо не сохранились, либо, наоборот, содержатся за семью замками в специальном боксе.

Следующий лист был озаглавлен: «Памятная тетрадь № 1. Писано Степаном Крашенинниковым, адъюнктом натуральной истории и ботаники Е. И. В. Академии наук. Август-сентябрь 1745 года Р. Х.».

Когда я переворачивал следующую страницу, на миг возникло ощущение стремительного полета — так сознание отреагировало на погружение в «дела давно минувших дней». Я углубился в чтение.

Поначалу шло туго. Шрифт был неровный, бледный, плюс старая орфография, плюс отсутствие знаков переноса и обилие вышедших из употребления слов. Но я сразу понял суть объяснений Анны. Это действительно были сугубо личные записи по памяти событий, что произошли с участием молодого и амбициозного ученого во время его первой в жизни научной экспедиции!

Вся первая тетрадь посвящалась описанию подготовки к путешествию и знакомству с планами будущих исследований. Это пока не имело какого-либо отношения к нынешнему расследованию, но читать все равно было интересно. Я так увлекся, что не сразу сообразил, что за посторонний звук исходит из кармана. Наконец сообразил, что это заливается мобильник.

Звонила Анна.

— Дмитрий Алексеевич! Помогите! Я не знаю, что мне делать!..

— Что случилось, Аня?

— Мне только что звонил Антон!

Я едва не выронил телефон.

— Откуда звонил?!

— Не знаю… Он очень странно разговаривал, будто на бегу.

— Что, что он вам сказал?

— Он просил не беспокоиться, сказал, что с ним ничего не случилось, но лучше его не искать, потому что это может быть опасно…

— Для кого?

— Для меня… — Девушка всхлипнула, в голосе прорезались истерические нотки: — Дмитрий Алексеевич, я боюсь! С Антоном что-то не так!..

— Спокойно, Аня, — я постарался говорить твердо и уверенно, хотя не испытывал ни того ни другого. — Я сейчас нахожусь в управлении криминальной милиции. Это на Зеленом проспекте. Приезжайте сюда немедленно! Мы втроем, вместе с капитаном Ракитиным, все обговорим и решим, что предпринять. Вы меня поняли?

— Д-да…

— Вы где сейчас?

— Дома…

— Берите такси и приезжайте!

— Хорошо… Спасибо.

Анна дала отбой, и я тут же перезвонил Олегу. Пересказав ему суть дела, добавил:

— Мне кажется, что звонил не Урманов.

— Почему?

— Не знаю! Скажи охране внизу, чтобы пропустили девушку.

— Само собой… Как продвигается чтение?

— Помаленьку. Будет что интересное, сообщу…

Нуриева появилась минут через двадцать. Лицо осунулось, но глаза сухие, губы плотно сжаты. Мы собрались в кабинете Олега, и он попросил девушку еще раз рассказать, что ей известно об Урманове.

— А вот у Дмитрия Алексеевича мнение, что звонок был не от Антона, — сообщил Ракитин, когда Анна замолчала.

— А от кого? — вскинулась она.

— Думаю, это был тот, за кем он гнался, — сказал я. — У меня предложение, Аня. Давайте вы сейчас наберите сами номер, откуда был звонок, и еще раз внимательно послушаете голос. А лучше, если сможете сделать проверку…

— Как это?

— Ну, задайте ему в разговоре какой-нибудь вопрос, ответ на который может знать только Антон.

— Да, это было бы неплохо, — подтвердил Олег.

— Хорошо, — вздохнула девушка и достала мобильник.

Но минуло не меньше двух десятков гудков, прежде чем на том конце отозвались.

— Говорите с ним, будто с Антоном! — шепнул Ракитин.

— Привет, Тошка! — громко произнесла Анна. — Ты куда пропал?..

Я быстро написал на листке: «Скажите ему, что есть новая информация о Крашенинникове, пусть приедет в библиотеку».

Анна послушно повторила предложение в трубку, потом отрицательно качнула головой. Поговорив еще с полминуты, она отключила телефон. И без того темные глаза ее стали совсем черными, уголки губ опустились. Она снова готова была расплакаться, и я поспешил спросить:

— Это он?

— Нет! — почти выкрикнула девушка. — Это не Антон… Но голос… очень похож.

— Почему же вы решили, что это не он? — спросил Олег.

— Я его всегда ласково звала Тошкой, а он меня — Мотыльком… у нас такая игра была.

— А сейчас…

— …он ни разу не назвал меня… Это не он! — Она наконец разрыдалась, и мы не стали ее успокаивать: нервному напряжению всегда надо давать выход.

Постепенно Анна затихла, сгорбившись и спрятав лицо в ладонях. Тогда я осторожно, почти по-отечески обнял ее за плечи и принялся шептать на ухо всякую ласковую и смешную ерунду. И мои старания все-таки увенчались успехом. Девушка наконец посмотрела на меня, и слабая улыбка светлячком озарила ее милое заплаканное лицо.

Ракитин откашлялся и сказал:

— Анна Рафиковна, если хотите, дежурная машина отвезет вас домой.

Девушка с благодарностью молча кивнула ему.

«Памятная тетрадь № 8. Писано Степаном Крашенинниковым, профессором натуральной истории и ботаники Е. И. В. Академии наук. Февраль 1755 года Р. Х.»

19 февраля 1755 года

…сегодня я наконец-то закончил свою многолетнюю работу. «Описание разнообразия и свойств растительного царства земли Камчатки» — вот полное наименование сего труда. Думается, труд мой не останется напрасным. Новая императрица наша, Елизавета Петровна, благосклонно отнеслась к деятельности Академии, но решила, что одной для такой великой страны, как Россия, будет мало. Уже вовсю идут разговоры о скором открытии Российской академии наук в Москве. Занимается этим сложнейшим делом молодой русский ученый-самородок — Михайло Васильевич Ломоносов, пришедший, говорят, в старую столицу с одной котомкой за плечами из какого-то глухого уезда.

Что ж, честь и хвала таким самородкам! Может быть, именно им суждено возвысить Россию перед всем миром…

Я хочу написать о другом.

Они вернулись. Мои кошмары вновь преследуют меня. Это началось, когда я вернулся из последней поездки по Новгородской и Ладожской земле. До этого на протяжении многих лет я и думать забыл о Белом шамане, древнем боге Тенгри и его слугах, о которых успел прочитать в берестяной книге из капища Козыр-агаш.

Может быть, всему виной мое случайное знакомство с чудским шаманом Ольпереком. Интересно, что у чуди схожий с кузнецкими татарами пантеон древних божеств и прочих духов. В чудском поселении, где нам пришлось провести более трех суток из-за разыгравшейся пурги, я стал свидетелем камлания шамана по прозвищу Ольперек (что буквально означает «тот, который умеет говорить с духами»), призванного хозяином дома Мунчаком, дабы вылечить от лихорадки свою дочь.

Мне было разрешено остаться на время действа, потому что перед тем я самолично удалил Мунчаку больной зуб. Чудичу явно полегчало, и он тут же проникся ко мне большим уважением и благодарностью.

Так вот этот самый Ольперек в моем присутствии взывал не к кому-нибудь, а к Тунгре! Когда я позже осторожно поинтересовался, шаман охотно объяснил, что Тунгре — главный дух Верхнего Мира, ведающий жизнью людей, животных и птиц. А непосредственными помощниками у него на земле являются чайка Альде и волк Укчу.

— Альде все слышит, Укчу все видит, — кивал на мои расспросы Ольперек.

Тогда-то я и вспомнил про Тенгри и Белого кама Салагая…

Вернувшись из похода, я не удержался и извлек из тайника сибирские находки. Много времени провел я, разглядывая фигурки Огненного Коршуна — Ялкыны-тилгэн, и Небесного Пса — Куклек-эт. Но так и не рискнул вновь развернуть берестяную книгу Тенгри.

Однако, как оказалось, даже простого созерцания хватило, чтобы пробудить к жизни неизвестные тонкие эманации, обладающие силой воздействия на разум человека и вызывающие бредовые картины наяву и страшные сновидения.

Скоро месяц, как почти каждую ночь мне снится один и тот же сон. Я бегу по бесконечной ковыльной равнине к высокой горе у самого окоёма, надо мной в низком сером небе кружит гигантский коршун, а позади слышны хриплое дыхание и топот нагоняющего пса. Я должен успеть добежать до горы — тогда я спасен, — но коршун вдруг бросается ко мне из поднебесья, из глаз его выплескивается ослепительный свет, а с бьющих крыльев срываются огненные перья, поджигающие ковыль вокруг меня. Я останавливаюсь, ибо некуда больше бежать, и в этот миг в огненный круг впрыгивает огромный черный пес и кидается мне на грудь…

Я просыпаюсь в последнюю секунду, весь мокрый, с болезненно бьющимся сердцем. Иногда мне кажется, что оно однажды не выдержит и лопнет от напряжения… или черный пес успеет добраться до него и вырвет из моей груди.

Но самое страшное, что недавно кошмар объявился наяву! Я возвращался поздно вечером из Академии, где читал лекцию по ботанике Ладожской земли юным студиозусам и вдруг отчетливо услышал позади цоканье когтей по булыжнику мостовой и прерывистое собачье дыхание. Я замер как вкопанный, остановился и пес. Тогда я, превозмогая судорогу страха, оглянулся через плечо и… ничего не увидел. А должен был! Ведь улица — сплошная стена из фасадов и заборов с воротами, запертыми на ночь, ни одной подворотни поблизости.

Животному, к тому же явно крупному, просто некуда было деваться! Но тем не менее мостовая была пуста…

А позавчера, тоже припозднившись, я, чтобы сократить путь, решил пересечь Дворцовую площадь напрямки. И когда я достиг середины большого и темного открытого пространства, то услышал над головой приближающееся хлопанье огромных крыльев и крик! Я знаю, как кричит коршун, заметивший добычу. В отчаянии я бросился бежать, чувствуя затылком жар от каждого взмаха, и достиг линии фонарей прежде, чем жуткая птица решила напасть. Я увидел каких-то людей у парапета набережной и закричал: «Помогите!» Двое мужчин, оказавшихся припозднившимися гардемаринами, подхватили меня под руки, не дав упасть в полном бессилии. Они спрашивали меня, что случилось, но я не смог заставить себя рассказать им о своем кошмаре, лишь попросил проводить до дому — благо эти славные молодые люди тоже направлялись на Васильевский остров…

А сегодня сон был другой. На этот раз ко мне пришел седой старик, которого я встретил на базаре Томска. Я почему-то теперь твердо знал, что он — шаман, кам из какого-то татарского рода. Старик говорил на своем языке, но я почему-то прекрасно понял его.

— Актелгер, ты должен совершить тынычлану горефе! Тенгри должен спать, иначе беды и смерть обрушатся на всех, кого увидит Ялкыны-тилгэн и учует Куклек-эт…

— Я не могу совершить этот обряд, — услышал я свой голос, будто со стороны. — Я актелгер, а не Ак-кам…

— Тогда ты должен вернуть священную книгу Тенгри и ее стражей в Козыр-агаш, и новый Ак-кам довершит нарушенное вами…

— И этого я тоже не могу теперь сделать…

— Тогда ты умрешь, актелгер! — Старик взмахнул руками и вдруг превратился в огромного коршуна.

В ужасе я проснулся…

Я чувствую, что силы мои тают, как снег на печке. Я знаю, что не доживу до рассвета. Но я должен успеть написать просьбу для Федора. Я верю, он выполнит ее — последнюю волю покойного брата…

(На этом запись в последней памятной тетради обрывается.)

Глава 7

Западная Сибирь. Томск

25 июня 20… года

Чтение «памятных тетрадей» Крашенинникова оказалось настолько увлекательным, что я не заметил, как прошла ночь.

Тетрадей было всего восемь, но только три из них привлекли мое особое внимание.

В тетради номер три Степан Петрович описывал свое путешествие от Усть-Каменогорской крепости до Томска. Именно на этом участке маршрута профессор Гмелин, чьим помощником и студентом был Крашенинников, поручил ему первый самостоятельный «экскурс»: пройти пешим путем через хребет Салтышык, собирая по пути образцы местной флоры и фауны. Но не это оказалось главным в записях.

Основная часть текста была уделена событию, совершенно не отраженному ни в дневниках, ни в отчетах, ни в официальной биографии ученого! А именно: Степан Крашенинников вместе со своим другом и напарником Семеном Торопчиным наткнулись в дебрях Салтышыка на древнее языческое капище, посвященное богу Тенгри! Вернее, их отвел туда проводник-телеут по прозвищу Торбок. Зачем он это сделал, я так и не понял. Не понял этого и Крашенинников. Однако о причине, по которой Степан Петрович умолчал об этом эпизоде, нетрудно было догадаться.

На капище произошла трагедия. Молодые ребята, полные веры в науку и в романтику неведомого, не удержались и вмешались в проведение некоего обряда с человеческим жертвоприношением. В результате обряд не был завершен, за учеными началась погоня, и в конце концов Торопчин погиб. Но лишь много позже Крашенинников понял истинную причину погони: Семен украл с капища берестяной свиток и обрядовые фигурки, предназначенные для камлания!..

Когда я дочитал до этого места, вся картина нынешних событий вдруг стала ясной как божий день.

Торопливо дожевав бутерброд и запив его остывшим кофе, я подхватил фолиант и помчался к Ракитину.

Олег спал, уронив голову на стол. Мое шумное появление, однако, возымело бурное действие. Капитан мгновенно принял вертикальное положение, нахмурился и схватился за какие-то бумаги на столе. Но разглядев, кто пришел, он тихо чертыхнулся, откинулся на спинку кресла и потянул сигарету из полупустой пачки.

— Димыч, ты так до инфаркта меня доведешь!

— Кури поменьше, — отмахнулся я и водрузил на стол фолиант. — Я нашел!

— Что именно?

— Я знаю теперь, где искать грабителя и раритеты!

— Ну-ка, ну-ка! — оживился Олег.

— Кузнецкий Алатау, хребет Салтышык.

— Меркурий — это сразу за Венерой, чуть левее от Солнца.

— Не смешно, инспектор. Я дело говорю. Степан Крашенинников в своих «памятных тетрадях» описал один инцидент, приключившийся с ним и его напарником, во время пешего перехода через этот хребет. А в официальные отчеты его не включил! И знаешь, почему?

— Догадываюсь… Какой-нибудь криминал? — Ракитин был само спокойствие, в то время как меня буквально распирало от энтузиазма немедленно броситься на поиски.

— Именно! Читай, — я ткнул пальцем в страницу перед ним.

Олег склонился над фолиантом и некоторое время молча шевелил губами, с трудом разбирая непривычные шрифт и орфографию. Я даже пожалел его усилия и собрался было прочитать текст вслух, но Ракитин справился сам.

— М-да… — Он глубоко затянулся выгоревшей наполовину сигаретой. — Действительно, темная история. Ай да предки!..

— Если мы поедем туда, то найдем и пропажу, и этого «шамана». Ну и Урманова, видимо, тоже.

— А вот это не факт! Урманов мог и отказаться от преследования, а мог…

— …попасться в руки религиозного фанатика и теперь его жизнь висит на волоске!

— Не паникуй, Димыч, — поморщился Ракитин. — Может, «шаман» твой и фанатик, но не маньяк же? Зачем ему лишние жмурики?

— Олежек, он псих! Я чувствую, добром эта история не кончится!

— Хорошо, что ты предлагаешь? Конкретно!

— Надо ехать в горы, искать капище…

— На чем? — Ракитин загасил окурок и вздохнул. — И кто мне даст разрешение на такое… на эту авантюру? Где доказательства, из коих бы вытекало подобное решение?

— Так вот же! — Я хлопнул ладонью по фолианту.

— Нет, мистер Холмс, в полицейском сыске важны улики, а не домыслы! Давай-ка лучше отработаем то, что у нас есть реально.

— Но ты согласен, что капище найти необходимо?

— Возможно. Но не сейчас.

— Ладно. — Я смиренно склонил голову. — Подчиняюсь давлению обстоятельств. Впрочем, я могу и сам…

— А вот этого не надо! — быстро сказал Олег. — Не хватало мне еще и твоего трупа. Могу обещать, что непременно включу твою версию в список рабочих.

— Хорошо. — Чтобы успокоиться, я в свою очередь полез за сигаретами. — Ты проверил мобильник Урманова?

— Естественно. Оператор утверждает, что абонент вот уже несколько дней как заблокировал номер!

— Ни фига себе! Это что же — звонок с того света, что ли?

— Ну-ну, только без мистики! — Ракитин встал и принялся разминать затекшее от долгого сидения тело. — Оператор объяснил мне, что подобные фокусы возможны, если перед блокировкой была включена переадресация.

— Все равно не понимаю, — я неожиданно почувствовал, что начинаю засыпать прямо на стуле. — Слушай, а можно где-нибудь всхрапнуть хотя бы пару часиков?

— Предлагаю следующий план, — Олег снова уселся за стол. — Ты идешь домой и спишь, сколько в тебя влезет. А я в это время получу результаты по ДНК-анализу и закажу машину…

— Куда поедем? — я зевнул, едва не вывернув челюсть.

— В Юргу.

— Зачем?

— Там живет отец Урманова. Вполне возможно, Антон завернул к нему.

— Логично, но маловероятно, инспектор.

— Разберемся, Холмс, разберемся!

— А с моими «побратимами» разобрался?

— Пока нет. В бегах твои побратишки, дома так и не появились.

— Ох, чую, встретятся еще они мне!..

— Сплюнь. И топай домой.

Я выбросил недокуренную сигарету и покорно поплелся к двери. Обернулся:

— Только без меня не уезжай, ладно?

— Ты же меня знаешь…

— Вот именно!..

До дома я добрался без происшествий, но поспать мне толком не дали. Едва я начал задремывать, как заверещал телефон. В довершение всего трубка оказалась на кухне, и пока я брел как сомнамбула по коридору, телефон буквально надрывался от желания поговорить.

— Слушаю, — произнес я замогильным голосом, нажав клавишу ответа.

— Кто это? — нервно и резко раздалось в трубке.

— Дед Пихто! — рявкнул я, окончательно просыпаясь и одновременно приходя в ярость. — Чего надо?

— Это вы, Котов? — слегка ошарашенно произнесли на том конце.

— Нет, это его брат! Кто говорит, блин?

— Разумовский Григорий Ефимович, заведующий редакцией новостей еженедельника…

— Здравствуйте, милейший Григорий Ефимович! — радостно заорал я басом. — А я — Вадим, брат Димитрия. Премного о вас наслышан! Димитрий так много о вас рассказывал, да так весело! Вот, говорит, прихожу я однажды в редакцию, а там меня Колобок дожидается. Зайдите, грит, Димитрий Алексеевич, ко мне в кабинет, посоветоваться надо. У меня, мол, с женщинами не очень получается, а вы, грит, известный затейник и утешитель!.. Мы так смеялись, так смеялись, что прямо с печки все попадали…

— Э-э, п-простите, Ва-вадим, да?.. — Разумовский даже заикаться начал от волнения. — Это все вам Д-дмитрий Алексеевич ра-ассказал?..

— Ого-го, сколько! — жизнерадостно продолжал я орать, хотя уши уже пылали от стыда адским пламенем. — Грит, благодаря мне наш Колобок теперь по ба… женщинам ба-альшой спец! Спец-огурец! Ха-ха-ха!..

— П-простите, я… мне… А где сейчас Дмитрий Алексеевич? Мы тут во-волнуемся, в редакции…

— Димитрий уже сутки идет по следу предводителя банды «черных археологов», возжелавшего продать за кордон национальное достояние!

Меня несло, как при поносе. Стыдно было ужасно, но и отступать поздно.

— На помощь ему уже выслана спецгруппа суперсыщиков. Связь только через спутник каждые двенадцать часов!..

— Ну, х-хорошо… передайте, нет… д-держите нас в курсе. П-пожалуйста!..

— Непременно, милейший Григорий Ефимович! До свидания!..

«Ф-фу! Мерзавец ты этакий! — сказал я своей полусонной физиономии в зеркале кухонной двери. — Не стыдно?.. А ну, марш спать!»

Усталость все-таки взяла свое. Я не помнил, как добрался до постели, но проснулся аккурат поперек нее. Проснулся сам. За окном был день, но солнце уже не пялилось в комнату, следовательно, было далеко за полдень.

Первым моим осмысленным ощущением после пробуждения стал голод. Есть хотелось просто зверски. Рыча, как рассерженный лев, я устремился на кухню и принялся опустошать полки холодильника. Нашлось, правда, немногое: почти пустая баночка сметаны, подозрительного вида творожный сырок, пучок пожелтевшей петрушки и одинокое куриное яйцо. Но голод — великий стимул творчества.

В результате через двадцать минут на столе красовалась сковородка с обалденно пахнущей румяной запеканкой и дымилась большая кружка зеленого мятного чая. За уничтожением сего кулинарного шедевра меня и застал звонок Ракитина.

— Ты готов?

— Пошти, — сказал я с набитым ртом.

— Выходи через десять минут. Машина будет у подъезда.

С Олегом лучше не спорить. Я вышел из подъезда через восемь минут. Ровно две минуты спустя подкатила серая потрепанная «хундайка» с гражданскими номерами. За рулем восседал смутно знакомый детинушка в форменной кожаной куртке. Капитан расположился на заднем сиденье. Едва я уселся рядом, «хундайка» рванулась вперед не хуже быстроногой лани.

— Соблюдаем режим инкогнито? — поинтересовался я.

— Экономим казенный бензин! — отрезал Олег. Он был явно не в духе.

— Так это твоя машина?

— Ваша дедукция, как всегда, на высоте, Холмс! Поразительная наблюдательность.

— Да что случилось-то?

— Есть две новости: плохая и очень плохая. С какой начать?

— С любой…

— Первое: твой… инсайт насчет жертвоприношения подтвердился. Это кость принадлежала Михаилу Измайлову.

— Это плохая новость? — я проглотил невесть откуда взявшийся комок.

— Ага. А вот тебе очень плохая, — Ракитин пристально посмотрел на меня. — Твой приятель Константин Кириллов сегодня утром найден в полукилометре от поселка Апрель…

— Мертв?! Кирюха?..

— И даже очень. — Олег полез за пазуху и бросил мне на колени бумажный пакет для фотографий.

Я вытащил тонкую пачку снимков. Рука невольно дрогнула, едва я рассмотрел первый. То, что там было изображено, не могло быть Костей. Куча растерзанного мяса в обрывках одежды… Тяжеловатое зрелище даже для медика!

— Ты уверен, что это он? — с трудом произнес я, возвращая фото и пакет.

— Его опознали напарник и директор охранной фирмы.

— И… кто же это сделал?

— По предварительному заключению Кириллов был растерзан каким-то крупным хищником.

— Ты сам-то веришь в эту чушь? Откуда хищники, да еще крупные, в городской черте, возле оживленной трассы?

— Следы зубов и когтей…

— Его, наверное, убили, труп подбросили… А потом на него наткнулись бродячие собаки. — Я изо всех сил пытался отстраниться от реального ответа, который знал, в котором был уверен, но принимать не хотел!

— Труп очень свежий… э-э, недавний. Смерть наступила за пару часов до обнаружения тела. По времени как раз совпадает. Именно около шести часов утра Кириллов обычно проходил по этой дороге на дежурство. — Ракитин крепко сжал мою руку. — Бывает, Димыч, бывает… Это вполне мог сделать волк-одиночка. Или молодой медведь… Да, скорее медведь, потому что у него когти.

— Черта с два, Олежек! — почти выкрикнул я, и молчаливый водитель впервые настороженно оглянулся. Теперь я его узнал — дежурный сержант-хохол из управления.

— Ты можешь назвать убийцу? — недоверчиво покосился Ракитин.

— Могу… Только ты мне опять не поверишь.

— Тогда не надо.

Но я был уверен, что Кирюха пал жертвой грозного Тенгри. Вернее, его слуг — Небесного Пса и Огненного Коршуна. Перед глазами встали нечеткие строчки из «памятной тетради» номер три Степана Крашенинникова: «… — Вы лишили Тенгри законного дара!.. — Мы все теперь умрем…»

Это было предупреждение проводника-телеута, после того как русские прервали камлание Белого шамана на капище Тенгри. Разбуженный и рассерженный бог будет вечно брать жертвы, пока обряд умиротворения не будет завершен. Но при чем тут Костя? Если я правильно понял, слуги Тенгри должны карать только «провинившихся» перед грозным богом людей.

Погруженный в невеселые мысли, я не заметил, как задремал. Все-таки три часа сна — это не шесть, которых мне всегда хватало для восстановления физических и душевных сил.

Очнулся я от дружеского тычка Ракитина.

— Просыпайтесь, Холмс, нас ждут великие дела!

Но у меня не было настроения поддерживать нашу любимую с детства игру, и Олег это понял. Мы молча вылезли из машины перед трехэтажным облупленным домом, построенным еще лет пятьдесят назад и с тех пор, видимо, не ремонтировавшимся. Дверь у единственного подъезда отсутствовала, лестничные пролеты подозрительно скрипели и подрагивали, перила болтались, цепляясь друг за друга.

Сержант остался в машине, а мы с Олегом, стараясь держаться стены, поднялись на третий этаж и пошли по темному, длинному, тоже скрипучему коридору, пытаясь разглядеть номера квартир.

Нам повезло. Номер двадцать восемь оказался на месте, в отличие от большинства других. Но звонка не было и здесь.

Ракитин резко стукнул пару раз костяшками пальцев по филенке. За дверью завозились, раздалось покашливание, потом хриплый, будто со сна, голос спросил:

— Кого еще черти принесли?

— Телеграмма! — брякнул я.

— Да пошли вы!..

— Плохая идея, — резюмировал Олег и гаркнул: — Откройте! Милиция!

— А вот х… тебе!

— Оскорбление при исполнении!.. — зарычал Ракитин и вдруг мощным толчком распахнул хлипкую дверь.

Раздался звук крепкого удара, короткий вскрик и шум упавшего тела. За дверью царил полумрак, поэтому разглядеть, кого мы только что уронили, не удалось. Лишь когда Ракитин, перешагнув слабо ворочавшегося на полу человека, распахнул дверь в комнату, стало ясно, почему нам не хотели открывать.

Ближняя часть комнаты представляла собой кухню. Справа вдоль стены выстроились: холодильник, раковина, кухонная тумба, газовая плита и высокий шкаф-пенал. На тумбе громоздился сложный агрегат, поблескивая стеклом и медью, а дух стоял такой, что хоть святых выноси. Впрочем, о святых в этой квартире, видимо, давно забыли.

В левой, жилой, части помещения поперек низкой тахты навзничь спала баба с красным испитым лицом. Ее могучие телеса лишь отчасти были прикрыты серой простыней. Возле открытой балконной двери на табурете сгорбился маленький, тщедушный мужичок в пиджаке на голое тело и курил папиросину. У левой глухой стены, между тахтой и покосившимся платяным шкафом выстроились на полу ряды разнокалиберных бутылок и бутылей, заполненных мутноватой жидкостью.

Ракитин, сморщившись от резкого бродильного духа, обозрел весь этот бордель и бросил мне через плечо:

— Давай сюда первого!

Я, дыша ртом, вернулся в крохотную прихожую, сгреб под мышки невнятно бормочущего мужика в семейных трусах и полинялой футболке и рывком поставил его на ноги. Матерщинник оказался длинным и тощим субъектом с небритым лошадиным лицом. Он мутно оглядел нас с Олегом и сипло произнес:

— Какого х… приперлись?

— Еще раз матюгнешься, оставлю без зубов, — пообещал я и ощутимо встряхнул его за шкирку.

Тощий испуганно примолк.

— Кто из вас Урманов? — сухо поинтересовался Ракитин, подходя к урчащему и издающему кислое зловоние агрегату.

— Я, господин офицер! — подпрыгнул с табурета тщедушный мужичок. Он выбросил окурок на балкон и попытался встать по стойке «смирно», но его заметно повело в сторону, и пришлось бедолаге хвататься за подоконник.

— Офицер? — удивленно посмотрел на него Олег. — А впрочем, верно. Я — капитан криминальной милиции Ракитин.

— Сержант запаса Василий Урманов, — не без гордости отрапортовал мужичок.

— Что же вы, сержант, бордель в квартире устроили? — нахмурился Ракитин.

— Вертеп, — тихо сказал я.

— Неважно! Посмотрите, Урманов, до чего вы докатились. — Олег уличающим жестом обвел комнату. — Разврат, пьянство, самогонный аппарат… Не стыдно?

— А сын — ученый, историю изучает, диссертацию пишет, — подключился я, усаживая своего тощего подопечного на тахту и показывая ему кулак, чтобы помалкивал.

Урманов неожиданно всхлипнул и сник, снова опустившись на табурет.

— Только Антону не говорите! — почти прошептал он.

— Не скажем, — пообещал Ракитин. — Но чтобы завтра этого всего, — он еще раз взмахнул рукой вокруг, — не было, сержант!

— Так точно, господин капитан…

— Ладно, — вмешался я. — Василий… как вас по батюшке?..

— Сергеевич…

— Очень хорошо. Василий Сергеевич, когда вы в последний раз виделись с Антоном?

— В прошлом году. Он ехал в командировку…

— А он недавно не звонил вам?

Урманов то ли шмыгнул носом, то ли хихикнул и посмотрел на меня вполне трезвым взглядом.

— У меня телефона уже второй год нету. Отключили за долги.

— Дело в том, что ваш сын пропал три дня назад при довольно странных обстоятельствах, — веско сказал Ракитин. — Поэтому нас интересуют любые сведения, которые вы можете сообщить о нем.

— Как по-вашему, куда бы он мог так внезапно уехать?

— Ну, Антоша с детства был резвым. Они бывало с Генкой могли запросто за полсотни верст на озера ушкандыбать за карпами. Причем, как теперь говорят, автостопом…

— А кто это — Генка?

— Да брат его родной, — Урманов снова помрачнел. — Старший он, на геолога выучился. Весь Алтай пёхом исходил, почитай, до самого Китая. Антон его шибко любил…

— А что с ним случилось?

— Погиб. Уж года три как… Под лавину попал возле Старой Крепости. Тела так и не нашли.

Урманов отвернулся, размял папиросину, закурил.

— Мать ихняя после этого слегла, за полгода растаяла от горя…

— Извините, мы не знали… — мне всегда в таких случаях становилось неловко, будто я пытаюсь влезть в чужую квартиру или роюсь в чужих вещах. — А… нет ли у вас фото Геннадия? — смутная догадка замельтешила у меня в голове.

— Есть, конечно, — Урманов медленно прошел через комнату к платяному шкафу, открыл взвизгнувшую дверцу, долго копался на полках, наконец извлек затертый до белизны пухлый фотоальбом. — Вот, смотрите, — протянул мне альбом.

Я взвесил том на руке и положил его на подоконник. Обыкновенная семейная хроника, ничем не примечательная — свадьба, юность, первая собственная комната, первый ребенок, первые радости, второй ребенок… «А разница-то у братьев года три-четыре, не больше!» Вот и школа, новая квартира (видимо, эта самая!), выпускной у старшего, Геннадия…

Я перелистнул сразу несколько страниц и остолбенел. На меня с профессионально сделанного в фотоателье портрета смотрел, чуть улыбаясь, «шаман»!

Ракитин тоже заглянул в альбом и присвистнул:

— Елы-палы! А покойничек-то живуч оказался!

— Что вы говорите, господин капитан? — насторожился Урманов.

— Э-э… Василий Сергеевич, спасибо за сотрудничество, — Олег радушно похлопал его по плечу. — Вы нам очень помогли. А вот это все, — окинул он взглядом расхристанную комнату, — надо срочно прекратить!

— В самом деле, — поддакнул я, — не ровен час, сын узнает!

— Господа, умоляю, не говорите Антону! — Урманов вцепился в нас обоих. — Стыдно-то как…

— Вот и прекращайте!

Недвижно лежавшая до сих пор на тахте баба вдруг открыла глаза и резко села. Простыня, прикрывавшая ее, упала на пол, открывая для обозрения внушительные прелести. Мутно оглядев четырех мужиков, замерших то ли в восхищении, то ли в растерянности, кустодиевская красотка криво улыбнулась и просипела:

— Мальчики, только не все сразу!

— Я первый! — внезапно очнулся тощий субъект, тихо сидевший все время на краю тахты. И цапнул бабу за необъятную грудь.

— Отвали, Колян! — рявкнула та, отмахнувшись дебелой рукой. — Я тебе уже давала.

Получив хлесткую затрещину, тощий Колян улетел с тахты в угол и развалил плотный строй бутылок с самогоном.

— Картина Репина «Приплыли!» — поморщился Олег. — Пошли отсюда, Димыч!

Мы отодрали от себя причитающего Урманова и быстро ретировались в коридор.

Когда мы уселись в машину, сержант заинтересованно спросил:

— И шо же там було, Олег Володимирович?

— Три «бэ».

— Шо ж це такэ?

— Бардак, бухаловка и блядство.

Сержант, окончательно сбитый с толку, недоуменно и обиженно оглядел наши каменные физиономии и молча завел мотор.

— Тебе, Степан, надо что-то с юмором делать, — сочувственно сказал Ракитин. — В нашем грубом деле без юмора нельзя.

Сержант пробурчал в ответ что-то невнятное и возмущенно повел литым плечом.

— Подведем итоги, — как ни в чем не бывало повернулся ко мне Олег. — Что мы имеем?

— Воскресшего старшего брата Антона Урманова, превратившегося в адепта культа бога Тенгри, — выдал я.

— И что из этого следует?

— Надо срочно ехать в горы, искать капище.

— По-моему, надо срочно объявлять обоих в розыск. По области.

— По региону, Олежек! Уверен, что братья уже где-то в Кемеровской области. И скорее всего — по дороге к капищу.

— Далось тебе это капище!

— Да в нем-то все и дело! Ну, как ты не понимаешь?! — Я разозлился. — Раритеты нужны Геннадию не для продажи. Он собирается совершить древний обряд. Но не пробуждения бога, как я думал вначале, а его умиротворения!..

— Погоди, какого еще умиротворения?! — Ракитин тоже начал закипать и вытащил помятую пачку «Кэмела». — Мне надо поймать психа-фанатика, убившего как минимум двух человек!

— А я тебе что предлагаю? Они оба там, Олег! На капище! Я уверен, Антон не знает про этот обряд и преследует брата, чтобы вернуть украденные раритеты. А Геннадий, вполне возможно, может использовать Антона в качестве жертвы во время обряда. Он действительно фанатик, но… добрый!

— Добрый?! — Ракитин поперхнулся дымом только что раскуренной сигареты.

— Я понимаю, что говорю странные вещи. Но я сам все понял, только прочитав «памятные тетради» Крашенинникова. Они там по незнанию прервали священный обряд умиротворения бога, призывающий Тенгри остановить пожары, охватившие в тот год весь Кузнецкий Алатау, всю Шорию. — Я старался рассказывать спокойно и внятно, по опыту зная, что лишь так смогу убедить Олега в своей правоте. — Приятель Крашенинникова украл с капища священные реликвии — берестяную книгу Тенгри и фигурки Небесного Пса и Огненного Коршуна, слуг бога. Шорцы устроили погоню и даже убили похитителя, но Крашенинников все же увез эти раритеты с собой. Он хранил их много лет, но посланцы Белого шамана — того, что совершал обряд — нашли ученого в Петербурге. Видимо, опасаясь этого, Крашенинников пытался через своего брата-купца вернуть раритеты в Сибирь, но не преуспел. И умер…

— И куда же делись эти раритеты потом?

— Непонятно. Но каким-то образом они через много лет попали к пивовару Карлу Крюгеру, который основал в Томске пивоваренный завод. Профессор Ульрих Крюгер, правнук Карла, показывал мне фотографию предка с этими предметами. Он сказал, что после смерти прадеда его родной брат Роберт передал раритеты в дар Томскому университету.

— А как все это связано с нашими событиями?

— Думаю, Геннадий Урманов откуда-то узнал о тех давних событиях и вознамерился завершить прерванный обряд, успокоить грозного бога.

— По-твоему получается, что Геннадий Урманов вовсе не преступник, а спаситель человечества?

— Ну, это с какой стороны посмотреть…

— Да с любой! — Олег опустил стекло и выбросил окурок. — Он совершил преступление и должен быть наказан!

— Ладно. Накажешь его, когда найдем. Между прочим, время теперь работает против нас. Можем опоздать…

— Ты опять про капище? А я думаю, что Урманов до сих пор в городе и будет искать новой встречи с Крюгером! — Ракитин отвернулся и снова закурил.

— Знаешь, Олежек, — мирно сказал я, — иногда мне кажется, что у тебя в предках была не обезьяна, как у всех, а коза! Бодливая и упрямая.

До самого города никто из нас больше не произнес ни слова. Меня это вполне устроило — удалось еще урвать для сна часок. Очнулся я, когда мы переезжали по мосту Томь. Сладко потянувшись, я бодро попросил:

— Высади меня возле Политехнического, сержант.

На часах было еще только четыре часа пополудни, и я решил прогуляться пешком до редакции. Если честно, меня до сих пор мучила совесть по поводу грубого розыгрыша Колобка. Очень хотелось как-то загладить вину, не признаваясь, впрочем, в содеянном.

В редакции стояла всегдашняя предвечерняя тишина. Большинство сотрудников уже отправились по своим личным и не очень делам. Оставались лишь те, кто торопился сдать материал или дежурил по очередному выпуску.

В отделе я обнаружил одну Полонскую, сосредоточенно вычитывавшую текст на компьютере.

— Привет, Солнышко! — обрадовался я и с удовольствием чмокнул ее в румяную бархатную щечку.

— Здравствуй, Димочка, — ласково улыбнулась Светлана, не прекращая работы. — Как продвигается твое расследование? Говорят, ты даже участвовал в схватке с преступником?

— Было дело. — Я налил себе и ей по чашке ароматного чая и подсел рядом к столу. — История просто невероятная!..

Я, посмеиваясь, рассказал Светлане вкратце о своих похождениях, опуская некоторые личные подробности. В том числе изложил ей собственную версию событий, оформившуюся у меня после прочтения «памятных тетрадей» Крашенинникова. Мне хотелось «обкатать» ее на совершенно постороннем человеке, дабы убедиться, что я прав.

Светлана, забыв про статью, слушала очень эмоционально, ахая и охая, делая круглые глаза, но в конце концов полностью согласилась с моими выводами.

— Димочка, я всегда говорила, что ты у нас прирожденный сыщик, и отдел только выиграет, если ты будешь здесь работать!

— Спасибо, Солнышко. Только я тебя попрошу, пожалуйста, расскажи сама, что считаешь нужным, Григорию Ефимовичу. Мне неудобно к нему появляться…

— Да уж, — хихикнула Светлана, — разыграл ты Колобка!.. Хорошо, не беспокойся. Я все улажу.

— Тогда я пошел спать. На ходу глаза слипаются…

Я вышел из редакции и сразу окунулся в вечернее бормотание города. Городская палитра звуков заметно меняется в зависимости от времени суток. По утрам улицы наполнены голосами пробуждения: звонко перекликается птичья мелочь, бодро сигналят торопящиеся на службу машины, людские разговоры короткие, энергичные. К полудню город наполняется симфонией деловых звуков — их слишком много и все разные. Но как только рабочий день заканчивается, наступает самая приятная пора — отдыха и расслабления. И тогда город поет, смеется, ворчит, признается в любви, произносит тосты, просто вопит от радости, от того, что живет и будет жить еще долго-долго!..

Я двинулся по улице сквозь толпу веселых нарядных людей, полуприкрыв глаза и улыбаясь всем сразу и никому в отдельности. Я лишь подумал, что для полного счастья сейчас мне не хватает рядом Марии, ее теплых рук и мягкого завораживающего голоса, пушистой косы и ласкового взгляда.

И тут вдруг ожил мой мобильник. Номер был скрыт. В груди шевельнулся холодок тревоги, но я все же нажал кнопку ответа.

— Привет, мастер!

Голос был незнакомым и одновременно почти узнаваемым. То есть я просто знал, кто говорит, и ни капельки не сомневался.

— Здравствуй, Геннадий.

— Ого! Догадался или кто-нибудь подсказал?

— Я мастер…

— Ага. Ну да… Так вот, мастер, имей в виду: я не желаю лишних жертв. А они будут, если ты не прекратишь свои розыски!

— Ты убил моего друга, — жестко сказал я.

— Он стоял на моем пути.

— Ты мой должник.

— Тебе все еще есть кого терять, а мне терять нечего! — резко ответил «шаман». — Предупреждаю…

— Ты мой должник! И учти, я знаю, где тебя искать!

— Тебе это не поможет. Ты все равно не успеешь. Осталось три дня…

— Постараюсь. Очень хочется перекинуться парой слов с глазу на глаз!

— Ты до сих пор так ничего и не понял, мастер. Прошу тебя, — в голосе Геннадия вдруг прорезалось отчаяние, — не мешай мне!

Всё. Сигнал прервался.

Я стоял посреди шумной улицы, несмотря на светлый час уже залитой веселыми разноцветными огнями, и на мгновение мне показалось, что темно-голубой купол неба над деревьями стал ниже и массивнее, словно прогнулись плечи невидимых за горизонтом Атлантов, поддерживающих его.

Разговор с Геннадием оставил неприятный тяжелый осадок в душе. Я остро ощутил потребность поговорить с кем-то, кто бы понял меня, кто не стал бы сомневаться в моем рассудке, а помог — советом, теплым словом, улыбкой…

Я набрал номер Марии.

— Здравствуй, родная!

— Дима?! Ты где?

— В городе. Жив-здоров. И очень по тебе соскучился!

— Я тоже…

— Тогда приходи ко мне.

— Я… мне… Хорошо, я постараюсь.

— А в чем дело?

— Да так. Старые долги…

— Может, я помогу?

— Нет, милый. Я сама. Я приду…

— Спасибо, родная.

До чего же хитра проказница-судьба! Ведь буквально три дня назад я и не помышлял ни о каком романе и ни одна женщина вокруг совершенно не интересовала меня. Я был полон праведного гнева на весь женский род. Случайные подружки за последние пять лет только утвердили меня во мнении о том, что женщины — существа коварные, хитрые и непостоянные. И вот — на тебе! Кот, который гулял сам по себе, влюбился, как мальчишка: сразу и бесповоротно. Причем взаимно!

Это хорошо, когда любишь ты. Но еще лучше, когда тебя тоже любят…

В таких приятных размышлениях я дотопал до дома пешком буквально за полчаса. Двор у нас большой, образованный четырьмя девятиэтажками. Посередине его уместились детская площадка, спортплощадка с волейбольным и баскетбольным полями и парковочная зона. И все это утопало в буйной зелени. Строители ухитрились сохранить большинство деревьев и кустарников. Обилие насаждений, конечно, очищало воздух во дворе, но оно же способствовало размножению пернатых сожителей и росту недовольства среди автовладельцев. Согласитесь, мало приятного каждое утро оттирать с машины засохшие и не очень «плюхи» птичьего помета. Не помог даже сооруженный над парковкой навес. Хитрые бестии будто специально залетали под него, садились на машины и продолжали свое гнусное дело. Впрочем, пешеходам на дорожках тоже было не совсем безопасно. Случалось, «бомбили» и там.

Поэтому, войдя во двор и поглядывая вверх, я постарался побыстрее добраться до родного подъезда, не переходя, правда, на позорную трусцу. Возможно, именно это меня и спасло. Все произошло внезапно, в полной тишине, и от этого выглядело еще более жутким и иррациональным.

Я вдруг услышал хлопанье множества крыльев высоко над головой и как раз вышел из-под низко расположенных ветвей разросшейся сирени. Тут же сзади мне на голову обрушилось что-то вонючее, ободрало шею когтями и больно стукнуло в темя чем-то острым. Сделав отмашку, я с изумлением увидел кувыркающуюся по асфальту ворону. И тут началось!

Птицы атаковали меня со всех сторон злобно и абсолютно молча! Они били меня крыльями, царапали когтями, норовили клюнуть в голову и особенно в лицо. И это были одни вороны. Раньше я читал о редких случаях нападения этих умных и жестоких птиц, но испытать подобное на себе не мог представить даже в кошмарном сне.

Растерялся я всего на несколько секунд, но этого времени воронам хватило, чтобы изрядно потрепать меня. Получив с десяток чувствительных ударов клювами по голове и рукам, я понял, что спасение только в скорости, и рванул изо всех сил к своему подъезду. Но птицы не отставали.

Добежать до двери оказалось лишь половиной дела, нужно было еще умудриться вытащить из кармана ключи и попасть магнитной «таблеткой» в контакт. Едва я вынул руку с ключами, как в нее вцепились сразу две серые бандитки, и одна из них буквально вырвала связку из моих пальцев! Отчаянно извернувшись, я схватил обидчицу за крыло и с размаху шмякнул о стену дома. Ворона, коротко вскрикнув, выпустила ключи и недвижно свалилась на асфальт. Ключи очутились у меня прямо под ногами, я нагнулся за ними, и тут же на мою беззащитную спину обрушилось несколько свирепых врагов. Боль была страшная, в глазах потемнело, и ключи я подобрал уже ощупью, а вот разогнуться не смог и упал на колени.

И вот когда выхода, показалось, больше не было, раздался оглушительный выстрел, потом еще один. На этот раз птицы закричали и прянули от меня во все стороны. Я с трудом повернул истерзанную голову и сквозь заливающий глаза пот пополам с кровью увидел идущую по дорожке к подъезду Марию, державшую обеими руками перед собой черный пистолет. А за ней, на самой верхушке могучего тополя на фоне вечереющего неба я с трудом разглядел темный силуэт огромной хищной птицы, равнодушно взиравшей на жуткую сцену побоища кроваво поблескивающим глазом.

Мария остановилась возле меня, подняла пистолет, обводя стволом окружающие кусты и выстрелила еще раз в шевелящиеся среди ветвей тени. Ослепительная вспышка, оглушительный грохот и дымный шар, мгновенно поглотивший листву. Только теперь я догадался, что Мария стреляла светошумовыми патронами.

— Ты очень вовремя, родная! — попытался улыбнуться я, с трудом поднимаясь на ноги.

Мария коротко глянула на меня, отобрала ключи, открыла дверь подъезда и втолкнула меня внутрь. Лишь когда дверь автоматически закрылась, Мария бросила пистолет на пол и прижалась ко мне, крепко обхватив руками. Я скрипнул зубами от боли, поцеловал любимую женщину в пушистую макушку и сказал:

— Пойдем домой, Маша, а то всех соседей распугаем.

— Живой! — всхлипнула вдруг она и принялась неистово целовать мою распухшую физиономию.

— М-машенька, — простонал я, уворачиваясь, — больно! Подбери пистолет и пошли в лифт.

Она быстро закивала, подняла оружие за ствол и протянула мне. Я засунул пистолет за пояс на животе и заковылял к лифту. И вовремя! Из квартиры напротив высунулась сизая небритая харя и сипло поинтересовалась:

— Хто пальбу устроил, мать их?!

— Инопланетяне, Силыч, — через силу улыбнулся я соседу. — Вот видишь, — показал на пистолет, — отстреливаться пришлось.

— А-а, тарелочки! — зловеще сказал Силыч.

— Алиенсы, блин, замучили! — сказал я, нажимая кнопку вызова лифта.

— Ну и как? Замочил хоть одного?

— Еще бы! Я из «волыны» штук пять, а она вон, — кивнул я на притихшую Марию, — из базуки прямой наводкой, прямо под обтекатель!

— Ну-у?!

— А то! Капец всем. Больше не сунутся, — я шагнул в лифт, увлекая за собой растерянно хлопающую глазами Машу. — Бывай, Силыч!

Ответа соседа мы не дождались — двери кабины на время отрезали нас от внешнего мира, предоставив самим себе.

— Что это было, Дима? Что это за тип? — Мария наконец обрела дар речи.

— Это у нас игра такая, — сказал я. — Силыч — бывший десантник. К сожалению, спившийся окончательно. Уж не знаю, где он служил, но похоже, однажды имел какой-то опыт общения с НЛО. Это событие так его потрясло, что Силыч теперь всюду ищет следы их пребывания и мечтает дать достойный отпор инопланетным агрессорам.

— Да уж, а если эти агрессоры свои, местные?.. — Мария заглянула мне в глаза. — Знаешь, на что это было похоже?

— На сиддху управления чужим сознанием.

— Я не знаю, что такое сиддха, но в тюркском шаманизме этот феномен называется «былы анны». Овладевший им поднимается на уровень Белого кама!

— Я так и подумал, — кивнул я, отпирая дверь. — Заходи, будь как дома! А кстати, это у тебя привычка такая: таскать в сумочке ствол?

— Да нет, это как раз случайность. Я должна была отдать пистолет… одному человеку.

— Старый друг?..

— Что-то вроде, — она попыталась улыбнуться и стала совсем похожа на перепуганную девчонку.

— Ну, повезло, что не отдала.

— Дима, я боюсь! Что происходит?..

— Давай завтра поговорим, ладно? Очень тебя прошу, обработай мне спину и голову, и ляжем спать. Я ужасно устал…

— Хорошо, милый.

— Водка и лекарства на кухне, в пенале…

Западная Сибирь. Городок Кузнецк

31 января 1756 года

— Эй, барин, тута вам письмо срочное! Из самого Санкт-Питерсбурха!

— А, давай, давай, Тимоха! Может, чего дельное по поводу уговора господин Синельников прислал?

Федор, сидевший на лавке разморенный после бани, в одном исподнем, отставил братину с квасом и с жадностью схватил серый конверт. «Надо же! В самом деле из Петербурга депеша…» — он лихорадочно сорвал сургучные печати. Внутри оказался сложенный вдвое лист такой же серой бумаги, но с гербом. Аккуратным почерком, так что прочитать текст не составило труда, было написано:

«Милостивый государь!

С прискорбием уполномочены сообщить Вам, что Ваш брат Степан Петрович Крашенинников преставился 26 декабря 1755 года от Рождества Христова в собственной постели и от естественной причины, вызванной ухудшением здоровья.

Настоящим уведомляем Вас, что Вы вступили в права наследства и Вам надлежит получить опись имущества и грамоту на владение в конторе душеприказчика Неклюдова, что на Литейном проспекте в желательные для Вас сроки…»

В письме было что-то еще, но Федор не мог читать дальше.

— Как же так?! Степан?! Господи ты боже мой! Да что же это деется?! — Он метнулся в горницу, потом снова к столу, потом опять в горницу, схватил штаны, одеваясь, закричал:

— Тимоха! Скорей, запрягай Пеструху, мне ехать надобно…

— Куды ж, барин, собрались-то? Аль случилось чего? — засуетился слуга.

— Брат у меня помер!

— Господи Иисусе! Это ж который?

— Ученый. В Питербурхе. Я тебе рассказывал… Что стоишь как пень? Беги запрягай!

— Да куды ж вы на Пеструхе-то?! До Питерсбурха, что ли, ехать собрались?

— Балда! К воеводе я…

— Дык, брат-то, поди, давно помер?

Федор вдруг замер, потом обессиленно опустился на лавку, уронив кафтан.

— И впрямь, чего это я?.. Эх, Степа, Степа… Ладно, пойду хоть свечку за упокой души его поставлю да сорокоуст закажу.

Федор медленно оделся, нахлобучил лисий треух, сунул ноги в огромные пимы и вышел в снежную январскую круговерть…

Глава 8

Западная Сибирь. Томск

26 июня 20… года

Проснулся я рано. Многочисленные царапины и «клювотычины» немилосердно саднили и чесались, заботливо обработанные Марией с помощью антисептика и водки. Осторожно умывшись, я оглядел в зеркале свою потрепанную физиономию. На удивление повреждений оказалось на порядок меньше, чем я предполагал. Самую большую царапину, через весь лоб, я аккуратно замазал многократно проверенной, воистину «волшебной» мазью «Траумель» из своего натуропатического арсенала и заклеил пластырем телесного цвета из Машиной косметички. Потом обследовал голову, но нашел лишь две запекшиеся ссадины на макушке и за правым ухом. Исцарапанные руки пришлось замаскировать длинными рукавами рубашки. День снова предполагал быть жарким, и я заранее настроился на испытание. В общем и целом потери, понесенные мной вчера вечером, выглядели неприятными, но терпимыми.

— Могло быть и хуже, — сказал я своему отражению. — Благодари судьбу в лице этой замечательной женщины, что спит в твоей постели!

Я немедленно согласился с замечанием, тихонько вернулся в комнату, оделся и, коснувшись губами бархатной щечки Марии, тенью выскользнул за дверь.

В университет я примчался ни свет ни заря, бросив в квартире свою спасительницу полусонной и недоумевающей. Лекции Крюгера начинались всегда ровно в девять часов, поэтому уже в 8:30 я дежурил возле дверей малого лекционного зала. Простояв минут пять, я вдруг сообразил, что профессор, должно быть, сначала зайдет на кафедру — чайку выпить, записи свои полистать.

Поймав за рукав какого-то субтильного студиозуса, я грозно спросил, где находится кафедра отечественной истории. Мальчишка увлеченно слушал свой плеер, поэтому проигнорировал мои гримасы и поцарапанную физиономию, молча показал три пальца и ткнул указательным в потолок.

На третьем этаже царило утреннее запустение. Почти все двери еще были закрыты, но коридор уже залил золотистый свет из огромного, под потолок, окна в торце. Пара дверей все же оказались распахнуты, и на одной из них поблескивала строгая табличка «Кафедра отечественной истории. Доцент Кривоногов В. И.».

Я вежливо стукнул костяшками по косяку и кашлянул.

— Да-да, входите! — раздался из глубины комнаты бодрый тенорок.

Мне пришлось сделать пару-тройку поворотов мимо стоявших «елочкой» высоких книжных шкафов, прежде чем я очутился в самом кабинете. Навстречу откуда-то сбоку выскочил маленький юркий человечек, лысый, в легкомысленной «гавайке» и парусиновых брюках. Самой запоминающейся деталью на его лице были очки — круглые, в массивной роговой оправе. По-моему, такие носили лет сто назад.

Человечек улыбнулся от уха до уха и протянул мне сухонькую лапку:

— Доцент Кривоногов! Очень приятно!

— Журналист Котов. — Я решил сохранить деловой вид и сдержанно поинтересовался: — Профессор Крюгер скоро придет?

— Минут через пять. А у вас к нему какое-то дело? — он с сомнением оглядел мою подпорченную воронами физиономию.

— Он мне назначил встречу.

— Тогда присаживайтесь, а я, с вашего позволения, отлучусь ненадолго. — И он выкатился из кабинета прежде, чем я успел возразить.

Исполнять роль сторожа мне вовсе не улыбалось, а доцент даже не удосужился спросить мои документы. Вот она, извечная ученая безалаберность! А если я сейчас украду какую-нибудь ценную рукопись?..

Впрочем, оглядевшись, я сообразил, что Кривоногов особенно ничем и не рисковал. Кругом громоздились многочисленные папки для бумаг и скоросшиватели — все пыльные и серые, ни за что не разобраться без хозяина! В шкафах, правда, стояли разнокалиберные массивные тома и фолианты с тусклыми, полустертыми корешками. Но и в них мог сориентироваться только знающий человек. Я же таковым не являлся, и, видимо, доцент понял это с первого взгляда.

От скуки и тишины я подошел к столу и принялся листать раскрытый толстый журнал, оказавшийся историческим альманахом.

Мое внимание привлекла статья со странным названием «Этно-исторические особенности и различия обрядовых камланий родовых шаманов северных шорцев (абинцев)». Я начал читать и вдруг наткнулся на текст, будто специально помещенный здесь в ответ на мои вчерашние мысли:

«…В мире духов, на их территории или в их присутствии считалось опасным проявить свою человеческую сущность: подать голос, отозваться на имя и т. п. — «отчуждаемые» части человека могли стать добычей существа иного мира, стремящегося тем самым как бы восполнить свою ущербность.

Иной мир давал знать о себе не только подражанием речи человека; диапазон его звучания был много шире. Угли в очаге, потрескивая, сообщали о настроении духа огня, звон колец тагана предвещал появление гостя… Кормосы (злые духи) могли мяукать, кричать совой или подавать утробный голос. Услышать подобное человеку считалось дурным предзнаменованием…

«Что ушам будет слышно, то и глазам будет видно», — гласила шорская пословица, ставя знак приблизительного равенства между слышимым и видимым…»

Ёлы-палы! Так вот почему мне привиделся вчера этот коршун на тополе! Я услышал шум крыльев, подсознание мгновенно по ассоциации выдало зловещий образ Ялкыны-тилгэна, о котором в последнее время поневоле приходилось много думать, и — пожалуйста! Материализация духов и раздача слонов, как говаривал когда-то великий комбинатор. Ведь, по сути, и Огненный Коршун, и Небесный Пес — кормосы и есть!

Но с другой стороны, нападение птиц — реальность. Причем неспровоцированное нападение. Или нет?.. Мария говорила вчера, что Белый шаман (ладно, будем пока считать Геннадия таковым), имеющий родовой саклагыч, освященный предком-шаманом, способен в какой-то степени управлять поведением тотемных животных и птиц. Но ведь у Геннадия оберег был в форме головы волка?..

Мои мистические размышления прервал громкий стук за спиной. Я стремительно обернулся.

— Guten Morgen! Здравствуйте! — расплылся в вежливой улыбке Ульрих Крюгер.

— Hallo, профессор. И вам не хворать!

— Что вас привело ко мне на этот раз? — Крюгер по-хозяйски уселся в кресло доцента, поставив на стол небольшой изящный кейс из крокодиловой кожи.

— Все то же, профессор. История не закончилась, — я сел напротив на расшатанный стул. — Более того, она обрастает неприятными деталями.

— Неужели кто-то умер? — резко помрачнел Крюгер.

— Вы поразительно догадливы! И сей факт вселяет надежду, что мне удастся докопаться до сути происходящего.

Я достал сигареты, мы дружно закурили — благо разрешения спрашивать было не у кого. Сделав пару затяжек и выдержав многозначительную паузу, я продолжил:

— Из-за этих украденных раритетов уже начали умирать люди.

— Это ужасно! И много?

— Как минимум двое. Но, видимо, будут еще жертвы…

— Чем я могу вам помочь?

— Посмотрите еще раз внимательно на этого человека, — я вынул фотографию Геннадия Урманова. — В прошлый раз я показывал вам фоторобот. Возможно, он был не очень правильный…

— Ну да, — кивнул Крюгер. — Это тот самый молодой человек, который выдавал себя за ученого из Алтайского университета.

— Мы установили, кто он на самом деле. Это Геннадий Урманов, геолог, пропавший три года назад в горах Кузнецкого Алатау. Его младший брат, Антон, сотрудник нашего краеведческого музея, тоже пропал вскоре после кражи…

— Погодите, господин Котов, — нахмурился вдруг Крюгер. — Урманов, говорите?..

— Вам эта фамилия знакома?

— Минуточку… — Профессор раскрыл свой кейс и выудил оттуда знакомый электронный альбом. Как и в прошлый раз, он с минуту повозился с поисковиком, наконец нашел то, что искал, и с довольным видом протянул альбом мне.

На экранчике снова была старая фотография, примерно конца девятнадцатого века, и на ней… был изображен Геннадий Урманов!

— Это шутка, профессор?

— Нет, господин Котов. Скорее материальное подтверждение феномена реинкарнации.

— Не думал, что серьезные ученые настолько склонны к мистике.

— Ну, до мистики тут еще далеко. Науке давно известны факты рождения в разных поколениях двойников. То есть людей, очень похожих друг на друга, но разделенных большим временным интервалом. Причем они необязательно должны быть родственниками.

— А в данном случае?

— В данном случае вы имеете счастье лицезреть некоего Сагди Урманова.

— И кто же он?

— Это любимый слуга моего прадеда, Карла Иоганна Крюгера, — профессор глубоко затянулся и возвел очи горе. — Прадеду нравилось иметь прислугу из местных, он говорил, что это самые надежные слуги, помощники и защитники…

— Интересное наблюдение, хотя и спорное.

— Вовсе нет! Многие ученые-европейцы, возвращаясь из дальних странствий, привозили с собой слуг-аборигенов, которые многие годы служили им верой и правдой.

— Но здесь-то как раз наоборот!..

— Отнюдь. Те же ученые, исследователи, путешественники, приезжая в страну своих поисков, моментально обзаводились помощниками и слугами из местного населения. И не только потому, что это было дешево!

— Хорошо, допустим, — я постучал пальцем по краю экранчика. — А куда он делся после смерти хозяина? И откуда он у него появился?

— Откуда — не знаю. А вот после смерти прадеда Сагди бесследно исчез! Дело в том, что Роберт, брат прадеда, хотел взять Сагди к себе, но в суматохе похорон упустил его из виду, а позже просто не смог найти.

— Кстати, профессор, вы не сообщите мне подробности обстоятельств смерти вашего предка? Помнится, вы говорили что-то насчет семейных хроник?..

— Ах да, конечно! Я нашел кое-что… — Он снова полез в кейс, извлек папку для докладов, выдернул из нее листок, оказавшийся факсом. — Здесь на немецком языке…

— Тогда прочитайте по-русски.

— Э-э, лучше я перескажу содержание.

— Внимательно слушаю!

Я загасил окурок в пепельнице, обнаруженной среди бумаг на столе, и заложил ногу за ногу, облокотившись на спинку стула.

Поглядывая в листок, Крюгер рассказал, в общем-то, занятную историю. Оказывается, прадед его не чурался баловаться столоверчением и прочей модной мистикой рубежа прошлых столетий. Приехав в Сибирь, Карл Крюгер быстро заинтересовался местным языческим фольклором, поскольку в наших краях христианство никогда не довлело над населением. То есть крестить-то местных крестили, но это мало что меняло в их духовном укладе жизни. Приобщались к христианской культуре лишь те аборигены, которые имели тесные контакты с городским населением. Так что у Крюгера поле деятельности с самого начала было весьма обширным и свободным. Вскоре у него появился и слуга из местных, шорцев. По всей видимости, Сагди был самым настоящим язычником. Карл Крюгер даже разрешил ему устроить капище на одной из своих заимок в тайге!

— А не был ли этот Сагди шаманом? — высказал я смутное предположение.

— Почему вы так думаете? — удивился профессор.

— Видите ли, Геннадий Урманов, укравший предметы культа Тенгри, пытался провести обряд умиротворения бога. А на это мог решиться только настоящий шаман. Белый кам!

— Вы считаете, что Сагди тоже был Белым шаманом?!

— Необязательно Белым, но шаманом — точно! Не верю я в такие случайные совпадения. Они же — одно лицо!

— Может быть, и так, но чем это вам поможет? — добряк Крюгер искренне недоумевал.

— А вот послушайте, что получается, — я прикрыл глаза и постарался говорить кратко и без отступлений. — Двое участников Великой сибирской экспедиции, Степан Крашенинников и Семен Торопчин, случайно стали свидетелями проведения обряда умиротворения бога Тенгри. Обряд этот древний, с нашей точки зрения — варварский, с жертвоприношением. Человеческим, заметьте! Молодые ученые не удержались и вмешались в камлание, прервав тем самым обряд. Мало того, один из этих мальчишек, Торопчин, стащил культовые предметы — берестяную книгу и фигурки Огненного Коршуна и Небесного Пса. Это было неслыханным кощунством, и, понятно, помощники Белого шамана попытались вернуть украденное. Они даже убили похитителя! Но Крашенинников все же увез раритеты с собой. Дальше начинается форменная мистика. Не вдаваясь в подробности, скажу, что Крашенинников вел, оказывается, некие «памятные тетради», которые никому не показывал, где и записывал все, что с ним творилось с тех самых пор и до самой смерти. Так вот, после его кончины украденные предметы по наследству перешли к его брату, сибирскому купцу, проживавшему в Кузнецком городке. Далее следы раритетов теряются, но много позже они обнаруживаются у вашего прадеда, приобретшего их у какого-то сибирского купца! Из этого следует, что раритеты так и гуляли по Сибири. И, видимо, за ними продолжалась охота…

— И Сагди был одним из этих охотников?

— Необязательно. Если бы это было так, он просто забрал бы предметы и исчез. Но у него явно был свой интерес в этих раритетах!

— То, что вы изложили, господин Котов, не лишено логики, — серьезно заключил Крюгер.

— Благодарю, профессор, — усмехнулся я. — Но все это звучит лишь как мои догадки. А для криминальной милиции, расследующей кражу в музее и возможное убийство, нужны веские доказательства. В мистику теперь никто не верит!

— И какие же доказательства устроили бы ваших криминалистов?

— Материальные улики, разумеется.

— Например, некие документы…

— А что, есть такие?

— Думаю, таковые найдутся. Кстати, извините за нескромный вопрос, а что с вами-то приключилось? — профессор жестом обвел лицо.

— А это, кстати, наверное, сошло бы за необходимое доказательство, — кивнул я и кратко поведал Крюгеру о вчерашней битве.

— Вы уверены, что видели коршуна? — нахмурился немец.

— Почти. Я допускаю, что все это подстроил именно Урманов. Но зачем и каким образом?

— Зачем — вполне понятно. Вы ему мешаете своими действиями, и он решил вас припугнуть.

— С помощью этих черных тварей он мог меня и убить. Кстати, одного человека он таки прикончил…

— Вы уверены?

— Теперь — да. Хотя и не понимаю до конца: если его тотем — волк, то как же он управлялся с птицами?

— Если вы правы и Урманов каким-то образом обрел силу Белого шамана, вид тотема уже не имеет значения. — Крюгер посмотрел на часы и развел руками. — Извините, господин Котов, мне нужно идти на лекцию. Ваши студенты — очень требовательный народ!

— Спасибо, профессор, вы мне здорово помогли! — я с чувством пожал его мягкую руку. — Не смею вас больше задерживать.

Я вышел из кабинета и нос к носу столкнулся с доцентом, который топтался под собственной дверью, как студент-второгодник в деканате.

— Господин Кривоногов, что это с вами?! — не смог сдержать я удивления.

— Не хотел вам мешать, господин Котов, — бледно улыбнулся тот. — Вы закончили беседу?

— Благодарю вас, все отлично! Интервью было весьма содержательным, — раскланялся я и поспешил ретироваться, так как доцент снова начал разглядывать мои «боевые» отметины.

Теперь мне нужно было срочно встретиться с Ракитиным. Потому что идею Крюгера мог реализовать только он.

Солнце еще не успело полностью взять власть над городом, и под прикрытием густой листвы можно было спокойно передвигаться пешком, не рискуя истечь по́том.

Я благополучно дошел до управления криминальной милиции на Зеленом проспекте. В будке охраны снова сидел смурной Степан Бульба и от безделья скручивал на пальце из гвоздиков колечки.

— Здоровэньки булы, пан сержант! — вежливо сказал я.

— А-а, пан журналыст! — нехорошо обрадовался Бульба, откладывая гвоздики и воздвигаясь над столом. — Вас-то мнэ и трэба!

— В чем дело, Степан? — на всякий случай я отступил назад.

— Пан капитан велэли вас здэсь чэкаты и найшвыдко доложиты, як вы нарисуетэсь.

— А где же капитан Ракитин? Я его тоже хотел бы видеть.

— Та вин сэйчас дужэ знайчовий разговор мает з полковником Бэрэстом.

— Неужели Николай Матвеевич нашим делом заинтересовался? — нарочито небрежно спросил я.

— А вы и пана полковника чуетэ? — удивился Бульба.

— Вообще-то, он мой родственник, — округлив глаза, шепотом сообщил я.

Это известие добило окончательно простодушного Степана. Он виновато заморгал, вытянулся в струнку — точнее, в телеграфный столб — и пробасил:

— Звиняйтэ, пан Котов, ласкаво просымо до найшого управлэния!

Я принял солидный вид и прошествовал через открытый турникет на лестницу.

— Бывает, сержант. Еще увидимся!

Я поднялся к кабинету Олега, но дверь оказалась заперта, и я уселся напротив нее на подоконник.

«Если бы удалось раздобыть какие-нибудь документы, — принялся размышлять я, — например, полицейские протоколы об обстоятельствах смерти Крашенинникова и Крюгера, то там вполне могло бы обнаружиться кое-что интересное. Ведь оба имели длительный контакт с украденными раритетами и вполне могли стать жертвами религиозного преследования. Если не чего-то более страшного…»

Я невольно передернул плечами и поморщился — избитые птицами, они до сих пор напоминали о вчерашнем кошмаре саднящей болью. Мысли тут же вернулись на двенадцать часов назад. «А ведь был там коршун! Ей-богу, был!.. Ялкыны-тилгэн, помечающий очередную жертву Тенгри… Выходит, меня теперь тоже пометили и надо ожидать появления Небесного Пса?»

От невеселых дум меня отвлек Ракитин, появившийся по обыкновению совершенно неожиданно и не с той стороны, откуда я его ждал.

— Ого, мистер сыщик! Вас-то мне и не хватало! — хищно оскалился он, распахивая дверь кабинета. — Прррошу!..

— Зачем так плотоядно, инспектор? — насторожился я.

Мы уселись каждый на свое излюбленное место, Олег тут же закурил, и я, помедлив, последовал его примеру. Разговор, похоже, обещал быть долгим и не очень приятным.

— Итак, Холмс, для начала я весь внимание, — напористо продолжил Ракитин. — Ваш отчет!

— Извините, инспектор, не успел распечатать! — я решил тоже занять позицию «активной обороны».

— Разрешаю доложить устно. Кстати, что у вас с лицом, Холмс?

— С кровати упал. И так — десять раз!

— А если серьезно, Димыч?

— Вороны побили.

— Я говорю, серьезно!..

— Куда уж серьезнее. У меня и свидетель имеется…

Я кратко пересказал Олегу свои похождения и приключения последних суток, опустив интимные подробности. Ракитин очень внимательно выслушал, тщательно осмотрел мою поклеванную голову, заставил задрать рубашку и исследовал ссадины на спине. Но в конце концов вынужден был признать, что я ничего не сочинил.

— И все равно, этого просто не может быть! — растерянно развел он руками, возвращаясь на свое место за столом.

— «Есть многое на свете, друг Горацио…» — вздохнул я, одеваясь.

— Нет, конечно, птицы изредка нападают на людей, но при чем тут мистика? — уперся Олег. — Всему этому наверняка есть простое научное объяснение.

— А вот профессор Крюгер считает шаманов реальной силой. По крайней мере, им подвластны некоторые так называемые экстрасенсорные способности. Наука пока не может объяснить их механизм, но факт существования более не отрицает.

— К чему ты клонишь?

— Олежек, сделай срочный запрос в Питер, в архивы. Пусть посмотрят полицейские отчеты за февраль 1755 года. Точнее, отчет об обстоятельствах смерти академика и профессора Степана Петровича Крашенинникова.

— И что это нам даст?

— Доказательства мистической подоплеки наших нынешних событий.

— Мистику к протоколу не подошьешь.

— Именно! Сделай запрос, будь ласка!

— Но-но, ты мне тут «хохляндию» не разводи, — погрозил пальцем Ракитин. — Мне одного Бульбы выше крыши хватает. Никак по-русски толком разговаривать не научится.

— Сделаешь запрос?

— Сделаю! Что еще?

— Еще один запрос, — я обезоруживающе улыбнулся. — В томские полицейские архивы.

— Погоди, я сам догадаюсь, — остановил меня Олег. — Обстоятельства смерти Карла Крюгера?

— В яблочко! Да вы просто гений сыска, инспектор!

— Элементарно, Холмс!.. Ладно, и что мы с этого будем иметь?

— Если обстоятельства смерти совпадут или хотя бы окажутся схожими, это послужит доказательством, пусть и косвенным, что похищенные раритеты действительно имеют некую мистическую ценность и влияние на людей.

— Ну а дальше?

— А это, в свою очередь, послужит поводом для получения тобой разрешения на поиск капища в Кузнецком Алатау. Кстати, — внезапно вспомнил я разговор с Геннадием, — Урманов сказал что-то про срок в три дня…

— И что?

— А вот что! — Я вскочил и подошел к висевшему на стене большому календарю с видами тайги. — Видишь, — я ткнул пальцем в столбики значков и цифр, — это отмечены фазы Луны. Через два дня — полнолуние! «Белая луна» — Ак-кай — время камлания Тенгри!.. Точно! Как же я раньше не допер?! В своих «тетрадях» Крашенинников пишет, что прерванный им и его напарником обряд совершался как раз в полнолуние. Вот Урманов и ждет его!.. Блин, Олег, надо все делать быстро, иначе мы можем опоздать!

— Да куда опоздать, псих?! — растерянно рявкнул Ракитин.

— Спасти Антона Урманова от возможной гибели на алтаре Тенгри!

— Не верю!

— А я уверен! Неужели ты рискнешь жизнью человека?

— Димыч, не дави на меня, я уже не знаю, чему верить…

— Мне, Олежек, мне. И собственной совести… Извини, интуиции. Вот послушай, что пишет Крашенинников, — я прикрыл глаза и процитировал по памяти: — «…А позавчера, тоже припозднившись, я, чтобы сократить путь, решил пересечь Дворцовую площадь… И когда я достиг середины большого… открытого пространства, то услышал над головой приближающееся хлопанье огромных крыльев и крик! Я знаю, как кричит коршун, заметивший добычу. В отчаянии я бросился бежать, чувствуя затылком жар от каждого взмаха…»

— И к чему это? — нахмурился Ракитин.

— А к тому, что я тоже видел коршуна! Слуги Тенгри возобновили свою жуткую охоту.

— Бред, Димыч! Недоказуемо…

— Тебя бы туда, под вороньи клювы! — озлился я. — Короче, если ты не поедешь, я сам найду это капище!

— Я же сказал, что сделаю запросы… а там видно будет, — Олег примирительно улыбнулся, но улыбка вышла вымученной и неестественной.

Глава 9

Западная Сибирь. Кузнецкий Алатау. Кряж Салтышык.

28 июня 20… года

Вертолет шел низко, повторяя повороты русла Томи, и казался большой серой мухой под иссиня-свинцовым «потолком» из грозовых туч, укрывшим всю пойму реки. Мы сидели молча, прильнув к иллюминаторам. Разговаривать было невозможно из-за низкого раскатистого рева турбины прямо над головой. Разглядывать внизу, в общем-то, тоже было нечего — стальная лента воды между изрезанными, каменистыми берегами. Удивительно тусклый мир!

Я же никак не мог отделаться от ощущения, что мы летим по какому-то коридору, в конце которого — бездна. И благоразумно помалкивал, хотя так и подмывало рассказать об этом Олегу, сидевшему с обреченно-насупленным видом. Я понимал, что если выдам что-либо подобное, рискую окончательно потерять его доверие и расположение и быть занесенным в списки ненавистных Ракитиным экстрасенсов, магов и прочих нарушителей нормальной жизни.

Катавасия началась вчера. Пришли ответы на запросы по поводу обстоятельств смерти Степана Крашенинникова и Карла Крюгера. Оба умерли, по заключению тогдашних медиков, от «внезапного послабления сердечной мышцы», то бишь — от инфаркта миокарда, говоря по-современному. Само по себе это обстоятельство не выглядело странным. Обоим мужчинам, по меркам их века, было уже немало годков, и подобная причина смерти особого изумления ни у кого не вызвала. Но…

— «…итогом осмотра помещения, именуемого по протоколу кабинетом, явилось обнаружение явных и неявных признаков возгорания ученых бумаг, принадлежавших покойному хозяину — господину профессору ботаники и натуральной истории Степану Петровичу Крашенинникову. Оные бумаги, в величайшем количестве разбросанные по столу большому и двум малым, такоже и конторке в красном углу комнаты, большей частию оказались обугленными, а иные сгорели полностью. При том ничто из мебели от огня не пострадало, такоже и рухлядь в платяном шкапу, и парики на болване…» — Олег сморщился, будто разжевал пол-лимона без сахара и чая. — Блин, ничего не меняется!

— Ты о чем?

— О косноязычии наших предков по служебной линии. Это же читать невозможно!

— Давай я почитаю…

— Валяй, а то у меня уже скулы сводит. — Он швырнул распечатку на стол.

Я взял из папки другую распечатку.

— Копия полицейского протокола за номером 217-бис от 19 января 1882 года, — сообщил я. — Ну, все читать — смысла нет. Погоди минутку… — я пробежал глазами текст. — Ага, вот!.. «…по заключению медицинского эксперта-криминалиста господина Петраковича, причиной скоропостижного разрыва сердечной мышцы могло стать сильное изумление или даже страх покойного перед неведомой смертельной опасностью. Оная опасность и страх могли соотноситься как с вполне реальными, так и вызванными к жизни неизвестным способом видениями. В последнем случае могло иметь место последствие неумело проведенного сеанса столоверчения, коим, как выяснено, баловался покойный при жизни… Однако ж не менее важным является то обстоятельство, что в личном кабинете покойного, временного купца 1-й гильдии Карла Иоганна фон Крюгера, экспертом Добрянским отмечены на персидском ковре следы большой собаки, соразмерные следам сенбернара или же мастиффа. Такоже обнаружены на ковре и даже столе клочья собачьей шерсти, более похожие на шерсть лайки… достоверно установлено, что покойный собак в доме не содержал, а иные беспородного племени в количестве двух штук сидят на цепи на заднем дворе и у дровяного сарая…»

— Хватит, Димыч! — взмолился Ракитин. — Я сейчас от злости тресну! Ну, как это можно читать?..

— А сам-то лучше, что ли, пишешь? — ухмыльнулся я, складывая распечатку. — Ну, теперь-то тебе все ясно?

— Что именно?

— Что надо немедленно ехать в горы, инспектор, если вы заинтересованы в поимке преступника!

— Спокойно, Холмс, я же сказал, что поеду…

Вертолет сделал очередной вираж и устремился прочь от реки вдоль широкого распадка, заросшего чернёной тайгой и клином выходившего к берегу. По дну распадка скакала по плоским синеватым камням неширокая речка, вливаясь в неспешные воды Томи.

Точного ориентира на урочище Козыр-агаш в «памятных тетрадях» Крашенинникова я не нашел. Поэтому нам предстояло внимательным образом исследовать южный склон Салтышыка на протяжении, по крайней мере, десяти-пятнадцати километров параллельно течению Нижней Терси — правого притока Томи, где, согласно записям, были высажены молодые ученые и проводник.

Экипировали нас отлично. Всепогодные комбезы «Маугли» с внутренним влагопоглощающим слоем и воздушным фильтром обеспечивали защиту от дождя, жары и холода. К комбезу прилагались совершенно фантастические ботинки. Это была не просто обувь — сложнейшее инженерное устройство! Во-первых, у ботинок была подошва с изменяющимся коэффициентом жесткости. Чем сложнее был профиль опоры, то есть поверхности дороги, тем более гибкой становилась подошва. Материал как бы облегал все выступы поверхности, скрадывая их и снимая давление и неприятные ощущения на стопу. Во-вторых, ботинки тоже имели систему вентиляции, как и комбезы. Причем устроена она была гениально просто. Во время ходьбы верхний слой стельки работал как воздушная помпа, прогоняя воздух сквозь внутреннее пространство ботинка. В такой обуви можно было идти весь день, не снимая, и ни капельки не устать!

Кроме этого, в заплечных плоских ранцах мы несли трехдневный запас суперконцентратов — толстых блекло-серых плиток, представлявших собой сбалансированный белково-углеводный комплекс с необходимыми добавками витаминов и минералов, обезвоженный по специальной технологии. Достаточно было бросить в стакан с водой кусочек этой плитки размером с вишню, и через десять минут получался невзрачный на вид, но очень питательный бульон, по калорийности не уступающий стакану настоящего мясного бульона.

Воду мы с собой не взяли, поскольку в этих краях ее и так было в избытке, а пачка универсальных таблеток «Детокс» обеспечивала два ведра чистой питьевой воды из любого источника, включая болото.

Наличествовали в чудо-ранце и компактная аптечка, и «сухое горючее», способное разжечь костер под проливным дождем, и даже фляжка со спиртом.

На левых запястьях у нас были всепогодные хронометры, а на правых — электронные системы ориентации, настоящие мини-компьютеры, с точностью до ста метров определяющие географическое местоположение владельца. Хотя я лично предпочел бы старый, проверенный туристический компас.

На широких поясах размещалось еще множество полезных в походе мелочей, включая коротковолновую рацию, нож и радиомаяк. У Олега, кроме того, висела кобура с пистолетом, а над левым плечом моталась антенна спутниковой связи.

Короче — коммандос, блин!

Однако все ернические мыслишки вылетели у меня из головы уже спустя час от начала нашего похода. Скупость географических сведений о маршруте движения группы Крашенинникова сильно осложняла поиски. Было известно, по сути, только то, что высадились они где-то недалеко от устья речки Нижняя Терсь и должны были двигаться в меридиональном направлении, да и то только до определенного момента, пока проводник не свернул на тайную тропу к капищу. А ведь она и была целью наших поисков!

Иголка в стоге сена при таких условиях выглядела бревном на футбольном поле. И все же мы начали поиски.

Погода стояла пасмурная, но без дождя. И это обстоятельство было нам на руку. Из записей Крашенинникова следовало, что весь первый день они двигались вдоль Терси, которая в своем нижнем течении извивалась по распадку, делясь на множество мелких рукавов. Исследователи заночевали возле нее и лишь на следующий день свернули на север, к хребту. Учитывая это, мы с Ракитиным десантировались в двенадцати километрах выше устья Терси, у подножия невысокого, но достаточно крутого лесистого кряжа.

— Похоже, отсюда они и начали подъем, — сказал я, разглядывая склон в бинокль. — Направление почти точно на север.

Олег развернул карту-двухверстку, поводил по ней пальцем, хмыкнул.

— Они могли пройти еще дальше, около четырех километров, вот до этого распадка с ручьем, и двинуться вдоль него.

— Вряд ли, — пожал я плечами. — У Крашенинникова ничего не говорится про ручей, а он был мужик педантичный.

— Ну, все же ты читал не его отчеты, а что-то вроде личного дневника, — вздохнул Ракитин, пряча карту. — Поэтому будем доверять не записям, а здравому смыслу.

— И что же он тебе говорит?

— Что ребятки действительно полезли на кряж где-то здесь. Судя по «красочным» описаниям их восхождения…

— Тогда вперед, инспектор! — сказал я, пряча улыбку.

— Только после вас, Холмс! — осклабился Олег.

Подъем на, в общем-то, несложный, по туристическим меркам, холм, высотой каких-нибудь полсотни метров, тем не менее отнял у нас часа три. Дело сильно осложнялось тем, что лесистые склоны оказались сплошным буреломом, вдобавок среди мхов и травы, составлявших подлесок, то тут, то там подворачивались крупные оследки — обломки породы, заброшенные сюда когда-то сходом весенних снегов. Эти камни, почти целиком прикрытые моховым одеялом, стоило на них ступить, тут же показывали «зубы». Мхи разъезжались, и наружу высовывались острые ребра, так и норовившие поддать нам по коленям или заднице — в зависимости, на какую точку мы приземлялись.

— Если так пойдет и дальше, — заявил, отдуваясь, Ракитин, — мы будем тут корячиться не один день.

Он уселся на срезанную макушку очередного оследка, снял с пояса флягу, сделал мощный глоток. Я, не садясь, последовал его примеру. Речная вода слегка отдавала химией, но оказалась вполне пригодной — волшебные таблетки делали свое дело.

— У нас нет даже суток, Олежек, — сказал я, возвращая флягу в подсумок. — А тебе настоятельно советую не курить во время подъема.

Ракитин свирепо зыркнул на меня, но сигареты спрятал обратно в нагрудный карман комбеза.

— У меня скоро уши опухнут и отвалятся, — проворчал он, поднимаясь.

— Уши у тебя нормального размера, — успокоил я. — Никаких признаков деструкции.

Поднявшись еще на десяток-два метров по вертикали и отмахав при этом метров пятьсот, мы неожиданно вышли из леса. Теперь перед нами вправо и влево возвышался каменистый откос, поросший лишь кое-где темно-зелеными куртинами камнеломки и тонкими плетьми вьюна.

— Что, и туда полезем? — нахмурился Олег.

— Не сразу, капитан, не сразу, — снисходительно ухмыльнулся я. — Сначала подумаем, в какую сторону могли пойти Крашенинников сотоварищи.

— Да в любую! — обреченно махнул рукой Ракитин. — Димыч, это чистой воды авантюра! Не найдем мы никого и ничего!

— Надо, Олежек, надо, — ободряюще хлопнул я его по плечу. — Думаю, нам нужно двигаться вправо…

— Почему?

— Потому что у Крашенинникова записано, что они двигались после ночевки сначала еще вдоль реки и только спустя час свернули к кряжу, а мы с тобой сразу двинули в гору. Теперь надо внести поправку. В лесу это сделать было проблематично, зато сейчас…

— Ладно, посидим немного. Или лучше перекусим?..

— Не хочу. Ешь, а я осмотрюсь тут.

Ракитин снял ранец и принялся рыться в нем, а я стал внимательно осматривать в бинокль правую часть склона. Через пару минут я окончательно убедился, что мы на верном пути. Примерно в километре от того места, где мы находились, склон заметно поворачивал к северу, а дальше на восток продолжался только метров через пятьсот-шестьсот. Вполне вероятно, что я увидел устье того самого распадка, о котором писал Крашенинников. Во всяком случае, проверить нужно было обязательно.

Я вернулся к жующему Ракитину.

— Заканчивай набивать утробу. Я, кажется, нашел дорогу.

— Что именно? — спросил Олег без интереса, хрустя галетой.

— Похоже на тот самый распадок, что описан в «тетрадях»…

— Ну, надо же, как нам везет!

— Не язви. Лучше помолись, чтобы предположение оправдалось.

— Или что?..

— Или придется заново начинать поиски!

Ракитин поперхнулся галетой и замолчал. Я же, глотнув воды, решительно зашагал к распадку.

Когда мы вышли к его устью, я будто шкурой почувствовал — этот! В «тетради» говорилось, что тропа вилась по восточному склону распадка, и я молча полез вверх. Ракитин топал сзади, ворча себе под нос ругательства, но меня уже было не остановить. Я пер, как доберман, взявший след. С какого-то момента мне стало казаться, что я буквально вижу, как здесь проходили триста лет назад двое молодых парней в компании с ловким, коренастым аборигеном.

Тропа обнаружилась именно там, где я и ожидал. Причем она была весьма хорошо натоптана — видно, пользовалась популярностью по сей день. Это обстоятельство меня ничуть не удивило, ведь, судя по карте, другого удобного пути на перевал не было.

— Мы что, марш-бросок выполняем?! — возмутился наконец Олег, оказавшись на тропе. — Перекур!

— Ладно, — неохотно согласился я, хотя меня так и распирало от азарта. — Десять минут тебе на потраву.

— Да куда ты гонишь-то?!

— Сегодня ночью — полнолуние, белая луна, Ак-кай, поместному. Если камланию суждено состояться, то именно сегодня.

— А если нет?

— Дай-то Бог!.. Но ты готов рисковать, зная, что возможно совершение тяжкого преступления, а ты в состоянии его предотвратить?

— Димыч, не дави на меня! — Ракитин глубоко затянулся и даже зажмурился от удовольствия. — Моя служебная совесть осталась там, в рабочем кабинете на Зеленом проспекте.

— А человеческая?.. Ведь младший Урманов идет сейчас за своим старшим братцем, как агнец на заклание.

— Он что же, до сих пор ничего не заподозрил?

— Нет. В том-то и дело, что Антон точно знает, что собирается сделать Геннадий. Только он никогда не поверит, что родной брат способен принести его в жертву древнему богу.

— Все-все, убедил, сейчас двинемся.

Я посмотрел на солнце, едва проглядывающее сквозь заметно уплотнившиеся облака.

— До захода осталось часов пять. В горах темнеет быстро…

Когда мы вышли к долине за перевалом, поросшей высокими травами и березняком, небосвод уже начал наливаться сумеречной тяжестью.

По моим прикидкам, нам оставалось пройти не так уж много — километра три, не больше. Сбиться с дороги я теперь не боялся. Долина была неширокая, без ответвлений. К тому же по самому ее левому краю, прячась в густой траве, бежал узкий — в два-три метра шириной — ручей или маленькая речка. «Чарык-чул», — вспомнил я название из «тетрадей». Вода в ручье действительно была хрустально-прозрачной и будто бы даже светилась в лесных сумерках. Мы наполнили пахнущей травой и медом влагой опустевшие фляги и даже не стали кидать в нее обеззараживающие таблетки — показалось кощунством портить химией такую замечательную воду.

И все-таки в расстоянии я немного ошибся. До упоминаемого в записях небольшого холма, прикрывавшего подступы к капищу, мы добрались уже в почти полной темноте. Мрак рухнул на нас внезапно. Я остановился было в растерянности, но тут настал момент истины для Олега. Жестом заправского фокусника он извлек из своего ранца пару, как мне показалось, автомобильных очков. Но это были не они.

Едва я нацепил их, что-то щелкнуло, и окружающий мир окрасился во всевозможные оттенки зеленого — от салатного до изумрудно-черного.

— Хорошая вещь — ноктовизор, Холмс! — тоном победителя изрек Ракитин. — Вы не находите?

— Вы правы, инспектор, с помощью этого чуда техники мое ночное зрение заметно улучшилось, — ехидно отпарировал я. — Хотя, в принципе, я мог бы обойтись и без очков.

У Олега отвалилась челюсть, а я, неспешно обойдя его, двинулся дальше.

Из соображений секретности мы взобрались на холмик и, удобно устроившись в развилке огромного дряхлого ильма, не спеша изучили окрестности и само капище.

Да, капище сохранилось! Воочию я разглядывал теперь то, о чем читал в «памятных тетрадях» Крашенинникова. Также в дальнем краю почти круглой поляны возвышался могучий, невероятно старый кедр, также кольцом охватывали выбитый круг капища треугольные останцы. Правда, за триста лет их количество поубавилось, часть каменных зубьев исчезла, а некоторые почти полностью утонули в почве. Но священный круг существовал! И кто-то даже поддерживал его, так сказать, в «рабочем состоянии», расчищая и утаптывая землю внутри капища.

Идол Тенгри тоже, казалось, не был подвластен времени, как и алтарь перед ним. Грозный бог по-прежнему надменно взирал с высоты более десятка метров на пустынную долину, и на толстых каменных губах его застыла саркастическая полуулыбка.

— А за хозяйством явно кто-то присматривает, — тихо сказал Олег, тоже указывая на расчищенный круг.

— Может быть, и нет. Возможно, это сделал Геннадий Урманов. — Догадка пришла ко мне только сейчас.

— Хочешь сказать: приготовился заранее? — хмыкнул Ракитин. — А где же тогда сам?

— Где-то рядом, — я повертел головой и вдруг заметил слева, на краю поляны шевеление светло-зеленых пятен. — Гляди туда! — махнул рукой Олегу.

Ракитин посмотрел и присвистнул:

— Да их там пятеро!

— Не вижу. Далеко…

— А ты подкрути разрешение. Слева кнопка есть…

Я нащупал крохотную выпуклость на оправе ноктовизора и осторожно надавил. Послышалось тихое жужжание, изображение быстро и плавно приблизилось раза в два. Теперь и мне стало видно, что по опушке движутся пять человеческих фигур, причем две из них тащат третью, а остальные обогнали их на несколько метров.

— Там Антон, — сообщил я.

— Догадываюсь, — откликнулся Олег. — Надо постараться обойтись без стрельбы.

— Пистолет у тебя.

— Лады. Подождем, пока выйдут в круг. Зайдем с разных сторон. Ты берешь «шамана», я — остальных. — Ракитин повозился и сунул мне в руку тяжелый цилиндрик с рубчатой рукоятью. — Держи.

— Что это?

— Парализатор. Высокочастотный разрядник. С десяти шагов вырубает даже быка.

— А, шокер!..

— Его старший брат.

Группа между тем пересекла поляну и ступила в круг капища, явно направляясь к алтарю у ног изваяния Тенгри.

— Расходимся! — шепнул Олег и ужом скользнул по склону вправо.

Я же посидел несколько секунд, настраиваясь на движение, вдохнул чистого ночного воздуха и заскользил с холма влево. Сердце привычно набрало нужный ритм, мышцы налились жаром, сделавшим их упругими и эластичными.

Пришлось делать большой крюк, по самой границе поляны, чтобы не рисковать. В невероятной чувствительности и реакции Геннадия Урманова я уже имел возможность убедиться. А что он предпримет, если заподозрит засаду, предполагать было глупо — все равно не угадаешь.

Я посмотрел на часы: до полуночи оставалось всего несколько минут. На капище тем временем действие тоже развивалось стремительно. Пятерка достигла алтаря, самый высокий (я опознал в нем Геннадия, прибавив разрешения ноктовизору) скинул с плеча небольшой рюкзак, извлек из него темный предмет, оказавшийся то ли коробкой, то ли шкатулкой, поставил предмет на алтарь и, повернувшись к остальным, что-то сказал.

Двое, державшие третьего (Антона! — я не ошибся), положили пленника на землю, прижали, а четвертый склонился к нему с тускло блеснувшей флягой и влил Антону в рот какую-то жидкость. После этого трое помощников «шамана» неожиданно разошлись в стороны к краям круга и замерли там, встав спинами к алтарю.

Ситуация изменилась явно не в нашу пользу. Ракитин, видимо, тоже пришел к такому выводу, потому что у меня в ухе ожила рация.

— Димыч, ты все видел?

Я вытянул из воротника комбеза усик микрофона.

— Как на ладони. Что будем делать?

— Брать «шамана» и пленника.

— А охрана?

— К черту! Сунутся — перестреляю.

— Если они нас самих не порешат…

От капища донесся ритмичный звук. Я не сразу сообразил, что это заговорил священный бубен. Камлание Белого шамана началось!

Геннадий преобразился буквально в течение минуты. На нем теперь поверх обычной одежды был надет халат из блестящей светлой ткани, подпоясанный широким кушаком, плечи и голову прикрывала волчья шкура с оскаленной пастью, оказавшейся прямо над теменем новоявленного шамана. Тело Геннадия будто вовсе лишилось суставов и позвоночника, настолько гибким и подвижным оно стало.

Бубен в руках Белого кама вел свою рокочущую песню, и вдруг издалека, с невидимых в темноте гор прилетел ответный раскат грома.

«Только грозы и не хватало! — подумал я и тут же спохватился: — Идиот! Это же… голос бога!» Описание обряда из «памятных тетрадей» всплыло в памяти до мельчайших подробностей. Умом я понимал, что все это всего лишь совпадения, но в глубине души против воли уже зашевелился первобытный страх перед могуществом стихии.

— Димыч, пора! — прорезался в ухе шепоток Ракитина.

— Погоди, Олежек, что-то тут не так! — зашипел я в ответ.

— Начнется гроза, тогда совсем ни хрена видно не будет!

— Гроза укроет нас от охраны.

— Будет поздно!..

— Нет! Обряд умиротворения длится не менее получаса… Послушай, Олег, под прикрытием грозы мы легко снимем охрану и тогда займемся шаманом вместе.

— Ладно, в этом что-то есть. Ждем!..

А возле алтаря превратившийся в Белого кама Геннадий продолжал свой безумный танец-молитву. Движения его постепенно ускорялись, следуя за убыстряющимся ритмом бубна. Вся пляска шла по некоему абрису, центром которого был отнюдь не алтарь, а неподвижно лежащий в трех шагах от него пленник. Антона явно чем-то опоили, иначе бы он вряд ли покорно дожидался окончания камлания, зная наверняка, какая участь ему уготовлена.

Гроза тоже стремительно приближалась. Неожиданно поднялся сильный ветер. Невидимые, упругие воздушные волны били, казалось, сразу со всех сторон, норовя закрутить, запутать в высокой траве. Раскаты грома постепенно тоже сливались в некую ритмическую вязь. И вот над долиной высветилась наконец первая зарница. Ударило тяжко, почва под моими ногами содрогнулась, как живая.

«Бог пришел!» — мелькнула дикая мысль, и я невольно тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения.

Дождя все еще не было, а над поляной с капищем разразилась вовсе сумасшедшая круговерть. В неверном свете молний я увидел, как низкие тучи начинают образовывать над поляной воронку, закрученную неведомой силой.

— Димыч, ты это видишь? — Олег уже кричал в полный голос, не боясь быть услышанным на капище.

— Воронку?.. Да. Это потрясающе!

— Пора прекращать эту катавасию! Начинаем!..

И в этот миг с невидимых небес рухнул ливень. В потоках воды сразу исчезли и капище, и поляна. Не видно стало ни зги. Ноктовизор вырубился, и я сорвал его с глаз даже с облегчением. Метнулся вперед, туда, где в последний раз видел светло-зеленый силуэт ближайшего охранника.

Парень ничего не успел сделать, когда перед ним из стены дождя вдруг возникла почти неотличимая от фона фигура. Я срубил его одним ударом, на бегу, и сразу рванулся вправо, к следующему охраннику, благо теперь у меня был хороший ориентир — цепочка каменных останцев. Краем глаза я заметил вспыхнувший дрожащий желто-красный свет в стороне алтаря и понял, что Геннадий закончил призвание бога и зажег священный огонь в нишах у подножия идола. Теперь настала очередь жертвоприношения.

«Не успею», — подумал я и резко свернул в сторону света.

И буквально через десяток шагов выскочил из пелены дождя! Вокруг статуи Тенгри и алтаря было сухо, но сильнейший боковой ветер едва не сбил меня с ног. «Воронка!» — понял я, не в силах оторваться от необыкновенного зрелища.

Капище было залито серебристым лунным светом, лившимся через «небесное око», или «глаз грозы», как называют еще это редчайшее явление природы. После тьмы непогоды мне показалось, что попал в солнечный полдень. Я увидел алтарь с распростертым на нем телом Антона Урманова и Геннадия — Белого кама — с воздетыми к статуе бога руками, державшими длинный узкий клинок.

Я не сразу догадался, что за звук примешивается к шуму ветра, но через секунду понял: Белый кам пел! Это был сложномодулированный, многотональный вой: волк, тотем древнего рода белых шаманов, пел свою последнюю песню. Это было красиво и жутко одновременно. Я заколебался, подсознательно не желая вмешиваться в таинство, но вдруг мимо меня мелькнула знакомая фигура в пятнистом комбезе и устремилась прямо на шамана.

Белый кам стоял к нам спиной и, казалось, ничего не видел и не слышал вокруг. Ракитин вихрем налетел на него и точно так же, не сбавляя скорости, улетел в сторону. Но уже кувырком. И остался лежать там, неестественным образом вывернув назад руку с черным цилиндром парализатора.

Словно пелена спала с моих глаз. Наваждение кончилось, и я бросился вперед, входя в темп. Время послушно замедлило бег, мгновения превратились в секунды. Я уже видел, что Белый кам готов к схватке и потому изменил вектор атаки, заходя вперед, со стороны статуи Тенгри, чтобы жертвенный огонь мешал видеть своему хозяину. В длинном прыжке, едва не порвав сухожилия на толчковой ноге, я перемахнул алтарь с телом Антона, целясь шаману в грудь. Но Геннадий ушел от контакта! И непонятным образом оказался сбоку от меня метрах в трех. Извернувшись, я сумел приземлиться на ноги и принять оборонительную стойку.

В то же мгновение сверкнула ослепительно-белая молния и вонзилась точнехонько в темя статуи. Тяжкий удар буквально потряс все вокруг. Я устоял на ногах, но на секунду потерял ориентацию, и когда снова глянул на Геннадия, то никого в том месте не обнаружил!

Тело Антона от удара свалилось с алтаря прямо перед статуей. Он зашевелился и встал на четвереньки, очумело мотая головой. А вот идол Тенгри устоял. Более того, у него зажегся во лбу третий глаз! Ромбовидная ниша теперь сияла каким-то неестественным голубоватым светом на манер прожектора маяка.

В следующий миг я ощутил угрозу за спиной, понял, что не успеваю отреагировать, и, уже приседая и разворачиваясь, услышал откуда-то сбоку крик:

— Берегись!..

Следом грянули подряд два выстрела. Геннадия швырнуло вперед, на меня, перебросило, и он рухнул ничком прямо на алтарь. Дальнейшее произошло, по-видимому, за пару секунд.

Справа я увидел бегущего ко мне Олега с пистолетом в руке, слева из-за алтаря вдруг выметнулась фигура и кинулась к подножию статуи Тенгри, где в нише, между священными огнями я заметил свиток и две фигурки — птицы и собаки.

И тут, как завершающий аккорд вселенского безумства, обрушился второй удар. Но на этот раз молния вонзилась прямо в алтарь, в недвижное тело Белого шамана. Вспышка была настолько сильной, что на какое-то время я ослеп. Через секунду мощная ударная волна — которой просто не должно было быть! — жестко толкнула меня в грудь и тряпичной куклой прокатила несколько метров.

Кое-как поднявшись, я попытался рассмотреть, что случилось с алтарем и Геннадием, но никакого тела на камне не увидел! Более того, пропал и Антон, и раритеты из ниши, а саму статую расчертила длинная косая трещина.

Вдобавок вокруг стало непривычно тихо, но лишь через несколько секунд я осознал, что ветер и гроза кончились. Внезапно. Словно и не было никакого буйства природы.

— Что это было, Димыч? — хрипло спросил Ракитин, останавливаясь рядом и заметно пошатываясь.

— Нас посетил древний бог, Олежек, — развел я руками. — И, по-моему, на этот раз он получил то, что ему было обещано триста лет назад.

И словно в подтверждение моих слов, огромный сияющий лик Луны на миг заслонили две тени — птицы и собаки. А может быть, мне померещилось?..

Эпилог

Западная Сибирь. Томск

30 июня 20… года

Обратно до Томска мы добирались почти сутки. Вертушка забрала нас с опозданием на несколько часов из-за неожиданно разыгравшейся невиданной по силе грозы. Но это, конечно, была обычная летняя буря, не столь уж редкая в наших местах.

Избитые стихией и измотанные до предела, всю обратную дорогу мы проспали. Летчики с трудом растолкали нас после посадки. Начальство Ракитина озаботилось транспортом, и машина забрала нас прямо от вертолета на поле аэродрома.

В машине мы снова уснули, и Степану пришлось будить нас минут пять. Открыв с трудом глаза и увидев над собой его испуганную румяную физиономию, я пробормотал:

— Дзэнькуе, пан! Бардзо добже… — и снова собрался заснуть, но обрадованный сержант не дал мне уйти в нирвану.

— Пан журналыст, вставайте, будь ласка! Нэвмэстно же!

Общими усилиями нам удалось добудиться Олега. Мы поднялись к Ракитину в кабинет, и там бравый капитан потребовал литр кофе и булку с колбасой. Я тоже решил взбодриться и присоединился к мнению Олега. Заказ наш был выполнен буквально, и когда мы выхлебали по первому стакану ароматного обжигающего напитка, Ракитин наконец спросил:

— Что будем писать в отчете?

— Правду, — не моргнув глазом, сказал я, уписывая огромный сэндвич с салями.

— Какую? — уточнил Олег, тоже принимаясь за еду.

— «Были демоны, мы не отрицаем, но они самоликвидировались», — процитировал я известного персонажа из кинофильма.

— Не пойдет, — помотал головой Ракитин. — Органы в бога не верят, чертей игнорируют, магию разоблачают. Предлагаю тебе занять ту же позицию.

— А если нет?

— Огребешь кучу проблем.

— Например?

— Придется много раз доказывать, что ты психически здоров и не страдаешь галлюцинациями. Димыч, доказательств ведь у нас никаких!

Я молча дожевал сэндвич, хлебнул еще полстакана кофе и поднялся.

— Ладно. Я подумаю. А ты-то что напишешь?

— Правду. — Олег сделал официальное лицо. — «В ночь на 29 июня во время операции по задержанию опасного преступника разразилась сильная гроза, и произошел несчастный случай. Объявленные в розыск Антон и Геннадий Урмановы были убиты прямым попаданием молнии. Тела их также не были обнаружены. По предварительному заключению следствия, оба сгорели в грозовом разряде, а проливной дождь смыл все значимые следы. Таким образом, следствие закрывается в связи с трагической гибелью преступника и его жертвы…» Годится? — поинтересовался он уже обычным голосом.

— Сойдет, — кивнул я и вышел.

Я шел по просыпающемуся городу и думал о том, как же мы мало, оказывается, знаем о прошлом, о трагических судьбах наших предков, известных и уважаемых людей, о темных сторонах нашей обыденной и привычной жизни. Что, собственно, мы можем рассказать о событиях всего-то трехсотлетней давности? А ведь такой срок — мгновение в истории. Большинство людей сродни мотылькам-однодневкам, и только подобные Степану Крашенинникову или Антону Урманову вправе именовать себя долгожителями, пытающимися сохранить память для потомков.

Но история — дама суровая и бескомпромиссная. Причинно-следственная цепь событий крепка и нерушима, и если чему-то суждено было произойти, без последствий оно не останется, будьте уверены!

Я шел и думал, что буду скоро говорить в редакции, о чем докладывать Колобку? Расследование ведь закончилось ничем. Точнее, закончилось оно просто феноменально, но об этом-то как раз писать и не стоит — Олег прав!.. А еще я думал, что же мне сказать Анне Нуриевой? То, что придется сообщать ей о гибели Антона мне, я не сомневался. Да и «памятные тетради» Крашенинникова вернуть надо…

При воспоминании о «тетрадях» по спине вдруг пробежал неприятный холодок. Я вытащил мобильник и набрал номер Ракитина.

— Олежек, я, кажется, забыл у вас материалы из библиотеки…

— Ты будешь смеяться, Димыч, — оловянным голосом откликнулся Ракитин, — но вчера ночью в кабинете, где ты работал, произошел пожар. Говорят, короткое замыкание. Система пожаротушения сработала, но твои «тетради» практически полностью сгорели. Мы, конечно, возместим и поможем…

Я не стал дослушивать подробности и прервал связь.

Беспокоиться больше было не о чем. История сама поставила жирную точку.

Материал в газету я так и не написал…

Хозяин урмана

Пролог

Томск. Июль 20… года

Небольшой «А318 Elite» плавно коснулся бетона взлетно-посадочной полосы, чуть подпрыгнул, примериваясь, и покатил под оглушительный свист турбин, включенных на реверс. Ему пришлось проскочить едва ли не до середины дорожки, чтобы погасить скорость, но пилоты оказались опытными, и светло-зеленая крылатая машина, совершив изящный пируэт, четко вписалась в разметку перед посадочным терминалом.

Из самолета, рассчитанного на сотню пассажиров, вышли всего несколько человек в деловых костюмах и с кейсами в руках. Им даже не пришлось идти в здание аэропорта, так как тут же к трапу подкатили три тонированных черных внедорожника. В один из них, «Порш-Кайен», сели только двое из прибывших — высокий, седовласый, сильно загорелый мужчина лет сорока, одетый в светло-серую пару, и плотный, коренастый молодой человек, с коротким ежиком темно-русых волос, облаченный лишь в рубашку и брюки. Пиджак крепыш закинул за спину, придерживая за воротник одним пальцем. Остальные восемь мужчин расселись в две другие машины, и вся кавалькада стремительно покинула территорию аэропорта. Через полминуты они скрылись за поворотом шоссе, ведущего к городу.

Человек в форме охраны, стоявший возле открытых ворот с вывеской «Для служебного транспорта», проводил машины долгим взглядом и сказал в усик микрофона, прилепившийся к его щеке:

— Объект «Б» прибыл.

— Принял, — раздалось в наушнике. — Отправляйтесь на базу.

Человек направился к парковке, оседлал легкий скутер «Кавасаки» и рванул на бешеной скорости в том же направлении, что и кавалькада внедорожников.

* * *

Ровно в полдень на столе Тимофея Зырянова, редактора отдела новостей газеты «Томский вестник» проснулся телефон. Тим внимательно прослушал мелодию из популярного некогда сериала о Шерлоке Холмсе до конца и только потом снял трубку.

— Алё! Тимоха?.. — заорал в наушнике знакомый хрипловатый голос. — Ты там?

— Нет, — зловещим громким шепотом откликнулся Зырянов, — Тимофей Сергеевич умер сегодня утром. Прямо на рабочем месте.

— Прикалываешься, мужик? — настороженно сбавил тон собеседник. — Как это — умер? От чего?!

— Наш коллега скончался от неизбывной тоски и потери жизненной энергии, — прошелестел Тим. — Его погубило полное отсутствие мало-мальски значимых событий в нашем городе…

— Так! — В голосе из трубки окончательно вызрела обида. — Зырянов, или кончай прикидываться, или я за себя не отвечаю!

— Ладно, Юрик, не напрягайся. Я пошутил, — поспешно перешел на обычный тон Тим. — Чего случилось-то?

— А вот как раз по твоей части случилось. Трест «СНГ» знаешь?..

— Ну?..

— Уши гну!.. Сегодня там встретили нового хозяина!

— Круто. И кто же он?

— Некто Артур Михайлович Беров.

— Да хоть Иван Абрамович Шмайссер! — цинично хмыкнул Зырянов. — Мне это имя ничего не говорит.

— А зря, — ядовито парировал Юрик. — Господин Беров в топ-рейтинге журнала «Форбс» уверенно держится в первой четверти. Так сказать, владелец заводов, газет, пароходов. А теперь еще и нефтяного треста!

— Я одного не пойму, Спицын, — Тиму вновь стало скучно, — чего ты так возбудился-то? Ну, приехал новый пахан свои угодья осмотреть — и что?

— Тимоха, да ты там совсем мхом зарос! — приятель аж задохнулся. — Ты вообще в курсе, что «Сибирьнефтегаз» без пяти минут банкрот?

— Серьезно?! Тогда действительно — с чего бы такому толстосуму вкладываться в труп?

— Наконец-то дошло!..

— А ты ничего не напутал?

— Чтоб я сдох!..

— Тоже неплохая идея…

Зырянов бросил трубку, не дослушав ответной колкости Юрика. Знакомое состояние предчувствия тайны уже овладело прожженным журналистом. Спицын, конечно, друг, но слава дороже. А то, что назревает как минимум сенсация краевого масштаба, Тимофей даже не сомневался — у Юрика нюх на подобные дела.

Зырянов одним движением сгреб на край стола груду черновиков и распечаток новостных лент, придвинул поближе клавиатуру компа и «нырнул» в глубины всемирной Сети за сведениями о тресте «Сибирьнефтегаз» и его новом хозяине.

* * *

Здание штаб-квартиры треста располагалось в самом центре исторической части города, буквально в сотне метров от новой гранитной набережной, что протянулась от устья речки Ушайки вдоль берега Томи мимо краснокирпичного Дома молодежи, белоснежного Дома правительства, «крылатого» здания губернского драмтеатра, до основательного, двухэтажного Гостиного ряда и дальше, вплоть до современного комплекса речного порта. Шестиэтажное стеклобетонное строение венчал необычного вида шпиль с шипастым навершием. Вроде бы официально сие украшение символизировало нефтевышку с газовым факелом, но в народе его быстро перекрестили в «дом с метеоритом». В советское время в здании размещалось геологоразведочное управление Томской области, а вскоре после 1991 года дом, успевший слегка обветшать без присмотра, выкупил у города вновь образованный трест «Сибирьнефтегаз», или «СНГ».

В понедельник, без пяти минут девять, в просторный, светлый кабинет генерального директора треста на шестом этаже с видом на долину Томи вошел тот самый VIP-пассажир, прибывший днем раньше на личном самолете. Вошел он по-хозяйски, окинул цепким, исподлобья, взглядом помещение и вразвалочку, но стремительно, направился к креслу у дальнего конца стола заседаний. Сбросил пиджак на высокую эргономичную спинку, сел, поерзал и принялся регулировать высоту и наклон сиденья с помощью пульта, напоминающего телевизионный.

Строгая, даже немного чопорная женщина лет тридцати в светлом деловом костюме возникла в дверях кабинета.

— Артур Михайлович, доброе утро.

— Доброе… — рассеянно откликнулся крепыш, терзая пульт. — Вы кто?

— Я — ваш секретарь-референт, — представилась женщина хорошо поставленным сопрано. — Меня зовут Эльвира Константиновна…

— Длинновато, — поморщился Беров. — Будете Эллочкой.

— Но я…

— Вас что-то не устраивает?

Женщина вспыхнула от возмущения, однако сдержалась, манерно поджала полные, чувственные губы.

— Все в порядке. Какие будут распоряжения, господин директор?

— Главного инженера, начальника геологов и начальника службы безопасности сюда. И сейчас. — Беров окинул секретаршу критическим взглядом. — Да, Эллочка, и смените имидж: образ «синего чулка» вам явно не подходит.

На этот раз женщина фыркнула, развернулась на каблуках и захлопнула за собой дверь. Вернее, попыталась, так как дверь оказалась снабжена механизмом доводчика и погасила невежливый жест секретарши.

Беров секунду смотрел ей вслед, ухмыльнулся и достал мобильник. Выбрал номер из «горячего» списка.

— Привет, Прокоп, — грубовато заговорил он. — Я уже прибыл. Не ждал?.. А я всегда появляюсь, когда меня меньше всего ждут!.. А мне нет никакого дела, что у тебя еще ничего не готово!.. Все должно быть сделано точно в уговоренный срок. Иначе… Я тебя предупредил: не успеешь — пеняй на себя!

Беров швырнул на стол мобильник и раскрыл стоявший перед ним ноутбук. Несколько минут гендиректор увлеченно шуровал беспроводной мышью, переходя с одного ресурса Сети на другой. Со стороны могло показаться, что человек просто убивает время, на самом же деле Артур Михайлович проводил глубокий поиск по интересующей его теме, причем проводил мастерски, как опытный пользователь. И когда в кабинете появились наконец вызванные «на ковер» руководители, новый хозяин треста уже получил нужную информацию и удовлетворенно расслабился в кресле, слегка покачиваясь вместе с ним на торсионной подвеске.

Первым пред грозные очи начальства явился, как и ожидалось, начальник службы безопасности треста Кирилл Олегович Шурыгин — мощный, почти квадратный, но при этом легкий и быстрый в движениях, что говорило о весьма неслабых физических кондициях безопасника, а его пронзительные, колючие серо-стальные глаза, казалось, видели предметы и людей насквозь.

— Доброго здоровья, господин Беров, — прогудел он. — Разрешите присесть?

— Кирилл Олегович, если не ошибаюсь? — приподнял бровь тот. — Располагайтесь. И подумайте пока о возможности сопровождения нескольких небольших геологических партий, которые я в ближайшее время намереваюсь разослать по Васюганью.

— Сопровождения?!

— Конечно. А что вас так удивило?

— Но ведь обычно геологи ходят без охраны…

— Ходят без охраны обычные геологи. Но у моих партий будут не совсем обычные задания!

Шурыгин не нашелся что сказать, и в кабинете повисла неловкая пауза, к счастью, вскоре нарушенная появлением сразу двух участников созванного совещания.

— Разрешите войти, господин директор? — тихо поинтересовался один, изящно-вальяжный, сухопарый, с благородной проседью в густых коротких, черных как смоль волосах.

— Долго идете! — ворчливо отозвался Беров, небрежным жестом предлагая обоим занять места за столом заседаний.

Мужчины торопливо пересекли обширное кабинетное пространство и уселись напротив безопасника. Вальяжный бросил на него вопросительный взгляд, но Шурыгин лишь дернул в ответ уголком рта.

— Корчить рожи необязательно, — еще более сердито прокомментировал хозяин, — сейчас все узнаете. И представляться не надо — я и так вас всех как облупленных знаю!

Троица молча проглотила этот пассаж и выжидательно уставилась на начальство. Беров прекратил качаться, привел кресло в деловое положение и несколько томительных секунд в упор разглядывал подчиненных.

— Итак, господа, — скрипуче начал он, — я собрал вас для того, чтобы сообщить пренеприятнейшее — для вас! — известие: всем вам в ближайшие несколько недель придется здорово поработать, чтобы сохранить каждому свою нынешнюю должность! Официально мы с вами будем заниматься масштабной разведкой новых нефтяных и газовых месторождений в пойме реки Бакчар, чтобы пополнить стратегические запасы нашего треста и тем исправить то плачевное положение, в которое его загнали бывшие владельцы, доказавшие свою полную некомпетентность во всех отношениях. По моим предварительным оценкам, нам потребуется минимум три новых нефтяных фонтана плюс пара газовых. Потому и партий отправляем ровно пять. Однако эти ребята будут искать не только черное и голубое золото…

* * *

Тиму Зырянову снова повезло. Поиски необходимой информации поначалу не увенчались особым успехом. Он выяснил, что трест «СНГ» действительно был выставлен на торги буквально за бесценок, и это при том, что обладал богатыми нефтяными и газовыми фонтанами по всему Среднему Приобью. Первой мыслью было: очередная махинация олигархов по уходу от налогов. Однако когда Тим вышел на «трудовые биографии» владельцев «СНГ», то был поражен их уровнем компетентности, вернее, его полным отсутствием, в области нефтедобычи.

«И как же вы, ребята, сумели столько продержаться-то?! — ошеломленно думал он. — Ведь полные же пни!..» Стал понятен мотив срочной продажи: хоть шерсти клок с подыхающей овцы поиметь. «Но каков жук, этот новый владелец, Беров! Как он лихо все обтяпал!.. А ведь до поры нефтью не интересовался, хотя имеет профильное образование — инженер-нефтехимик. — Зырянов внимательно вчитывался в досье олигарха, вполне открыто вывешенное в популярной социальной сети «Вконтакте». — Надо же, и кошек-то мы любим, и на лыжах-то бегаем, и историей Сибири интересуемся, и в реставрацию памятников старины вкладываемся!.. А как насчет нимба и крылышек?..»

В общем, клиент, как говорится, попался интересный. Вот только подходов к нему Тим пока не видел. И вдруг, в самый разгар мозгового штурма ожил репортерский мобильник.

— Привет, Тимоха! — рявкнули в трубке.

— Здорово, Серый! — искренне обрадовался Зырянов. — Сколько лет, сколько зим!.. Ты откуда нарисовался?

Сергей Пальков, друг детства, уже много лет трудился в геолого-разведывательном управлении области и успел излазить-исходить своими ногами едва ли не всю ЗападноСибирскую равнину.

— Да, понимаешь, из отпуска выдернули, — посетовал Сергей. — У меня за три года прилично накопилось, хотел в малую кругосветку вокруг Европы с приятелями на яхте пойти и — на тебе!

— А ты, случайно, сейчас не на «СНГ» пашешь? — осенило вдруг Тима.

— На нее…

— И что, у вас так принято — людей с отпуска заработанного срывать? — вкрадчиво поинтересовался Зырянов.

— Да нет, первый раз на моей памяти… — озадачился Пальков. — А ты что, накопал чего-то про нашу контору?

— Нет. Если не считать, что у вас только что сменился хозяин. А он — весьма неординарная личность.

— Да уж!.. Похоже, это его идея…

— А что за идея?

— Да у нас тут срочно формируют несколько партий для разведки в Бакчарском районе…

— И почему такая спешка? — Зырянов почувствовал знакомое приятное покалывание в кончиках пальцев: есть след!

— Черт его знает!.. — Пальков вздохнул. — Якобы надо в кратчайшие сроки накопать несколько новых фонтанов, иначе конторе — трындец! Но я в это не верю…

— И правильно делаешь! Тут, брат, явной аферой попахивает… Слушай, а чего ты мне вдруг позвонил-то? — спохватился Тим.

— Так вот именно поэтому! — повеселел Сергей. — Хочу тебя позвать с собой. Меня начальником одного из отрядов поставили и велели рабочих в темпе вальса найти. А где их взять в разгар сезона-то?

— А что? Здорово! — откровенно возликовал Зырянов. — Я готов. Куда приходить?

— Завтра в штаб-квартиру, на набережную. С паспортом. Оформишься, получишь аванс, спецодежду, инструктаж. Потом созвонимся.

— Отлично! До связи!..

* * *

Все прошло гладко, и сборы были недолгими. Уже через пару дней восемь крепких мужчин в пятнистых комбезах и с рюкзаками за плечами погрузились в потрепанный Ми-8 на полевом аэродроме у поселка Лоскутово. Это была первая из пяти запланированных трестом «СНГ» геологоразведочных партий. Ей предстояло пройти по урманам Бакчара более ста километров всего за три недели и вернуться обязательно с положительным результатом! Господин Беров не желал упускать ни одного шанса найти то, что ему было нужно.

До точки выброски все сидели молча и только переглядывались, изучая и запоминая друг друга. Компания подобралась весьма разношерстная. Собственно, знакомы оказались только Пальков и Зырянов. Остальные члены отряда встретились впервые. Конечно, как начальник партии Сергей уже знал о каждом, как его зовут и чем занимался раньше. Но вот что это за люди, их характеры, наклонности Палькову предстояло выяснять по ходу дела. Ясно, что ему это сильно не нравилось. Ведь в условиях дефицита времени и напряженности графика работ каждый мог выкинуть какой-нибудь фокус, а расхлебывать все равно придется начальнику. Оставалась у Сергея слабая надежда на Тимофея — все-таки друг детства, подвести не должен.

Он покосился на Зырянова, сидевшего напротив него на скамье в напряженной позе и судорожно сжимавшего на коленях свой рюкзак. Палькову показалось, что приятелю плохо, и он, наклонившись через проход, похлопал Тима по колену.

— Тошнит? — пытаясь перекрыть рев турбины над головой, проорал Сергей.

— С детства вертолетов боюсь! — крикнул в ответ журналист и еще крепче прижал к себе рюкзак.

Сидевший рядом с ним здоровенный детина услышал признание и презрительно ухмыльнулся. «Вот уже и первое отношение, — уныло констатировал про себя Пальков. — Не завидую Тимохе…»

К счастью, полет длился не более часа, и вскоре группа дружно прыгала из дребезжащего, пропахшего керосином железного нутра вертолета в высокую траву на большой проплешине, венчавшей высокую пологую гриву между двух распадков.

Едва стих гул от винтокрылой машины, людей буквально накрыла звенящая, душистая тишина нетронутой человеком природы. Грива, как мгновенно определил Пальков, являлась границей водораздела и тянулась с северо-запада на юго-восток примерно на пару километров, постепенно понижаясь и растворяясь в темно-зеленом море урмана. Вдоль южного склона, обильно заросшего сосновым молодняком и таежным разнотравьем, вилась полоса густого орешника пополам с тальником, отмечая русло неширокого ручья. А у подножия северного, более крутого, склона проблескивала жидкой бронзой самая настоящая лесная речка.

Сергей присел на торчащий из травы горелец, почти затянутый серо-зеленым, хрустким одеялом ягеля, и развернул карту-двухверстку. Зырянов тут же опустился рядом на корточки. Несколько минут оба внимательно изучали набросанный на карте основной маршрут отряда.

— А это что? — Тим ткнул пальцем в непонятную отметку, напоминающую символическое изображение индейского вигвама.

— Это… — почему-то смутился Пальков. — Да так, одно старое зимовище. Костомарыч просил заглянуть по пути. Он там был в прошлом году и… забыл зажигалку.

— Хочешь меня убедить, что из-за какой-то зажигалки нужно делать крюк в десяток километров? — прищурился Зырянов. — Серый, ты же никогда врать не умел. Колись: что там?

— Ну, что ты сразу — «колись»?.. — Пальков воровато оглянулся на остальных подчиненных, расположившихся ниже по склону гривы и деловито проверяющих свои рюкзаки.

Бугай, что насмехался над журналистом в вертолете, курил, щурясь на прикрытое легкими облачками солнце. Сергей резко посуровел.

— Эй ты, Лопата!.. Тебе говорю!

Верзила лениво покосился через плечо и смачно затянулся.

— А ну, немедленно гаси бычок! — рявкнул Пальков в полный голос, поднимаясь. — Сдурел, что ли? Ты где находишься?

— Не ори, начальник, — пробурчал детина, — глотку порвешь.

Но сигарету погасил: эффектно, об ладонь.

— А почему курить нельзя? — тихо поинтересовался Тим.

— Ты видишь, что вокруг? — Сергей снова уселся на горелец, взялся за карту.

— Трава. Зеленая…

— Еще что?

— Ну, мох какой-то…

— Во-первых, это не мох, а лишайник. Ягель. Во-вторых, он сейчас сухой и горит, между прочим, как порох, не хуже палой хвои. — Пальков сочувственно посмотрел на друга. — Н-да, Тимоха, тяжко же тебе придется на марше — простых вещей не знаешь…

— А почему ты этого амбала «лопатой» обозвал? — Зырянов поспешил сменить неприятную тему разговора.

— Это у него фамилия такая… Ладно. Пора выдвигаться!

Пальков сложил карту, встал, быстро сориентировался по наручному компасу и громко скомандовал:

— Внимание, отряд! Выход на маршрут через три минуты. Азимут — тридцать градусов, дистанция до первой точки — шесть километров, ориентир — излучина Сухой речки.

Люди, ворча и вздыхая, поднялись, попрыгали, подтянули пояса и лямки и двинулись гуськом по склону гривы на северо-восток. Первым потопал огромный Лопата, Пальков и Зырянов пристроились в арьергард, и журналист вновь вернулся к свербящему мозг вопросу:

— Так все-таки, Серый, зачем нам заходить на то зимовище?

— Не могу пока сказать, — честно признался Пальков, отводя взгляд.

— Но уж точно не за зажигалкой твоего начальника, — убежденно кивнул Тимофей.

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (12.07.09; 14:15).

— Господин Беров, группа Сермяжного вышла к точке «Б» сегодня, в 13:25. Осмотр объекта проведен предельно тщательно. Никаких тайников не обнаружено, обыкновенный заброшенный скит. Следов чужого присутствия также не выявлено…

— Хорошо. Жду следующих отчетов…

Отбой.

Длительность беседы — 29 сек.

* * *

Они обнаружили скит, только когда напарник Лопаты, тощий, но жилистый Мишка Бурых буквально врезался своим длинным носом в заросшую мхом бревенчатую стену. Срубу, понятно, ничего не сделалось, а вот Мишка пострадал. Мало что ноздри забило сырой кислятиной, так еще и кончик носа странно свернулся на бок и никак не желал возвращаться в прежнее положение. А больно-то как!..

Бурых взвыл и сполз на землю прямо по мохнатой стене.

— Ты чего, Михась? — не понял Лопата.

— Дык, стенка! — проскулил напарник, баюкая пострадавшую конечность. — Чтоб ей на труху изойти!

— Ну, это вряд ли, — покачал тяжелой головой бугай, внимательно разглядывая находку. Для верности поскреб стену пальцем. — Кедра, не иначе. Вечное дерево!

— Так что, получается, нашли?

— Угу…

— Ну, тогда зови начальство.

— А куда торопиться?

Лопата медленно двинулся вдоль сруба, ощупывая его ладонью. Дошел до угла, шагнул в заросли орешника, обступившие строение. Бурых подождал минуту, осторожно хлюпнул пострадавшим носом, сморщился и встал на ноги.

В то же мгновение из-за ближайшей ели показался этот проныра-журналист, приятель начальника отряда. Мишка быстренько прикинул возможную выгоду от своевременного сообщения о находке и призывно свистнул.

— Сюда, господин Зырянов! Мы его, кажись, нашли.

Тим невольно вздрогнул от резкого звука, но тут же сориентировался и подбежал к рабочему.

— Где?

— Эвона, — махнул рукой за спину Бурых. — Санька Лопата пошел другую сторону обсматривать.

Зырянов обошел парня и уставился на черно-зеленую стенку.

— Скит, — наконец хрипло выдохнул он.

— Я об него нос сломал, — пожаловался Мишка.

— И вовсе не зимовище, как я и думал, — продолжал бормотать Тим, не слушая рабочего.

В это время кусты орешника слева от них треснули и выпустили тушу Лопаты. Рожа у бугая была вся в паутине, но довольная.

— Нашли, по ходу, журналист! — подмигнул он Зырянову. — Премия, считай, тут, — похлопал по карману комбеза.

— Это скит, — улыбнулся Тим снисходительно. — А велено было найти зимовище. — И развел руками. — Вперед, ребята, носы в землю и искать, искать…

— Я тебя счас самого в землю носом устаканю! — набычился Лопата.

— А ну, прекратить свару! — раздалось за спиной Тимофея. Пальков нарисовался между соперниками, словно из воздуха. — Показывайте, что обнаружили.

Следующие полчаса вся группа трудолюбиво копошилась на почти вросших в землю остатках поселения. То, что нашли именно скит — обиталище беженцев-раскольников — теперь никто не сомневался. А это, в свою очередь, сулило немалые дивиденды по возвращении в Томск, ведь премии за исторические находки никто не отменил и по сей день.

Зырянов, улучив момент, придержал Палькова за рукав и тихо спросил:

— Это то, что ты искал?

— Пока не знаю, — замялся Сергей. — По карте вроде бы оно. А на деле…

— И что тут должно быть?

— Все, что угодно. Лишь бы оно не вписывалось в общую картину.

— То есть артефакт.

— Ну да…

— Но ты не знаешь, как он выглядит.

— Никто не знает, кроме… — брякнул Сергей и тут же невольно прикрыл рот рукой.

— Ага! — Тим торжествовал. — Вот теперь колись по полной! Что нужно найти?

— Некий предмет, связанный с одним древним культом, даже скорее с легендой, — нехотя пояснил Пальков. — Слушай, Тимоха, только не вздумай проболтаться этим, — он мотнул головой в сторону возившихся у длинного низкого лабаза рабочих. — Если они почуют реальную поживу, нам обоим хана.

— Так ты что, набрал в команду уголовников?!

— Нет. Просто здесь цивилизованные законы не работают. Тут закон один — тайга!

— Ладно. Пошли, поглядим, как жили триста лет назад в тайге…

И оба направились к обрадованно взвывшим мужикам: могучий Лопата наконец вывернул с приржавевших петель тяжеленную тесовую дверь лабаза…

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (14.07.09; 17:30).

— Господин Беров, группа Палькова вышла к точке «А» сегодня, в 16: 40. Предварительный осмотр объекта дает основание для предположения о его значимости. Следов чужого присутствия также не выявлено. Пальков предлагает задержаться там на сутки для дополнительных изысканий…

Пауза.

— Одобряю. Жду результатов завтра в это же время…

Отбой.

Длительность беседы — 35 сек.

* * *

Ночевать все-таки решили в палатках, а не в лабазе, как предлагал Лопата. Пальков всерьез опасался, как бы потревоженное ими строение не обрушилось среди ночи и не похоронило всех.

До заката успели разбить бивуак, расчистили кострище, и Бурых, назначенный дежурным по кухне, занялся ужином. Остальные снова разбрелись по окрестностям, в основном в поисках грибов и ягод, и никто из рабочих совсем не интересовался скитом.

Зырянов только порадовался такому их отношению, потому что еще засветло приметил в дальнем правом углу лабаза подозрительное возвышение, затянутое толстым слоем перегноя и мха. С одной стороны, его наличие внутри помещения объяснялось просто: скат крыши здесь давным-давно провалился, и в образовавшуюся дыру натянуло за уйму лет земли и прочей лесной трухи. Но с другой стороны, уж больно высокой казалась эта горка, словно лежала не на полу, а на чем-то довольно объемистом и плотном.

Тим благоразумно не стал делиться своими наблюдениями даже с Сергеем, а решил, улучив момент, самолично проверить догадку. Дождавшись, когда Пальков уселся у костра с картой на коленях, он тихо отошел в сторону и направился на всякий случай в обход скита, решив забраться внутрь лабаза с дальнего конца, через расчищенное еще днем низкое и узкое оконце. Фонарь и саперную лопатку Зырянов предусмотрительно спрятал в кустах загодя.

Маневр вполне удался. Никого не встретив, журналист добрался до цели и протиснулся через оконце в пахнущую прелью темноту. Широкий световой конус, казалось, силой раздвинул мрак, уплотнив по краям, и уперся в земляной холмик у стены. Тим поискал, куда бы примостить фонарь так, чтобы тот освещал место предстоящей работы и в то же время не светил в сторону окна. Наконец ему удалось втиснуть корпус фонарика между венцами сруба и прижать под нужным углом, воткнув в бревно нож.

Минут пять Зырянов увлеченно, но аккуратно снимал с холмика земляные наносы слой за слоем, пока лопатка не стукнула обо что-то металлическое. Затаив дыхание, Тим быстро разгреб остатки трухи и обнаружил окованный позеленевшей медью край большого то ли сундука, то ли короба. С трудом подавив ликование, журналист продолжил расчистку находки, и наконец перед ним очутился массивный деревянный сундук в медной окантовке и с почти амбарным замком в таких же проржавевших петлях.

Радость открытия сменилась отчаянием. Сбить замок можно было только молотком или ломиком, но ни того, ни другого у Тима не было, а идти за инструментом в лагерь он посчитал неоправданным риском. Тогда Зырянов попробовал лопаткой вывернуть сами петли из крышки сундука. Долго ничего не получалось, но в последний момент, когда Тим уже решил было сдаться, одна вдруг поддалась и со скрежетом, показавшимся журналисту оглушающим, отвалилась в сторону.

Затаив дыхание, Зырянов приподнял тяжелую крышку. Взору предстала груда неописуемого полусгнившего хлама, в котором с трудом угадывались остатки мужской и женской одежды, несколько пар самодельных кожаных торбасов, деревянные плошки, ржавый топор, пара деревянных лопат и еще какая-то не опознаваемая рухлядь.

Разочарованно вороша вековое барахло, Тим неожиданно наткнулся на самом дне сундука на хорошо сохранившийся кожаный футляр, похожий на тубус для карт и чертежей.

Внимательно разглядев находку, Зырянов удивился еще больше. Тубус, несомненно, был изготовлен из кожи, но определить, из какой именно, журналист не смог. Причем кожу еще и пропитали чем-то, что придало материалу эластичность и одновременно защитило от гниения. Крышка тубуса очень плотно была подогнана к корпусу и замазана, похоже, смолой, превратившейся за многие десятилетия или даже века в камень. Вдобавок сверху на тубус был накручен шнур, похожий на кожаный, а висевшая на нем квадратная, потемневшая от времени пластинка вдавлена в смолу.

«Значит, то, что спрятали внутри, имело большую ценность, — пришел к выводу Тим. — Что же это может быть?.. Уж точно не драгоценности. Бумаги?.. Какой-нибудь религиозный текст в свитках?..» Немного помучившись, Зырянов вынужден был признаться самому себе, что в одиночку футляр вскрывать не стоит, а прятать его ото всех оставшееся до конца экспедиции время не получится — слишком стесненные условия быта в отряде, почти все пожитки на виду. Напрашивался только один очевидный вывод: показать находку Палькову. Пластинку Тим все же отковырнул от смолы, смотал шнурок и сунул в карман. «Сойдет за сувенир, — решил он. — Потом Анютке подарю. Или Наташке…»

Тим отложил тубус в сторонку и в последний раз залез в сундук в слабой надежде обнаружить еще что-нибудь полезное. Подцепил лопаткой торбас и заметил тусклый блеск. Через минуту он держал в руках пропыленную стеклянную бутыль с залитым смолой горлышком. Внутри бултыхалась темная, похожая на масло жидкость. Сама бутыль живо вызвала в памяти забытое словечко «четверть».

Решив, что на сегодня достаточно приключений, Зырянов аккуратно прикрыл сундук и снова завалил его трухой и землей. Потом вместе с находками выбрался из лабаза и вернулся в лагерь. Ему удалось незаметно сунуть добычу в их общую с Сергеем палатку и присесть к костру как ни в чем не бывало.

— Ты куда пропал? — поинтересовался Пальков, протягивая приятелю миску с горячей похлебкой и ломтем хлеба.

— Да так, возле лабаза покопался… — пожал плечами Тим, сосредоточившись на еде.

— Нашел что-нибудь?

— Нет. Так, фигня всякая — осколки, обломки…

— Вот и я думаю, — громко сказал вдруг могучий Лопата, — с чего бы начальник нас такими коловоротами по тайге водит?

— Мы идем проложенным маршрутом, — резко, даже чересчур, ответил Пальков, — и не моя вина, что отмеченный на нем объект оказался таким… непростым.

— Чем же он непростой? — не унимался Лопата. — Золотишко, что ли, тут припрятано?..

— Это древний скит…

— А мы не археологи, чтобы в рухляди копаться! Нам за другое платят.

— Вам платят за работу на маршруте. Любую работу, заметьте! — окончательно рассердился Сергей. — А делать ее или нет, решаю я!

— Сашок-то дело говорит, — неожиданно встрял в перепалку самый пожилой член отряда, дядя Федор, как его все называли. — Ты бы, Сергей Валентинович, тон свой начальственный поубавил да разъяснил людям чего да как? Ведь ежу ясно, что не нефть ищем. А что?..

— Да кто вам такое сказал, дядь Федор?! — возмутился Пальков, однако тут же сник и махнул рукой. — Вы правы, чего уж теперь-то скрывать… Есть на маршруте две реперные точки… там должны быть некие… объекты, которые нам… мне приказано обследовать и сразу доложить, если найдем…

— Чего ищем-то, Сережа? — почти по-отечески уточнил пожилой рабочий.

Пальков молчал долгую минуту, видно было, как ему не хочется выкладывать правду, но деваться некуда.

— Артефакт нужно найти, — буркнул наконец, — старинный.

— Что за фигня? — удивленно прогудел Лопата. — А нефть что же, по боку?

— И нефть… Но главное — артефакт.

— А ведь нету здесь ничего, — развел руками дядя Федор. — Зачем тогда еще на сутки остаемся?.. Темнишь, Сергей Валентинович!..

Все недобро уставились на вконец стушевавшегося начальника. Назревал явный бунт, который ничем хорошим закончиться не мог. Тим это понял мгновенно, как говорится, всеми печенками. И решился:

— Братцы, а я, кажется, нашел…

— Что?! — вытаращился на приятеля Пальков.

— А господин журналист у нас не промах! — усмехнулся дядя Федор.

— Я давно говорю, что он жулик! — рявкнул Лопата, поднимаясь во весь рост. — А ну, колись, писака, где барахло?

— Какое барахло?! — окончательно потерялся Пальков. — Артефакт — не барахло…

— Только без рук! — Зырянов резво отскочил от надвигавшегося на него детины. — Сейчас принесу… — Он метнулся к палатке и выхватил на свет костра злополучный тубус, поднял повыше, чтобы все видели. — Вот он, артефакт! Я так думаю…

Лопата при виде футляра остановился в явном замешательстве: не так в его представлении должен был выглядеть таинственный предмет их поисков. Тим воспользовался заминкой и прошмыгнул мимо бугая обратно к костру. Протянул тубус Сергею.

— Вот, любуйся. В углу лабаза нашел. Там сундук закопанный был…

Пальков механически взял футляр, оглядел, ощупал, посмотрел в растерянности на приятеля, потом на дядю Федора.

— И что мне с ним делать?..

— По-моему, его надо открыть, Сергей Валентинович, — насмешливо предложил тот, раскуривая трубку.

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (16.07.09; 15:33).

— Добрый день, Артур Михайлович.

— Добрый… Чем порадуешь, Прокоп?

— Все готово, хозяин… В ближайшую луну…

— В ближайшую не получится! Артефакт еще не найден…

— Может быть, отправить наших следопытов?

— Нет, его должны обнаружить совершенно посторонние люди, иначе… сам знаешь!..

— Хорошо, Артур Михайлович. Подождем. Только, боюсь, к следующей луне место перехода может измениться…

— А это уже — твоя забота, Прокоп! Вычисли и зафиксируй. Не мне тебя учить…

— Слушаюсь, хозяин…

Отбой.

Длительность беседы — 46 сек.

* * *

Открыли, однако, тубус только утром. Вернее, стали знакомиться с его содержимым. Потому что когда с большими предосторожностями сняли крышку, то увидели свернутые трубкой листы плотной бумаги, а разбирать древние записи при неверном свете костра — да хоть и фонаря! — дело не очень удобное. Так что, поцокав языками и высказав кучу предположений, нехотя разошлись по палаткам. Тубус оставили Палькову, подтвердив таким образом его пошатнувшийся статус начальника отряда.

Сергей, намотавшись за день, уснул почти моментально, крепко прижав к себе находку, а Тимофею не спалось. Он ворочался, прислушивался к ночным звукам тайги, даже пару раз выглядывал из палатки — все чудилось, что кто-то ходит по лагерю. Кто-то большой и тяжелый, сопит и вздыхает. Но, так никого и не увидев, журналист все-таки забылся беспокойным сном.

Едва рассвело, весь отряд был на ногах. Возле кострища постелили брезент и осторожно выложили на него бумаги из футляра. Правда, оказалось, что бумаги в хорошем состоянии и не собираются рассыпаться от первого прикосновения. Пальков с Зыряновым развернули свиток, и глазам их предстала…

— Это же старая карта поймы Бакчара! — громко и одновременно разочарованно прокомментировал Лопата.

— Именно, что старая, — возразил ему дядя Федор, заинтересованно разглядывая находку. — Даже не карта, а крок.

— Точно! — подтвердил Пальков. — Масштаба нету, отметок высот нет, урезов воды — и подавно…

— Какие урезы?! — возмутился Тим. — Этой карте лет двести пятьдесят!..

— Все равно масштаб уже тогда ставили…

— Да ладно вам препираться! Как дети малые, ей-богу! — в сердцах прикрикнул дядя Федор. — Лучше сюда посмотрите. Что, по-вашему, эти значки могут означать?

По всей карте действительно были разбросаны странные пометки. Одни из них напоминали стилизованные фигурки зверей или рыб, другие — то ли домики, то ли горки.

— Похоже на карту охотничьих угодий, — задумчиво пробормотал Пальков. — Гляди, Тимоха, вот речка, то есть ручей, Безымянный. Видишь, тут «рыбка»… и вот здесь тоже похожая…

— Ага. А вот, кажется, Тига обозначена, — повел пальцем дядя Федор. — Тогда что возле нее за «дома»?..

Они дружно лазили по карте около часа, пытаясь разгадать значение отметок, но так ничего путного не придумали и решили сделать перерыв на завтрак. Зырянов, усевшись поодаль со своей порцией гречневой каши и грибами, вновь принялся сопоставлять общие доводы и вдруг вспомнил о бутыли, найденной в сундуке рядом с тубусом. А может быть, в ней вовсе не масло? «Ну, и не вино же?!» — возразил он сам себе.

Торопливо расправившись с кашей, Тим направился к палатке и выволок на свет бутыль. При дневном освещении жидкость в ней выглядела почти черной и оставляла на стенках ясно видимые маслянистые разводы. «Нет, все же масло…»

— Что там у тебя? — подошел Пальков.

— Да вот, нашел вместе с картой, — протянул ему бутыль Тимофей. — По-моему, масло. Только разложившееся от времени…

Он осекся, увидев выражение лица приятеля. Сергей смотрел на бутыль со сложной смесью ужаса и восхищения. Потом, держа ее на вытянутых руках, направился к костру, где дядя Федор вновь корпел над картой.

— Федор Петрович, гляньте-ка!

Пожилой геолог уставился на бутыль, как на привидение.

— Откуда это?!

— Тимоха нашел. Вместе с картой…

— Елы-палы! — присвистнул стоявший рядом Лопата. — Неужели нефть?!

— Нефть?! — у Зырянова перехватило дух.

— А ну-ка… — дядя Федор быстро повернулся к найденной карте, вытащил из своего планшета современную геологическую карту района, расстелил рядом. Остальные молча столпились у него за спиной. Геолог пару минут водил пальцами то по одной карте, то по другой, выпрямился и почти торжественно произнес: — На этом кроке отмечены выходы полезных ископаемых!

— Не может быть! — грянул хор со всех сторон.

— Не может, но почти наверняка — факт! По крайней мере, часть этих отметок указывает именно на месторождения…

— Откуда в восемнадцатом веке могли знать про подземные богатства Сибири?!

— Вы плохо знаете историю, Сергей Валентинович. А между тем сибирские татары использовали «земляное масло» для освещения жилищ. И «болотное железо» тоже успешно добывали.

— То есть вы хотите убедить нас в том, что эту карту нарисовали какие-то татары?..

— Слушайте сюда! — осадил спорщиков Зырянов. — Кто составил карту, пусть разбираются специалисты. Зато мы можем легко проверить предположение о полезных ископаемых.

— Это каким же образом? — ехидно поинтересовался Пальков.

— А вот смотри, — Тим присел над картой и приложил к ней копию своей с нанесенным маршрутом их отряда. — Видишь, ближайшая отметка всего в десятке километров отсюда. Если сейчас снимемся, к обеду дойдем и можем на месте проверить — так или не так!

— А что, журналист дело говорит, — согласился дядя Федор. Пальков только плечами пожал…

* * *

На место вышли даже раньше, чем предполагали. Довольный Пальков великодушно разрешил всем «отдыхать полчаса», а затем разбивать лагерь. До темноты успели только слегка осмотреться.

Точка на карте привела отряд на край небольшого болота, из которого вытекал довольно широкий ручей. Но как ни пытались, идентифицировать его на современной карте не смогли.

— А что, так бывает? — удивился Тим.

— Бывает и хуже, — успокоил его Сергей. — Иногда на карте видишь луг или там мелколесье, а на деле попадаешь в топь!

— Васюганье — самое большое болото в мире, — кивнул дядя Федор, — а по факту — самое неисследованное на всей Западно-Сибирской равнине.

— И что же можно найти в болоте?

— Да что угодно! От железа до угля и нефти.

— А вот, кстати, и первый признак! — Пальков поманил приятеля к краю болотца. — Видишь, вода рыжая?

— И что это значит?

— Это, Тимоха, верный знак, что тут есть железо.

— То самое, болотное, — подтвердил дядя Федор. — В старину местные только таким железом и пользовались. И оно, кстати, почти всегда было отличного качества!

— Завтра я тебе покажу, как это выглядит, — пообещал Сергей журналисту. — Теперь определенно ясно, что эти отметины на карте означают именно подобные полезные месторождения. Так что завтра предлагаю перейти вот сюда, — он ткнул в следующую пометку, — очень уж она похожа на нефтяную лужу!..

* * *

Однако поутру произошло ЧП. Пока люди просыпались и занимались личной гигиеной, разжиганием костра и прочими мелкими делами, Мишка Бурых успел сбегать к ручью и вернулся бледный, с круглыми от страха глазами. Первым его заметил Лопата, взявший над пареньком негласное шефство.

— Что случилось, Михась?!

— Ва-ва-ва… — У Бурых натурально тряслась нижняя челюсть и лязгали зубы.

Лопата молча сгреб парня за плечи, усадил на поваленный ствол ели, встряхнул. Мишка судорожно вздохнул и выдал:

— Т-там труп!

— Где?! — не понял Пальков, тоже присевший рядом на ствол дерева.

— Ва-ва… в ручье!

— Опаньки! — Лопата резко выпрямился, взгляд его стремительно обежал полянку с лагерем. — У нас гости?

— Только этого не хватало! — охнул Сергей.

— Чей труп ты видел? — деловито спросил дядя Федор.

— Че-человеческий… ка-кажется… — Бурых снова затрясло.

— Дайте ему водки, что ли? — пробормотал Пальков и быстро направился к палатке. Ему навстречу выбрался проспавший все на свете Зырянов. Он удивленно понаблюдал, как друг детства достал из рюкзака «макаров», проверил обойму и, сунув оружие в карман куртки, метнулся обратно к костру.

— Чего тут происходит? — хриплым со сна голосом поинтересовался Тим.

— Мишка у ручья труп нашел, — хмуро сообщил Лопата, проверяя свое ружье.

— Мы с Александром идем на разведку, — сухо сказал Пальков. — Федор Петрович за старшего.

Вдвоем с Лопатой они скрылись в зарослях борщевика. Остальные члены отряда настороженно подвинулись ближе к костру. Еще у одного из рабочих тоже обнаружилось ружье — пятизарядная «Сайга». Он присел за ствол ели и зорко наблюдал за близкой опушкой. Кто-то вытащил нож, кто-то ухватил из кучи дров сук поувесистей. Тим невольно передернул плечами и тоже взялся за рукоять охотничьего ножа, висевшего у него на поясе. Никто на поляне не проронил ни звука — люди понимали, что сейчас правильнее помолчать и внимательно слушать лес. Однако никаких настораживающих или пугающих звуков так и не родилось, пока не вернулись разведчики.

Оба стали еще более хмурыми и сосредоточенными.

— Ну, что там? — Вопрос вертелся на языке у каждого, но задал его первым Зырянов.

— Там — жопа, — глухо ответил Пальков. — Труп. Вернее, останки… Человеческие…

— Головы и половины туловища нет, — прогудел Лопата. — По ходу, съели его…

— Кто же это балует? — задумчиво проговорил дядя Федор. — Неужели медведь?!

— Думаю, да, — кивнул Сергей. — По крайней мере, один след я видел. И это очень большой медведь!

— Но не факт, что он и убил?

— А какая разница? Убить могла и рысь, а мишка на трапезу пожаловал…

Снова все замолчали, переваривая новость. Про завтрак уже никто не вспоминал, и котелок с похлебкой потихоньку выкипал над костром. А Сергей вдруг вспомнил странное предупреждение — или напутствие? — Столова, главного геолога треста: «Ты, Валентиныч, там поосторожнее будь. Если чего непонятное начнется, или — хуже — плохое случится, так ты того… не заморачивайся: ноги в руки и — домой, без оглядки!» На вопрос Сергея, что ж такого может произойти, Столов отвел глаза, хлопнул молодого коллегу по плечу, пробормотал пожелание удачи и торопливо удалился.

Получалось, начальство как в воду глядело? Или главный геолог точно знал, о чем говорил?.. В любом случае теперь его напутствие обрело самый зловещий смысл.

— Значит, так, — очнулся от дум Пальков, — медведь или нет, а валим отсюда. Немедленно! Десять минут на сборы.

Так стремительно лагерь еще не сворачивали. Однако уложились в срок, даже ранее.

— Идем к следующей точке маршрута, — коротко скомандовал Сергей и махнул рукой, указывая направление. — Азимут — тридцать пять градусов. Расстояние — восемь километров. Ориентир — песчаная грива в горельнике.

Подгонять никого не пришлось. Все прекрасно понимали опасность и действовали почти по-военному. Первым двинулся парень с «Сайгой», замыкал цепочку Лопата с двустволкой. Пальков и Зырянов в этот раз оказались в самой середине группы. Поэтому они не увидели, как все произошло.

Впереди внезапно раздался громкий щелчок и тут же дикий крик боли. Люди бросились туда и застали ужасную картину. На крохотной треугольной полянке, образованной тремя могучими кедрами, корчился по опавшей прошлогодней хвое парнишка, шедший в авангарде. «Сайга» валялась тут же, а из живота несчастного торчало короткое толстое древко.

— Твою мать! — хором выдали Лопата и Пальков, первыми выскочившие на полянку. Оба тут же припали на колено, поводя в стороны оружием.

К раненому подбежал дядя Федор, на ходу скидывая рюкзак. Он в отряде был за фельдшера, хотя, в принципе, любой геолог умел оказывать первую помощь при травмах и ранениях. Но тут дела были плохи даже на первый взгляд. Тим, не боявшийся вида крови, тоже приблизился к парнишке и разглядел, что в живот тому воткнулось самое настоящее копье!

— Откуда это?!

— Самострел, — коротко бросил через плечо пожилой геолог, копаясь в рюкзаке. Вытащил пластиковую коробку с красным крестом на крышке, подсунул раненому под голову его же рюкзак. — Помогай, если умеешь!

— Какой еще самострел? Чей?! — Зырянов действовал почти автоматически, выполняя немые приказы дяди Федора.

— Охотничий, по ходу, — процедил сквозь зубы Лопата, успевший обойти полянку, после того как стало ясно, что нападения не будет. — Вон там вроде лосиная тропа…

— Но это же… варварство? Охотиться с самострелом — запрещено?..

— Ясен пень! Но кто ж в такой глухомани о правилах думать станет?

— Ну, ведь есть же лесничие, инспекция…

— Есть, — Лопата как-то странно посмотрел на журналиста. — Только далеко они.

— Самострел, может, и браконьерский, — задумчиво заговорил наконец дядя Федор, разглядывая извлеченный дротик, — но почему у него наконечник такой… старый?

Все уставились на дротик. Наконечник действительно выглядел странно: слегка изогнутый, с неровными, волнистыми краями и… ржавый! Ржа проступала даже сквозь кровь, запятнавшую металл.

Пальков очнулся первым, как и положено командиру.

— Так, мужики. У нас теперь тяжелый «трехсотый», и ни о каком продолжении маршрута речь не идет. Сейчас делаем носилки и в темпе идем на эту «лысую» гриву. Вызываем борт по рации и валим домой.

Никто не возражал против такого плана. Носилки соорудили шустро: две молодые елочки и палатка. Однако идти быстро не получилось из-за внезапно вставшего на пути густого мелколесья.

— Здесь лет пятнадцать назад пожар был, — хмуро покачал головой дядя Федор. — Смотри-ка, все уже ельником затянуло!

— Что делать будем? — тревожно спросил Тим.

— В обход пойдем. По самому краю. Тут с носилками не продраться…

Свернули. Но очень скоро поняли, что до темноты на гриву не успеют.

— Может, прямо сейчас вертушку вызвать? — предложил Зырянов.

— А как тут грузиться? Особенно носилки?.. — возразил Пальков. — Ладно, сколько сможем, пройдем, заночуем, а рано поутру выйдем и на подходе вызовем борт.

— Не дотянет парень до утра, — тихо сказал пожилой геолог.

— По-другому не получится, Федор Петрович…

* * *

Не получилось и утром. Зырянова разбудил испуганный вопль. Подскочили все. Но лишь спустя минуту Тим понял причину паники: раненый исчез! Носилки были на месте, Лопата уверял, что глаз не сомкнул в свое дежурство, однако человек пропал, а вокруг обнаружили с десяток странных следов.

— Это что же, опять медведь?! — заметно побледневший Пальков указал на особенно четкий след возле потухшего костра.

Дядя Федор достал рулетку, измерил отпечаток, покачал в сомнении седой головой:

— Тогда это не бурый. По размерам больше на гризли походит.

— Откуда в сибирской тайге гризли, Федор Петрович?!

— Может, мутант? — предположил Зырянов. Воображение тут же нарисовало чудовище ростом с лошадь и с клыками, как у тираннозавра. Тим невольно передернул плечами. — А какие вообще бывают медведи?

— Ну, мутантов, конечно, тут нет, а вот особо крупные экземпляры очень редко, но встречаются. Например, лет сто назад местный купец Подавалов, страстный охотник-медвежатник, добыл зверя весом аж шестьсот килограммов. И росту в том медведе было почти два с половиной метра.

— А сколько же в нашем?..

— Примерно столько же. Или чуток побольше.

— Ладно, Федор Петрович, хватит страшилки рассказывать, — сердито оборвал Пальков. — Лучше подумайте, что теперь делать?

— Мое мнение, мужики, — встрял Лопата, — валить домой надо! Ясен же пень, что нету нам дальше дороги.

— Почему? — не понял Тим.

— Потому что теперь этот… бер будет идти за нами, пока всех не передавит!

— Пожалуй, Саша прав, — кивнул дядя Федор. — Зверь, отведавший человечины, очень опасен.

— Хорошо, — поднял руки Пальков, — куда идем? На гриву или обратно к скиту?

— До скита далековато…

— Зато там лабаз есть. Если что — отсидимся, отобьемся!

— Ладно. Идем к скиту. Если без привалов и ночевки, к утру доберемся. — Сергей решительно двинулся в лес. — Вряд ли этот зверь будет нападать на группу…

Люди молча подобрали пожитки и углубились в темно-зеленую чащу урмана.

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (18.07.09; 8:45).

— Артур Михайлович, группа Палькова уже вторые сутки не выходит на связь.

— Они нашли артефакт?

— Судя по последнему сообщению, нет… Организовать поиск?

— Подождем еще. Пальков — опытный таежник. Выпутается…

Отбой.

Длительность беседы — 20 сек.

Глава 1

Томский городок, 1745 год

Необычно знойным августовским полднем у южной заставы Томского городка появился отряд верховых в пропыленных чекменях. Каждый всадник имел при себе переметные сумы, саблю и ружье в седельном чехле. Отряд остановился перед шлагбаумом, уставшие лошади тяжело всхрапывали и вяло прядали ушами, отгоняя надоедливых паутов. Вперед выехал дородный верховой с лычками урядника, навстречу ему от сторожевой будки выдвинулся пожилой вислоусый солдат в мундире солдата Сибирского войска.

— Чего надо, люди добрые? — пробасил часовой, внимательно разглядывая всадников.

— Мы с Тобольского города, — урядник устало протянул ему скрепленную сургучом грамоту, — едем до вашего коменданта, господина Козлова, с особым приказом.

— Ну, и ехайте дале, — отмахнулся солдат, — мне ваша грамота ни к чему.

Он освободил шлагбаум, и тот медленно поднялся на противовесе над дорогой.

— А ежели мы басурманы? — хитро оскалился урядник. — А ты вот запросто нас в город пущаешь?

— Да каки ж вы, к бесу, басурманы? — искренне удивился солдат. — У вас же на рожах написано «служилые»…

Всадники переглянулись, кто-то даже улыбнулся, и двинулись дальше по тракту, вдоль увитых пыльным плющом заборов, за которыми маячили невзрачные низкорослые домишки местной голытьбы.

Отряд миновал деревянный мост через неширокую, но полноводную речку, в устье которой слева от тракта маячили торговые баркасы вперемешку с остяцкими плоскодонками. От моста открывалась довольно просторная и прямая улица, упиравшаяся дальним концом в площадь с возвышавшейся над ней луковкой церкви. А налетевший встречный ветерок неожиданно принес запахи свежего сена, горячего хлеба и жареной рыбы.

Всадники встрепенулись и слегка пришпорили коней, но животные и сами прибавили шаг, почуяв скорый отдых и вкусную еду.

Спустя несколько минут отряд очутился на небольшой, уютной площади. Слева, ближе к пристани по ней плутали тесные торговые ряды, справа вознесла легкие деревянные стены новенькая церковь, а одесную от нее приезжие наконец увидели добротный двухэтажный дом с большим резным крыльцом и караулом возле него — обиталище местной власти.

— Кажись, добрались, — шумно выдохнул урядник, останавливая своего воспрявшего жеребца и поворачиваясь к остальным. — Вы, братцы, пока осмотритесь тут, а я начальство пошукаю.

Он соскочил на землю, охлопал чекмень и водрузил на голову шапку с алым верхом. Остальные тоже спешились, заозирались, потом дружно направились к коновязи возле крайнего торгового ряда. Урядник же солидно, вразвалочку, устремился к крыльцу комендантского дома.

Здесь его остановили всерьез.

— Кто таков? По какому делу? — хмуро преградил приезжему путь караульный.

— Урядник Тобольского казачьего полка Никита Колобов с командой и приказом до господина томского коменданта, — четко доложился тот.

— Давай сюды грамоту, — пробурчал солдат. — И жди.

Он вернулся спустя пару минут, Колобов даже соскучиться не успел.

— Айда за мной, господин урядник.

Комендант оказался еще не старым человеком, сухим и подтянутым. На узком обветренном и сильно загорелом лице ярко светились небесно-синие, пронзительные глаза. Цепко оглядев вошедшего казака, хозяин города сделал приглашающий жест.

— Присядьте, Колобов.

Никита осторожно опустился на краешек высокого деревянного стула, явно местной работы — с тяжелыми ногами и глухой прямой спинкой, украшенной вырезанной во всю ширь птицей, похожей то ли на сову, то ли на сильно растолстевшего сокола.

— Можете обращаться ко мне по имени-отчеству, — продолжил комендант, — Василий Григорьевич. Так вот, дело ваше, по моему разумению, тухлое…

— От чего ж так?! — не удержался урядник, вскакивая.

— От того, что места тут больно глухие, а власти духовной, то бишь архимандрита Феодора, что на Томской епархии рукоположен, дальше города, почитай, и нету, — отрубил комендант.

— О как! — невольно крякнул Колобов, снова опускаясь на стул.

— Но покуда я здесь поставлен порядок блюсти, — заговорил Козлов после паузы, — приказ выполню. Дам вам провожатого из местных — тайгу знает, как свой карман… Только он — того, ухо с глазом!

— Пошто так?

— Да в холодной сидит. Уж неделю как.

— И за что?

— Рухлядью удумал на торгу переплутовать без разрешения. Балбес!

Комендант в сердцах стукнул кулаком по столешнице, так что подпрыгнул стоявший перед ним граненый стакан с чаем. Никита хмыкнул в усы.

— Другого нету?

— Нет. А чем вам этот не гож?

Колобов поскреб заросшую щеку, подумал и развел руками.

— И вправду. Не жениться ж на ём!.. Нам бы, Василий Григорьевич, на постой определиться да баньку с дороги?..

— А вот это я вам обеспечу, — посветлел комендант. — Черемных!..

В дверях вырос здоровенный детина в солдатском мундире, ему пришлось нагнуться, чтобы не снести лбом притолоку.

— Слухаю, вашбродь!

— Отведи-ка господ казаков до дома Окулиничевых. Нехай приветят на седмицу-другую…

* * *

Наутро посвежевший и выспавшийся Никита, прихватив с собой расторопного казачка Ондрейку Головастого, отправился за обещанным проводником. Тюрьма, или холодная, поместному, располагалась тут же, на задворках комендантского дома и представляла собой бывший ледник — длинный сарай, устроенный целиком в земле, но имевший двускатную крышу, крытую сосновой корой. Окон, понятно, в тюрьме не было, но пара отдушин — в середине и в конце помещения — давали некое ощущение освещения. По крайней мере, в яркий солнечный день можно было, пообвыкнув, двигаться внутри без свечи или факела. По обеим сторонам прохода тянулись зарешеченные клети, превращенные в одноместные камеры и снабженные навесными замками. Внутри каждой стояла широкая лавка, накрытая дерюгой.

Колобов в сопровождении хмурого караульного прошел холодную из конца в конец — просто из любопытства — и насчитал только трех заключенных.

— Всего-то? — удивился он. — Эт чего ж, перевелись лихие люди али как?

— Куды там! — отмахнулся солдат. — Но только господин Козлов не велят задарма лихоимцев кормить. Дескать, пущай для обчества трудятся. Так что от зари до зари все на работах. А энти вот — хворые…

— И где ж тогда мой остяк? — насторожился Никита.

— А эвон, в первой каморе сидит.

— Хворый?!

— Не… Шустрый. Велено взаперти держать, не то стреканёт…

Остановились перед клетью возле самой двери. Солдат поднял повыше факел, и Колобов разглядел лежавшего на лавке парня.

— Вставай, ощелыжник! — грозно рыкнул караульный.

Парень медленно повернул голову, прищурил и без того узкие, раскосые глаза, снова отвернулся.

— От ведь харя остяцкая! — рассердился солдат, гремя ключами. — Ну, я тя щас!..

— Погодь, служилый, — остановил его Никита и повернулся к клети: — Слышь, паря, я урядник Колобов. Приехал в Томск по особому поручению, и господин комендант поставил мне тебя в провожатые. Сказал, что, ежели верно послужишь, он с тебя вину сымет.

Никита выжидательно замолчал, наблюдая за реакцией остяка. Тот с минуту лежал без движения, потом вдруг вскинулся, да так стремительно, что враз оказался у прутьев клети.

— Правду говоришь, казак? — Черные глаза, будто когтями, впились в лицо Колобова.

— А пошто мне лукавить? Я за делом тут, а не в шутку.

— Ну, тогда давай, выпускай меня! — рассмеялся парень, широко взмахнув руками.

— Не можно без разрешения! — заартачился караульный, но Никита цыкнул на него, пообещав нажаловаться коменданту.

Тогда, снова побряцав ключами, солдат открыл клеть и с видом оскорбленного правосудия направился к выходу. Колобов хмыкнул и махнул заключенному:

— Пошли, паря.

Оказавшись на залитом солнцем дворе, остяк радостно улыбнулся, воздел руки к светилу и забормотал что-то на своем наречии. Никита ему не мешал, приглядывался. Парнишка крепкий, жилистый, порывистый в движениях и в то же время необычайно гибок. Да и походка его показывает, что человеку много приходится ходить по бездорожью. Может, в самом деле — лесной?

— Слышь, паря, — дождавшись окончания молитвы, заговорил Колобов, — я тебе откроюсь. Послали нас отыскать несколько беглых староверов. Они, понимашь, всем гамузом сюда, к вам, драпанули, как узнали, что про их темные делишки известно стало…

— А чего натворили-то? — посерьезнел остяк.

— Знамо что — колдовство черное да обряды охальные. Супротив нашей веры христовой злое дело замышляли.

— Брось, дядя!.. У нас тут, почитай, кажный второй — колдун. А кажный первый — нехристь.

— То-то и оно!.. Но у меня приказ: найти тех бегляков и спровадить по назначению, на Зерентуйские рудники. Чтоб, значит, трудом праведным вину свою искупили… Ну, так что, подможешь исполнить?

— Подмогу, дядя, — помедлив, кивнул остяк. — Обещал уже…

— Вот и ладно, — с облегчением вздохнул Колобов. — Звать-то тебя как?

— Кёлек.

— То по-вашему. А во Христе?

— Иван… — По лицу паренька мелькнула тень. Колобов ее заметил и решил не давить на проводника.

— Ну, Кёлек, так Кёлек. А меня можешь дядькой Никитой называть. — Он поманил топтавшегося в сторонке Головастого. — Знакомься, Ондрей, то наш следопыт и проводник Кёлек.

— Коля, что ль? — не понял тот.

— Он — остяк. Имена у них чудные…

— Кёлек по-вашему означает «надежный», — насупился парень.

— Ладно, не обижайся, — хлопнул его по плечу Головастый. — Айда к нам, зараз утречать пора!..

* * *

Уже за полдень Колобов снова явился к коменданту. Василий Григорьевич поморщился, но велел впустить беспокойного урядника.

— Чем еще могу помочь?

— Вы же всех знаете, — Никите было неловко, но обстановка требовала ясности, — подскажите, с кого начать спрос?

— Хотите, чтобы я участвовал в этом неприятном деле? — помрачнел Козлов.

Он встал из-за стола, подошел к окну. Долго смотрел на оживленно бурлящую торговую площадь. Колобов терпеливо ждал. Наконец комендант оторвался от окна и, глядя в сторону, бросил:

— Я бы на вашем месте сходил к… отцу Елисею. Он служит в Духосошественской церкви, что на Духовской улице.

— Благодарствую, Василий Григорьевич! — Никита, радостный, буквально вылетел из кабинета.

* * *

К попу решили идти вдвоем — урядник как лицо, облеченное полномочиями, и Кёлек как знакомый, для пущего доверия.

Обойдя торговые ряды правее, «дознаватели» оказались на узкой улочке, подпертой с обеих сторон массивными бревенчатыми стенами лабазов. Лишь пройдя саженей двести, казак и остяк снова увидели привычные взору заборы жилых дворов. А вскоре впереди слева обозначилась и церква — тоже деревянная, с одной луковкой.

Время было тихое — обедню уже отслужили, и теперь в пустом церковном дворе слонялся лишь одинокий лохматый пес с покалеченной передней лапой.

— Овчар постарался, — кивнул на собаку Кёлек.

— Бесчинствуют, что ль, серые в округе? — насторожился Никита. Волков он не любил с детства, с тех пор как его, пятилетнего сопляка, едва не растерзал бешеный зверь-одиночка, отвергнутый стаей и обозлившийся на весь белый свет.

— Не. Этого недопёском на тракте татары кузнецкие подобрали, когда сюда на ярмарку ехали. Живого места на ём не было. Вот отец Елисей и взял себе болезного, мол, раз жив остался, знать то Богу угодно было. Так с той поры и прижился у церквы.

— Добрый он у вас, Елисей-то… — Колобов, оглядевшись, направился к избе, выглядывавшей из-за угла церкви. Остяк молча пристроился за ним.

На стук в окно, укрытое веселой, расшитой красными жар-птицами, занавеской, раздался зычный голос:

— Входите, люди добрые, не заперто!

Отец Елисей сидел в горнице за столом, как раз напротив окна, и пил чай с бубликами, прихлебывая душистый напиток по сибирскому обычаю из блюдца. Колобов оценил габариты священника — тот больше всего напоминал добродушного медведя в подряснике, — и не поленился отбить поклон:

— Со здоровьицем, батюшка.

— И вам не хворать, — отдуваясь, кивнул Елисей.

— Дело у нас к вам, — Никита решил говорить без обиняков. — Сказывают, знаете вы, отче, где нынче обретаются некие людишки, уличенные в колдовстве и знахарстве да не почитающие Святую Троицу?

Елисей отставил пустое блюдце, положил на него надкушенный бублик, разгладил скатерть перед собой, наконец поднял на урядника светлый взор прозрачно-голубых глаз.

— Ты, казак, человек служилый, бывалый, повидал на своем веку, по всему, немало… — Священник говорил медленно, раздумчиво, будто сам с собой. — Думается мне, что такой человек должен был обрести терпимость и мудрость житейскую. Оно конечно, приказы надобно исполнять, однако иногда и поразмыслить невредно…

Никита поначалу слушал внимательно, но под конец насупился: непрост поп, ох, непрост! Есть у него здесь какой-то интерес, хотя вроде бы он же первый должен с ересью двуперстной бороться? В чем же дело?..

— Батюшка, — неожиданно встрял Кёлек, до того скромно стоявший за плечом Колобова, — вы же сами говорили на проповеди, что заблудшие души спасать надобно. Даже если они сами воспротивятся, так то по неведению, ибо не знают, что творят?..

— Спасать души словом божьим — это одно, а оружной силою негоже! — громыхнул Елисей, поднимаясь.

— А смертный грех на себя принимать духовному лицу? — рассердился окончательно Никита. — Побойтесь Бога, отче! Ведь знаете же, о ком я говорю!..

Несколько секунд они сверлили друг друга гневными взглядами, раздувая ноздри и сжимая кулаки, потом огромный священник вдруг сник и будто стал ниже ростом, опустился обратно на стул.

— Что ж вы удумали, нерадивые?.. — сокрушенно покрутил он головой. — Ведь обрекаете людей, таких же, как вы, на муки и несправедливость…

— Я — человек подневольный, отче, — успокаиваясь, проговорил Колобов. — Может, вы и впрямь верите, что этих колдунов и отступников можно возвернуть на путь истинный одним словом. Только я знаю: не накажи их, зараза ихняя по людям поползет! Еще хуже будет.

Снова в горнице воцарилось напряженное молчание. Наконец священник вздохнул:

— Воля ваша, урядник. Ложь — тяжкий грех, потому скажу. Да, приходят ко мне изредка люди из урмана, что на север от города тянется аж до самого Чулыма. Приходят за советом да за помощью — по здоровью да по хозяйству. Так что в однорядь вам и меня придется повязать!

Колобов шумно выдохнул, выпуская напряжение, нахлобучил шапку, что всю дорогу мусолил в руках. Оглянулся на притихшего Кёлека.

— Добре, отче. На вас у меня приказу нет, а вот на гостей ваших мы тут засаду поставим. Уж не обессудьте, придется потерпеть.

— Вы собираетесь устроить охоту на людей на освященной земле?!

— Зачем же на святой? Мы будем ждать их здесь, в вашем доме…

* * *

Удача посетила казаков лишь неделю спустя, когда почти отчаявшийся Никита собирался устроить отцу Елисею еще один допрос, на сей раз с пристрастием, подозревая не без основания, что поп его попросту провел.

В ту ночь, не по-летнему прохладную, в засаду сели опытный скрадник Ондрейка Головастый и вечно смурной и недовольный всем и вся Степан Бутырка, лишь год назад попавший в строевой разряд. Казаки расположились, как и прежде, в просторном подклете рядом с крыльцом. В этой части подклета находился погреб, и пронырливый Ондрейка уже успел разведать, что хозяин весьма запасливый: свиные окорока, телячьи филеи, домашние колбасы, а уж солений-варений не перечесть! Однако Колобов, предвидя наличие такого изобилия под боком молодых парней, каждый раз посылая очередную пару в засаду, требовал, чтобы наедались от пуза и не зарились на поповское добро.

Время шло к полуночи, и Головастый уже всерьез начинал бороться с дремотой, как вдруг услышал чью-то мягкую поступь перед крыльцом. Он тут же тронул закемарившего Степана за локоть и приложил ладонь к его рту — не дай бог, вскинется, шумнет. Тогда всё пропало.

Неизвестный остановился перед крыльцом, потоптался нерешительно. Потом легонько звякнуло стекло в красном окне горницы. «Камушком поздоровался», — определил Ондрейка. Наверху скрипнули половицы, скрежетнула дубовая дверь. Мягкие шаги прошелестели по ступенькам, и гость вошел в дом.

— Попался! — шепотом констатировал Головастый и показал напарнику большой палец. — Идем!..

Они тихо выбрались из подклета через окошко наружу, скрытник по-кошачьи метнулся через перила на крыльцо и присел за дверью. Степан замер под крыльцом у стены, прямо над ним невидимая рука приоткрыла окно, и стал слышен негромкий разговор.

— Ты, Елисей, не серчай. Мы тебя боле до белых мух тревожить не станем. И так нам помог — не расплатиться. А што опасно в городе, то я и сам знаю. Седмица минула, как служилые по наши души приехали. Видать, не сдюжил Охрим-то, указал иродам, где искать…

— Ты не понимаешь, Феофан! Я и так вас целый год покрывал да подкармливал, взял грех на душу… Запутался совсем, замучился отмаливать… А за ради чего?.. И казаки эти ко мне приходили — видать, прознали уже здесь, что я с вами связан…

Наверху замолчали, потом что-то тяжело сдвинулось, лязгнул металл, и снова заговорил гость:

— Вот что, Елисей. Я, пожалуй, все заберу. А то, не ровен час, придут с обыском, найдут и — пиши пропало.

— А сможешь? Тут пуда три будет…

— Не впервой тяжести таскать. Подсоби только вязанку стянуть…

Наверху завозились, закряхтели, что-то бухнуло об пол. Степан отлип от стены, сделал знак Ондрейке, мол, готовься. Скрытник вытянулся в рост, чуть отставил левую ногу. Бутырка же, наоборот, подобрался к самым ступеням и присел сбоку, чтобы выходящий на крыльцо не уткнулся в него взглядом.

Спустя минуту дверь распахнулась и на крыльце появился невысокий, кряжистый мужик, согнувшийся под тяжестью здоровенного то ли сундука, то ли мешка. Едва гость шагнул к ступеням, Ондрейка ловко поддел его за ногу и толкнул вперед. Мужик от неожиданности выпустил ношу и кувырнулся с крыльца вниз головой, охнув и крепко приложившись затылком о нижнюю ступеньку. Степану оставалось только споро завернуть оглушенному руки за спину и стянуть сыромятным ремнем у локтей. Головастый в это время заглянул в мешковину, оставшуюся на крыльце.

— Ох, едрена матрена! — не удержался он. — Да тут харчей на цельный отряд! А еще — холстина, ножи, кремни… О, даже пороху жбан! И пули…

— Так и есть, посыльный это. Со скита! — облегченно выдохнул Степан, поднимаясь и отряхиваясь. — И куды теперь энтого бугая девать?

Головастый спустился с крыльца, перевернул пленника и отвесил ему смачную оплеуху. Тот замычал, заворочался, открыл мутные еще от удара глаза и ошалело уставился на казаков, силясь разглядеть обидчиков в хилом свете, сочившемся из ближнего окна.

— Привет, злыдень! — оскалился Ондрейка. — Долго же тебя дожидались.

— Господь всемогущий, обереги, вразуми мя, раба твово… — забормотал мужик и вдруг рванулся с земли, будто взлетел.

Он ударил плечом Бутырку в дых, так что казак, охнув, сложился пополам. Ондрейка, как более опытный в рукопашных поединках, среагировал на бросок, отшатнулся от удара головой в лицо, но сам тоже промахнулся, едва задев кулаком ухо противника. Мужик, не останавливаясь, рванул в темноту церковного двора, видимо, прекрасно ориентируясь даже в потемках. И, наверное, ушел бы, но опомнившийся Головастый выхватил из-за пояса кистень и метнул вдогонку беглецу. Тяжелая свинчатка впечаталась тому между лопаток, почти в основание шеи, и мужик без звука нырнул ничком, врезавшись головой в стену дровенника.

Шум получился изрядный. На него из окна горницы выглянул отец Елисей, держа в руке масляный фонарь.

— Что же вы делаете, ироды?! — возмущенно прогудел священник, силясь разглядеть, что творится во дворе.

— Спокойно, отче, — громко откликнулся Ондрейка. — Все ужо сделано. Колдуна взяли, ничего не сломали.

— Господи, прости мне грех сей, не корысти ради, а токмо к вящей славе Твоей… — забормотал Елисей и поспешно прикрыл окно.

Головастый помог встать отдышавшемуся напарнику, ободряюще похлопал по плечу.

— Ну, что, друже, взяли злыдня под микитки?.. — И оба с натугой поволокли бездыханного пленника с церковного двора.

* * *

Колобов с утра пребывал в прекрасном настроении. Плененного накануне беглого скитника запихали в ту же тюремную клеть, где раньше сидел Кёлек, а добро из мешковины пустили на казацкий общак, разделив припасы по справедливости между всеми членами отряда.

Плотно позавтракав поповским окороком и пшенной кашей, Никита прихватил с собой верного Ондрейку и отправился допрашивать пленного. Остяк увязался за ними по собственному почину, но урядник возражать не стал — авось пригодится.

При рассеянном дневном свете, сочившемся через узкое оконце, скитник выглядел более человечно, чем ночью. Обыкновенный мужик, работяга — широкие покатые плечи, длинные узловатые руки с большими кистями, крепкие, чуть коротковатые ноги. Правда, зарос по самые глаза, так ведь не в городе живет.

Пленник в свою очередь разглядывал казаков — внимательно, даже чересчур, будто запоминал в подробностях. Но не было в его взгляде ни страха, ни злобы — одна печаль.

— Ну, здоров будь, дядя, — начал разговор Никита, усаживаясь напротив скитника на прихваченный со двора табурет. Он постарался придать голосу суровость и требовательность. — Рассказывай, как тебя звать-величать да где твои сродственники обретаются? Не то устали ужо мы вас по весям-то разыскивать…

Пленник, однако, отвечать не торопился, переводил пронзительно-синий взгляд с одного на другого, потом упер в остяка, выглядывавшего из-за плеча Головастого.

— Нан руси пила валлан па рапитты ахтыя лыват, айлат? — пробурчал низким, хриплым голосом скитник.

— Па хуты, пираш! Кёлек нётыйлан руси, — с оттенком гордости ответил остяк и ткнул пальцем в Колобова: — Мун катллан вэвтам хантэн!

— Что он говорит? — нахмурился Никита. — По-каковски это?

— Это наречие черных хантов, что на болотах живут, — зачастил Кёлек. — Лесной спросил, служу ли я вам… то есть воеводе острога? А я ответил, что помогаю добровольно, потому что вы, — он кивнул на казаков, — поступаете правильно…

— И в чем же наша правда? — прищурился Колобов.

— Ну… вы же ловите беглых, лихоимцев всяких… — смутился остяк.

— Ага, их самых! — оскалился Ондрейка. — А энтот что ж, разучился по-русски гутарить?

— Не, — вздохнул Никита, — это он нас на слаб/о /проверяет. А зря, дядя! — обратился он снова к пленнику. — Турусы нам с тобой разводить некогда. Не заговоришь, на колбасу собачью пущу! — неожиданно рявкнул урядник так, что вздрогнул даже Головастый.

— Ты глотку-то не дери, служивый, — спокойно произнес пленник, — она тебе, чай, еще сгодится. Имя тебе мое вовсе даже ни к чему, а вот насчет скита в урмане… отчего ж не проводить! — Он вдруг осклабился в почти зверином оскале. — Мы добрым людям завсегда рады.

— А штой-то ты такой любезный вдруг стал? Ежели задумал чего…

— Бог с вами, господин урядник! Ну, кто вам сказал, что я — дремучий колдун или мужик сохатый? — пленный вдруг заговорил совершенно правильным языком. — Я студент Ее Императорского Величества Академии Артемий Сукнов. Правда, бывший…

— О как! — изумился Колобов. — Студент-скитник. Надо же!

— А что в этом странного?

— Так ты, господин студент, еще и лицедей знатный — так отца Елисея провести, это ж суметь надобно!..

— Никто его за нос не водил, — посерьезнел Сукнов. — Я к скитникам прибился с год назад… Ну и решили, что мне сподручней будет в город-то ходить…

— А почему тогда поп тебя Феофаном называл? — встрял Ондрейка. — Я сам слыхал вчерась под окном. И говорил ты как заправский старовер…

— Обычная предосторожность, не более…

— Темнишь, студент! — снова заговорил Никита. — Да и какой ты студент? Тебе ж годов этак под сорок?

— Двадцать восемь, господин урядник. Но сие уже неважно. В общем, отведу вас к скиту, обещаю…

— С чего бы? Или повздорил с кем-то?

— Почти угадали… — Артемий опустил голову. — Девушка там есть одна… Из-за нее и пошел в скитники. Думал, слюбимся. Ан нет… За другого ей назначено выйти!..

— Понятно. — Колобов встал. — Ондрейка, развяжи студента. Но придется тебе, мил человек, пока здесь посидеть.

Головастый с недовольным видом снял сыромятные путы с пленного, тот выпрямился, двигая затекшими плечами. Рубаха на его груди распахнулась, и взорам казаков предстал странный амулет в виде головы какого-то животного, висевший на шее Сукнова на плетеном шнурке вместо ожидаемого крестика. В тот же миг в клети раздался дикий крик ужаса. Казаки обернулись к двери. Там, ухватившись за косяк, стоял остяк с посеревшим лицом и дрожащей рукой указывал на пленника.

— Что случилось, Кёлек?! — удивился Никита.

— Это он!.. — выхрипнул тот и бросился прочь из клети.

* * *

Лишь к вечеру удалось Колобову отыскать перепуганного проводника. Остяк сидел в портовом кабаке, в самом дальнем и темном углу. Перед ним на замызганном столе стояла плошка с вареной свеклой и несколькими ломтями хлеба. Обеими руками Кёлек держал большую глиняную кружку и прихлебывал из нее мелкими глотками, икая и морщась каждый раз. Тяжелый бражный дух окутывал незадачливого парня, и глаза его уже полны были хмельного тумана.

— Что ж ты сбёг-то? — укоризненно произнес Никита, присаживаясь на лавку напротив. — Будто черта увидал?..

— Черт?.. — сипло повторил остяк, мутно уставившись на урядника. — Этот хуже черта… Не, страшнее!

— Да кто? — нахмурился Колобов. — Объясни толком-то!..

— Хозяин урмана… — Кёлек икнул и припал к кружке. — Тот, кого вы повязали, скоро сам вас в бараний рог свернет! — обреченно выдохнул он и всхлипнул. — И меня заодно!..

— Эй, паря, ну-ка не дури! — еще строже заговорил Никита. Ясно было, что остяк испуган, но нельзя ему дать впасть в истерику: кроме него, ведь некому вести отряд в тайгу. Не полагаться же на слово их странного пленника. Потому урядник отобрал у Кёлека кружку с брагой, сгреб за грудки и встряхнул. — Слушай меня внимательно, — раздельно сказал он, — сейчас мы с тобой пойдем к нам на хату, и ты всё спокойно и подробно расскажешь, что знаешь, про этого… хозяина урмана.

Остяк слушал Никиту молча и покорно кивал чуть ли не на каждое слово, поэтому урядник счел внушение успешным и выволок проводника из кабака на свежий воздух. Здесь Кёлек наконец начал проявлять признаки разумности и попытался высвободиться из казацкой хватки.

— Пусти, дядь Никита, сам пойду!..

— Ага, очухался! — Колобов последний раз встряхнул пьянчужку и оглядел с ног до головы. — Хорош, следопыт!.. Завтра ж выступаем, а ты надираться удумал, паршивец!

— Страшно мне, дядь Никита, — вздохнул тот. — Сгинем все в урмане…

— Опять за рыбу деньги!.. — возмутился Колобов. — А ну, выкладывай все, что знаешь прямо тут!

Они двинулись от кабака в сторону церкви на площади. Кёлек заговорил медленно — то ли припоминая, то ли подбирая слова.

— Хозяин урмана — это дух леса, его хранитель… Он же бережет его богатства — деревья, грибы-ягоды, зверье… и тех, кто его почитает и живет под его покровом…

— То есть наши беглые тоже под его охраной, что ли?

— Конечно. Они ж там живут, значит, договорились с Хозяином. Иначе он бы их давно…

— …убил?!

— Не обязательно. Скорее — выгнал бы… Но мог и убить.

Колобов озадаченно почесал макушку: верить или не верить? С одной стороны, остяк испуган не понарошку, с другой — ну, ересь же несусветная!..

— Значит, ты думаешь, что этот… хозяин не пустит нас в урман?

— Почему не пустит?.. Нет, ходить там можно всякому — по грибы, по ягоды. А вот деревья рубить или зверя промышлять, — Кёлек передернул плечами, — ускёнхой надо делать…

— Что это?

— Обряд такой… Его каждый охотник знает.

— И ты?

— Да… — Остяк нервно оглянулся.

— Чего ж ты тогда дергаешься? — насторожился Колобов и тоже против воли бросил взгляд за спину. Ничего особенного не увидел, конечно: полупустая после торгов площадь, одинокие две-три фигуры вдалеке — наверное, дворники.

— Так ведь здесь Хозяин! — почти выкрикнул Кёлек, останавливаясь.

— Брешешь, — холодно парировал урядник.

— Он у вас в холодной сидит…

— Это студент, что ли?!

— Ну да…

— Я и говорю, брехня твоя пьяная!

— Дядь Никита, ей-богу, не вру! — Кёлек чуть не плакал. — У него на шее мойпар тавыт висит!

— Чего висит?..

— Мойпар тавыт… Знак Хозяина…

Колобов снова невольно взялся за чуб, нахмурился, припоминая.

— Там вроде чья-то голова была?..

— Ага! Медвежья.

— Значит, ваш хозяин урмана — медведь?

— Медведь — его тело. А дух — весь лес!

— Так наш-то студент — человек! — облегченно хохотнул урядник. — Подумаешь, раздобыл где-то древний оберег…

— Хозяин он! — убежденно возразил остяк.

— Вот что, паря, — посерьезнел Колобов, — нас от приказа никто не отстранял, так что сейчас ты пойдешь в баню, и чтоб к утру был как огурец! Выступаем по утренней зорьке.

— Дядь Никита, пропадем ведь!..

— Цыц, я сказал!..

* * *

На следующее утро, плотно позавтракав, отряд верхами направился через город к северной заставе. Кёлека подсадил на круп своей лошади Головастый, а ценного пленника усадили отдельно на заводную кобылу, примотав онучами к стременам, а руки сыромятным ремнем к луке седла. Колобов взял кобылу к себе на повод во избежание всяких недоразумений.

Отряд медленно проехал по Духовской улице до церкви, и Никита заметил за изгородью, на крыльце дома, отца Елисея. Поп проводил кавалькаду пристальным взглядом и… не перекрестил.

Свернули на более узкую и кривую Подгорную улицу, огибавшую подножие Воскресенского холма, и выбрались к северной границе городка. Собственно, за шлагбаумом кончался не только Томск, но и обжитая земля. Нет, конечно, дорога была. Пыльная, накатанная, она причудливо вилась по-над берегом Томы, высоким и обрывистым. Но уже через десяток верст незаметно превратилась в узкую, едва пробивающуюся из травы колею.

За час неспешной езды казакам встретились всего несколько домишек за убогими плетнями, окруженные куцыми огородами.

— Переселенцы, — кивнул на них Кёлек. — Издалека сюда едут…

— И зачем? — ухмыльнулся Головастый.

— За лучшей долей.

— Что-то непохоже…

— А комендант куда смотрит? — отозвался Колобов.

— В другую сторону, — буркнул остяк и замолчал.

Часа через три дорога исчезла окончательно, буквально растворилась в густом и мелком ельнике, заполонившем длинный, широкий распадок. Похоже, здесь когда-то бушевал пожар — кое-где до сих пор из травы проглядывали черные зубы горелых комлей.

Никита пару минут разглядывал окрестности, потом махнул рукой — привал. Казаки спешились, пустили коней пастись по опушке, споро сварганили костерок. Появился казан на треноге, вода нашлась в распадке — узкий, но глубокий и резвый ручей тихо журчал между старых, мертвых уже корней.

Урядник подошел к сидевшему на кочке пленнику.

— Ну, студент, далёко ли отсюда до твоего скита?

— Напрямую — верст десять…

— Всего-то?!

— …а по тропам десятка три наберется, — с усмешкой ответил Сукнов.

— Отчего ж по тропам? — прищурился Колобов, жуя травинку.

— Короткая дорога — не всегда самая близкая.

— И безопасная?..

— И то ж…

— Ну-ну, — урядник наклонился к самому уху пленника. — Заведешь не туда — первым похороню, — почти ласково сказал он.

Поднялся и направился к остяку, боязливо поглядывавшему в их сторону.

— Все дрожишь, паря?

— Помирать не хочется, дядь Никита, — выдохнул Кёлек, косясь на Сукнова. — Погубит нас Хозяин!..

— Так, может, обряд сотворишь?

— Попробую…

Остяк встал и двинулся в ельник, в сторону ручья.

— Помощь нужна? — кинул ему вслед Колобов, но парень только головой покрутил.

Отсутствовал он часа два. Казаки успели сварить и съесть целый казан ячневой каши с салом, и кое-кто уже достал кисет и трубку, собираясь провести ближайшие четверть часа за приятным занятием. Но урядник оказался суров и неумолим.

— Никаких перекуров! Дым в лесу за версту учуять можно.

— Так ведь костер-то палим…

— Костры все жгут. А табачный дух здесь в диковинку!

В это время и вернулся Кёлек. Выглядел он слегка взбодревшим, даже легкая улыбка осветила его смуглое скуластое лицо, когда встретился взглядом с Колобовым.

— Ну как, получилось? — улыбнулся и урядник.

— Вэр лавыл сделал, — кивнул остяк, — вода ответила, трава ответила, белку видел.

— И что?

— Белка — глаза и уши Хозяина.

— Молодец, Кёлек! — Никита похлопал его по плечу и обернулся к остальным: — Подъем! Выступаем…

* * *

Беда случилась ночью. Только сменилась вторая стража и глубокий сон сморил даже самых чутких и опытных, как грохот штуцера разорвал лесную тишину. Повскакали все разом. Но Никите потребовалась целая минута, чтобы разобраться в причине суматохи.

Стрелял Степан Бутырка, один из двух сторожей. Один, потому что его напарника нигде не было видно.

— В кого стрелял? — холодея от предчувствия, строго спросил урядник.

— В него… ну, в скитника энтого!.. — У Степана заметно дрожали руки, сжимавшие разряженный штуцер.

Колобов мгновенно развернулся к сухостою, возле которого уложили спать пленника, предусмотрительно привязав к стволу тайным казацким узлом. Сыромятный ремень, вернее, его обрывок, валялся на месте, а Сукнов исчез.

— Что за черт?! — Никита быстро осмотрел ремень: он не был развязан или разрезан, толстая кожа оказалась перегрызена!

— Святые угодники!.. — ахнул кто-то за его спиной.

— Ну-ка, дай, погляжу, — опустился рядом на корточки Головастый. Осмотрел порыв, поцокал языком, покрутил лохматой со сна башкой. — Лихо!.. Не иначе серый поработал.

— Ага, — все еще оторопело отозвался Колобов. — Пришел, значит, разгрыз ремень по собственному почину, освободил своего другана и канул обратно?.. Чушь!

— Ну, ежели принять, что наш студент на самом деле здешний хозяин…

— Не мели ерунды, Ондрей!

— Но Сукнов-то убёг…

— Братцы! — раздался из темноты крик. Все дружно обернулись и увидели, как к вновь распаленному костру из кустов выходит спиной вперед один из строевых казаков, Никола Чубук. В полном молчании он выволок на свет чье-то тело и опустил на траву. Никита в первый момент подумал, что Чубук прикончил и притащил беглеца, но оказалось, что это пропавший второй сторож — тоже строевой казак, Павло Зарубный.

Люди столпились вокруг трупа и дружно ахнули, кто-то матюгнулся, кто-то крякнул, а кого-то и согнуло спазмом, ибо зрелище вышло не из приятных: здоровый мужик, который мог запросто одним ударом сабли развалить противника до седла, сам теперь лежал перед ними буквально располосованный вдоль живота почти пополам!

— Это кто ж его так?.. — тихо пронеслось над поляной.

— Кто бы ни был, это — не человек, — твердо, но хрипло сказал Колобов.

— А я видел однажды такое, — с трудом вымолвил Бутырка. — У нас под Воронежем по весне шатун телка с голодухи задрал. Точно вот так же…

— Значит, еще и медведь где-то рядом.

И тут над поляной взвился высокий надрывный звук. Урядник резко развернулся, схватившись за саблю, и замер, пораженный увиденным. Кёлек с совершенно безумным лицом сидел перед костром, раскинув руки и раскачиваясь из стороны в сторону, и выл. И почудилось Никите, что в этой жуткой песне всего два слова: «урман» и «смерть».

* * *

Остаток ночи никто не сомкнул глаз. Кёлек успокоился лишь под утро. Он ушел на дальний край поляны, сел на пятки лицом к восходу и долго бормотал что-то, отбивая ладонями по бедрам странный ритм.

Казаки почти не разговаривали между собой, подавленные происшедшим. Молча похоронили товарища, связав ремнями крест из стволов молодых елок. Так же в тишине доели остывшую кашу, собрали пожитки и принялись седлать лошадей.

Колобов дождался, пока остяк закончит свой обряд, и подошел.

— Слышь, паря, идти надо…

— Зачем? — деревянным голосом откликнулся тот. — Мы все умрем. Хозяин возьмет всех…

— Надо, Кёлек, — как мог, мягко возразил Никита. — Приказ надо исполнять. Поведешь?..

— Куда?

— По следам. До скита.

— Не дойдем…

— Надо дойти!

— Хорошо…

Как ни странно, следы нашлись. Достаточно четкие и многочисленные. Урядник упорно гнал из головы мысль, что их оставили нарочно. Но по лицам подчиненных ясно видел, что казаки думают примерно так же. Однако поход продолжался.

Шли теперь почти исключительно звериными тропами, петляли неимоверно и, скорее всего, заблудились бы, кабы не Кёлек. Остяк действительно показал себя настоящим знатоком тайги: загодя находил обходы болотин, легко определял броды на многочисленных ручьях и мелких речках, точно выводил к сухим местам, когда приходило время для привала или ночевки.

Вопреки тревожным ожиданиям, никакие животные или кто-либо еще отряд не беспокоили, и к концу третьих суток люди немного расслабились, снова появились улыбки на лицах, зазвучали знакомые шутки. А на четвертый день Кёлек потерял след.

Они только вышли к берегу довольно широкой речки и решили разбить очередной бивуак, как вдруг остяк остановился будто вкопанный.

— Что-то заметил, паря? — насторожился урядник, встав рядом и зорко оглядывая открывшийся небольшой плёс.

— След пропал, — ровным, даже безразличным голосом откликнулся Кёлек.

— Так поищи.

— Совсем пропал.

— Так не бывает, паря, — посуровел Колобов. — Только был и сразу — нет?

— Бывает, если Хозяин захочет… — слабо отмахнулся проводник и опустился на песок.

— Погодь, погодь! Опять ты за свое?.. Нету никакого хозяина! Ищи след, паря.

— Нет нам дальше дороги. И назад тоже нет…

Никита рассердился.

— А я говорю, найдем! Вот счас отдохнем чуток… Может, даже порыбалим на ушицу, и ты снова след возьмешь!

Однако ни после отдыха и рыбалки, ни на следующий день Кёлеку так и не удалось обнаружить ни малейшего следа беглеца. Словно тот стер их за собой. Колобов вынужден был признать, что оправдались его самые глухие подозрения: их элементарно провели, заманили в глухомань на почти верную гибель. Хотя, конечно, был шанс выбраться назад по своим же следам, но приказ-то останется невыполненным. И тогда урядник объявил малый курень.

Казаки расселись вокруг костра. Кёлека Никита посадил возле себя.

— Расклад такой, братцы, — начал Колобов. — Мы не можем идти дальше, потому как наш скрытник потерял след и, как он утверждает, найти его нет возможности. Я ему верю. Посему предлагаю вертаться, пока окончательно не заблудились. Но в таком случае приказ останется невыполненным.

— Но мы же можем поискать другого проводника и повторить поход, — предложил Ондрейка. — Не один же Кёлек по тайге ходит?

— Можем. Однако сначала надобно вернуться в город.

— Что, братцы, согласны на такой оборот?..

Казаки попереглядывались и дружно кивнули: принимается. Никита повернулся к остяку:

— Ну, паря, выводи нас из этой глуши!

* * *

До конца светового дня казакам удалось отмахать в обратном направлении с десяток верст, и поэтому к ночлегу готовились в приподнятом настроении, даже шуточки снова в ход пошли. Мрачным и подавленным оставался только Кёлек. Он вообще перестал разговаривать со спутниками, ограничиваясь односложными ответами, и Никита в конце концов приказал не приставать к остяку.

— Видите же, не в себе парень. Ведет нас домой и — слава богу!

Ночные караулы решили удвоить и меняться через каждые два часа. Казакам, людям бывалым и выносливым, такой режим был не в новинку, а Кёлека вовсе исключили из сторожей — пусть выспится, лучше днем вести отряд будет.

Ночь прошла спокойно, а под утро вдруг сильно похолодало, и на тайгу опустилось плотное одеяло тумана. Собственно, никто этим не обеспокоился поначалу: туманы в Сибири в конце лета — явление привычное. Однако, когда через пару часов после восхода «молоко» по-прежнему продолжало медленно перетекать между стволов елей и пихт, затапливая все более-менее заметные низинки и прогалины, по которым можно было бы двигаться людям и лошадям, стало ясно, что туман лег надолго.

— Вот же напасть какая! — сетовали на погоду казаки. Попробовали развести костер, но отсыревший валежник наотрез отказался гореть — шипел и дымил. Мокрая гарь лезла в глаза и ноздри, и скоро бивуак огласился чихами пополам с забористыми ругательствами.

Это окончательно вывело Колобова из себя.

— А ну, сворачивайтесь! Через четверть часа выступаем!

— Да куды ж идти-то?! Не видно ни зги!..

— По компасу пойдем. Я направление вчера засек.

— Так мы ж не по прямой шли…

— Дойдем хотя бы до болота. Отсюда, я точно помню, на запад версты две или три!..

Видя решительность командира, казаки поворчали, но все же собрали пожитки и потянулись привычной цепочкой за урядником. Кёлек молча двинулся рядом с Колобовым.

— Дядь Никита, — раздался вдруг его хриплый полушепот, — не надо никуда ходить! Этот туман Хозяин урмана наслал. Пойдем — заплутаем!.. Давай лучше я вэр лавыл снова сделаю…

— Ты уж лучше молчи дальше, паря! — оборвал остяка Колобов. — Невмоготу больше про твоего хозяина слушать!..

Кёлек послушно умолк и отстал, переместившись по цепочке поближе к Ондрейке Головастому, к которому, похоже, испытывал великое уважение и считал чуть ли не своим другом.

Никита честно вел отряд по азимуту часа три без остановки. Но ожидаемое болото так и не появилось. Хуже. Вышли к своему же брошенному утром кострищу, и стало ясно, что умудрились пройти по кругу, что при наличии компаса выглядело вовсе невероятным делом. Урядник мрачным голосом объявил привал. Люди сбились в привычный круг с заметным беспокойством и настороженностью. Быстро привязали лошадей к кустам и мелким деревцам, сами расселись — кто где. Каждый занялся привычными делами, чтобы хоть как-то отвлечься от плохих предчувствий, а Ондрейку и Кёлека Колобов отвел в сторонку.

— Вот что, скрытники, — тихо заговорил он, — по-моему, все уже поняли, что мы заблудились. Из всего отряда только вы двое имеете навык хождения на местности вслепую. Потому попусту загонять людей и коней не стану, а вас прошу: поищите след! В одиночку вам каждому это легче будет. А мы вас тут обождем.

— Оно, конечно, так, — Головастый поскреб изрядно заросшую щеку, — но, может, просто дождемся, когда туман сядет?

— Сколько ждать? Ты же видишь: уже два часа пополудни, а он и не думает ни садиться, ни парить…

— Этот туман не уйдет, пока жив хотя бы один из нас, — глухо сказал остяк. — Туман служит Хозяину урмана…

— Прекрати, паря! — Колобов поморщился. — Договорились же вроде?.. Лучше поищи наши старые следы — огромное тебе благодарствие будет от всех!

— Ладушки, Никита Иваныч, выручим товарищей, не впервой, поди. — Ондрейка решительно одернул чапан, отстегнул с пояса саблю и протянул уряднику. — Сбереги мою «женушку», в разведке только мешать станет. Лучше дай свой нож засапожный…

Колобов молча выполнил просьбу, хлопнул скрытника по плечу, и тот, сделав пару-тройку шагов, моментально растворился в плотном белёсом мареве. Урядник повернулся к остяку.

— Кёлек, что бы с нами ни случилось, ты должен добраться до острога и обо всем рассказать коменданту. А лучше… сразу иди в Томск.

— Дядь Никита, — остяк изумленно вытаращился на него, — я же… как же… Я вас не брошу! Да что ж вы удумали-то?..

— Не шуми, паря, — Колобов мягко приобнял его за плечи. — Ни к чему. Может быть, ты и прав, и мы все тут сгинем на радость этому… хозяину, или кто он там?.. Но ты-то сможешь выбраться, лес ведь тебе — дом родной. А ежели туман уйдет, так и все вернемся! А пока — поищи то проклятое болотце, Христом Богом прошу.

Кёлек шмыгнул носом, глубоко вздохнул и, быстро оглянувшись, канул в «молоко», затопившее все окрест.

Урядник вернулся к остальным, медленно пересчитал казаков по головам: кого-то явно не доставало.

— Степан, — позвал он, — а ну-ка построй отряд.

Казаки недовольно ворча вытянулись в неровную шеренгу. Колобов прошел вдоль строя. Точно: Михаила Свистульки нету. Совсем молодой казачок, напросился с ним буквально в последний момент, когда выяснилось, что в отряде нет лекаря. Собственно, он и не особо нужен-то был — чай, не военный поход. Но Колобов почему-то согласился взять паренька. И вот теперь мальчишка куда-то умотал, несмотря на строгий приказ: в одиночку не отлучаться даже по нужде.

— Кто-нибудь видел Свистульку?

— Кажись, до ветру пошел… — отозвались с правого края шеренги.

— А как же мой приказ: по одному не ходить? — рассвирепел Никита. — Немедленно найти! По двое — марш!

Поиски оказались недолгими и ужасными. То, что осталось от паренька, обнаружили в полусотне шагов от лагеря Бутырка с напарником. На их крик остальные бросились, ломая подлесок, как стадо лосей. Собственно, уцелели только голова и нижняя часть туловища казака. Остальное тело было растерзано в клочья. Небольшой пригорок, где обнаружили останки, весь был забрызган кровью.

Превозмогая внезапно нахлынувшую слабость пополам со страхом, Никита подошел к трупу. Следы жутких когтей увидел сразу. А еще — два четких следа, огромных, медвежьих!

— Господи Исусе! — прошептал за спиной урядника Степан. — Как Зарубного?!

— Похоже, этот бер за нами идет, — сипло выдавил Колобов.

— Людоед!.. — еще тише выдохнул Бутырка. — Мы пропали!..

— Тихо! — Никита повернулся к обступившим их казакам. — Медведь, он — зверь, пусть и хитрый. А мы — люди, воины! И теперь мы — на войне! Или он — нас, или мы — его. За дело, братцы!..

* * *

Утро было погожим и по-августовски прохладным. Василий Григорьевич Козлов, поеживаясь, неспешно шел по еще малолюдной Ефремовской улице, направляясь на службу в комендатуру. Настроение у Козлова было под стать погоде. Более десяти дней минуло, как тобольский урядник отправился со своими казаками в тайгу искать староверский скит, и с тех пор от него ни слуху ни духу. Конечно, авантюра, но спросят-то в конечном итоге с него, с коменданта, дескать, почему не обеспечил, не подстраховал!..

Василий Григорьевич не хотел неприятностей и осложнений с губернатором, тем более что до пенсии оставалось совсем немного. Поэтому для себя решил: «если и сегодня не придет никаких известий от Колобова, будем собирать спасательную экспедицию. Вряд ли что найдем, но тогда уж и упрекнуть нас никто не сможет — сделали, что смогли».

У крыльца комендатуры начальника встретил верный старый солдат — Акимыч, его ординарец еще со времен Ясского похода под предводительством знаменитого фельдмаршала Миниха.

— Доброго здоровьичка, Василий Григорьевич, — приветствовал ветеран коменданта. — А у нас в холодной пополнение.

— Это откуда же?! — изумился Козлов. — Я вчера никакого приказа не давал…

— А этот без приказу, по собственному желанию, как говорится.

— И кто ж таков?

— Ваш старый знакомый — Ванька Кёлек…

Коменданту стоило больших усилий, чтобы не выдать своего настоящего состояния. Кёлек?! В холодной?! Один?! А где же отряд?..

Спотыкаясь, Василий Григорьевич заторопился на задний двор комендатуры. Акимыч едва поспевал за ним, на ходу гремя ключами. Распахнув двери, Козлов замер перед первой клетью, пораженный увиденным.

Человек, обернувшийся на шум, мало походил на веселого, зубоскалистого пройдоху, которого знал комендант. Напротив Козлова по другую сторону решетки стоял исхудавший, с жутким рваным шрамом через пол-лица, совершенно седой остяк. От его одежды остались жалкие лохмотья, а руки, когда он их протянул к решетке, мелко и непрерывно тряслись. Но даже не это поразило Василия Григорьевича до глубины души.

Взгляд! Из клети на Козлова смотрело абсолютно безумное существо, которое еще недавно было человеком. Существо открыло рот и хрипло прокаркало:

— Мойпар вэнтанлы вутлан лыват!..

Глава 2

Томск. Июль 20… года

Вообще-то, я не должен был этим заниматься. В конце концов, есть милиция, в чьи обязанности, в том числе, входит и поиск пропавших людей. Но, как утверждает мой друг Олег Ракитин — капитан милиции и опытнейший сыщик, — почти всегда подобные розыски заканчиваются безрезультатно. А это, в свою очередь, сильно портит настроение и имидж органам правопорядка. Вроде как не справились. Плохо работаете!..

Посему, когда мне позвонила Антонина Ильинична, супруга отца Александра, и дрожащим голосом попросила помочь отыскать мужа, я не раздумывая согласился. И причин тому было несколько.

Во-первых, сам отец Александр. В миру — Александр Лукич Богомолов, или просто Сашка, или даже Богомол. Дело в том, что до того, как Сашка обратился к Создателю и стал его верным служителем, он много чего натворил в жизни. А вот познакомились мы с Сашкой при крайне щекотливых обстоятельствах. Было нам в ту пору лет по двадцать с хвостиком. Ему, полагаю, на пару-тройку годков побольше, но это несущественно. Я тогда с энтузиазмом мотался по Томскому Северу в составе бригады таких же увлеченных ребят. Мы гордо называли себя комплексной кардиологической экспедицией и верили, что делаем очень важное дело — изучаем факторы риска заболеваний сердечно-сосудистой системы у людей, занимающихся вахтовым трудом, то есть лесозаготовителей, нефтяников и прочих работяг, ехавших в тайгу за «длинным рублем».

История случилась аккурат под Новый год, в поселке со странным названием Куяново, затерянном среди кетских марей. Зимой, понятно, все промерзает, и по марям можно гулять как по проспекту. А еще эти места богаты клюквой, грибами и пихтовой шишкой — любимым лакомством белок, мышей и бурундуков. Ну а где много мохнатой мелочи, там и хищники — соболь, куница, росомаха. Далее — по тексту. Понимаете?.. В общем, сидим мы с ребятами в сельском клубе, куда нас временно поселили, слушаем вьюгу за окнами да обсуждаем, как Новый год отмечать будем — то ли в клубе, то ли прямо в тайге под настоящей елкой! И тут вваливается к нам председатель Куяновского поссовета со здоровенным дядькой в форменном полушубке с погонами.

«Дело есть срочное, парни, — говорит председатель. — Вот, послушайте. Это — наш участковый, капитан Седых. Он вам все растолкует».

Капитан внимательно нас оглядел, откашлялся и спрашивает, мол, охотники среди вас есть? Мы переглядываемся, плечами пожимаем — непонятен вопрос. «Ладно, — нахмурился участковый, — скажу проще. Мне нужны помощники, умеющие обращаться с оружием, точнее, с охотничьими ружьями. Нужно срочно найти и задержать одного опасного браконьера. Самому мне не справиться, а вызвать подмогу из райцентра я не могу — сами видите, какая метель разгулялась. Ни по снежнику не доехать, ни вертушкой не долететь». Мы удивились еще сильнее. Я высказался в том смысле, что, мол, какие из нас следопыты и тем более оперативники? «Вы — молодые, крепкие парни. — Участковый заметно стушевался. — Я прекрасно понимаю, что не имею права обращаться к гражданским лицам с подобной просьбой, но у меня нет другого выхода… Поэтому прошу о добровольной помощи… Кто не боится… Хотя не думаю, что дело дойдет до стрельбы…»

Вызвались трое. В том числе и я. Вместе с председателем и еще одним мужиком — вшестером — мы экипировались весьма серьезно. Кухлянки, меховые штаны, торбасы и рукавицы. Председатель выдал нам троим по двуствольной «тулке» шестнадцатого калибра и по десятку патронов к ним. «Снаряжены пятым номером, — поморщившись, сообщил он. — Надеюсь, стрелять вам не придется…»

На вторые сутки наш поисковый отряд добрался до зимовья в пойме речки Катайга. Заночевали. Первую стражу выпало стоять мне. Вот тогда-то он и появился. Наверное, его сбила с толку моя поза. Я свернулся клубком на крыльце, стараясь сохранить побольше тепла, а непрекращающаяся пурга уже через час превратила меня в сугроб. Но я не спал — наоборот, ввел себя в состояние сатори. Восточными практиками я занимался уже давно, а тут еще и обстоятельства сами натолкнули на мысль использовать имеющийся опыт для наблюдения за окружающей обстановкой.

Его я заметил сразу, как только он появился на невидимой границе моего «пространства жизни». Светлое пятнышко на фоне ровно-серой пелены. Почему-то я сразу понял, что это не зверь, а человек. Может быть, по тому, как он двигался?.. Человек быстро пересек небольшую полянку перед зимовьем, задержался на несколько секунд, прежде чем скользнул на крыльцо, и… замер, наткнувшись на ствол моего ружья, упертый ему в грудь.

«Ты кто?» — спросил я первое, что пришло на ум. «Сашка», — брякнул он, видимо, от неожиданности. «Ага, а я — Дмитрий. Выходит, тебя мы и ловим уже третий день?..» — «Почему ты так думаешь?» — «Другого разумного объяснения у меня нет…» — «И что ты намереваешься делать?» — «Скажи, ты действительно браконьер? Бьешь зверя без разбора и разрешения?..» — «Мне нужны деньги, чтобы сделать отцу операцию на сердце…» Тогда состояние сатори помогло мне понять, что он говорит правду.

Новая наша встреча произошла уже в Томске, полгода спустя. Сашка выписывал отца из клиники кардиоцентра. Мы столкнулись в коридоре и сразу узнали друг друга, хотя и не видели раньше воочию. «Спасибо», — сказал он. «Обращайся, если что», — сказал я.

И он обратился.

Тогда наступили страшные девяностые. Долгая-долгая ночь… Сашка пришел ко мне домой, хотя я не давал ему адреса. Он выбросил в мусоропровод весь алкоголь, что нашел в квартире, продержал меня полчаса под ледяным душем, потом растер жестким полотенцем и сказал: «Мне нужна твоя помощь». «Профессиональная?» — поинтересовался я. «Дружеская…»

Несколько часов мы тряслись по разбитым проселкам на стареньком ГАЗ-66. Нас было десять человек — таких же, как я, потерявшихся и отчаявшихся, но не забывших, что мы — люди. Мы ехали защищать людей от зверей. Так объяснил Сашка. Какие-то отморозки повадились грабить сельчан, отбирать последнее — скотину, птицу, запасы картошки и овощей — ничего не оставляли!.. А чтобы те не сопротивлялись, захватили заложников. Сашка с приятелем, что был родом из этой деревни, выследили мерзавцев, определили, где те держат пленных, и решили действовать вразрез с законом, который теперь уже никто не защищал.

Мы организовали засаду по всем правилам. Бандиты приехали как к себе домой. Четыре внедорожника остановились на центральной площади села полукругом. «Братки» не спеша выбрались из машин и, морщась от деревенских запахов, потребовали на переговоры старосту. Вместо него к ним вышел Сашка. «Ты кто?!» — вытаращился главарь бандитов. «Твоя смерть», — спокойно ответил Сашка и выстрелил бандиту в лицо из пистолета. Потом я увидел, будто в замедленном кино: как Сашка выхватывает второй пистолет и начинает стрелять с двух рук по оторопевшим «браткам», как те пытаются укрыться за джипами и достают свое оружие, как с трех сторон одновременно по ним открывают бешеный огонь остальные члены нашей группы — в основном из охотничьих ружей. И я тоже стреляю и, кажется, даже попадаю…

Менее чем за пять минут все было кончено. Двенадцать трупов и четверо тяжелораненых против двух легкораненых — итог того страшного боя. А потом — снова тряская гонка, обратно к городу, короткая жестокая рукопашная с немногочисленной охраной «осиного гнезда», счастливо-заплаканные лица освобожденных людей и — второе короткое «спасибо» от Сашки.

Потом были еще встречи и дела, приятные и не очень, а потом — свадьба. «Это — моя Тоня», — сказал Сашка, представляя сероглазую стройную шатенку, смотревшую на него с обожанием и восхищением.

А еще через пару лет Сашка Богомол вдруг стал отцом Александром. «Почему?» — спросил я. «Просто нашел единственно верный способ бороться со злом», — ответил отец Александр…

И вот теперь он пропал.

— Антонина Ильинична, — я всегда называл ее именно так, — когда это случилось? И почему вы думаете, что Александр пропал? Может, он уехал по делам?..

— Саша никогда не уезжал никуда без предупреждения! — Женщина с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Сколько он уже отсутствует?

— Вторые сутки…

— А раньше он куда ездил?

— В основном в районы — Бакчар, Шегарка, Тегульдет… Там тоже сохранились старообрядческие общины. — Она все-таки всхлипнула и тут же зажала себе рот рукой. — Саша никогда не забывал позвонить и сообщить, где он и как у него дела!

— А в этот раз куда он направился? — Я напустил на себя деловито-сосредоточенный вид, вынул блокнот и ручку. По опыту знаю, как успокаивающе это действует на людей в подобных ситуациях.

— В том-то и дело, что Саша никуда не собирался!..

— Но все же ушел. Вспомните, Антонина Ильинична, что-нибудь произошло накануне необычного?..

Она посмотрела на меня, как на провидца или телепата.

— Д-да… Как раз позавчера. Саша отслужил вечерню, вышел из церкви и направился к дому. Я стояла на крыльце и увидела, что от группы прихожан отделился человек и пошел Саше наперерез.

— Вы заметили в его поведении угрозу?

— Н-нет… Он просто догнал Сашу и заговорил с ним о чем-то. Саша послушал, потом махнул рукой, дескать, идем со мной. И они вдвоем уже пошли к дому.

— Александр всегда приглашает незнакомых людей домой?

Я почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев — верный признак, что включилось мое чутье на приключения и опасности.

— Нет… — Женщина посмотрела на меня озадаченно. — То есть я такого не припоминаю. Он обычно все беседы проводил или в церкви, или здесь, где мы с вами сидим, в садовой беседке, если было тепло и не поздно.

— А в этот раз почему-то пригласил…

— Действительно… Да, и Верный, пес наш дворовый, когда они в калитку вошли, очень странно себя повел — сначала рыкнул было, а потом вдруг хвост поджал, морду опустил и под крыльцо спрятался!

— Ого! — Я невольно покосился на Верного, мирно лежавшего в тени у стены дома и поглядывавшего в нашу сторону, мол, все ли в порядке? А собачка-то не из мелких! Похожа на помесь «кавказа» с «немцем». И не поверишь, что ее вообще можно испугать.

— Вот и я подумала «ого». — Антонина Ильинична судорожно вздохнула. — А как они на крыльцо-то поднялись, да разглядела я этого гостя, у самой мурашки по спине побежали!

— Неужто лешак в гости пожаловал? — попробовал пошутить я, но тут же пожалел об этом, перехватив полный неподдельного страха взгляд.

— Не знаю… Может, и леший. Или еще кто… Я таких людей раньше не встречала, — совсем тихо произнесла женщина.

— Все-таки попробуйте его описать?

— Ну, во-первых, огромный… Вот вы, Дмитрий Алексеевич, мужчина крепкий, справный. А если рядом вас поставить, так вы сущим ребенком пред ним покажетесь!

— Так уж и ребенком?..

— Я не преувеличиваю. Росту в нем было, наверное, больше двух метров. Саша у меня высокий, а все одно гостю этому едва до уха достал бы.

— В самом деле, Гулливер какой-то!..

— Да, и в плечах — косая сажень, как раньше говорили. В двери-то боком проходил и пригнувшись! — Антонина Ильинична зябко передернула плечами.

— Надо же! — Я быстро прикинул: высота стандартного дверного проема как раз два метра, а ширина для входной двери обычно сантиметров восемьдесят. Если «лешак» проходил боком и пригнув голову, то был он никак не меньше двухсот десяти или даже двухсот пятнадцати сантиметров росту и плечи имел не менее девяноста сантиметров. Чудовище, а не человек! — И что же было дальше?

— Саша провел его в кабинет и закрыл дверь.

— И не представил вам?

— Н-нет… — Женщина снова растерянно посмотрела на меня, осознав новую необычную деталь в поведении мужа. — Саша только сказал: «Это очень важный человек, Тоня. Нам надо срочно поговорить…»

— А о чем они говорили, вы слышали?

— Нет. Я никогда не подслушиваю разговоры Саши, если вы об этом!

— Извините, Антонина Ильинична, не хотел вас обидеть. — Я совершенно искренне прижал руку к груди.

— Не слышала. Хотя и хотелось… Так, отдельные слова… Речь шла, по-моему, про какой-то скит.

— Наверное, про одно из современных староверческих поселений в тайге?

— Может быть… Действительно, этот… великан мог быть скитником!

— Почему вы так решили?

— Так он мало что здоровый, еще и зарос по самые глаза.

— В смысле?

— Ну, бородища у него лицо обросла почти полностью, да и волосы длинные, давно нестриженные. Он их шнурком в хвост затянул. И еще… — Женщина непроизвольно сморщилась. — Дух от него шел, как…

— …от бомжа?

— Нет. Как от зверя!

Теперь настала моя очередь удивляться.

— Уточните, пожалуйста.

— Ну, запах был похож, как… в зоопарке среди клеток с хищниками.

— Псиной, что ли, вонял?

— Нет, не совсем… Другим зверем… Не могу припомнить…

— Ладно. Позже уточним, если понадобится. — Я снова раскрыл блокнот. — И что же было дальше?

— Ничего. Они проговорили до ночи. Спорили, кажется. — Женщина потупилась, перебирая концы расшитого платка, накинутого на плечи. — Не дождалась я, когда он уйдет, ушла в спальню. — Она подняла на меня взгляд, полный сдерживаемых слез. — А утром Саша исчез!

— То есть ушел, пока вы спали?

— Не знаю! Может быть, он вообще не ложился…

Антонина Ильинична спрятала лицо в ладонях, плечи ее затряслись. Я не стал ее успокаивать, прекрасно зная, что лучше дать человеку выплакаться, выплеснув со слезами скопившееся нервное напряжение.

Плакала она недолго. Минут через пять выпрямилась, вытерла покрасневшие глаза концом платка.

— Дмитрий Алексеевич, вы мне поможете?

— Я постараюсь, Антонина Ильинична, — честно сказал я, пряча блокнот. — Вы разрешите мне осмотреть кабинет отца Александра?

— Конечно, пойдемте…

Комната на кабинет походила мало. Светлое квадратное помещение с беленым потолком и стенами — никаких новомодных обоев и потолочных плиток. Посередине — люстра на четыре лампочки. В красном углу, как положено, полка с ликом Сына Божьего, а на противоположной стене неожиданно обнаружилась внушительная картина с изображением среднерусского пейзажа. Более мелкие пейзажи висели в простенке между двух окон, прикрытых веселыми светло-зелеными занавесками. Слева от входа располагался вполне современный обитый кожей диван. Вдоль правой стены шел стеллаж с книгами, а левее стоял двухтумбовый старинный письменный стол под зеленым сукном с чернильным прибором и пресс-папье в виде скачущего оленя. Стопка бумаг, телефонный аппарат «Панасоник», брошенная шариковая ручка «Пилот». И два стула, валяющиеся на полу. Первый — прямо у стола, выглядывая из-за него спинкой, а второй как раз под люстрой. Возле стеллажа на полу лежали два увесистых тома Большой советской энциклопедии. Остальные тома заняли полторы средние полки, и было видно, откуда выпали эти два.

— У Александра часто такой беспорядок?

— Нет… Вообще не бывает… — Антонина Ильинична изумленно оглядывала кабинет. — Еще вчера вечером тут все было на месте…

— Так! — Я мгновенно подобрался. — Ничего не трогаем! Вызываем милицию.

— Зачем?!

— Налицо явные признаки проникновения.

— Но кто же?..

— Вот пусть специалисты это и выясняют. — Я набрал знакомый номер, проигнорировав всем известный «02». — Привет, Олежек!

— И тебе не хворать. — Голос Ракитина не вселял оптимизма. — Ну, что у нас плохого?

— Какой ты сегодня приветливый и жизнерадостный!.. — не удержался я.

— Еще один подобный звук, и я кладу трубку, — желчно пообещал Олег.

— Ладно, бука… Я звоню с места преступления.

— Убили кого?..

— Пока не знаю. Но пошуровали в кабинете предполагаемой жертвы основательно.

— Адрес?

— Яковлева, десять…

— Так это ж церковь старообрядческая!

— Именно.

— Ох, и горазд же ты, Димыч, на сюрпризы! — желчи в голосе Ракитина прибыло вдвое. И я его прекрасно понял: любое расследование, связанное с церковью, как правило, сильно осложнялось самими же служителями культа, требовавшими от органов предельного такта и соблюдения всех норм и канонов при сборе вещдоков и допросов участников следствия.

— В данном и конкретном случае, Олежек, речь идет о моем старом друге. Он пропал два дня назад, как утверждает его жена, а сегодня обнаружилось, что кто-то серьезно пошмонал в его рабочем кабинете. Здесь явно что-то искали.

— Хорошо. Уговорил. Через полчаса будем.

Я улыбнулся и сунул мобильник в карман джинсов.

— Ну, вот, Антонина Ильинична, скоро все будет в порядке. Капитан Ракитин — лучший в своем деле. И мой друг детства к тому же.

— Надеюсь, что все обойдется. Лишь бы Саша жив был!.. — снова вдруг всхлипнула она.

— Почему вы думаете, что с отцом Александром случилось что-то нехорошее?

— Да как же?! А этот… лешак? Он ведь не зря приходил. Что ему от Саши нужно было? Может, он как раз и…

— Давайте не будем делать скоропалительных выводов, — успокаивающе произнес я и подошел к стеллажу. На месте двух упавших томов зияла приличная дыра. Я заглянул туда и присвистнул: — Кажется, наш неизвестный домушник таки добрался до того, что искал!

Антонина Ильинична тоже приблизилась к стеллажу, посмотрела в дыру и глаза ее округлились.

— Что это?!

— По-моему, сейф. Вернее, тайник, учитывая деревянную дверцу. Но он пуст. Вы, случайно, не знаете, что отец Александр здесь хранил?

Женщина молча покачала головой.

— Я даже не подозревала о его существовании, — сказала она.

— М-да. Оказывается, и у священников бывают «скелеты в шкафу». — Я вопросительно посмотрел на нее. — Антонина Ильинична, что еще вы мне не рассказали об Александре, чего не знаю я?

— Я вас не понимаю! — Женщина вскинулась, но сразу сникла. — Наверное, Саша хранил здесь один… необычный предмет…

— Почему вы так думаете? И что за предмет?

— Дело в том, что у Саши есть брат. Младший. Сергей… Они теперь почти не общаются, а раньше Сережа к нам частенько наведывался, когда из тайги возвращался…

— Он вахтовик?

— Нет… Был, начинал вахтовиком-лесозаготовителем. Еще в начале девяностых… Потом свое дело завел. Сейчас Сергей — крупный предприниматель, журналисты его «лесным королем» прозвали…

— Стоп! А фамилия у этого Сергея, случаем, не Бухвостов?

Антонина Ильинична вскинула на меня удивленный взгляд.

— Да, правильно.

— А у Александра фамилия Богомолов…

— Сережа после развода их родителей остался с матерью и при получении паспорта взял ее девичью фамилию.

— Понятно. — Я снова достал блокнот. — Значит, вы слышали какой-то интересный разговор братьев, касающийся некоего загадочного предмета, который отец Александр хранил в этом вот тайнике?

— Да, Сережа однажды привез из командировки необычный предмет, похожий на обтянутый кожей диск. На одной стороне его красной краской была начерчена сложная фигура, напоминающая насекомое или скорпиона. А на другой — несколько странных букв или символов…

— Наверное, это было что-то вроде тамги, — встрял я.

— Я тоже читала про эти загадочные предметы. Да, возможно, и тамга… Сережа показал ее Саше и сказал, что находка очень старая и ценная — похвалился. А Саша отмахнулся и ответил, что у него есть более ценная вещь, настолько, что он хранит ее в специальном месте…

— Видимо, вскрытый тайник и есть то самое место, — снова перебил я, высказав догадку. В следующую секунду до меня дошло, что веду себя бесцеремонно, и поспешил извиниться: — Простите, Антонина Ильинична, больше не буду. Продолжайте, пожалуйста.

— Собственно, я почти все рассказала, — слабо улыбнулась женщина. — Помню, Сергей съязвил, мол, ничего-то у тебя нету, раз даже родному брату не можешь показать раритет. А Саша ответил, что эту вещь, хранимую в роду Богомоловых без малого триста лет, нельзя показывать кому попало, потому что она обладает некой древней силой. Сережа обиделся, и больше они на эту тему не разговаривали.

— А вы сами видели раритет?

— Нет конечно… Пойдемте, Дмитрий Алексеевич, я вас хоть чаем напою. С плюшками.

Я был не прочь перекусить, но едва мы расположились на просторной кухне и разлили по чашкам ароматный напиток, за окном рыкнул мотор и следом прозвучал резкий сигнал клаксона.

— А вот и кавалерия, — вздохнул я, отставляя чашку. — Как всегда, вовремя.

Ракитин сдержал обещание и привез тревожную группу в полном составе, отчего мне сделалось неудобно. Шутка ли, задействовать сразу четырех спецов на вызов, когда еще вовсе неясно, а был ли повод? Может, отец Александр решил срочно отлучиться и не предупредил жену по каким-то своим соображениям, а мы тут шум подняли?

— Ну-с, и кто здесь пострадавший? — бодро поинтересовался Олег, оглядывая бардак в кабинете священника.

— Пострадавший, как видишь, отсутствует, — развел я руками. — Есть супруга пострадавшего, Антонина Ильинична Богомолова. Она успела поведать мне, что…

— Обстоятельства преступления, если таковое подтвердится, мы выясним без тебя, — жестко оборвал меня Ракитин. — На то есть профессионалы.

— А меня, значит, побоку?! — Я был возмущен до глубины души. — Да если бы не я…

— Тебя здесь уже нет! — отрезал Олег. Он явно был не в духе. «Наверное, Алена его пропесочила за наши пивные посиделки в субботу», — решил я и счел за благо не пререкаться, однако не удержался от искушения оставить последнее слово за собой.

— Нас мало, но мы на каждом километре, капитан. Я — журналист и начинаю собственное расследование!

— Только под ногами не путайся, — невозмутимо парировал Ракитин, но в глазах его при этом отплясывали чертики.

Я демонстративно раскланялся с ничего не понимающей Антониной Ильиничной, пообещав разобраться во всем гораздо быстрее милиции, и удалился. На самом же деле в тот момент у меня не было никакой уверенности, что загадка разрешится, стоит только попросить. Поэтому я решил начать свое расследование с поиска каких-нибудь зацепок в старинных документах.

Семейство старообрядцев Богомоловых, как однажды рассказывал Сашка, бежало в Сибирь от преследований откуда-то с Поволжья. Вот с этого факта и начнем! А поможет мне правильно определить направление поиска моя ненаглядная Машенька!..

Глава 3

Томский городок, 1875 год

Солнечным июньским утром в кофейню на паях «Белобородов и сын», что на углу Миллионной и Савватеева переулка, вошел сухощавый, резковатый в движениях молодой человек, одетый явно для дальнего путешествия. Двубортный темно-коричневый пиджак и такого цвета брюки в еле заметную клетку удачно дополняли модные ботинки из желтой кожи, на толстой подошве с рантом.

Он окинул острым взором почти пустой в это время дня зал, выбрал столик у большого, залитого солнцем окна и уселся с видом человека, собравшегося вкусно и обстоятельно позавтракать. Слегка вылинявший котелок он пристроил на соседнем стуле, накрыв им потертый рыжий саквояж.

Подскочившему половому-мальчишке молодой человек, и верно, заказал яичницу-глазунью аж из четырех яиц да с луком, шкварками и укропом. К сему добавил тарелку пшенной каши с изюмом, а в довершение потребовал большую чашку кофе со сливками и обсыпную плюшку. Мальчишка принял заказ, уважительно оглядел поджарую фигуру клиента, присвистнул и улепетнул на кухню.

Молодой человек вторично принялся осматривать зал и одиноких посетителей. Их оказалось всего трое. Две девицы, судя по форменным жакетам и юбкам, работницы почтамта, пили чай с пончиками и оживленно что-то обсуждали. Одна из них бросила на нового посетителя беглый взгляд, не нашла ничего интересного для себя и вернула внимание подружке. А вот из дальнего, самого темного, угла вдруг выбрался, пошатываясь, расхристанный и нечесаный, совершенно седой старик с лицом, похожим на высохшую грушу, и неверной походкой направился явно к столику молодого человека.

Подойдя вплотную, старик оперся о столешницу и некоторое время пристально рассматривал парня раскосыми черными глазами. Тот же, нимало не смутившись, в свою очередь внимательно изучал остяка. Молчание длилось пару минут, наконец старик отлип от столешницы и сложил жилистые коричневые руки в традиционном остяцком приветствии.

— Илькун просит разрешения сесть за твой стол и разделить трапезу, — сипло и неразборчиво произнес он.

— Что дашь взамен? — не смутившись, ответил ему в той же манере парень.

— Илькун поведает историю. Она будет интересна тебе.

— Почему ты решил, что я имею интерес к историям?

— Илькун прожил много зим. Илькун умеет видеть желания человека…

Парень прищурился, хмыкнул и махнул рукой:

— Твоя правда. Садись. Есть у меня такой интерес.

Проворный мальчишка спустя пять минут притащил заказ, и молодой человек с улыбкой пододвинул остяку тарелку с кашей.

— Начинай, Илькун, — он разломил краюху душистого хлеба и протянул половину собеседнику.

Тот взял хлеб, зажал между ладоней и приложил ко лбу. После чего не торопясь принялся за кашу. Парень, с улыбкой поглядывая на старика, также занялся едой. Расправившись с угощением, остяк попросил квасу. Молодой человек сделал половому заказ, отхлебнул кофе и сказал:

— Называй меня Михаилом, Илькун, и приступай к обещанному.

— Тридцать зим назад я был таким же молодым и сильным, как ты, — тихо заговорил старик. — Я ходил по тайге тише рыси. Я слышал лучше зайца и видел лучше коршуна, а нюхом мог поспорить с волком. Я добывал самых вкусных важенок и самых жирных тетеревов… — Он замолчал и припал к кружке с квасом. Михаил терпеливо ждал, прекрасно зная все особенности и манеру остяков начинать любой рассказ или легенду с такой вот саморекламы. Старик напился, вытер губы рукавом обтрепанной рубахи и продолжил: — Однажды я в погоне за оленем забрался очень далеко на закат от стойбища. Олень был молодой и сильный, я никак не мог подобраться к нему на полет стрелы. Я перешел уже три ручья и достиг берега широкой Улги. За ней начинались угодья шулькутов. Я не хотел туда идти, но олень был сильным и смелым. Он вошел в реку и поплыл. И я поплыл за ним. Но течение оказалось очень быстрым. Оно разделило нас, и когда мы выбрались на берег шулькутов, я понял, что мне уже не догнать оленя. Но все равно пошел по его следу. И так я достиг сухого болота и почуял странный, очень резкий запах. Я никогда раньше его не встречал. Из-за него я потерял запах оленя. Тогда я решил посмотреть, что же так плохо пахнет?..

Старик снова замолчал и принялся жадно пить квас.

— И что же ты нашел, Илькун? — поторопил его Михаил.

— Целое озеро земляного масла… То есть я потом узнал, что так пахнет земляное масло. А тогда я набрал его в баклагу и принес в город. Показал ученому человеку Хлопотову, что живет у северной заставы и собирает травы. Он объяснил, что это такое, но когда узнал, из какой дали я принес это масло, махнул рукой…

Илькун вылил в рот остатки кваса, утерся рукавом рубахи и выжидающе уставился на собеседника. Михаил молчал долгую минуту, потом кликнул полового и потребовал каждому по чарке хлебного вина с солеными рыжиками и зеленым луком.

— Твой рассказ очень интересен, — тихо заговорил он, когда мальчишка убежал за заказом. — Но то случилось тридцать лет назад. Наверное, государевы люди давно все там разведали, заимку поставили?..

— Нет.

— Почему?!

— Городской голова решил, что озеро слишком далеко и мало, чтобы возиться с ним и торить туда дорогу.

— Но за тридцать лет здесь сменилось аж пять городских начальников. Неужели ни один из них…

— Просто я больше никому не рассказывал об озере. — Старик усмехнулся в седые усы. — Да и кто станет верить словам вечно пьяного ханти?

— А земляное масло? Ты же не забыл про него? — вкрадчиво улыбнулся Михаил.

Мальчишка-половой притащил чарки и закуску, получил свой грош и исчез.

— Я пробовал носить и продавать его, — с тоской произнес Илькун, — но почти никто не хотел покупать!..

— Так вот, — почти провозгласил Михаил, поднимая свою чарку, — ты нашел человека, который решил заплатить тебе за то, чтобы ты показал ему озеро земляного масла!

* * *

Вечером того же дня в торговом доме купца первой гильдии Евграфа Николаевича Кухтерина, от которого начиналась Почтамтская улица, собралось необычное общество.

В просторном кабинете хозяина на втором этаже с окнами на Новособорную площадь за большим столом, покрытым тяжелой атласной скатертью, сидели шесть человек. Сам Евграф Николаевич, рослый и крепкий сорокалетний мужчина, с окладистой, по сибирскому обычаю, бородой занимал место во главе стола. По правую руку от него сидели двое. Сухопарый, с большими залысинами и узким горбоносым лицом являлся управляющим делами купцов Кухтериных — Тимофеем Меликовичем Картозовым. Второй, румяный шатен с бойкими черными глазами, — Андрей Захарович Бурносов, доцент Московского университета, геолог и естествоиспытатель.

Слева за столом примостились еще три человека. Одним был тот самый молодой человек, что беседовал с остяком в кофейне Белобородова. И он выглядел из троих наиболее благопристойно. А вот последняя пара производила на окружающих гнетущее впечатление — вылитые каторжники. Оба кряжистые, заросшие бородами по самые глаза, одетые в латаные, вылинявшие суконные армяки прямо на голое тело. Они держались рядом, сидя у дальнего края стола и почти не глядя на остальных, и мяли в руках заскорузлые крестьянские шапки.

Все собрание помалкивало, пока дородная кухарка выставляла на стол самовар, стаканы в серебряных кольчугинских подстаканниках, большое блюдо с бубликами и корзинки со слоеными пирожками и песочным печеньем. Наконец она удалилась, Кухтерин кашлянул и предложил:

— Угощайтесь, господа. Почаевничаем, помолясь…

Каждый из присутствующих по очереди подошел к самовару со стаканом. Хозяин дождался, пока гости сделают по нескольку глотков и выберут прикуску к чаю.

— Итак, я вас слушаю, господин Селютин, — степенно произнес Евграф Николаевич.

Михаил отодвинул недопитый стакан и приосанился.

— Господин Кухтерин, я имею настоятельное желание и возможности отыскать в Васюганских урманах месторождения земляного масла, или, по-научному, нефти.

— Вы геолог, господин Селютин? — желчно поинтересовался Картозов.

— Для того чтобы найти в земле какое-либо полезное ископаемое, необязательно быть специалистом, достаточно найти знающих людей, — прищурился Михаил.

— Разумно, — кивнул Кухтерин.

— Так вот, у меня есть такой человек.

— У меня — тоже…

— Я имею в виду не геолога, господин Кухтерин. Он — проводник. Из самоедов.

Купец переглянулся с управляющим и Бурносовым.

— И каково ваше предложение?

Селютин снова принял важный вид.

— Разрабатываем месторождение на паях!

— Интересно… И каковы наши доли?

— Пятьдесят на пятьдесят.

Кухтерин откровенно расхохотался. За ним заулыбались и Картозов с геологом. А мрачные приятели Михаила посмурнели еще больше.

— Ну и фантазер же вы, господин Селютин! — выговорил, отсмеявшись, Кухтерин.

— И в чем же мои фантазии? — Михаил явно обиделся и слегка растерялся.

— Да в том, что перекуплю я завтра вашего проводника, и останетесь вы ни с чем.

Селютин сник. Некоторое время он смотрел в стол и крошил на скатерть сушку, а купец и его помощники с улыбками поедали пирожки и прихлебывали чай. Наконец Михаил вскинул голову.

— Вы этого не сделаете, Евграф Николаевич!

— Откуда такая уверенность? — приподнял бровь Кухтерин.

— Я навел о вас справки… Вы — честный человек.

— А вы?

— Я… Думаю, я смогу доказать вам свою порядочность, когда предоставлю все результаты экспедиции. Если, конечно, вы, Евграф Николаевич, поможете мне в ее организации.

Кухтерин снова обменялся быстрыми взглядами с Картозовым и Бурносовым и решительно прихлопнул по столу широкой ладонью.

— Лады. Соберем вас в поход. Вот Андрей Захарович подберет все, что нужно из инструмента. А вы собирайте остальное — палатки, провизию, одежу подходящую да обутку соответствующую… Кстати, господин Селютин, сколько человек пойдет с вами кроме проводника?

Михаил покосился на своих угрюмых приятелей.

— Да вот они только… Зачем много народу в тайгу тащить?

— А они кто? Ну, чего умеют?

— Охрим, — кивнул Селютин на того, что выглядел постарше, — лесовик. По тайге как по двору ходит, следы читает, зверя берет любого…

— Полезный человек…

— А Петр, тот лозоходец. Чует, что в земле лежит да наружу не кажется…

— О как! — Кухтерин с интересом посмотрел на мужика. — Так, может, ты мне на заимке воду сыщешь, мил человек? Потом, как вернетесь?..

— Непременно, хозяин. Подсоблю, — буркнул в бороду Петр, зыркнув из-под кустистых бровей.

— Вот и ладно. — Кухтерин широко улыбнулся и встал. — Тимофей Меликович, распорядись в магазине, чтоб господину Селютину в кредит товар отпустили. После рассчитаемся. И о долях — потом, как вернетесь.

— Но, может, все-таки… — возразил было Михаил.

— Не люблю делить шкуру недобытого медведя! — отрубил купец и вышел из комнаты.

— Идемте, господа, — холодно предложил Картозов. — В магазине Евграфа Николаевича вы найдете все, что понадобится для вашей экспедиции.

* * *

Дмитрий Иванович Тецков, городской голова, стоял возле большого кна в своем рабочем кабинете, наблюдая за уличной суетой, и при этом внимательно слушал посетителя.

— …собрались они куда-то за Обь, в самоедские земли, вроде как за земляным маслом. Но по мне, так за чем-то другим.

— За чем же?..

— Не знаю. Только откуда в болотах земляному маслу-то взяться? Известно же, что оно песок да суглинок любит. На худой конец, с-под воды выйти может…

— Ну, на болотах-то воды достаточно. Ладно, — Тецков повернулся к собеседнику. — Уговорил. Пойдете следом. Присмотрите за сей пестрой компанией. Да много людей-то не бери, двух-трех достаточно будет.

— Слушаюсь, Дмитрий Иванович. Все аккуратно сделаем.

— Иди…

Посетитель исчез из кабинета бесшумно, будто тень. Тецков какое-то время смотрел на то место, где он стоял, потом вдруг передернул плечами и вновь уставился в окно.

— Надо же, — сказал сам себе. — Неужто и в самом деле нафта на болоте есть?! Это ж какое дело тогда можно будет развернуть?.. Это же… орден, как пить дать!.. Ай да Кухтерин! Ай да пройдоха!..

* * *

Поздно вечером в номере доходного дома Соболевой, что разместился аккурат возле почтамта, на углу Почтамтской и Монастырского переулка, собралась вся компания — молодой человек, назвавшийся Михаилом Селютиным, два его угрюмых помощника, хант Илькун и еще один странный персонаж, сильно смахивающий на цыгана, однако с замашками форменного лиходея.

Селютин, посмеиваясь, представил остальным новенького:

— Это Бес, знакомьтесь.

— А на кой нам он? — мрачно пробурчал лозоходец Петр.

— Бес — наша страховка на благополучное возвращение, — охотно пояснил Михаил.

— Ты и впрямь думаешь, что купец от нас избавиться постарается? — насупился Охрим.

— Не думаю… Но береженого — Бог бережет. А Бес — его посланец.

— Не юродствуй, Миша, — покачал головой Петр, — нехорошо это, не ладно.

— Извини, дружище, — примиряюще поднял руки Селютин. — Давайте-ка ближе к делу. Итак, послезавтра мы выступаем по известному вам маршруту. Поведет нас Илькун, — кивок в сторону ханта. — Ты, Охрим, отвечаешь за ночевки и пропитание. Петр — за воду…

— Так в тайге воды полно! — усмехнулся цыганистый Бес.

— Не всякую воду пить полезно, — загадочно ответил Михаил и подмигнул лозоходцу. — А с собой тащить накладно. Потом, господин Кухтерин почти наверняка подсунет нам в последний момент своего человека. Я бы на его месте так и сделал. А сие означает, что с нами пойдет соглядатай, который вполне может превратиться в нашего похоронщика, буде ему хозяин даст такое поручение.

— Не смогёт, — покрутил косматой головой Охрим. — Я с него глаз не спущу, сам в болотине утоплю!

— А вот этого как раз делать и нельзя, дружище. Иначе не видать нам нашей доли со всего предприятия. Бес, — повернулся Селютин к «цыгану», — выходишь завтра, идешь до первой точки. Если все в порядке, ставишь мету, дожидаешься нас и двигаешь к следующей, как договорились.

— Не беспокойся, Миша, не впервой. Прослежу.

— Тогда — всё. Расходимся. Утром — сбор у Картозова. Кроме Беса и Илькуна…

Когда подельники один за другим вышли из номера, Селютин тщательно запер за ними дверь, достал из тумбочки письменный прибор и тетрадку, присел к столу и принялся быстро писать. Почерк у него оказался убористый, но четкий. Исписав пару страниц, он аккуратно вырвал их из тетради, вложил в заготовленный конверт, заклеил его и надписал на лицевой стороне одно слово «Тецкову». Конверт Михаил сунул в ящик стола, убрал письменный прибор и быстро вышел из номера.

* * *

Покрасневший закатный диск коснулся острых, почти черных вершин вековых елей. Длинный, пологий увал, по которому гуськом шли люди, покрылся густыми тенями, и стало казаться, будто лес иссечен гигантскими расселинами, заполненными тьмой.

Михаил, шедший первым, остановился перед огромной одинокой сосной на макушке увала, достал карту, сверился и медленно пошел вокруг дерева, ведя рукой на уровне своей головы. Мета — скол коры треугольной формы — отыскалась с западной стороны ствола.

«Молодец, Бес, — усмехнулся про себя Селютин, — чисто работает. Ни разу более никак не засветился, как бесплотный дух двигается!..»

Он махнул рукой ожидавшим спутникам:

— Ночуем здесь.

— Почему на вершине? — недовольно скривился Бурносов, чей здоровый румянец изрядно поблек за трое суток похода, а взгляд почти утратил задорный блеск. И было с чего! Когда Кухтерин буквально в день отправления вдруг объявил, что желает включить в экспедицию своего специалиста и приказал геологу срочно собираться, доцент натурально обалдел. А потом обиделся. Как мальчишка, которому пообещали леденец, а показали кукиш. Но ослушаться хозяина не посмел. Пришлось на ходу вспоминать порядком подзабытые со студенчества навыки «хождения в поле». И терпеть явные насмешки Селютина, возглавившего поход с согласия Евграфа Николаевича.

— Потому, что здесь гнуса меньше и обзор получше.

— А от кого мы стережемся?

— От тех, кто тоже хочет найти в тайге озеро земляного масла, но не пожелает ни с кем делиться. — Михаил скинул рюкзак на упругий ковер ягеля. — Или вы, Андрей Захарович, всерьез считаете, что мы одни владеем этим знанием?

— Если вы, господин Селютин, намекаете на меня, то я никому и не…

— Бог с вами, Андрей Захарович! Ни на кого я не намекаю. Но жизнь меня научила: если о тайне знает больше двух человек — это уже не тайна. Следовательно, имею право предположить, что существует кто-то еще, чей интерес совпадает с нашим, и он, этот кто-то, непременно попробует нас обставить или… попросту устранить.

— Ну, почему же сразу «устранить»? — Бурносов невольно передернул плечами. — Не в каменном же веке живем?..

— Конечно, — развеселился Михаил, — потому нас либо пристрелят, либо утопят!

Остальные члены группы поддержали командира сдержанными смешками, кроме Илькуна. Хант, с каждым пройденным днем становившийся все более задумчивым и смурным, лишь покачал седой головой и отправился вниз по склону подбирать сухой валежник для костра. Его реакция не осталась незамеченной. Селютин, дав задание оставшимся, устремился вслед за проводником и нагнал его в полусотне шагов от лагеря.

— Не нравишься ты мне, Илькун, — жестко произнес он, становясь перед хантом и разглядывая его в упор. — А ну, выкладывай, что не так?

Старик несколько секунд рыскал глазами по сторонам, потом вздохнул:

— Неправильно мы идем, лахсы. Нужно на Глаз Эндури идти…

— Погоди-ка, ты же говорил, что на закат надо три дня, потом…

— Я ошибся, лахсы. Старый стал, память подводит. На Глаз Эндури повернуть нужно. Не то заблудимся.

Селютин еще с минуту пристально вглядывался в морщинистое и бесстрастное лицо проводника, пытаясь уловить хоть малейший знак скрытого волнения. Не нашел, скептически хмыкнул:

— Ну-ну, будь по-твоему. Лахсы…

* * *

К скиту они вышли на следующий день, ближе к вечеру. Уже первый осмотр показал, что скиту не меньше ста лет, а может, и больше. И покинут он тоже очень давно.

— Двуперстники тут жили, — обронил Охрим, хмуро разглядывая замшелые срубы, наполовину погрузившиеся в лесную почву. — Вон и крест на кедре о четырех концах…

Все задрали головы и посмотрели на почерневший от времени и непогоды крест, прибитый к стволу на высоте десятка саженей.

— А почему он так высоко? — недоуменно спросил Бурносов.

— Дерево подросло немного. За сотню-то лет, — не смог сдержать улыбку Селютин. — У вас есть другое объяснение, Андрей Захарович?

Геолог надулся и отошел в сторону, сделав вид, что разглядывает полуразвалившийся колодец. Люди медленно обошли все поселение, Петр нашел вход в один из срубов.

— Посмотрим, что там?

— Я бы оставил это дело до утра, — усомнился Михаил. — А лагерь поставим вон там, на взгорке…

Его здорово беспокоило то, сумеет ли Бес определить, куда они свернули с оговоренного маршрута, и нагнать группу? Кое-как уговорив себя не волноваться раньше времени, Михаил забылся мутным сном. Потому не удивился, когда внутренний сторож скомандовал беззвучное «тревога!».

Несколько секунд Селютин лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам ночной тайги и спящего лагеря, потом сел и медленно осмотрел костровой круг. Сразу понял: одного не хватает. «Илькун!» — мелькнула догадка.

Михаил тихо поднялся и крадучись обошел костер. Так и есть — хант исчез.

«Ну, и где теперь его искать? — раздраженно подумал Селютин. И тут же обругал себя за недогадливость: — Да ведь старый черт именно сюда стремился, в скит!.. Что же ты здесь потерял, приятель?..»

Так же тихо ступая, он двинулся в сторону невидимого за деревьями скита. На счастье, светила полная луна, и Селютин быстро сориентировался, постаравшись приблизиться к строениям со стороны теней. Теперь скит был перед ним как на ладони, а самого Михаила и рысь бы, наверное, не разглядела.

Четверть часа минула в напряженном ожидании, и наконец терпение Селютина было вознаграждено. У крайнего сруба будто из-под земли возникла фигура и двинулась к соседнему строению. На миг человек появился в косом столбе лунного света, и Михаил без труда опознал в нем проводника. Хант остановился возле сруба и стал шарить руками по стене. Вот он что-то нащупал, раздался тихий скрип, и проводник исчез.

«Вход нашел! — догадался Селютин. — Что же ты там ищешь, приятель?..» Он короткими перебежками устремился к срубу и занял позицию слева от чернеющей дыры входа, в тени нависавшего мшистого ската крыши.

Снова пришлось довольно долго ждать. Но вот хант выбрался наружу, и тогда Михаил негромко сказал:

— Нётыйлма, лахсы?..

Старик замер истуканом, потом вдруг рухнул ничком, как подкошенный, в мох. Селютин даже испугался на миг: а ну как околел проводник с испуга? Он наклонился над телом, осторожно тряхнул за плечо:

— Эй, Илькун, ты чего? В обмороке, да?..

Хант слабо пошевелился, закряхтел и сел. В лунном свете лицо его вовсе стало похоже на жуткую маску, какие иногда используют остяцкие шаманы-камы во время своих бдений или плясок.

— Поделом мне, — хрипло пробормотал старик, — не нужно было сюда приходить…

— Я не понимаю, — раздраженно заявил Селютин, садясь на соседнюю кочку. — Что это еще за казаки-разбойники среди ночи? Чего ты шаришься по скиту? Что ищешь?

— Послушай, Михаил, ты хороший человек. Не спрашивай меня ни о чем, если не хочешь призвать к себе смерть…

— Илькун, ты, видать, ошалел с перепугу? Или мухоморов наелся и камлаешь?

А ну, выкладывай начистоту!

Старик покрутил головой, будто облитой серебром под лунным светом.

— Ох, неразумный ты, Михаил! Иди к костру, пока не поздно!..

— Не расскажешь, объявлю тебя предателем! — набычился Селютин. — А с предателями, сам знаешь, что в тайге случается.

— Совсем дурак! — не то хихикнул, не то всхлипнул хант. — Ну, да услышит меня ухо Эндури!.. Слушай, утшам пых. Есть очень старое предание у ханти: тот, кому посчастливится найти в тайге тавыт самого мойпэрны вэнтан, сможет, подобно ему, видеть, как рысь, слышать, как росомаха, чуять, как волк! Он станет сильным, как медведь, и быстрым, как олень. Он сможет оборачиваться любым зверем и становиться невидимым даже при свете солнца!..

— Красивая сказка…

— Это не сказка. Мой прапрадед однажды нашел в тайге полумертвого мансу, который назвался Кёлеком и рассказал, что был проводником у команды служилых. Они искали в урманах беглых двуперстников, а Хозяин на них осерчал и всю команду извел. Но при том тавыт свой потерял, а Кёлек — нашел. Мой прапрадед вывел мансу на дорогу к острогу, а тавыт себе забрал. Только не помог ему тавыт, водил по урманам целых две луны! Пока прапрадед не догадался его спрятать. Только тогда и смог к стойбищу выбраться…

— А куда он его спрятал-то? — уже заинтересованно перебил Михаил.

— В одном из заброшенных скитов между речками Икса и Бакчар. — Илькун тяжело вздохнул.

— А почему же тавыт его по тайге водил, вместо того чтобы силу дать?

— Так ведь нужно еще вэр таксар совершить, чтобы тавыт тебя признал хозяином…

— Получается, твой предок про обряд этот не знал?

— Он потом узнал, когда уже из тайги вышел. Но обратно за тавыт не пошел — шибко страшно было.

Хант судорожно вздохнул, Селютин ехидно покосился на него:

— А тебе, стало быть, не страшно?

— Я стар. Я полжизни провел в урманах. Город мне чужой. И умереть хочу в тайге, а не на улице… Ну а если Эндури поможет тавыт найти, глядишь, и поживу еще!

— Ага. Разумно… — Михаил поднялся. — Ну, я так понимаю, тавыт ты здесь не нашел? И что дальше делать станешь?

— Ничего. Рядом скитов больше нет. Дальше идем озеро земляного масла искать. — Илькун тоже встал.

— Тогда пойдем-ка спать, лахсы, — Селютин приятельски приобнял ханта за худые плечи, — до рассвета еще часа три…

* * *

Утром маленький отряд благополучно свернул бивуак и двинулся в старом направлении, на запад. На сей раз впереди пошел Охрим, и, как оказалось, не зря. Еще до полудня лесовик вдруг вернулся к остальным, подошел к Селютину и твердо сказал:

— За нами идут.

— Кто? Конкуренты?

— Нет. Человек и зверь.

— Как это?! — Михаил пристально посмотрел лесовику в глаза. — Ты ничего не путаешь?

— Я знаю тайгу лучше твоего остяка! — оскалился Охрим. — Я нашел два следа — человеческий и медвежий.

— То есть они оба идут за нами? Вместе, что ли?

— Нет… Каждый своей дорогой. Но явно за нами. Уже часа два.

Селютин почесал макушку, подумал и объявил привал. Потом потребовал, чтобы Охрим все рассказал остальным. Бурносов, услышав новость, расчехлил и зарядил свое ружье, Петр недоверчиво хмыкнул, а Илькун посерел, сел на пятки, сложил руки перед грудью в странном жесте и принялся раскачиваться в стороны и бормотать что-то на своем языке.

Михаил оглядел всю компанию и поинтересовался:

— Какие будут соображения, господа?

— Ну, медведь нам не страшен, — заявил Петр. — Сейчас лето, еды в тайге полно. Мишка просто любопытничает. А вот человек… Может, поймаем его и спросим?

— Вряд ли это будет просто, — покачал головой Охрим. — Он, похоже, тоже лесовик — тенью ходит, и босой к тому же.

— Ну, мы тоже не лыком шиты, — чересчур бодро вставил Бурносов. — Давайте на него засаду устроим?

— Идея хорошая, но малоосуществимая, — невесело усмехнулся Селютин. — Но за неимением лучшего можно попробовать. Как, Охрим?..

— Можно… Только сначала…

Он недоговорил. Откуда-то сбоку раздались хруст ломаемого валежника, неразборчивые ругательства, и тут же на прогалину из подлеска вывалился… Бес! Боже, в каком он был виде! Мешковатые куртка и штаны его грязно-зеленого цвета с рыжими пятнами, делавшими владельца почти незаметным среди лесной пестроты, изорваны в клочья, через всю правую щеку протянулась глубокая царапина — явно не от сучка или ветки, левая кисть висела плетью и распухла. Ни рюкзака, ни походного мешка при «цыгане» не оказалось, хотя, по здравому размышлению, должен был быть. Оружия, кроме ножа на поясе, тоже не наблюдалось.

— Что с тобой, Бес?! — сумел после минутного замешательства вымолвить Селютин.

— Об медведя зашибся! — нервно огрызнулся тот и стал судорожно хлопать себя по карманам, один из которых болтался наполовину оторванный. — У тебя папиросы есть?

— Ты же бросил курить?!

— Я передумал!..

Михаил в изумлении протянул ему коробку «Невской перспективы» — дорогущих модных папирос, полученных от щедрот Кухтерина. Бес с трудом прикурил, едва не сломав папиросину, так сильно тряслись его руки. Только сделав несколько глубоких затяжек, он немного успокоился и попытался улыбнуться. Но глубокая рана на щеке не позволила, и «цыган», скривившись от боли, прошипел сквозь зубы:

— Всё, дружище, мы пропали!..

Селютин молча ждал продолжения, хотя тоже закурил, что являлось признаком крайнего возбуждения.

— Я такого зверя никогда не встречал, — снова заговорил Бес. — Выглядит как медведь, но больше! Много больше!..

Все переглянулись. Охрим кашлянул.

— А человека ты, случаем, там не видел?

— Какого человека?.. А, этих трех гавриков, что топают за вами уже третьи сутки?..

— Нет. Одного. Но тоже очень большого…

— Что за гаврики? — насторожился Михаил.

— Не знаю, кто они, но идут за вами след в след, как заправские ищейки. — Бес с видимым сожалением выбросил мундштук докуренной папиросы. — Дай еще одну, — попросил он Селютина. — А большого человека не видел.

— Так что медведь?

— Сердитый больно. Кто-то его сильно обидел, вот он и кидается на всех подряд.

— И что же нам делать, друзья-приятели? — иронически вопросил Михаил.

— Нужно делать вэр ромасан, — вдруг громко и ясно проговорил Илькун, про которого, признаться, все подзабыли. — Только так можно задобрить Хозяина урмана, и тогда он, возможно, отпустит остальных…

— Погоди-ка, — напрягся Бес. — Ты действительно думаешь, что к нам пожаловал сам хозяин тайги?! Но это же сказки!..

— А тебя тоже сказка приголубила? — усмехнулся Селютин. — Вот что. Нам сейчас не до философских споров. Что за обряд успокоения, Илькун?

— Хозяину нужна жертва…

— В виде чего?

— Жизнь. Одна жизнь за жизни остальных.

— Жертвоприношение — это форменная дикость! — негодующе воскликнул Бурносов. — Давайте сделаем засаду на это… на этого… Нас же пятеро! Пять взрослых мужчин, отлично вооруженных!..

— Хозяина очень трудно убить, — мрачно сказал хант. — Почти невозможно. Только если пробить глаз до самого мозга…

— У нас нет другого выбора, лахсы, — тихо возразил Михаил. — Мы никого не готовы принести в жертву. Значит, будем драться…

— …и все умрем, — убежденно закончил старик и рассмеялся сухим, трескучим смехом.

* * *

Шли быстро в течение нескольких часов, отмахав по логам и гривам добрых два десятка верст. Остановились только раз — перевести дух да закусить парой-тройкой сухарей, запивая водой из баклаги, которую наполнили накануне в ручье у скита. Пить воду из встречавшихся по дороге ручьев Илькун строго запретил. На резонный вопрос — почему? — последовал загадочный ответ:

— Там теперь смерть…

— А ты, часом, не спятил, дед? — язвительно поинтересовался Бес. — Это каким же образом твой Хозяин может воду в ручье отравить? Вода-то проточная, не озеро и не лужа?

— Хозяин все может, — убежденно заявил хант. И почему-то ни у кого не возникло желания проверить утверждение на практике.

Часам к шести пополудни отряд достиг высокой гривы, окруженной с двух сторон завалами из полусгнивших деревьев. С третьей стороны открылась излучина довольно широкой реки.

— Это Икса, — определил, сверившись с картой, Селютин.

— А это — идеальное место для засады, — обвел рукой гриву Бес. На вершине ее, будто специально, росли тесной группой пять молодых берез, образуя своего рода естественный редут. Заложив промежутки между стволами комлями погубленных деревьев вперемешку с валежником и дерном, отряд получил неплохое укрепление, из которого легко можно было отбиться от троекратно превосходящего численностью противника.

— Но противник-то у нас как раз один, — озабоченно сказал Петр, — и не факт, что редут его удержит.

— У нас четыре двустволки двенадцатого калибра, к каждой по десять зарядов картечи и по полсотни дроби, — подсчитал Михаил. — Даже если мы этого… Хозяина и не убьем, то уж шкуру испортим основательно. И придется ему на какое-то время ею заняться.

— И что это нам даст? — хмыкнул Бес.

— Мы сможем оторваться от него, — бодро заявил Бурносов.

— Как? Пешком?..

— Зачем же? Можно соорудить плот и уйти по реке. Вряд ли это… существо столь же ловко и быстро в воде, как в тайге.

— А что, — загорелся Селютин. — Давайте-ка, братцы, сварганим плот прямо сейчас, пока светло…

Оставив на страже Беса с двустволкой, остальные дружно взялись за работу, и когда солнце коснулось верхушек дальних елей за рекой, плот был готов и привязан к талине, склонившейся у самого обреза воды. Люди сложили возле плота лишние пожитки и только собрались подняться на гриву, как оттуда раздались подряд два выстрела, а следом — неразборчивые крики.

Охрим переглянулся с Михаилом и стремительно метнулся вверх по склону, забирая левее, чтобы выйти к редуту сбоку. Остальные рассыпались цепью и продолжили подъем.

Спустя минуту их глазам предстала неожиданная картина. Возле редута на земле сидели трое мужчин, заложив руки за головы, а над ними с двух сторон стояли с ружьями наперевес Охрим и Бес. Рюкзаки и оружие пленных валялось поодаль на склоне. Вид у всех троих был жалкий — грязные, в изодранной одежде и с застывшим на лицах испугом.

— Кто такие? — грозно вопросил Селютин, направляя на пленных ружье.

— Не серчайте, Михаил Игнатьевич, — заговорил один из них, — я всё объясню…

Оказалось, что это те самые «гаврики», по выражению Беса, что шли за отрядом Селютина все дни до сегодняшнего утра.

— А послал нас за вами в догляд городской голова, господин Тецков.

— Что ж он шпионить-то удумал? — не поверил Михаил. — Нет бы пригласить к себе, поговорить начистоту?..

— Как же — начистоту! — подал голос второй пленный. — Вы же, чай, не на прогулку подались? Секретный разговор с господином Кухтериным вели. Кабы хотели с господином Тецковым дела иметь, к нему бы и пришли попервоначалу.

— Значит, городской голова вас топтунами отправил… Так чего ж вы к нам прибились теперь?

Пленные переглянулись, и первый, видимо, старший, сказал:

— Страшно стало, Михаил Игнатьевич.

— Что, медведя испугались али лешака встретили? — со смехом спросил Бес.

— Это не медведь, я точно знаю, — твердо заявил вдруг молчавший до сих пор третий пленный, худосочный, весь какой-то угловатый и все время щурившийся, словно плохо видел. — Я никогда раньше такого зверя не встречал. Возможно, допускаю как версию, мы столкнулись с так называемым сибирским гризли. Правда, это животное — один из подвидов пещерного медведя — считается вымершим…

— И вы трое решили, что лучше всем нам объединиться, — подытожил Селютин, опуская ружье. — Мудро. Я бы тоже так поступил… И каковы будут ваши предложения, господа? Вы руки-то, руки опустите…

— Я гляжу, вы про зверюгу тоже знаете, — кивнул старший из «филеров» на редут. — Выманить решили?

— Что-то вроде того…

— Убить, стало быть, хотите?

— А у вас есть другой план? — хмыкнул Бес.

— Поймать, например, — предложил худосочный. — Ведь какой вклад в науку будет!..

— Вряд ли сие возможно, — пожал плечами Селютин. — Ладно, разбирайте свои пожитки и присоединяйтесь к нам. Авось ночь переживем, а там видно будет.

* * *

Авось им не помог. Среди ночи Михаил проснулся в палатке от острого чувства опасности. Несколько секунд он пытался определить, откуда именно исходит угроза, но тут снаружи раздался длинный, протяжный полурев-полувой, а вслед за ним — громкий крик дежурившего у костра Беса. «Цыган» вызвался сторожить редут в самое глухое время — с полуночи до двух часов ночи.

Селютин схватил ружье и вывалился из палатки. Следом за ним пыхтел в одном исподнем Бурносов, но тоже вооруженный. Их глазам предстала жутковатая картина.

По залитому лунным светом хребту гривы к редуту быстро приближалось нечто, больше всего похожее на оживший сгусток тьмы, лишь отдаленно напоминающий медведя. Бес, уложив ствол ружья в развилку березы, пытался выцелить непонятную фигуру. Охрим уже стоял слева от него и тоже ловил неизвестное существо на мушку. Но зверь, будто чувствуя опасность, все время менял направление движения, к тому же перемещаясь то ли перебежками, то ли странными прыжками.

Михаил и геолог заняли позиции справа от Беса и взвели курки.

— Даем ему приблизиться на тридцать сажен и стреляем! — четко произнес Селютин. — Залпом! Тогда не увернется.

В это время к ним присоединились «филеры» и Петр. Тоже вооруженные.

— Будете стрелять второй линией, пока мы перезаряжаем, — кивнул им Михаил.

Странный зверь вдруг резко остановился в полусотне саженей от редута и поднялся на задние лапы.

— Принюхивается, гад! — тихо сказал кто-то. — Сейчас или к нам рванет, или от нас…

Зверь бросился вперед, да так стремительно, что почти размазался в неверном свете луны.

— Огонь!..

Грянул залп в три дуплета. Но картечь не нашла цели! В один миг зверь исчез, словно его и не было. Люди ошалело всматривались в открытое пространство перед редутом, и тут зверь возник вновь буквально в десятке саженей перед ним. Вот тогда рванул уши второй залп.

На сей раз заряды попали в цель. Во всяком случае, Михаил ясно увидел, как от тела чудовища отлетают темные ошметки. Однако картечь зверя не остановила, даже не задержала. С оглушительным ревом он ударил всей тушей в стенку редута и… проломил ее, будто картонную!

А дальше начался ад. Зверь, действительно чем-то похожий на медведя, двигался по-прежнему с ужасающей быстротой. Буквально за пару секунд он ударами огромных лап снес голову худосочному «филеру», а его начальнику сломал спину, словно спичку. Люди бросились врассыпную, кто куда. Селютин тоже побежал по склону гривы во тьму, в спасительные заросли. Но тут перед ним возник Илькун и молча потащил влево, к реке.

Вдвоем они добрались до привязанного плота, и Михаил, ломая ногти, начал отвязывать веревку, забыв про нож на поясе. Эти мгновения и решили его судьбу.

Селютин ощутил затылком горячее тяжелое дыхание, но обернуться не успел. Удар лапы зверя был настолько силен, что буквально расплющил голову человека, а ноги его почти по колени погрузились в мягкий берег.

Илькун на плоту сумел рассечь проклятую веревку и даже оттолкнуть его от берега заготовленной слегой. Но это его не спасло. Зверь совершил длинный высокий прыжок и рухнул всей тушей на старого ханта, подминая под себя и ломая ему кости. Последнее, что увидел Илькун перед смертью, — висевший на шее чудовища необычный предмет: восьмиугольная полированная деревянная пластина с изображением головы медведя в окружении непонятных знаков.

— Мойпар… — выдохнул старик и умер.

* * *

Спустя неделю жители села Ермиловка, что стоит у широкого плеса Иксы рано поутру обнаружили возле пристани приткнувшийся к ней плот с истерзанным, полуразложившимся телом неизвестного мужчины. Рядом с телом на плоту лежали рюкзак и разряженное ружье. Совершенно нетронутые. Вызванный из города пристав составил опись найденного имущества и протокол по трупу, опознать который не удалось в связи с отсутствием каких-либо документов.

Глава 4

Томск. Август 20… года

Воскресный день — единственный, когда мы с Машей просыпаемся вместе. Обычно она встает гораздо раньше меня, потому что работает директором краеведческого музея. Рабочий день у нее начинается в восемь тридцать, но ведь еще нужно сделать гимнастику, принять душ, «нарисовать личико» (по ее собственному выражению), позавтракать и доехать до музея на маршрутке. На эти дела уходит уймища времени! Да, чуть не забыл, моей ненаглядной еще и меня разбудить надо, потому что я сплю как сурок. И если меня не будить с помощью холодной воды из распылителя для глажки белья, могу проспать полдня. Конечно, профессия журналиста — свободная, в смысле организации рабочего процесса, но ведь сами-то дела делаться не будут.

Но воскресенье я обожаю именно за то, что нам обоим никуда не нужно торопиться!

В этот день я, как ни странно, просыпаюсь первым и несколько минут просто лежу и слушаю дыхание любимой женщины. Потом тихонечко сползаю на пол из-под покрывала, встаю на руки и иду на кухню варить горячий шоколад и жарить тосты из горчичного батона. Затем эти тосты намазываются вишневым повидлом и вместе с чашечкой шоколада ставятся на блюдце и на жостовский поднос. Я несу поднос в спальню и ставлю на прикроватный столик в изголовье кровати, прямо Маше под курносый носик. Потом сажусь напротив и жду. Примерно через пару минут носик приходит в движение, смешно морщится, принюхивается и подает сигнал хозяйке: подъем!

Маша открывает один глаз, видит меня и мурлычет своим непередаваемым бархатным контральто:

— Доброе утро, котик!

— С праздником, родная, — улыбаюсь я.

— С каким? — открывается второй глаз.

— С нашим выходным днем!

Маша приподнимается на локте, видит поднос с угощением, произносит что-то вроде «ммау» и тянется за тостом. Легкое покрывало сползает, открывая моему взору соблазнительную округлость с розовым бутоном. Я делаю кувырок по паласу и точно оказываюсь рядом с кроватью, тянусь губами к соску и… получаю щелчок по носу.

— Не начинай, Котов! Иначе мы сегодня из дома не выйдем. Ты не представляешь, какая я голодная!..

— Я тоже, — отвечаю. — Может, и не надо никуда идти?

— Провокатор! Сам же предлагал сходить в технопарк посмотреть новую выставку нанотехнологий…

Мизансцена повторяется еженедельно только с разными концовками, но нам она нравится до безумия.

Вот и сегодня после щелчка по носу я состроил физию обиженного кота, которому не дали стащить со стола котлету, и сказал:

— Хорошо, милая, я потерплю до вечера. Но ты мне должна помочь в одном важном деле.

— С удовольствием, Димочка! — пробормотала Маша с полным ртом.

— Ты ешь, а я пока расскажу.

В пять минут я выложил всю информацию по делу пропажи отца Александра и подытожил:

— В общем, я решил провести собственное расследование, все-таки Сашка — мой старый друг. Не мог он просто так пропасть.

— А в чем будет заключаться моя помощь?

— Мне нужно поработать с городскими архивами. Предки отца Александра были переселенцами, попали под раздачу во время борьбы с раскольничеством. При Анне Иоанновне…

— Но ведь раскол церкви произошел при Алексее Михайловиче?

— Да. А смута растянулась аж на целый век!.. Понимаешь, Машуня, идти официальным путем — писать заявление, обоснование, собирать справки — это не мое. Я журналист, а его, как волка — ноги кормят. Цигель-цигель, ай-лю-лю…

— Хорошо, милый. Воспользуюсь своим служебным положением. — Она с удовольствием допила шоколад и откинула покрывало.

Я (в который раз!) воззрился на ее точеное тело греческой богини. По-моему, даже рот разинул. Во всяком случае, Маша расхохоталась, гибко вскочила с постели, легко увернулась от меня и исчезла в ванной комнате.

Вздохнув, я показал язык своему отражению в зеркальной двери встроенного шкафа напротив кровати и поплелся на кухню готовить завтрак себе.

Когда яичница с зеленью и тосты с сыром уже ароматно парили на столе, на кухню заглянула Маша — свежая, с мокрыми волосами, в зеленом купальном халате — вылитая русалка.

— Димочка, только помогу я тебе завтра, сегодня архив не работает.

— Тогда пойдем гулять в лес! — предложил я. — Махнем на автобусе до Коларово — всего-то полчаса. Там — кедрач обалденный!..

— А технопарк?

— Он никуда не денется. А вот хорошая погода…

— Согласна! Бегу собираться…

Настроение мое подскочило до отметки «max», и я принялся уплетать любимый завтрак.

Когда я уже допивал круто заваренный (обязательно!) зеленый цейлонский чай, неожиданно подал голос мой мобильник. И, конечно, это оказался Ракитин. Предчувствуя подвох, я нажал кнопку соединения.

— Привет, Олежек. Что у нас плохого?

— Привет… Вообще-то, это моя реплика. — Ракитин был явно не в духе, поэтому я решил сегодня с ним не шутить.

— Так что случилось-то?

— Скажи-ка, ты, случайно, не знал такого — Тимофея Зырянова?

— Этот парень — журналист из нашего «Вестника»… Но я с ним лично не знаком.

— Ага. Значит, помочь не сможешь.

У меня в голове тихо тенькнул знакомый тревожный звоночек. Он всегда проявляется, когда назревает очередное приключение, не входящее в мои планы.

— А что с ним? — как можно равнодушнее поинтересовался я.

— С ума сошел… Ладно, отдыхай. Сегодня же воскресенье.

В трубке запел сигнал отбоя. С Ракитиным всегда так: бросает трубку, если считает разговор со своей стороны оконченным. И плевать ему, что абонент не успел что-то договорить!

Поскольку сегодня действительно было воскресенье — наш с Машей волшебный день, я решил его не портить и загнал своего «внутреннего сторожа» поглубже в подсознание.

Спустя полчаса мы с любимой, взявшись за руки, уже весело бежали через двор к автобусной остановке.

* * *

В предвечерний час в кафе «Таежном», что расположено у северного входа в городской парк, посетителей было на удивление немного. Наверное, этому отчасти способствовала прекрасная, теплая и безветренная погода — нечастая гостья сибирского лета. И люди, освободившиеся от дневных забот, не спешили менять тесные пространства рабочих офисов и кабинетов на не менее замкнутые, отгороженные от остального мира залы и зальчики кафешек и ресторанчиков. Наоборот, они не спеша прогуливались по бульварам и аллеям парков, смеялись, шутили, ловили губами робкий вечерний ветерок и вдыхали ароматы нагретой листвы взамен кондиционированной прохлады.

Такое положение дел вполне устраивало двоих, сидевших в отделенной от остального зала кабинке кафе и потягивающих ледяной мохито из запотевших высоких бокалов. Первый — седовласый, с гордой осанкой и тяжелым взглядом из-под густых бровей. Второй — квадратный, сгорбленный, почти лысый, то и дело рыскающий глазами по сторонам. Со стороны могло показаться, что встретились бывшие деловые партнеры, имеющие претензии друг к другу. Впрочем, так оно и было.

— Ты очень подвел меня, Прокоп, — процедил, почти не разжимая губ, седовласый. — Теперь придется ждать аж до осеннего равноденствия!

— Но вы же сами запретили посылать следопытов, Артур Михайлович? — подобострастно возразил квадратный. — Мы б успели, кабы…

— Если бы да кабы!.. Как ты объяснишь, что тамга из схрона пропала?

— А была ли она?

— Мой человек доложил четко: найдены тубус с картой, бутыль нефти и тамга. Карту и бутыль видели все участники партии Палькова, а тамгу — только мой человек. И то случайно.

— У кого видел?

— У журналиста.

— Так он же с ума сошел… — Прокоп мелко захехекал. — Нехорошо чужие вещи брать!

— Но у журналиста, когда его подобрали, тамги не было! — тихо рявкнул Беров. — И отсюда я делаю вывод: ее у журналиста кто-то забрал. — Он пристально уставился на собеседника. — Сдается мне, что ты знаешь — кто?

— Господь с вами, Артур Михайлович! — взгляд квадратного заметался по кафе и вдруг наткнулся на встречный, из глубины зала. Там сидел молодой человек и пил фраппе.

Прокоп моментально подобрался. Его поведение не ускользнуло от внимания Берова.

— Кого ты увидел?

— Нас пасут, Артур Михайлович…

— Что ж, следовало ожидать… В общем, ищи, Прокоп! Тамга должна быть у меня. Даю ровно неделю!..

Они не торопясь поднялись из-за стола и пошли к выходу. Молодой человек проводил их равнодушным взглядом отдыхающего трудяги и тихо сказал своей пачке сигарет на столе:

— Объекты «Б» и «С» покинули место встречи. Первый и третий — принимайте эстафету…

* * *

Машенька выполнила мою просьбу о помощи на двести процентов! В понедельник, когда я еще только заканчивал завтрак, она позвонила мне на мобильник:

— Димочка, пропуск в архив ждет тебя на пункте охраны главного входа в университетскую библиотеку. Предъявишь паспорт и — работай хоть круглые сутки.

— Солнышко мое, ты волшебница? — пробормотал я ошарашенно с набитым ртом.

— Разумеется, — хихикнула Маша. — Но… насчет круглосуточной работы… я передумала! Сейчас позвоню, скажу, чтобы тебя выгнали из архива до заката.

— Это еще почему?

— Потому что закат мы пойдем провожать на Воскресенскую гору, к Белому озеру!

— Ты назначаешь мне свидание? — тоном коварного соблазнителя уточнил я.

— А что в этом такого? — с придыханием ответила Маша.

— Ох, милая! Я же могу и не дождаться заката!..

Она рассмеялась и дала отбой. Я же, ободренный предстоящим интереснейшим делом — обожаю копаться в старых документах! — быстро допил чай и кинулся приводить себя в порядок.

Университетская библиотека — старинная и величественная, как и сам Университет — являлась предметом гордости томичей. Шутка ли — основанная аж в 1888 году, одновременно с Универом, самим Флоринским, ныне библиотека имеет фонд почти в четыре миллиона единиц хранения и более ста тысяч редких рукописей и культурных памятников. Но, кроме того, это еще и научная библиотека. Поэтому я и решил начать свои изыскания с ее архивов, справедливо рассудив, что материалы по истории старообрядчества лучше сохранились именно здесь.

В библиотеку я решил поехать на общественном транспорте. День был рабочий, а Ленинский проспект, на котором располагалось здание библиотеки, нес на себе непомерную тяжесть одной из главных автомобильных артерий города, будучи при том совершенно не приспособленным для такого обилия машин. Плюс — парковка возле библиотеки была платной. Я не жмот, но платить по пятьдесят рублей в час за целый день стоянки, а возможно, и не один, дороговато для журналиста. Просить же Машу еще и о халявной карточке для парковки у меня просто не хватило нахальства.

В общем, ввинтившись в переполненный салон троллейбуса, я расслабился и предался воспоминаниям годичной давности, когда познакомился с моей красавицей и умницей, занявшись своим первым настоящим журналистским расследованием о краже из краеведческого музея древних шаманских раритетов.

Увлекшись путешествием на мысленной машине времени, я не сразу отреагировал на завибрировавший в кармане джинсов мобильник. Когда же все-таки его извлек и увидел, кто звонит, мою безмятежность мгновенно выдуло в ближайшую форточку.

— Доброе утро, Андрей Венедиктович, — почтительно сказал я. — Извините, не сразу заметил ваш звонок.

Андрей Венедиктович Золотарев был живой легендой Томска и одновременно — головной болью областной администрации. О нем знали многие и много, но в то же время — почти ничего. Золотарев жил в новом элитном комплексе в Академгородке, где стоимость квадратного метра приближалась к столичным ценам, но при этом не занимался бизнесом и не имел миллионных счетов в банках. Более того, официально он нигде не работал и не являлся владельцем или хотя бы совладельцем какой-нибудь прибыльной фирмы. Тем не менее Андрей Венедиктович постоянно участвовал в жизни города, но весьма своеобразно. Его часто видели на территории городских коммунальных объектов, на очистных сооружениях, городской свалке; он появлялся в домах, подлежащих сносу или просто аварийных; его встречали путевые обходчики на железной дороге и ремонтники — на автомобильных трассах; не раз его вежливо эвакуировали со взлетного поля аэропорта и даже с абсолютно закрытых и секретных объектов Сибирского химического комбината.

По большому счету, Золотарев за свои похождения должен был бы давно угодить «под колпак» к безопасникам и тихонько сидеть либо в «Сосновом бору», либо в одном из филиалов «дома с колоннами». Однако Андрей Венедиктович, как ни в чем не бывало, продолжал свои странные изыскания, смущая чиновников и озадачивая представителей власти.

— Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич. Вы, кажется, снова заинтересовались историей родного края? — сухо спросил Золотарев.

— Откуда вы… В общем, да. У меня друг пропал, а он…

— …связан с историей переселенцев-беспоповцев во время правления императрицы Анны.

— Я этого не знал…

— Дмитрий Алексеевич, дело, которым вы собираетесь заняться, гораздо сложнее и опаснее, чем вы думаете. Я бы даже сказал — смертельно опасно.

— Вы меня отговариваете? — Я начал сердиться. Терпеть не могу, когда меня считают слабаком.

— Ни в коей мере! — отчеканил Золотарев. — Констатирую. И предупреждаю… Думаю, вам следует знать, что проблема, ставшая причиной исчезновения вашего друга, весьма неоднозначна и не имеет простого решения. Желаю удачи!

Я внимательно посмотрел на замолчавший мобильник. Андрей Венедиктович сильно меня озадачил. А самое главное, он-то каким боком причастен к исчезновению отца Александра? И ведь явно причастен! Иначе с чего бы Золотареву мне звонить?

Желание побыстрее разобраться во всем окрепло окончательно, и я, выйдя из троллейбуса, твердым шагом направился к входу в библиотеку.

Центральный холл встретил меня приятной прохладой и легким запахом свежевымытой листвы, исходившим от густых зарослей пальм и рододендронов, занимавших часть помещения. Оглядевшись, я направился к стойке с табличкой «Администратор».

— Добрый день, — улыбнулся кареглазой, миловидной женщине за стойкой. — Я — Дмитрий Котов. Для меня должен быть заказан пропуск в архив…

— Добрый день, — кивнула она в ответ, едва взглянув на меня. — Паспорт — будьте добры…

Я хмыкнул (ах, какие строгости!) и протянул документ.

Спустя несколько минут я стал обладателем пластиковой магнитной карточки со своей физиономией, именем и фамилией. Все мои попытки вызвать хотя бы подобие улыбки на красивом личике администраторши пропали втуне.

— Ваш пропуск действителен в течение недели, — ровным голосом сообщила эта «снежная королева». — Вход в архив в секторе «Д». Это в старом здании. Знаете где?..

— Конечно. Спасибо большое!.. Может, все-таки скажете, как вас зовут? — Я снова доверительно улыбнулся.

— Зачем?

— Ну… поблагодарить вас за услугу…

— Вы уже поблагодарили…

Что ж, поговорили. Я хмыкнул, пожал плечами и отправился в архив.

* * *

Мои поиски оказались настолько интересными, что я не заметил, как прошел день, и опомнился, когда сотрудник архива, пожилой мужчина, тронул меня за плечо.

— Господин журналист, архив закрывается.

— А… нельзя ли остаться поработать на ночь?

Архивариус воззрился на меня подозрительно.

— И что же вы такое ищете, господин журналист, что не может подождать до утра?

Пришлось сворачиваться. Правда, архивариус уверил, что никто ничего не тронет на столе, который я занял в читальном зале.

Я решил прогуляться до дома пешком и обдумать по дороге всё, что сегодня узнал.

Оказывается, долгая и мрачная история гонений приверженцев «старой веры» в свое время затронула и такое глухое захолустье, как Томский уезд, что располагался на самой восточной окраине Сибирской губернии. В 1734 году старообрядцы из Ветковской слободы приняли через миропомазание епископа Епифания. Но затем поселение старообрядцев было окружено царскими войсками. Все дома, кельи и церкви были сожжены. Более тысячи иноков и инокинь разослали по многочисленным монастырям новообрядческой церкви под строгий надзор. Там их насильно водили в храмы на церковные службы, увещевали принять «православие», содержали скованными в цепях, посылали на непосильные работы. Всего же в Ветковской слободе было захвачено сорок тысяч человек — мужчин, женщин и детей. В основном их сослали в Забайкальский край, в Восточную Сибирь, за семь тысяч километров от родных мест. Однако небольшую часть расселили в Западной Сибири. В том числе примерно двести семей старообрядцев попали на принудительное поселение в Томский уезд.

Местному воеводе полторы тысячи «раскольников» стали как кость в горле. Куда же их девать? В городе оставить нельзя, даже на выселках эти люди все равно останутся постоянным источником беспокойства и раздражения для православных жителей Томска. Недолго думая, воевода призвал к себе старост общины и без обиняков заявил, чтобы они со всем гамузом отправлялись за Обь. Мол, земли пустой там много, леса богатые, речки чистые, а местные остяки — человеки вовсе безобидные. Воевода расстелил на столе карту уезда и одним махом определил конкретные места для будущих поселений.

«И чтоб с энтих поставов — никуда! — грозно предупредил он старост. — Сидите там, как мыши под веником. Авось и заслужите от митрополита снисхождение лет этак через десять…»

Старосты повздыхали, почесали колтуны на макушках и согласились. А что? Всё лучше, чем смерть лютая где-нибудь на иркутском тракте от холода и голода. И потянулись подводы на запад — через Тому, через Обь — все дальше и дальше в глубь бакчарских урманов.

Всего поселений задумано воеводой было пять — три на Иксе-реке и два на Бакчаре. Дабы ссыльные раскольники не разбежались и все время чувствовали его тяжелую руку, воевода назначил ответственным за догляд своего помощника, Ивана Хомятого. Мужик он был, похоже, ушлый — даром что полукровка: мать — остячка, отец — русский, охотник-промысловик. Хомятый стал раз в сезон наведываться в поселения, не упуская возможности поживиться в них всем, что плохо лежит. Старосты поселений многажды жаловались на Хомятого воеводе — да без толку.

Несколько лет спустя воевода попался на казнокрадстве и сам загремел в острог — в Иркутский. Его помощника тоже было призвали к ответу, но Хомятый сумел улизнуть, и с той поры о нем никто в Томском городке не слыхивал.

Новый начальник — комендант Козлов — принял дела в нелучшем виде и с пустой казной. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, он решил обложить городской податью не только вольнопоселенцев, осевших вокруг Томска, но и вспомнил о беспоповцах, обживших к тому времени Иксинскую пойму. Наверное, это была плохая идея, потому что прежде смирные и неагрессивные «двуперстники» на сей раз взбунтовались. Они разоружили охрану (четырех солдат) сборщика податей, а самого раздели, вымазали дегтем, вываляли в куриных перьях и отправили всю пятерку пешком обратно.

Козлов страшно рассердился, а потом, видать, остыл, подумал да и махнул на ссыльных рукой — пусть себе живут как хотят. Но помощников своих дважды в год все равно отправлял с доглядом. Те обходили все поселения еретиков, заставляли старост собирать народ на толковище и пересчитывали по головам, отмечали количество детей и баб на сносях, а также число умерших за последние полгода. В общем, маета была изрядная.

Хуже стало, когда по весне в 1745 году очередной доглядчик не досчитался в Верхней Иксе сразу дюжины семей! Пропало больше полусотни ссыльных — шутка ли? Пришлось писать покаянный рапорт в Тобольск, дескать, не углядел, виноват, помогите отыскать беглецов. Из Тобольска прислали казачьего урядника с отрядом. И с этого момента началась форменная чертовщина с детективным уклоном!

Козлов вдруг заявил уряднику, что вызов розыскной команды был ошибкой. Однако дело уже получило ход, и тогда комендант дал казакам в проводники местного — остяка, сидевшего в порубе за спекуляцию мехом. А еще — дал наводку на связного «двуперстников», выражаясь современным языком. Им оказался… священник! Долго ли, коротко ли, поймали казаки посланца беглецов. Он согласился отвести служивых в скит, отряд выступил и… больше их никто не видел. А спустя пару недель в Томск вернулся один остяк-проводник — совершенно невменяемый и несший какую-то чушь про хозяина урмана, который и забрал жизни полутора десятка бывалых мужиков во всеоружии.

Насчет этого хозяина я выяснить не успел — закончился рабочий день архива. Вот и представьте мое состояние. Как будто отобрали приключенческий роман на самом интересном месте! Но у меня возникло и даже окрепло ощущение, что в своих поисках я на верном пути, и что этот загадочный хозяин урмана каким-то образом причастен и к событиям нынешним, хоть и прошло с той поры более двух с половиной веков.

Неспешно шагая по вечернему бульвару, я вдруг вспомнил утренний разговор с Ракитиным. Олег почему-то интересовался Тимофеем Зыряновым и сказал, что тот сошел с ума… Интересно, это была фигура речи или на самом деле?..

Я набрал номер Ракитина.

— Слушаю, — хмуро отозвался Олег после десятого гудка.

— Я тебя разбудил, что ли?..

— Нет.

— Ну, извини. Я вот по какому поводу: что все-таки случилось с моим коллегой Зыряновым?

— По-моему, я тебе уже говорил: он с ума сошел.

— Почему?

— Не знаю… Но выясню.

— Почему ты занимаешься сумасшедшим? Ты же на «тяжких» специализируешься!

— Слушай, Котов, — разозлился вдруг он, — у тебя, что ли, своих дел мало? Чего ты опять нос суешь, куда не просят?

— Эй, Олежек, — я постарался говорить поласковей, — очнись! Это же я, твой закадычный, безалаберный, бесшабашный, отважный и неунывающий друг Димыч!

— Вот именно, — пробурчал, остывая, Ракитин. — Именно потому, что ты безалаберный и бесшабашный, займись чем-нибудь другим. Ты, кажется, пропавшего священника взялся искать? Вот и флаг тебе в руки.

— Грубый ты, Ракитин… А кстати, твои «нюхачи» что-нибудь учуяли при осмотре кабинета отца Александра?

— Ну, «пальчиков» там много. Как минимум четырех человек…

— Минус хозяин, минус хозяйка…

— Нет. Я имею в виду — много на дверце тайника. Поскольку хозяйка насчет тайника была не в курсе, значит, кроме хозяина в тайник заглядывали еще трое.

— Супер!.. Так что же, в городе объявилась банда охотников за раритетами?

— Почему?

— Потому что пропал старинный предмет, имеющий к тому же культовое значение, который передавался в роду Богомоловых в течение многих поколений, где-то с восемнадцатого века.

Ракитин помолчал, потом заговорил совершенно нормальным, деловым голосом:

— Журналист Зырянов две недели назад отправился в Бакчарскую тайгу вместе с геологоразведочной партией от треста «СНГ». Отправился в качестве сезонного рабочего, но на самом деле, думаю, за очередным «жареным» матерьяльчиком…

— Откуда такая уверенность? — Я невольно подобрался: опять эти бакчарские урманы?

— Ты не в курсе? «СНГ» весной был практически банкротом, но тут, откуда ни возьмись, заявился некто господин Беров, «владелец заводов, газет, пароходов», и выкупил умирающую компанию. А уже летом развил бурную деятельность: официально — широкий поиск новых нефтеносных месторождений в Бакчарской тайге и южном Васюганье.

— А неофициально?..

— Хрен его знает! Но партия, с которой ушел Зырянов, не вернулась. К точке сбора не вышел никто.

— А Тимофей?

— Его подобрали лесорубы на трейлере, в сорока километрах к востоку от района, где должна была работать партия. Зырянов был в совершенно невменяемом состоянии.

— Геологов искали?

— Конечно. Никаких следов.

— А с Тимофеем теперь что?

— Сидит в отдельной палате в «Сосновом бору». — Олег вздохнул. — Самому, что ли, в психи податься?..

— Успеешь еще, — не удержался я и тут же мысленно дал себе затрещину. — Извини…

— Да ладно. В этой истории для тебя, Димыч, вряд ли что-нибудь интересное найдется. Вот если только фраза…

— Чья фраза?

— Зырянова. Он, понимаешь, время от времени вдруг возбуждается, начинает рыскать глазами по углам и шептать: «Хозяин забрал всех…»

— Что еще за «хозяин»? — Я в очередной раз почувствовал знакомое покалывание в кончиках пальцев: неужели след?!

— Да хрен его разберет!.. В общем, «висяк» нам светит. Печенкой чую.

— Не вешай нос, капитан! — преувеличенно бодро сказал я. — Возможно, через несколько дней мы с тобой распутаем и эту загадку.

— Твои слова да Бересту в уши… — отозвался Олег.

— Ничего, подождет твой полковник. Завтра вечером я, пожалуй, смогу помочь тебе кое в чем разобраться.

Мы попрощались, и только тут я заметил, что сижу на лавочке возле своего дома. Надо же: вот это автопилот! Я посмотрел на окна своей квартиры — в спальне теплился рассеянный свет. «Спит моя милая!» — с нежностью подумал я и уже направился было к подъезду, как вдруг почувствовал сзади движение.

Тренированное тело, как всегда, отреагировало на возможную угрозу быстрее, чем мозг. Я ушел с линии предполагаемой атаки вниз и влево, одновременно развернувшись к опасности лицом. Однако никакого нападения не последовало. Вместо этого из глубокой тени куста сирени на дорожку шагнул невысокий человек в легком спортивном костюме.

— Добрый вечер, Дмитрий Алексеевич, — тихо, но четко произнес он. — Однако и реакция у вас!.. В спецназе служили?

— Грубо работаете, милейший… — Я выпрямился, разглядывая его. — Профессионалы подобных вопросов не задают.

— Извините!.. — развел руками человек. — Каюсь. Оплошал. Аркадий, — протянул он ладонь.

Я остался на месте. Не нравился мне этот «чел» категорически.

— Что вам угодно?

— Мне угодно сделать вам предложение, от которого будет трудно отказаться…

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (4.08.09; 9:03).

— Утро доброе, Артур Михайлович.

— Доброе… Нашел?

— Да.

— Кто?

— Некто Артюхов Кирилл Анатольевич, лесозаготовитель, начальник шестого участка…

— Мне плевать на его биографию! Где тамга?

— У Артюхова…

— Так какого… ты мне звонишь?!

Короткие гудки.

Длительность беседы — 28 сек.

* * *

Ночь после разговора с молодым человеком по имени Аркадий выдалась бессонная. И не потому, что я разволновался (меня очень трудно вывести из душевного равновесия), а из-за элементарной информационной перегрузки. То, о чем рассказал Аркадий, лишь добавило элементов в пазл с исчезновением отца Александра. И объединило его с пропажей геологоразведочной партии!

Оказывается, пропавшая группа обнаружила в тайге древний скит старообрядцев, а в нем — несколько весьма ценных предметов. В том числе и некий старинный артефакт, имеющий культовое значение в верованиях хантов. В той группе под видом сезонного рабочего находился сотрудник местного управления ФСБ… Вообще, оказывается, федералы давно и тщательно занимаются изучением древних верований и культов. И в частности, хантыйским «хозяином урмана» — мойпар вэнтан. Это что-то вроде духа леса, оберегающего его от всяких напастей, в том числе и от людей, если они плохо себя ведут в тайге, и так далее. Так вот, группы (всего их было пять) были посланы в бакчарскую тайгу не только для поисков новых нефтяных угодий, но и отыскать некое тайное культовое место, посвященное этому самому «хозяину урмана», плюс тот самый артефакт, по легенде, дающий большую власть над миром людей и силу «хозяина».

Пропавшая группа как раз нашла, по-видимому, и место, и артефакт, но… исчезла бесследно! Уцелел один несчастный Тимофей Зырянов, да и то умом тронулся.

«Что же вы от меня хотите?» — закономерно поинтересовался я у Аркадия. — «Чтобы вы отправились в тот район и заново отыскали это место». — «Зачем? И почему именно я?» — «Ну, вы же и так собирались искать своего друга?» — «А при чем здесь отец Александр?» — «Он — потомок одного из жрецов культа мойпара…» — «Он — потомок древнего старообрядческого рода, переселившегося сюда в семнадцатом веке…»

«У вас неверная информация, Дмитрий Алексеевич. — Аркадий снисходительно улыбнулся. — Семья Богомоловых была сослана на поселение в Томск в 1734 году по указу императрицы Елизаветы…»

В общем, свернул он мне мозги изрядно. По его словам получалось, что род Богомоловых оказался каким-то образом связан с культом «хозяина урмана». Но самое интересное заключалось в том, что этим культом почему-то сильно озаботился новый владелец треста «СНГ» господин Беров. Едва ступив на томскую землю, он тут же развил бурную деятельность по розыскам всего, что хоть как-то связано с пресловутым «хозяином урмана». В частности, разослал партии геологов и… видимо, посетил отца Александра! Не сам, конечно, но похоже, с его подачи обшмонали Сашкин кабинет.

«Понимаете, Дмитрий Алексеевич, — задумчиво проговорил Аркадий, — не в наших правилах обращаться к помощи посторонних, да еще гражданских. Но… наш человек пропал вместе с партией, а с ним и вся добытая информация. К Берову так просто не подберешься. Мы, конечно, фиксируем его передвижения, слушаем кое-какие разговоры. Но этого недостаточно. А между тем Беров определенно что-то затевает. И нам очень нужно узнать, что именно…» «Не понимаю, как мой поход в тайгу может вам помочь? — пожал я плечами. — Разве что…» — «Вы все правильно поняли! Мы в вас не ошиблись. Это радует и вселяет определенную уверенность в успехе… Если все получится, Дмитрий Алексеевич, вы найдете своего друга, а мы — раскроем тайну древнего культа и выведем кое-кого на чистую воду. По-моему, честная сделка?..»

Я все же сказал, что должен подумать. Аркадий согласился подождать сутки, и мы расстались.

Маша, конечно, уже спала. Я не стал шебаршить по спальне, опасаясь разбудить мою любимую, а улегся в зале на диван. Тут-то мысли меня и одолели. А еще — сомнения. Например, стоит ли советоваться с Олегом? Ведь он тоже занимается поисками пропавших геологов, и не поделиться с ним полученной ценной информацией выглядело бы не по-товарищески. С другой стороны, федералы очень не любят посвящать в свои дела лишних людей и наверняка возьмут с меня какую-нибудь подписку. А что, если я прямо сейчас вот позвоню Ракитину и перескажу беседу с этим Аркадием? Он же не предупреждал меня ни о чем? Значит, формально я имею право… А вот и нет! Ясен пень, что рассказать-то я Олегу могу, только наверняка тогда Аркадий и его контора откажутся со мной дальше сотрудничать, да еще какую-нибудь «козу» подстроят в отместку. И с чем я останусь?.. Блин! Как же все это муторно и дурно пахнет!..

В конце концов измученный борьбой между долгом и совестью, я забылся под утро беспокойным сном и впервые за много лет не услышал будильника.

* * *

Николай Анатольевич проснулся внезапно. Было стойкое ощущение, будто кто-то крикнул на ухо шепотом: «Вставай, опасность!» Артюхов матюгнулся про себя — приснится же такое. В бытовке было тихо, если не считать посапывания помощника, Васьки Ведунова. Что же его все-таки разбудило?..

Артюхов медленно оглядел тесное помещение. Сквозь прикрытое «москиткой» окошко просачивался мутный свет, какой наполняет лес перед рассветом. Вернее, еще не свет, но уже не тьма. Теней от такого света не бывает, а предметы различимы. Хотя все вокруг выглядит плоским и черно-белым — как в интравизоре.

Николай Анатольевич еще раз прислушался к дыханию помощника — не понравилось, как тот сопит, уж больно старательно выводит. А если притворяется, то зачем?..

Артюхов постарался без шума встать с лежанки, но едва сделал шаг в сторону Ведунова, как одновременно произошло два невероятных события. Совсем рядом, за стеной вдруг кто-то взревел дурноматом, а «разоспавшийся» Василий взвился с лежанки, как-то неестественно выгнувшись, по-звериному, и кинулся прямо на начальника. Николай Анатольевич едва успел отпрянуть в сторону, больно ударившись о тумбочку. И наверное, это его и спасло.

Ведунов в три прыжка преодолел расстояние до двери, снес ее, как картонную, и такими же длинными скачками метнулся через поляну к черной стене недалекого леса.

В лагере вспыхнули огни, забегали полураздетые рабочие, не понимая случившегося переполоха. Артюхов, с трудом придя в себя, схватил со стены «тулку» и тоже выскочил наружу. К нему сразу подбежали.

— Николай Анатольевич, что за шум?

— Эй, начальник, кто рычал?..

— Спокойно, мужики! — Артюхов постарался говорить медленно и громко. — Похоже, медведь к нам зашел…

— И где он?

— Только что… деру дал. Сам видел!

— А следов-то топтыгина не видать, — резонно возразил самый старый из лесовиков, Пал Палыч, внимательно осмотрев с помощью фонаря площадку перед бытовкой.

— Тебе бы, Палыч, следопытом, а не лесозаготовителем работать, — нервно усмехнулся Артюхов. — Медведь вон там стоял, — кивнул в сторону опушки.

— А рев я слышал отсюда, — подхватил сомнения Палыча шустрый малый по прозвищу Огурец.

— Чего мы спорим? — встрял бригадир вальщиков Кипелов. — Айда, посмотрим у леса!..

Шумной толпой лесовики устремились в опушке, вооружившись кто чем. А у Артюхова перед глазами вдруг встала картинка: прыгающий на него полуголый Ведунов. И что-то в его облике смутило Николая Анатольевича. Вытаращенные глаза?.. Оскаленный рот?.. Нет! У Василия на шее болтался тот самый, странный предмет, который он, Артюхов, нашел в кармане куртки безумца, что вышел из урмана на дальнюю делянку несколько дней назад. Зачем он его взял, Артюхов и сам себе объяснить бы не смог. Вещь странная, явно старинная и… опасная! Николай Анатольевич спрятал предмет сначала в карман, потом переложил в рюкзак. Думал, никто не видел, ан нет. Васька Ведунов, в силу привычки везде и всюду совать свой длинный нос, углядел, как Артюхов тайком рассматривает чудную вещицу, и стащил находку из чистого любопытства, улучив удобный момент. Но вот что случилось дальше — непонятно.

О том, что Ведунов пропал, стало известно только утром. Хватились его на завтраке. Пришлось Артюхову выложить всю ночную историю, только про вещицу на шее помощника умолчал.

— «Белочка» за ним пришла, — высказал очевидное предположение Кипелов.

— А может, топтыгина испугался? — усомнился Палыч.

— Так ведь не было медведя?!

— Эт кто ж тебе сказал?

— Сам же и сказал, мол, нету следов, значит, и медведя не было!

— А ревел тогда кто? Васька?..

Их бурный спор был неожиданно прерван шумом подъехавшего автомобиля. Бригада дружно воззрилась на огромный смоляно-черный внедорожник, воздвигшийся, как по волшебству, посреди лагеря. Из машины вылез очень важный господин в сопровождении двух гориллоподобных охранников.

Мужики исподлобья разглядывали непрошеных гостей. Важный господин с пренебрежительной усмешкой обвел взглядом лагерь, потом молчаливых лесовиков и спросил:

— Кто из вас Артюхов?

— А ты кто такой будешь, мил человек? — вкрадчиво отозвался Палыч.

— Мне нужен Николай Анатольевич Артюхов, — невозмутимо повторил прибывший.

— Зачем он вам? — вступил в разговор Артюхов.

— По личному делу… — незнакомец прищурился. — Думаю, что вы и есть он!

— Допустим… А вот кто вы?

— Неважно. Но разговор у меня срочный и серьезный.

— Говорите, — Артюхов развел руками, — у меня секретов от товарищей нет.

— Послушайте, Николай Анатольевич, — важный господин явно начал терять терпение, — дело касается только вас и… меня! Садитесь в машину!

— И не подумаю. А вам даю хороший совет: возвращайтесь, откуда приехали. И побыстрее. Здесь тайга — всякое может случиться.

Незнакомец побагровел, несколько секунд сверлил Артюхова взглядом, потом мотнул головой, и оба «бодигарда» вдруг выдернули из-под расстегнутых пиджаков самые настоящие «Кедры» и навели на оторопевших лесовиков — прямо как в плохом боевике.

Артюхов недобро покосился на оружие и направился к внедорожнику.

— В чем проблема-то? — хмуро поинтересовался он, усевшись на заднем сиденье.

Незнакомец, снова превратившись в важного господина, расположился рядом, закинул ногу на ногу и сцепил крепкие кисти рук на колене.

— Проблема в том, Николай Анатольевич, что вы присвоили одну ценную вещь. И ее владелец желал бы получить вещь обратно, не доводя дело… до крайности.

Артюхов присвистнул.

— Вот те на! Неужели тот парень снова в ум пришел?!

— «Тот парень», как вы выразились, всего лишь наемник, которому было поручено эту вещь найти и принести. К сожалению, у него оказалась слабая психика — не выдержал испытания тайгой. Но поскольку вещь он все-таки нашел, надо ее вернуть.

— Не могу, — вздохнул Артюхов. — Рад бы, да не в силах.

— Вы хорошо подумали? — повел бровью незнакомец.

— А что тут думать? Украли вашу цацку у меня!

— Кто?

— Мой помощник, Васька Ведунов.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Все случилось ночью…

Артюхов коротко пересказал свое ночное приключение и поразился реакции собеседника. Тот заметно побледнел, пробормотал что-то типа «тамга пробуждается… можем не успеть…», и тут же добавил вслух веско:

— Вы свободны, Николай Анатольевич.

Артюхов в полном недоумении вылез из машины и успокаивающе махнул рукой бригаде. Встав возле дверцы, он краем уха услышал, как незнакомец докладывает по мобильнику:

— Да, господин Беров, к сожалению, мы ее упустили… у тамги новый носитель… постараюсь, но… все, что в моих силах… непременно…

Дальнейший разговор остался Артюхову неизвестен, потому что один из «бодигардов» чувствительно ткнул ему стволом своей «пушки» между лопаток и рыкнул:

— Проваливай!

Николай Анатольевич вразвалочку вернулся к нетерпеливо ожидавшим работягам. Те тут же закидали начальство вопросами. Артюхов неспешно закурил, оглядел их и кивнул на разворачивающийся внедорожник:

— А Васька-то наш, оказывается, томским браткам сильно задолжал!

— То-то он в тайгу рванул!.. — понимающе закивали мужики. И разошлись по своим делам: план по лесозаготовкам с них никто не снимал.

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (5.08.09; 11:44).

— Ну, здрав будь, Андрей Венедиктович.

— Что тебе нужно, Артур?

— Ты мне нужен (смешок).

— Зачем?

— Ты знаешь…

— Тамга активировалась не в срок по твоей вине, Артур!

— Так помоги ее найти, пока не поздно? Ты же можешь?

— Я не могу с ней контактировать. Ее найдет смертный. Он уже ищет…

— Что ж, не буду мешать (смешок). Лишь бы он не нашел тамгу слишком поздно.

Отбой.

Длительность беседы — 36 сек.

* * *

На следующий день, проводив Машу на работу, я скоренько позавтракал и уже нацелился снова бежать в архив, как проснулся мобильник. Глянув на экран, я мысленно застонал — звонил мой непосредственный начальник, заведующий отделом новостей Григорий Ефимович Разумовский, он же — Колобок. Столь легкомысленное прозвище шеф получил не просто так, а за поразительное сочетание весьма внушительной комплекции с неуёмной энергией, с которой он действовал сам и постоянно заражал своей кипучестью окружающих и подчиненных. Разумовский действительно не ходил и не бегал, он катался. Точнее, перемещался на своих коротких ножках настолько стремительно, что частенько не вписывался в крутые повороты редакционных помещений, заставленных столами и шкафами, и порой бывал причиной местных катаклизмов, обрушивая полки с разложенными бумагами и сметая со столов органайзеры, телефоны и корректуры.

— Ну-с, Дмитрий Алексеевич, — брюзгливо начал Колобок, — когда же мы будем иметь счастье лицезреть вас на рабочем месте?

Если шеф с утра в дурном настроении, значит, у главреда обострилась язва желудка и он занялся «раздачей слонов». Но пора благоговения перед начальством у меня уже год как минула, я успел хорошо изучить его сильные и слабые стороны, поэтому легко парировал ехидную эскападу:

— Нахожусь в творческом поиске, Григорий Ефимович! — бодро отрапортовал я. — Изучаю материалы по одному перспективному делу.

— И что за дело, позвольте спросить? — желчи в голосе Разумовского поубавилось, он очень уважал инициативных сотрудников.

— Разработка «теневых» нефтяных месторождений! — ляпнул я.

— Ого!.. А что, есть и такие?!

— В том-то и дело! У меня как раз появилась парочка серьезных зацепок.

— Ну, в таком случае… Как скоро можно ожидать результатов вашего поиска?

«Попался Колобок!» — я осторожно перевел дух.

— Думаю, в течение недели, Григорий Ефимович.

— Хорошо. Жду, Дмитрий Алексеевич. Удачи!..

Я сделал умолкшему мобильнику ручкой и отправился в архив.

Второй день поисков дал еще более интересные результаты — я обнаружил атлас Томской губернии 1880 года выпуска. И там, на одном из листов Томского уезда, нашел условные метки поселений сосланных старообрядцев по рекам Икса и Бакчар. Окрыленный, я помчался в зал сканирования и через полчаса имел на флешке качественную цифровую копию нужного листа. Теперь мне нужен был человек, способный помочь привязать старую топографию к современности. И такого человека я знал!

Андрей Васильевич Куваев, он же Дюха, программист от бога и мой старый, добрый школьный друг. Он вот уже много лет трудился в НИИ прикладной математики и механики при Университете. А чтобы не зарасти мхом и не заплесневеть, по его выражению, Дюха дважды в год в свой законный отпуск отправлялся в какое-нибудь экзотическое и суперадреналиновое путешествие, благо не был обременен семейными узами или даже сколько-нибудь тесными личными отношениями.

— Привет, великому гуру цифровой вселенной! — сказал я в трубку сиплым голосом.

— Сколько лет, сколько зим, Димыч! — рявкнул Дюха в ответ так, что зазвенело в голове.

— Чего ты орешь? Ты же мне все мысли распугал!

— Извини. Я не знал, что они у тебя водятся!

Мы дружно рассмеялись, и я поинтересовался:

— Ты сильно загружен по службе?

— Ну, все мои служебные обязанности в последние две недели сводятся к сидению, сопению, жеванию, глотанию и… далее по тексту.

— Что, так плохо?

— Нет. Просто ждем очередной грант из министерства. В отделе живых душ осталось не более двух-трех, включая меня. — Андрей хохотнул, и у меня опять заложило ухо.

— Значит, ты не отказался бы немного… проветриться? — спросил я, поморщившись. — Заодно можно поохотиться за какой-нибудь загадкой или тайной.

Куваев громко засопел в трубку.

— Соблазняешь?

— Естественно.

— Что будем искать?

— Один очень старый скит.

— Ага!..

На сей раз Андрей молчал чуть ли не минуту. Я даже решил, что звонок сорвался, и специально посмотрел на экран — нет, всё в порядке, просто «компьютерный гуру», как всегда, взвешивал все «за» и «против».

— Годится, — наконец сказал он. — Когда выступаем?

— Да хоть завтра. Но сначала надо одну древнюю карту обработать.

— Тащи!

— Буду через полчаса…

* * *

Пока Андрей колдовал на компе с картами, я успел сбегать в институтский буфет и притащил нам перекусить — по паре бутербродов с сыром и по стаканчику крепкого чая с лимоном.

— Ну, что-нибудь вытанцовывается? — Я не скрывал нетерпения.

— Погоди, не так быстро… — проворчал Дюха. Он откинулся на спинку стула, крутнулся ко мне. — Лучше введи, так сказать, меня в курс дела. Что или кого мы все-таки будем искать?

— И кого, и что. Во-первых, я должен найти один старый скит…

— Погоди, Димыч! Кому ты должен?

Я вздохнул и сильно потер себе уши — это иногда помогало мне принять непростое решение.

— Видишь ли, дружище… В общем, недавно пропал один хороший человек, мой друг. Он — священник, старовер. Потомок вынужденных переселенцев-раскольников. Я обещал его жене, что найду отца Александра…

— А почему ты хочешь искать его в такой глухомани?

Я снова вздохнул. И рассказал Андрею всё с самого начала. Он слушал очень внимательно, ни разу не перебил. Когда я замолчал, Дюха некоторое время тоже сидел молча. Потом вдруг встал, подошел к шкафу с книгами в углу кабинета, порылся там и извлек какой-то потрепанный старый томик в тканом переплете. Андрей вернулся за рабочий стол и протянул книгу мне.

Это оказался авторский сборник некоего Серафима Пожитухина с весьма претенциозным названием «Загадки и тайны Сибирского края. Правда или ложь?», издательство «Красная Сибирь», 1929 год.

— Что это?

— Любопытная книженция, Димыч. Раритетное издание, — ухмыльнулся Дюха. — И самое интересное, на твою… э-э… нашу тему!

Я полистал книжку, посмотрел оглавление.

— Похоже на краеведческое исследование?

— Не совсем. Скорее художественные фантазии на краеведческую тему. Автор определенно интересовался этнографией и фольклористикой Сибири. Но подошел к вопросу типично для своего времени — с позиции марксистско-ленинской философии.

— И ты хочешь, чтобы я это прочитал?! Я же отравлюсь!..

— Не ёрничай, Димыч! — Андрей поморщился. — Там есть один рассказ, очень в тему…

— Извини, Дюха. Я обязательно прочитаю. Дома. — Я сунул книгу в сумку. — Лучше давай посмотрим, что с картой?

Куваев повернулся к монитору, быстро пробежался пальцами по клавиатуре и торжественно возвестил:

— Вуаля, месье! Вот ваша… э-э… наша путеводная карта!

Некоторое время мы с увлечением рассматривали результат привязки моей находки к современной карте Томской области, вернее, Бакчарского района, и я сразу заметил ряд отличий в его географии.

— Смотри-ка! А речка Икса нашла себе новое русло!.. И вот этого ручья теперь нет… А на нем как раз скит стоял.

— Вижу. Теперь здесь марь. Так часто бывает в Сибири. А еще в Канаде.

— Откуда ты столько о природе знаешь? Ты же всегда у нас был городским жителем? — Я подозрительно уставился на Дюху.

— Э-э, Димыч! — разулыбался он. — Отстал ты от жизни! Я уже два года как активист РЭС.

— Гринписовец, что ли?

— «Гринпис» не имеет никакого отношения к сохранению и защите природы! Это коллаборационистская организация, существующая на деньги транснациональных корпораций, занимающихся разработкой полезных ископаемых, и действующая исключительно в их интересах против национальных конкурирующих компаний.

— Ух ты! Не знал…

— А Российский экологический союз — это общественная организация, действительно занимающаяся вопросами сохранения и сбережения природных ресурсов и экосистем преимущественно Сибири и Дальнего Востока.

— Всё, Дюха! Снимаю и шляпу, и свой дурацкий вопрос! Вернемся к нашему походу…

Мы быстренько обсудили, что необходимо взять с собой из снаряжения, и договорились встретиться послезавтра у меня с утречка пораньше. На том и расстались.

Я отправился домой и у подъезда снова наткнулся на товарища Аркадия из органов.

— Ну, что, Дмитрий Алексеевич, вы решили принять наше предложение?

— Да. Только я иду туда не один, а с другом.

— Это исключено!

— Либо я иду искать ваш скит с другом, — повторил я раздельно и с нажимом, — либо не ищу его! У меня своих дел по горло.

Аркадий в сомнении подергал себя за кончик носа.

— Я должен согласовать это обстоятельство с руководством.

— Ради бога! Согласовывайте хоть с чертом! У вас есть сутки, а потом мы все равно уйдем в тайгу. Искать отца Александра.

Я выразительно посмотрел вверх, на окна квартиры. Они светились призывным теплым светом — Машенька была дома, и я уже успел по ней соскучиться.

Аркадий проследил за моим взглядом, вздохнул, как мне показалось, с завистью, и молча пошел по темной аллее прочь.

Глава 5

Томск. Август 20… года

Признаться, я раскрыл потрепанный временем и читателями томик с изрядной долей скепсиса пополам с сарказмом. Ну, что такого из ряда вон мог сочинить типичный местечковый писатель деревенского разлива? Ну, кто такой, этот Серафим Пожитухин? Одна фамилия чего стоит! Сразу пришло на ум знаменитое ильфо-петровское: «Индо взопрели озимые, рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку, понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился…»

Я сходил на кухню и заварил полулитровый чайник настоящего зеленого чая «Летящий дракон», присовокупил к нему тарелочку с цукатами и сухофруктами и устроился максимально комфортно в любимом кресле возле журнального столика. Лишь сделав пару глотков восхитительного напитка и бросив в рот кусочек вяленой папайи, я снова взялся за книгу.

Сборник назывался претенциозно даже с поправкой на социалистическое прошлое — «Загадки и тайны Сибирского края. Правда или ложь?» Хм, не слишком удачно для художественного чтения. А впрочем, почему художественного? Это же Андрюха так книгу обозвал. А вдруг этот Пожитухин — какой-нибудь энтузиаст-краевед, собравший некоторое количество местных легенд и преданий и придавший историям форму литературных рассказов?

Я заглянул в оглавление. «Летучий голландец» на Чулыме», «Белый шаман», «Дракон озера Келым», «Хозяин Васюганского урмана», «Лесной дух Заобья», «Нарымские небылицы»…

М-да. А теперь — аннотация. «В книге молодого краеведа и писателя-коммуниста Серафима Пожитухина из Новониколаевска в художественной форме пересказываются наиболее известные легенды Сибирского края. Тексты сопровождены политически грамотными комментариями, разъясняющими всю антинаучную суть этих мифов…» Вот так, коротко и по существу!

Что ж, ты меня заинтриговал, Андрюха! Приступим…

Рассказ, который порекомендовал прочитать Куваев, назывался «Хозяин Васюганского урмана. Быль или небыль?»

* * *

«Стоял май 1925 года. Весна выдалась в Томском уезде ранняя. Аккурат ко Дню трудящихся снег сошел отовсюду. Лишь по логам да глухим лесным распадкам еще ютились подопревшие, посеревшие сугробы. А уже к концу декады по перелескам и полям зазеленела первая трава, и поднялись озимые. Дождей не случалось уже две недели. Дороги по большей части просохли.

В один из таких погожих деньков комсомольцы из коммуны имени товарища Троцкого, что была основана прошлым летом на месте бывшего старообрядческого поселения в междуречье Иксы и Бакчара, на общем собрании решили послать в тайгу отряд добровольцев на поиски контрреволюционного гнезда тайных агентов мировой буржуазии, которые повадились портить жизнь коммунарам и мешать им строить общее светлое будущее.

А дело было в том, что еще с осени, едва коммунары отстроились на новом месте и приступили к созданию образцового коммунистического хозяйства, начались у них на подворье разные странности.

Сначала исчезла корова Машка, самая удойная из всего небольшого стада. И ведь деваться-то ей особо было некуда — кругом чаща непролазная.

— Не уплыла же она, в самом-то деле? — удивлялся пастух Семен Корольков, член Ленинского коммунистического союза молодежи с 1923 года, награжденный за ударный труд двумя почетными грамотами волостного комитета партии большевиков.

— А если все же волки ее порвали? — высказал разумную версию другой ударник коммунистического труда, Василий Бездетных, кандидат в члены ВКП(б) и опытный механизатор.

— Если бы волки, следы бы остались, шерсть там, кровь… — возразила ему юная комсомолка Зося Криницкая, лучшая доярка коммуны.

— Тогда где же корова? — сурово вопросил всех председатель коммуны, член партии большевиков с 1917 года, товарищ Денис Дормидонтович Болшаков.

— Похоже, у нас завелся вор? — пристально оглядывая собрание, предположил комиссар коммуны товарищ Лавриков, большевик с дореволюционным стажем.

Молодые люди и девушки запереглядывались, стараясь определить, кто же из них мог пойти на такое преступление. Однако секретарь комсомольской ячейки коммуны, кандидат в члены ВКП(б) товарищ Зайцев поспешил разрядить гнетущую обстановку подозрительности, заявив, что среди членов коммуны имени товарища Троцкого нет и не может быть преступников и надо искать вора на стороне. Например, в соседней деревне Ивашкино проживают аж три бирюка сразу, все — бывшие кулаки, сосланные на поселение с Поволжья. Наверняка корову украл кто-то из них!

Такая версия происшествия показалась всем наиболее достоверной. Однако доказательств, как ни старались, добыть не смогли, даже призванный на помощь участковый Потапенко не выявил ни малейших следов присутствия коровы ни у одного из подозреваемых. Хотя и взял со всех троих подписки о невыезде из села до весны.

Постепенно в коммуне всё успокоилось и вошло в рабочую колею. Но ближе к зиме кражи возобновились. Причем теперь животные стали пропадать прямо из хлева.

Комсомольцы решили организовать ночные дежурства. По три человека. Один — с ружьем, двое — с вилами. Несколько ночей прошли спокойно, но затем случилось ЧП.

Среди ночи коммунары были разбужены выстрелами и громкими криками, призывающими их к товарищеской выручке и взаимопомощи. Члены партии и наиболее крепкие молодые люди первыми откликнулись на призыв и прибежали к хлеву, вооружившись тем, что попало под руку. Там они застали странную картину.

Ворота хлева не распахнуты настежь, а наоборот, проломлены внутрь. По скотному двору мечутся перепуганные животные и птицы. Сторожа залегли за поленницей слева от входа во двор и дружно указывают на дальний его край, выходящий к лесу.

Из-за плохого освещения подмоге было трудно разглядеть, что именно так взволновало и даже слегка напугало молодых людей. Но председателю коммуны, товарищу Болшакову, обладающему орлиным зрением, удалось заметить крупную широкую фигуру, мало похожую на человеческую, быстро удалявшуюся прочь от скотного двора.

— Так это же медведь! — уверенно сказал товарищ Болшаков. — Шатун, мать его!..

— Вот свезло, так свезло! — покачал сокрушенно крупной седой головой товарищ Лавриков.

— А что такого? — непонимающе воззрились на него комсомольцы.

— Так ведь придется теперь зверя-то убить. Иначе он нам житья не даст, всю скотину передавит, гад!

— А вот, кстати, вы куда стреляли? — поинтересовался председатель коммуны у сторожей.

— Да вверх я пальнул, — повинно склонил голову комсомолец Егор Чмыхало. — Думал, отпугну грабителя… Кто ж знал, что он такой наглый окажется?

— А медведь пустой ушел или с добычей? — посерьезнел товарищ Лавриков.

— Поросенка упер, ирод! — выскочила из хлева, успевшая там все осмотреть, комсомолка Криницкая.

— Значит, не уберегли общественное добро? — прищурился товарищ Лавриков. — Струсили?

— Эге, ты уж полегче с ними, Игнат Петрович, — примирительно заговорил председатель коммуны. — Медведь все-таки. Не собака. Сам бы не растерялся, что ли?

Товарищ Лавриков сурово вздохнул и скомандовал:

— Сдать оружие сменщикам и — марш по домам! Завтра на собрании поговорим.

Забегая вперед, надо сказать, что комиссар рассудил весьма справедливо и не стал делать из происшествия политических выводов, а лишь настоял на строгом взыскании для комсомольцев Братухина, Верескова и Полянки, дабы это стало уроком остальным коммунарам.

— Если мы хотим построить образцовое коммунистическое хозяйство, то должны со всей строгостью и революционной решительностью искоренять в себе и своих товарищах недостатки и слабости, в том числе малодушие и трусость! — сказал в заключительном слове комиссар коммуны. — Предлагаю провинившихся товарищей Братухина, Верескова и Полянку направить на заготовку дров в качестве исправительной повинности.

Мера действительно была справедливой и мягкой, поэтому общее собрание коммуны проголосовало за нее единогласно.

Дежурства возле хлева продолжились. Но теперь в них участвовали уже по четыре человека. А ружей выдавалось сразу два. Однако шатун, вопреки ожиданиям, больше в поселение не заходил, хотя его огромные следы коммунары время от времени встречали за околицей, когда ходили за дровами или на охоту. Да по ночам нет-нет начинала вдруг выть и взлаивать единственная собака в коммуне — старая лайка Звездочка, что жила во дворе председателя — товарища Болшакова.

* * *

Долго ли, коротко ли, а зиму коммуна имени товарища Троцкого перезимовала спокойно. И вот по весне странные происшествия возобновились. Только теперь они стали действительно необычными, и объяснить их с научной точки зрения оказалось затруднительно даже для получившего университетское образование товарища Лаврикова.

Сначала среди бела дня пропала со двора лайка Звездочка. Поскольку земля была еще мокрая, вперемешку со снегом, то явных чужих следов обнаружить не смогли, а самое странное, что возле будки остался лежать нерасстегнутый ошейник на цепи!

— Как же можно извлечь из ошейника собаку, не сняв его?! — изумленно разводил руками товарищ Болшаков.

— Да вор просто снял с нее ошейник, а потом опять его застегнул, — уверенно пояснил товарищ Лавриков.

— Пошутил, что ли?

— Пошутил. Только мы ему эту шутку обратно в башку вобьем, когда поймаем!

Вора, понятно, не нашли. Зато нашли спустя два дня Звездочку. В общественном погребе на окраине поселка. Голодную, перепуганную и скулящую.

Товарищ Лавриков немедленно организовал следствие по выяснению личности злоумышленника. И в этот раз ему повезло. Зося Криницкая, которая обнаружила собаку, заявила, что будто бы видела убегающего в сторону деревни Ивашкино человека, очень похожего на бирюка Тихонова.

Комиссар товарищ Лавриков немедленно вооружился револьвером, взял с собой двоих, самых достойных комсомольцев и отправился в деревню. Там он потребовал от участкового Потапенко тотчас арестовать бирюка Тихонова по подозрению в краже имущества коммуны. И хотя бывший кулак отрицал свою причастность к происшествию, он все же был посажен под арест в дровяном сарае. А комсомольцы добровольно вызвались его сторожить, пока идет следствие.

Но ночью Тихонов из сарая исчез! Оба комсомольца поклялись, что не сомкнули глаз ни на минуту, но не слышали ни малейшего шума. Тем не менее оказалось, что задняя стенка сарая оторвана, причем снаружи! Рядом кроме следов сапог бирюка люди обнаружили другие — огромные отпечатки человеческих босых ног.

Товарищ Лавриков, внимательно осмотревший их, в замешательстве сказал, что рост обладателя таких отпечатков должен быть не менее двух с половиной метров, что невозможно, поскольку таких больших людей не бывает.

— Нет, бывают! — с жаром возразил ему участковый Потапенко. — Я вот недавно в библиотеке книжку взял почитать. Называется «Занимательная биология». Доктор наук написал! Так вот там он пишет, что в Африке есть племя очень высоких людей, больше двух метров ростом…

— Ты хочешь сказать, что по нашей тайге бродит негр-великан?

— Негр, не негр, а кто-то бродит. Селяне мне уже не раз рассказывали, что видят ночами в деревне то ли косматого человека, то ли лешака…

— Вы мне это прекратите, товарищ участковый! — рассердился товарищ Лавриков. — Что за мракобесные мысли? Леших, чертей и прочей нечисти не бывает! Это предрассудки и пережитки темного прошлого. А вот поймать этого контрреволюционного элемента просто жизненно необходимо!

— И как вы его предлагаете ловить?

— Расставим караулы во всех местах, где этот гад появлялся, и схватим.

Сказав это, товарищ Лавриков ощутил знакомое еще с Гражданской чувство ненависти к врагу, горячей волной окатившее изнутри грудь. Он расправил плечи и сурово посмотрел на коммунаров и участкового. Все трое не выдержали и опустили головы. Тогда товарищ Лавриков произнес короткую, пламенную речь, призвав собрать волю в кулак, изгнать из сердца страх и дать решительный отпор проискам контрреволюции в лице неизвестного пока расхитителя социалистической собственности. К концу речи комсомольцы и участковый Потапенко явно воспряли духом, а в глазах их вспыхнул огонь справедливого гнева.

Вчетвером они вернулись в коммуну, и товарищ Лавриков тут же распорядился срочно созвать внеочередное общее собрание. Товарищ Болшаков его полностью поддержал и отправил двух юных комсомольцев за остальными членами коммуны.

Решение общего собрания стало единодушным: немедленно изловить коварного врага, пытающегося своими действиями задержать построение образцового коммунистического хозяйства имени товарища Троцкого.

Немедленно были созданы боевые тройки из самых физически крепких и морально устойчивых комсомольцев. Каждую тройку вооружили охотничьим ружьем и холодным оружием, вроде вил или топоров. Товарищи Лавриков и Болшаков проверили и почистили свои личные наганы, а участковый Потапенко перезарядил табельный кольт.

Две тройки во главе с участковым ушли в деревню, остальные заняли места на территории коммуны. Теперь у врага не осталось ни малейшего шанса избежать справедливого возмездия!

* * *

Первая ночь минула без происшествий. Днем членам троек удалось немного поспать и перекусить для поддержания бодрости духа и боевой решимости. Товарищ Лавриков вечером снова произнес вдохновляющую речь, помянув, что враг хитер и коварен и желает усыпить революционную бдительность, чтобы продолжить вершить свои грязные дела.

— Но он, как всегда, просчитался! — грозно закончил комиссар коммуны. — Коммунисты и комсомольцы крепки духом и верой в светлое коммунистическое завтра и никому не позволят гнусно покушаться на общенародные идеалы!

Бурные аплодисменты стали ответом на этот призыв, и боевые тройки разошлись по своим местам.

Всю ночь отважные комсомольцы не смыкали глаз, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к звукам спящей природы. Дежурство проходило спокойно, но когда пропели первые петухи, и над зубчатой кромкой тайги на востоке появились первые робкие отсветы зари, нагрянул враг.

Он напал коварно, совсем не с той стороны, откуда его ждали доблестные защитники социалистической собственности, расположившиеся возле общественного амбара. Едва один из комсомольцев отошел за угол справить малую нужду, как оттуда раздался его страшный крик, следом — глухой рев, и снова крик терзаемого болью человека, к тому же быстро удаляющийся. Оба оставшихся комсомольца схватили оружие и бросились на выручку товарищу. Но они опоздали. Их друг, юный комсомолец Алексей Филозов, исчез. На месте сторожа обнаружили только его картуз, разорванный почему-то пополам, да топор со сломанным у самого обуха топорищем.

— Это ж какой силой обладать нужно, чтобы такое сотворить?! — изумился товарищ Филозова, друг его детства, комсомолец Громов.

— Да, враг силен, — согласился с ним старший тройки, Иннокентий Петрищев, комсомолец, герой Гражданской войны и кандидат в члены ВКП(б). — Но мы сильнее! Мы найдем и спасем нашего товарища.

И он выстрелил в воздух, подавая сигнал остальным тройкам и призывая их на помощь.

Через четверть часа возле амбара состоялось экстренное собрание коммунаров, на котором решено было незамедлительно идти по следам коварного врага, найти его логово и покончить с ним. Поход возмездия возглавил сам товарищ Лавриков. Товарищ Болшаков тоже хотел принять участие в выслеживании мерзкой контры, по его собственному выражению, но комиссар справедливо рассудил, что нельзя оставлять без присмотра и защиты хозяйство и женщин, и председатель коммуны с ним согласился.

Двенадцать комсомольцев-добровольцев под командованием комиссара Лаврикова направились в тайгу по следам свирепого врага, взявшего в плен их товарища. Впереди колонны бежала верная Звездочка, тоже пострадавшая от козней вражины и жаждавшая отомстить за свой страх и позор.

Лайка прекрасно держала след, так что к полудню отряд достиг излучины небольшой таежной речушки. На взгорке за высокими зарослями тальника коммунары и обнаружили скит. То, что это странное поселение — место жительства религиозных фанатиков-отщепенцев, объяснил многознающий товарищ Лавриков. Правда, коммунары никого из жителей не нашли, но теплое кострище посреди квадратного тесного двора, разбросанное повсюду имущество — ведра, лопата, грабли, топорище без топора, болотные слеги, какие-то плошки — свидетельствовало о том, что скит обитаем. А насельники то ли попрятались, узнав о приближении чужих, то ли ушли по своим таежным делам.

Скрывать им, очевидно, было нечего, как и охранять. Коммунары убедились в этом, заглянув в незапертые дома.

— Потрясающая нищета! — высказал общее мнение комсомолец Петрищев.

— Это явная маскировка, товарищи! — убежденно возразил товарищ Лавриков. — Враг хитер и изобретателен. Он успешно маскируется под беднейший класс, готовясь нанести очередной удар в спину революции!

— По-моему, так чересчур успешно, — пробормотал недоверчивый Братухин. Он тайно невзлюбил комиссара, считая, что тот превысил свои полномочия, накладывая взыскание на него и товарищей Верескова и Полянку.

— Близоруко рассуждаете, товарищ Братухин, — укорил его механизатор Бездетных. — Нельзя противника недооценивать, тем более такого опытного.

— И в чем же его опытность? — полез в бутылку Братухин. — Коров уводить да поросят тырить?

— Вы забываете, товарищ, что враг только поначалу похищал домашний скот, принадлежащий нашей коммуне, — терпеливо и обстоятельно продолжил Бездетных. — Думаю, этим, кстати, он стремился подорвать развитие коммунарского животноводства. Но ведь в дальнейшем он, враг наш, поняв, что мы не поддаемся его влиянию, пошел на настоящее преступление — пленил человека, комсомольца, подающего большие надежды на ниве механизаторства!

После такой справедливой отповеди комсомолец Братухин полностью осознал свой промах в политической оценке ситуации и опустил повинно голову. Тогда товарищ Лавриков сказал:

— Главное, мы нашли гнездо контрреволюции, этот рассадник мракобесия. Предлагаю остаться здесь, в ските, и дождаться появления вражин. Захватим их в плен. А сопротивляться начнут — всех тут и положим!

Все члены отряда дружно проголосовали «за». Поскольку возможных входов в скит было два, коммунары разделились на две группы, и каждая заняла позицию возле своего входа. Установили дежурство и решили более внимательно осмотреть дома — вдруг повезет и удастся найти, например, оружие или лучше контрреволюционную литературу, прокламации, листовки?

Ничего подобного, к сожалению, не обнаружилось, зато повезло найти рукав от шинели Алексея Филозова. Находка не прибавила оптимизма, зато подняла градус справедливого революционного гнева до немыслимой высоты.

— Мы непременно отомстим за тебя, товарищ! — торжественно поклялись коммунары на партбилете товарища Лаврикова.

Остаток дня и вечер прошли в напряженном ожидании. Всем казалось, что вот-вот и выйдут крадучись из тайги согнутые тени недобитых белогвардейцев и царских прихвостней. Громко переговариваясь, они приблизятся к своему тайному лагерю, уверенные в собственной неуязвимости и безопасности. Вот они уже входят во двор скита, мерзко хохоча и толкая перед собой связанного товарища Филозова и еще несколько молодых комсомольцев, угодивших к ним в плен, которых эти вражины заставляли работать в секретной типографии посреди Васюганских болот, печатая антибольшевистские листовки и фальшивые деньги. И тут со всех сторон, из домов и проулков выйдут с ружьями наперевес пылающие революционным гневом коммунары во главе с товарищем Лавриковым и потребуют от мерзавцев немедленно сложить оружие и освободить пленников!..

Но никто из тайги так и не вышел. На счастье дозорных, выставленных на ночь предусмотрительным комиссаром, над скитом повисла огромная желтая луна, словно большой фонарь залив округу медвяным светом, и всё вокруг стало черно-белым, будто в кино.

У восточного входа сидели в дозоре бузотер Братухин и его верный друг Вересков. Иван Братухин, если честно, в глубине души, комсомольцем себя не считал, то есть не считал себя достойным быть комсомольцем. По происхождению он был сыном середняка из-под Саратова. Отец и дед юному Ванюше бесперечь твердили: «Главное в жизни — свой дом и своя земля. Дом тебя согреет и от беды убережет, а земля накормит и напоит!» Поэтому Братухин и не мог взять в толк, как же земля может быть общей, а жизнь в общежитии — лучше, чем в просторной хате? Иван добросовестно ходил на комсомольские собрания и лекции по марксизму-ленинизму, участвовал в субботниках и не чурался никакой работы в коммуне. Но мечта построить свой собственный дом и завести большую семью упорно не покидала его. Опасаясь, что будет неверно понят товарищами-коммунарами, Братухин доверился только одному человеку — другу детства и молочному брату Лёшке Верескову.

Алексей тоже был сыном крестьянина, не безземельного, но все же победнее, чем родители Ивана. Однако мальчишкам это обстоятельство не помешало стать друзьями неразлейвода. Вместе вступили в комсомол, вместе решили поехать в Сибирь строить новую жизнь, стать коммунарами.

— Как думаешь, Лёха, явятся сегодня эти контрики аль нет? — начал разговор Братухин, исключительно для того, чтобы не заснуть. Глаза уже предательски слипались, черные силуэты елей в двадцати шагах от скита временами начинали беззвучно качаться туда-сюда, а луна над ними — двоиться.

— Если честно, вряд ли, — отозвался со своего места по другую сторону прохода Вересков. — Что ж они, совсем дураки, что ль? Небось офицеры бывшие, войну прошли, а то и две. Наверняка вперед себя разведку везде посылают…

— Да зачем же им разведка? В тайге-то?

— Эх ты, голова! Кабы не было у их разведки, разве ж смогли б они столько гадостей нам сотворить? Давно бы попались.

— Значит, зря мы тут сидим, не спим. — Братухин завозился, пытаясь поудобнее устроиться на сиденье, которое соорудил себе из поленьев и охапки болотной травы. — А может быть, у товарища комиссара есть план, как выманить гадов?

— Нет, не зря, — убежденно сказал Вересков. — Суди сам: ихняя разведка подходит к скиту и замечает наши дозоры. Докладывает главному их начальнику, мол, опасность, наш скит захвачен. А тот и говорит-де, пусть уйдут, а мы покамест в лесу переждем, ибо нельзя нам свою тайну нарушать. А войной на такую силу идти своих сил не хватит, потому что…

Договорить Лёшка не успел. Огромная тень метнулась от кромки леса прямо ко входу в скит, как показалось обоим дозорным. Но именно что показалось. Никто в скит не вошел. Зато крыши почти всех строений вдруг разом вспыхнули невероятно ярким желтым пламенем. Стало светло, как днем.

Братухин запоздало крикнул:

— Тревога! — и выстрелил в воздух.

Вересков повторил клич и тоже выстрелил. Из домов начали выбегать заспанные коммунары — кто в чем. Только комиссар Лавриков вышел на середину двора в кожанке и портупее с верным наганом в руке.

Он дважды выстрелил вверх и громовым голосом произнес:

— Товарищи комсомольцы с оружием — ко мне! Прекратить панику, занять круговую оборону! Товарищ Петрищев, ваш сектор — запад. Остальные — за мной!..

Услышав четкие команды и спокойный тон командира, остальные коммунары остановились, разделились на два отряда, принялись проверять оружие.

Но обстановка вновь резко изменилась. Со стороны западного прохода во двор метнулась огромная, почти черная фигура. Она двигалась столь стремительно, что невозможно было разглядеть, что же это за существо — то ли зверь, то ли человек. Фигура молнией пронеслась сквозь строй коммунаров, и тут же раздались крики боли и стоны.

Сразу трое комсомольцев упали на землю, обливаясь кровью. У одного страшным ударом оказалась разбита половина лица и оторвано ухо. У другого — располосована, будто чудовищными когтями, вся спина вместе с кожаной курткой и гимнастеркой. От одежды остались одни лохмотья, напитавшиеся кровью. А третий юноша корчился на земле, зажимая обеими руками распоротый живот, и сквозь пальцы у него вылезали сизые кишки.

Коммунары в ужасе озирались, сжимая ружья и не видя, куда исчез страшный противник. Товарищ Лавриков и товарищ Бездетных склонились над умирающим.

— Ему уже не помочь, — горестно констатировал механизатор.

— Товарищ Полянка, держитесь! — не слушая его, сказал комиссар и обернулся, чтобы позвать кого-нибудь из коммунаров на помощь, но в этот момент враг объявился снова.

Черная фигура вновь вынырнула из-за стены огня, охватившего почти все дома скита. Так же стремительно она двинулась на коммунаров. Но на сей раз ее заметили вовремя и попытались дать отпор. Три или четыре комсомольца успели вскинуть ружья и выстрелить. Но они не остановили пришельца. И он обрушился на людей, разя и уродуя их направо и налево.

Мгновенно были обезоружены и повержены еще три коммунара — кому раскроили голову, кому пробили грудь, а последнему тварь начисто оторвала руку по плечо. И снова пропал.

Видя, что отряд на грани паники, товарищ Лавриков громко и решительно закричал:

— Немедленно всем отходить к крайнему дому! Забрать раненых! Петрищев, Бездетных, ко мне! Прикрывать отход!..

И люди вновь послушались комиссара, их действия обрели смысл, а в глазах мелькнула надежда. Трое опытных бойцов, вооруженных наганом и винтовками, встали клином, перекрывая возможные линии атаки, и медленно стали пятиться, а остальные коммунары поспешно двинулись в дальний угол скита, куда огонь пока не добрался.

Наверное, будь их противник обычным человеком или даже разъяренным зверем, маневр бы удался, и люди смогли бы закрепиться в доме. Но напавший на них не был ни тем, ни другим! И когда коммунары думали, что уже спасены, ночной ужас атаковал в третий раз, прямо с крыши того самого дома, где и собирались укрыться и занять оборону отважные комсомольцы.

Чудовище буквально раздавило двоих раненых, приземлившись на них. Затем несколькими ударами лап разметало оставшихся коммунаров и издало кошмарный рев, наверное, означавший радость победы. Но оно просчиталось!

Комиссар Лавриков и его верные помощники вовремя развернулись к врагу и вскинули свое оружие. В этот решающий миг товарищ Лавриков наконец-то сумел разглядеть врага, возвышавшегося от него в каких-то пяти шагах.

Больше всего монстр походил на невозможную помесь человека и медведя. Невозможную прежде всего потому, что гибрид человека и зверя создать нельзя. Так что, скорее всего, это все-таки был человек… доисторического вида! Во всяком случае, советские и иностранные ученые с недавних пор все чаще склоняются к мысли, что в некоторых малонаселенных районах планеты вполне могли сохраниться незначительные популяции древних гуманоидов. Об этом же косвенно свидетельствуют и многочисленные легенды и предания самых разных народов — от эвенков и чукчей до эскимосов и индейцев Южной Америки…

Так вот, товарищ Лавриков с восхищением и гневом рассматривал чудовище, а оно разглядывало людей. И вдруг взгляды человека и монстра встретились. И впервые в жизни комиссар почувствовал, что его охватил не просто страх, но некий первобытный, неуправляемый ужас. Не помня себя, он кинулся прочь, бросив бесполезный наган, и не увидел, как храбрый комсомолец Петрищев вскинул винтовку и с яростным криком выстрелил в упор во врага, убившего его товарищей.

Видимо, тяжелая пуля все-таки нанесла чудовищу рану, причинила боль, потому что оно оглушительно взревело и мгновенно исчезло в темноте.

Петрищев и Бездетных пытались отыскать пропавшего в ночи товарища Лаврикова, но не нашли. Вернулись к месту сражения и с горестным чувством убедились, что больше никто из коммунаров не выжил.

— Что будем делать? — спросил Петрищев.

— Нужно выследить эту тварь и убить! — решительно предложил Бездетных. — Ты же видел, что он ранен?

— Раненый зверь вдвойне опасен, а мы совсем не знаем здешних мест. Он легко может устроить нам засаду.

— Хорошо. Тогда давай вернемся в Ивашкино и организуем с помощью участкового облаву!

На том они и порешили. Однако в деревне так и не появились. Организованная товарищем Потапенко через несколько дней поисковая партия добралась до сгоревшего скита, но ни одного тела коммунаров не обнаружила. Зато нашла пару сломанных ружей и уже начавший ржаветь наган комиссара. А когда возвращались обратно в деревню, на окраине болотца наткнулись на оборванного немощного и совершенно седого старика, бормотавшего одну и ту же непонятную фразу:

— Хозяин урмана забрал свою дань…

Старика привели в поселковый совет, кое-как отмыли, заодно осмотрели остатки его одежды и с изумлением обнаружили в кармане истрепанной рубахи партбилет на имя Лаврикова Игната Петровича, 1887 года рождения…»

* * *

Я дочитал последний абзац и закрыл книгу. Читать рассуждения автора по поводу того, быль это или небыль, не стал, наперед представляя его беспомощные потуги втиснуть мистику в рамки марксистского мироустройства. По мне, так всё описанное более чем правдоподобно, учитывая, что я уже успел узнать об этом загадочном таежном феномене.

А ведь Андрюха оказался прав, предположив, что в рассказе нашел отражение след того, кого мы скорее всего и ищем! Что ж, тем более стоит съездить, так сказать, на место событий и попробовать разобраться со всей этой запутанной и кровавой историей!..

Глава 6

Томск. Август 20… года

Утром в день выезда раздался звонок мобильника.

— Мое руководство, — сказал Аркадий, не поздоровавшись, — согласилось на ваши условия, но выдвинуло свои.

— И вам доброго утра, — усмехнулся я. — Что у вас там еще придумали?

— С вами поедет наш сотрудник — капитан Михаил Сотников. Он давно работает по Берову, так что в курсе ситуации и к тому же коренной бакчарец.

— Только никаких начальственных потуг! — честно предупредил я. — Не терплю, знаете ли…

— Мы знаем ваши личностные установки, Дмитрий Алексеевич. Полная демократия в отношениях нами гарантируется. — И Аркадий повесил трубку.

— Приятного вам дня, — сказал я мобильнику и пошел упаковывать рюкзак.

Куваев явился ровно в восемь — свежий, сосредоточенный и в приподнятом настроении.

— На чем поедем?

— Чур, я за рулем! — быстро сказал я.

— Ладно-ладно, — отмахнулся он. — Солдат ребенка не обидит. Рули, мальчик!

— Спасибо, дяденька. Только вы памперсы захватите, а то я быстро поеду — вдруг вы испугаетесь?

Мы оба расхохотались, и в этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял высокий поджарый парень лет тридцати, скуластый, с темно-русыми волосами и внимательными, болотного цвета глазами — в общем, типичный сибирский метис.

— Михаил, — широко улыбнулся он и протянул руку.

— Дмитрий, — невольно в ответ улыбнулся и я. Уж больно искренней оказалась у парня улыбка.

Мы вернулись в комнату, и я познакомил гостя с Дюхой. Михаил был одет по-походному: потертые джинсы, футболка, ветровка, видавший виды рюкзак — ну, вылитый турист-пешеходник. Впрочем, мы с Куваевым выглядели примерно так же.

— Объяснять, куда и зачем едем, надеюсь, не нужно? — на всякий случай уточнил я.

— Совершенно излишне, — вежливо ответил Михаил. — Вот только я бы лучше отправился на автобусе…

— Почему?

— Меньше привлечем внимания.

— Чьего внимания? — воззрился на него Дюха.

— Ну, скажем, другой заинтересованной стороны.

Куваев непонимающе посмотрел на меня. Я развел руками.

— Господин Беров со товарищи тоже имеет интерес к объекту, который мы отправляемся разыскивать, — витиевато пояснил Михаил.

— Ладно, — крякнул Андрей. — По дороге расскажешь.

— А поедем мы все-таки на машине, — решил я. — Так быстрее и надежнее.

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (7.08.09; 09:15).

— Артур Михайлович, они выехали!

— Кто — они, Прокоп? Должен был отправиться только один!

— Их трое… Но мои люди крепко сидят у них на хвосте!

— Смотри, Прокоп, не облажайся на этот раз. Другого уже не будет!

Отбой.

Длительность беседы — 21 сек.

* * *

Моя видавшая виды «хундайка» резво бежала по старинному тракту, проложенному еще во времена Петра Алексеевича, императора всероссийского. Эта дорога уникальна по многим причинам. Ее, собственно, проложили при непосредственном соучастии светлейшего князя Меншикова. Ему, якобы, доложили, что среди бакчарских болот имеется некое «светлое место» — уединенная долина то ли речки, то ли озера, — где тьма-тьмущая всяких богатств. Ну, там, золотишка, каменьев самоцветных. Бред, конечно, полномасштабный, однако Алексашка Меншиков активно взялся за это дело и быстренько, как это он умел, организовал концессию по поискам и освоению несметных природных сокровищ. Понятно, что ничего в тех болотах не нашли, кроме разве что болотной руды да торфа. Но, как говорится, средства были благополучно присво… э-э… освоены. Хотя и без ожидаемого результата. Что поделаешь — бывает!..

Людишки разбежались кто куда, а тракт, что набили под «проект», остался. Вился он по болотам да перелескам, гривам да распадкам, зарастал постепенно травой и молодым березняком, пока не пришли в эти места государевы люди императора Александра Александровича и не поставили заготовку кедрового ореха и ценной древесины на промышленную основу. Тракт снова ожил. Вдоль него даже появились несколько поселений. Но к началу нового века опять наступили затишье и запустение.

Вспомнили о тракте и полувымерших поселках только при советской власти. А когда нашли в тайге бурый уголь и земляное масло — нефть, глухой край наконец ожил.

Мы миновали большое село Вороновку. Машина резво наматывала километры тракта на всепогодную резину, а мои помощники-попутчики вполне освоились друг с другом и вели оживленную беседу, легко перескакивая с одной темы на другую. Я слушал их вполуха, не забывая следить за дорогой. Тракт по-прежнему являлся второстепенной транспортной артерией и местами имел жалкий и запущенный вид. Колдобины, ямы и выбоины давно и прочно закрепились на его теле и коварно поджидали беспечного водителя, чтобы пробить ему покрышку, разбить подвеску или вообще оторвать колесо.

Поэтому я издали заметил прижавшуюся к обочине машину — старенький «Шевроле-Ланос» темно-зеленого цвета. Возле автомобиля прохаживался человек, подозрительно похожий на Олега Ракитина. Второй, похоже, водитель, сидел на корточках у переднего колеса, устанавливая домкрат.

Я притормозил и бибикнул. Человек оглянулся и оказался действительно бравым капитаном Ракитиным. Причем в весьма скверном настроении. Тогда я тоже притулил свою «хундайку» к обочине и вылез из салона.

— Привет отважным работникам уголовного розыска! Загораем?

— А, пресса… — поморщился Ракитин. — Здесь ты даже на «подвал» не наскребешь.

— Олежек, я тебе много раз объяснял, что срывать свое раздражение на непричастных или посторонних людях неконгруэнтно, неэтично и неэффективно в плане общения.

— Ты приехал мне мораль читать?

— Да нет, мы, вообще-то, едем по бакчарским урманам прогуляться. Увидели пострадавших, решили помочь… — Я сделал скорбное лицо. — А нас практически посылают на три буквы! Поневоле задумаешься о скоротечности земного бытия…

— Слушай, Димыч, — набычился Ракитин. — Если ты остановился, только чтобы язык почесать, лучше исчезни!.. Мне и без тебя тошно.

— А куда вы, собственно, путь держали? — Я решил не испытывать больше его терпения.

— В Бакчар. Там объявился один из геологов, пропавших в июле в районе реки Икса.

— Это из партии, с которой Тимофей Зырянов ходил?

— Вроде бы…

— Ни фига же он отмахал по тайге!

— Вот и я так думаю… — Ракитин помягчел. — Слушай, Димыч, а вы через Бакчар едете?

— Можем и через Бакчар, — пожал я плечами как можно равнодушнее, потому что внутри меня все пело и вопило: удача! Надо срочно поговорить с этим геологом!

— Возьмете меня?

— Оказывать содействие представителям закона — священный долг каждого гражданина!

— Я тебя когда-нибудь прибью!

— Вы мне льстите, господин капитан!

— Или посажу!..

Он свирепо зыркнул на меня и поспешил к своему водителю. Коротко переговорив с ним, забрал из машины куртку и сумку и направился к моей «хундайке». Я уже успел снова сесть за руль и сообщить притихшим помощникам:

— Внимание, охотники за удачей, дальше с нами будет путешествовать капитан уголовного розыска!

— А зачем он нам? — простодушно поинтересовался Дюха.

— Что, без него никак? — уточнил Михаил. — Нам бы лучше обойтись без участия милиции.

— А у капитана свои дела в Бакчаре.

— Но мы же не собирались в Бакчар?!

— Теперь собираемся. — Я пристально посмотрел на Михаила. — Там появился один из пропавшей партии геологов, которая искала скит.

Сотников только присвистнул. В этот момент дверца рядом со мной распахнулась и в салон втиснулся Ракитин. Он вежливо поздоровался с Андреем и Михаилом и добавил, обращаясь к Куваеву:

— Кажется, мы с вами где-то встречались, молодой человек?

— Мир тесен, господин капитан, — философски откликнулся Дюха, а Олег бросил на меня укоризненный взгляд: уже проболтался!

— Надеюсь, встреча была дружественной? — поинтересовался Сотников.

— Я тоже на это надеюсь, — хмыкнул Ракитин.

— Ну, что, с Богом? — спросил я, включая зажигание.

— Скорей уж к черту! — вздохнул Олег и защелкнул ремень безопасности.

* * *

До Бакчара добрались без происшествий. Ракитин почти сразу погрузился в свои нелегкие думы, и я решил к нему пока не приставать, а стал прислушиваться к разговорам на заднем сиденье. Там Дюха и Михаил неожиданно затеяли какой-то высокоумный спор о значимости философии для эволюции цивилизации. Куваев доказывал, что философия — не более чем теоретический довесок к объективным законам развития, которым подчиняется всё материальное во вселенной. Сотников же, напротив, утверждал, что философия является движущей силой любого процесса, ибо обуславливает его суть и значимость для континуума.

Слушая их, я только диву давался: нашли же тему?! Да еще так азартно спорят?.. Поэтому когда Михаил вдруг посмотрел в очередной раз назад (он это проделывал периодически, и я отнес такое поведение к профессиональной привычке) и сказал: «За нами „хвост“», я даже не сразу вник в смысл фразы. А сообразив, непроизвольно дернул руль вправо, так что едва не слетел в кювет.

— Черт! Капитан, это шутка?!

— Ни в коем случае. Можете сами убедиться.

Я притормозил, прижал машину к обочине, выключил двигатель и посмотрел в зеркало заднего вида. Дорога здесь просматривалась метров на двести в обе стороны, дальше ее скрывали заросли ольхи, орешника и прочего мелколесья. Спустя минуту пыль от наших колес осела и на трассу опустилась тишина. Не было даже верхового ветра, и над дорогой лишь изредка проносились бесшумные стрекозы да мерно гудящие усачи.

Мы, не сговариваясь, примолкли, и мне почудилось на грани слышимости далекое бормотание мотора. Но сколько я ни вглядывался, ничего сзади не увидел и вопросительно уставился на Сотникова.

— Машина ВАЗ-2107, цвет маренго, — снисходительно сообщил он. — Идет за нами от самого Мельникова.

— Почему именно за нами? Может, люди просто едут в том же направлении, учитывая, что здесь только одна трасса, — немедленно возразил Дюха.

— Мы движемся по грейдерной дороге, качество которой оставляет желать лучшего. Поэтому наша скорость часто меняется, причем непредсказуемо. То же должно происходить и с той машиной. А это неизбежно приводило бы к изменению расстояния между нами, — терпеливо, как школьнику, пояснил ему Михаил. — Однако неизвестное авто упорно держится сзади на пределе видимости, то есть чтобы не терять нас из виду.

— Ну, и что вы предлагаете? — спросил я.

— Ничего. Я просто поставил вас в известность. Едем дальше.

— И кто же они, по-вашему?

— Не знаю. Могу лишь предположить, что это люди… другой заинтересованной стороны.

— Заинтересованной чем?

— Поисками скита и… того, что там хранится.

— Так что будем делать? — Я обернулся и в упор посмотрел на Михаила.

— Едем в Бакчар, конечно, — вежливо улыбнувшись, ответил он.

Оставшиеся пару часов я то и дело невольно взглядывал в зеркало заднего вида, но преследователи то ли отстали, то ли очень профессионально держали дистанцию, потому что я их так и не засек.

На окраине Бакчара вернулся в реальность Олег. Он вдруг сладко зевнул и широко потянулся, хрустнув суставами.

— Так ты дрых, что ли?! — изумился я.

— Не, покемарил маленько, под ваше бормотание, — благодушно отмахнулся Ракитин. — О, уже приехали?.. Тогда давай, рули к райотделу.

— Ай да бравый капитан! — хохотнул я. — А ты в курсе, что нас преследуют?

— Слышал… Ну и что? Работать-то все равно надо. Рули, журналист!

Бакчар я знал хорошо, поэтому спустя пять минут припарковал «хундайку» возле свежеокрашенного бледно-зеленой краской двухэтажного деревянного здания на улице Ленина. Все дружно выбрались из машины и принялись разминать затекшие спины и ноги, а Ракитин деловито направился к крыльцу, на козырьке которого развевался российский триколор и синела вывеска «Отдел внутренних дел Бакчарского района». На крыльце курил почти квадратный мужик в рыжей от пыли форме сержанта милиции и смотрел нас с полным отсутствием интереса на небритой физиономии.

Олег поравнялся с ним, сунул сержанту под мясистый нос свои «корочки» и что-то негромко спросил. Вопреки моему ожиданию, местный служитель закона не вытянулся по стойке «смирно», не подобрал живот и даже не козырнул для приличия. Он вяло кивнул и ткнул большим пальцем себе за плечо.

Ракитин исчез за душераздирающе скрипнувшей дверью, а сержант снова уставился на нас, но теперь с явным подозрением пополам с раздражением. Не люблю самоуверенных жирдяев, да еще в форме!

— Полюбуйтесь-ка, господа, — довольно громко сказал я, — вот стоит классическая иллюстрация генетической ненависти деревни к городу.

Сотников на мою эскападу лишь сдержанно улыбнулся, зато Дюха, сообразив, о чем речь, неприлично заржал. Сержант на крыльце тоже все понял, потемнел лицом, выбросил окурок и, сунув лопатообразные ладони за ремень, двинулся к нам.

— Хотите фокус? — азартно спросил я.

— Какой? — живо отреагировал Андрей.

— Ну… фуражку этого бегемотика примерить?

— Хочу!..

— Не стоит, — быстро сказал Михаил. — Нам нужны не конфликты с местными, а сотрудничество.

— Поздно, капитан, конфликт уже пришел…

Сержант оказался даже выше меня. Он остановился в паре шагов, демонстративно положил правую руку на кобуру и сипло рыкнул:

— А ну-ка, предъявите документы, граждане приезжие!

— А представиться, сержант? — спокойно поинтересовался я.

— Сержант патрульно-постовой службы Бортников, — процедил он, сверля меня буравчиками заплывших глаз.

Я в ответ тоже пристально посмотрел ему в глаза, медленно вынул из нагрудного кармана свое журналистское удостоверение и заговорил низким ровным голосом:

— Ваша фамилия Бортников, вы находитесь на службе, вы видите перед собой трех мужчин, вы слышите мой голос, и вам очень хочется в туалет.

Рука сержанта зависла на полпути к моему удостоверению, зрачки заметно расширились, и я мысленно отметил: есть раппорт! По виску Бортникова побежала струйка пота и мелкие бисеринки появились на щеках и носу. Я продолжал:

— Ваше звание сержант, вы находитесь на улице, вам сейчас жарко, вы слушаете мой голос, и вам все сильнее хочется в туалет.

Лицо толстяка заметно побледнело, зрачки стали огромными, он вдруг схватился обеими руками за свой обширный живот и, забавно семеня, устремился в здание РОВД. На пороге он чуть не сбил с ног выходившего Ракитина в сопровождении еще одного сержанта.

Молчавшие в течение всей сцены с суггестивным сеансом Сотников и Куваев дружно расхохотались, а Ракитин мгновенно оценил ситуацию и хищно уставился на меня:

— Что ты опять натворил?

— Господь с тобой, Олег Владимирович! — Я сделал невинное лицо. — Мы просто тебя ждем…

— Что. Ты. Сделал. С сержантом? — раздельно и грозно повторил Ракитин, надвигаясь.

— Он ни при чем, — вступился Сотников, утирая слезы. — Этот сержант вздумал проверить у нас документы, и вдруг у него скрутило живот. Пришлось бедняге срочно бежать в туалет.

— А почему веселье?

— Так ведь смешно получилось, Олежек! Служба службой, а организм рулит.

— Ладно, черт с ним… Вот, знакомьтесь, сержант Обских, прикомандирован к нашей… группе в качестве сопровождающего. Сейчас едем в больницу допрашивать этого геолога-найденыша. Ну а дальше видно будет.

Мы втиснулись в машину, и сержант махнул рукой:

— Тут рядом, переулок Больничный, дом один. Едем до перекрестка и — налево…

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (7.08.09; 18:43).

— Господин Беров? Это Калач… э-э, извините!.. Семен Калачев…

— Артур Михайлович на совещании. Я его секретарь. Вы по какому вопросу?

— Мне срочно нужен господин Беров! Лично!..

— Артур Михайлович занят. Могу соединить вас с его помощником, господином Шурыгиным.

— Я… э-э… черт!.. Хорошо, соединяй, тётка, только пошустрей!

— Я вам не тётка!..

— Ладно, не кипишись. Потом сочтемся…

— Шурыгин у аппарата. С кем я говорю?

— Это Калач. Я по поручению Прокопа. Мы в Бакчаре. Наши фраера взяли в долю местных ментов, и те навели их на мясницкую, где парится вольтанутый геолог…

— А ну-ка, баклан, переходи на нормальный язык! Ты не в малине!..

— Извините, господин Шурыгин… Прокопий Нифонтович велел спросить: что делать со свихнувшимся геологом, которого пригрели в здешней больничке?

— А он что-нибудь говорит?

— Не знаю… Но к нему нагрянули эти фра… журналист с приятелем, да еще менты…

— Следите. И слушайте! Если геолог что-то важное вспомнит, гасите его. Только по-тихому!..

Отбой.

Длительность беседы — 57 сек.

* * *

В больнице сержант Обских быстро разыскал дежурного врача — молодого, но очень серьезного человека.

— Николай Валерьевич Расторгуев, заместитель главного врача, — солидно отрекомендовался он. — Чем могу помочь?

Мы переглянулись, и слово взял Ракитин. Как старший по званию и официальное лицо.

— Капитан Ракитин, областное управление внутренних дел. Мне поручено расследование происшествия — пропажи геолого-разведывательной партии треста «Сибирьнефтегаз» в междуречье Бакчара и Иксы три недели назад. В рамках этого дела я получил информацию о нахождении в вашей больнице одного из членов пропавшей группы…

— И что же вы конкретно хотите? — нахмурился доктор.

— Для начала — побеседовать с этим человеком…

— Не получится! Пациент находится в тяжелом состоянии: сильное физическое истощение плюс серьезная психическая травма.

— Но он хотя бы в сознании? — вмешался я.

Расторгуев посмотрел на меня поверх модных узеньких очков в золоченой полуоправе.

— С кем имею честь?

— Дмитрий Котов, обозреватель еженедельника «Томский вестник»…

— Ага, пресса!.. — Доктор приосанился. — Пациент в сознании, однако контакты с ним малоэффективны: он испытал, судя по всему, глубокую депривацию в сочетании с когнитивным диссонансом.

— Но, надеюсь, его вербальная аддитивность не пострадала? — с ехидцей поинтересовался я.

Расторгуев от неожиданности уронил с носа очки, а Ракитин посмотрел на меня, как на провокатора. Сзади явственно хрюкнули, скорее всего — Дюха. Несколько секунд заместитель главного врача безуспешно пытался вернуть очки на место, потом со вздохом сунул их в карман халата и сказал:

— Пойдемте, господа. Только не шумите, в стационаре сейчас тихий час.

— Я вас в машине подожду, — поспешно пообещал сержант Обских и с видимым облегчением устремился к выходу.

Мы поднялись на второй этаж, прошли по безлюдному светлому коридору почти все здание насквозь и вошли в дверь с табличкой «Терапевтическое отделение».

— Мы поместили его в неврологическую палату, — тихо пояснил Расторгуев. — Там сейчас ни одного пациента.

— А он что, буйный? — уточнил я.

— Ну, вы же, наверное, знаете, что когнитивный диссонанс часто выливается в агрессию как внутреннюю, так и внешнюю…

— Значит, вы его держите на транквилизаторах?

— Пока лишь на успокоительных — новопассит, настойка пиона, феназепам…

— А кто он, вы выяснили? — перебил Ракитин.

— В том-то и дело, что нет. — Николай Валерьевич печально кивнул. — При нем не было никаких документов, а сам пациент… Вот, любуйтесь!.. — Он открыл дверь палаты и сделал приглашающий жест.

Мы вошли. В чистой и светлой комнате, выкрашенной в теплый молочно-бежевый цвет, стояли буквой «П» пять односпальных кроватей, возле каждого изголовья — невысокая тумбочка. Слева от входа — дверь в туалет. Справа у стены — столик, над ним — зеркало. Пациент занимал место в дальнем левом углу. Он лежал на спине поверх одеяла, одетый в опрятную больничную пижаму, и не мигая смотрел в потолок. На наше появление человек никак не отреагировал.

На вид ему можно было дать лет сорок. Очень худой, заросший многодневной темной щетиной, почти бородой. Собственно, на лице его единственной запоминающейся деталью был нос — длинный, породистый, с небольшой горбинкой. Глаза глубоко запали, губы превратились в едва заметные нитки.

Мы, не сговариваясь, расселись по свободным кроватям вокруг пострадавшего. Олег достал из кармана свою неизменную записную книжку в кожаном чехле, раскрыл и извлек несколько фотографий. Внимательно просмотрев их и поглядывая на найденыша, он протянул одну мне.

— Он?..

Я в свою очередь сличил фото и оригинал.

— По-моему, он.

Ракитин отобрал снимок, перевернул и прочитал:

— Бурых Михаил Геннадьевич, 1980 года рождения, не женат. Профессия — рабочий-топограф.

Я присвистнул:

— Двадцать девять лет?!

— М-да!.. — крякнул, не выдержав, Дюха.

Только Сотников остался невозмутимым. По-моему, так его вообще было трудно чем-либо удивить. Расторгуев тоже сравнил фото и пациента и покачал головой:

— Надо же! Какой же, однако, он испытал стресс, чтобы за две недели постареть на десяток лет?!

— А он вообще хоть что-нибудь говорит? — снова спросил Ракитин.

— Бормочет иногда… То ли зовет кого-то, то ли поминает… — Доктор в затруднении потер подбородок. — А!.. Вспомнил! Этот бедолага, когда его только привезли, все время повторял одну фразу… что-то насчет хозяина урмана…

— «Хозяин забрал всех»? — живо уточнил я и опять почувствовал знакомый зуд в кончиках пальцев: есть след!

— Д-да, вроде бы… Бред какой-то! Что поделаешь — стресс!..

— А где его нашли? — вдруг подал голос Сотников.

— На Семеновской заимке, километров двадцать вверх по течению Бакчара. Лесничий с внуком его подобрали и сюда привезли.

Я быстро подмигнул Олегу, он понял и строго поинтересовался:

— И где я могу найти этого лесничего?

— Он рядом живет, — с готовностью пояснил Расторгуев, явно проникшись уважением к суровому «капитану из столицы». — Урочище Еловый Ключ.

* * *

До урочища добрались только поздно вечером. Уже стемнело. Небо оставалось ясным, и как только дневное светило отправилось отдыхать, на его место тут же высыпали крупные яркие звезды. Мою верную «хундайку» пришлось оставить возле здания РОВД, потому что местные лесные дороги были ей явно не по силам. Обских с удовольствием уселся за руль видавшего виды «уазика», мы расселись в салоне. Однако даже столь могучая машина преодолела двадцатикилометровый путь за два с лишним часа. Причем нам дважды пришлось вылезать и сообща выталкивать внедорожник из совершенно феноменальных промоин, видимо, не просыхавших круглый год.

Дорога фактически уперлась в новенькие тесаные ворота, за которыми мы обнаружили просторный двор и вполне современный, я бы даже сказал — типовой, брусовой дом с верандой и резным крыльцом. Справа от дома расположился вместительный сарай с боковым навесом, похоже, предназначенным для парковки автотранспорта, которого сейчас не наблюдалось. О его недавнем присутствии говорили и заметные колеи, испестрившие эту часть двора.

Калитка оказалась заперта на щеколду, но два окна в доме призывно светились мягким медовым светом, и я, решительно отодвинув почему-то замявшегося Ракитина, постучал подвешенным на столбике деревянным молотком по жестяной тарелке, прибитой тут же.

Однако на сигнал сначала откликнулись отнюдь не хозяева. Внезапно откуда-то слева к калитке молча метнулся огромный волкодав. Он грудью налетел на жалобно крякнувший штакетник, мощные клыки клацнули перед самым моим лицом. Я невольно отпрянул.

— Но-но, парниша, полегче! А то я могу и огорчить! Как ты встречаешь гостей?

— Скорее он тебя огорчит! — нервно хохотнул Дюха.

Волкодав внимательно посмотрел на него и снова клацнул зубами.

— Кто там? — раздался с крыльца бодрый голос, и перед нами появился рослый, широкоплечий парень в рыжей «москитке» и пятнистых штанах, босой.

Он быстро и цепко оглядел нашу притихшую компанию и безошибочно выделил старшего — Ракитина. Подошел, схватил собаку за загривок, и пес сразу расслабился, опустил лобастую башку и сел на хвост рядом с хозяином.

— Кто такие? — спросил парень Олега.

— Это люди из города, Степан, — вышел из-за спины Ракитина сержант. — Принимай гостей.

— Ночь на дворе… — задумчиво произнес парень.

— Дело у них серьезное, — веско добавил Обских. — К тебе и деду Илье. Насчет найденыша вашего.

Степан еще раз пристально глянул на нас, турнул на место волкодава и отпер калитку.

— Проходите… гости.

— Неудобно как-то, — тихо пробормотал Ракитину Сотников.

— Неудобно на потолке спать, — привычно огрызнулся Олег, и я тут же ткнул его в бок. — Извини, капитан, это от нервов, — поправился Ракитин.

— Разберемся, — непонятно ответил Михаил и пошел через двор к крыльцу следом за сержантом.

* * *

Дежурная медсестра терапевтического отделения Бакчарской ЦРБ дремала за стойкой поста, подперев голову сцепленными руками. Поэтому она не сразу отреагировала на движение в коридоре, а когда очнулась и огляделась, то увидела лишь закрывающуюся дверь отделения.

— Тась, это ты? — негромко позвала медсестра свою подругу, дежурившую в соседнем, хирургическом, отделении. Но никто не отозвался, и женщина решила, что ей померещилось, а дверь приоткрылась из-за сквозняка.

До обхода оставалось еще полчаса, и сестра снова смежила веки.

Ровно в полночь она привычно встала, потянулась, разминая затекшие руки и шею, прихватила укладку с тревожным набором для оказания немедленной помощи и направилась в дальний конец отделения, решив начать обход с единственного пациента неврологической палаты. Да и то сказать, жалко ей было этого доходягу. Шутка ли — три недели по лесу бродить без еды, без оружия. Мог и вовсе помереть, сердешный!..

Медсестра приоткрыла дверь палаты, заглянула. У противоположной стены, где лежал найденыш, теперь стояла пустая койка с разбросанной в беспорядке постелью. Окно рядом с кроватью распахнуто настежь, а через подоконник свешивалось покрывало.

Женщина несколько секунд оторопело рассматривала открывшуюся картину, потом судорожно глянула на дверь санузла — может, больной пошел в туалет? Нет, дверь туда слегка приоткрыта, и внутри кромешная темнота. Никакого движения. И только тогда до дежурной дошло, что случилось ЧП — невменяемый пациент пропал.

В смятении она кинулась сначала к окну, сдернула на пол покрывало и выглянула наружу. Внизу темнела большая клумба, засаженная кустами пионов и георгинов. Теоретически физически крепкий мужчина мог бы спрыгнуть туда без риска сломать себе ноги, но только не найденыш, находившийся в тяжелой форме истощения. Тем не менее женщине показалось, что несколько кустов под окном то ли поломаны, то ли сильно примяты — в неверном свете луны трудно было разглядеть подробности.

Всплеснув от бессилия руками, сестра побежала искать дежурного врача…

* * *

— Я все сделал, Прокоп!

— Что?! Чего сделал?

— Ну, это… зачистил все в больничке…

— Как это — зачистил?!

— Ну… дурика этого, что из лесу вышел… того…

Прокопий Сердюк, староста общины дырников, бешено посмотрел на своего увальня-помощника — бывшего уголовника Семена Калачева.

— Чего — «того»?! — страшным шепотом переспросил он. — Ты его… убил, что ли?!

— Ага!.. — осклабился помощник. — Погулять он у меня вышел. Через окно!.. А потом я спустился и подмогнул маленько, перышком под ложечку. Даже не пикнул, фраер дешевый!..

— Идиот! — Прокопий схватил подельника за грудки, приподнял рывком и встряхнул так, что у того лязгнули зубы, благо что силушкой старосту бог не обидел. — Кретин безмозглый!.. Я тебе что приказал?.. А?..

— Эти… таблетки заменить… — забубнил перетрусивший Семен, вяло пытаясь высвободиться из железной хватки начальства.

— Ну, и где же они?

— По-потерял я их, Прокоп… гадом буду! Искал, да где же впотьмах найдешь?.. А этот псих услышал меня, как вытаращится, пальцем тычет и уже варежку раззявил. Ну, думаю, щас блажить начнет — вся мясницкая сбежится…

Калачев замолчал, жалобно шмыгнув носом. Прокопий вновь встряхнул его.

— Дальше!

— Ну, вот я его кулаком по тыкве-то и успокоил, — снова забормотал помощник. — А потом думаю: он же очнется и выболтает про меня своему мозгоправу. Какие уж тут таблетки?..

Прокопий вздохнул и выпустил Семена.

— Тебе думать вредно!.. Куда труп дел?

— Так за кочегаркой он, в старом угольном ящике…

— А ну, бегом за ним, шакалье отродье! Тащи его к забору, я машину подгоню…

* * *

Лесник Илья Сергеевич Точинов оказался еще не старым мужчиной, рослым и кряжистым, с дружелюбным, открытым лицом и ясными глазами. Он встретил нас в просторной горнице, занимавшей большую часть первого этажа дома.

— Милости прошу, гости незваные! — он сделал приглашающий жест, указав нам на широкую лавку у стены. — Присаживайтесь. Сейчас вечерять будем… Степан, мечи на стол все, что есть в печи.

Внук, больше похожий на сына, расторопно принялся накрывать ужин.

— Илья Сергеевич, — заговорил сержант, — эти люди расследуют историю геолога, которого вы нашли на заимке. Капитан Ракитин из областного управления внутренних дел, лейтенант Сотников из ФСБ и журналист Дмитрий Котов. А это…

— …мой друг и помощник Андрей Куваев, — вмешался я, опасаясь, что Обских так и не усвоил роль Дюхи в нашей компании. — Можно вопрос, Илья Сергеевич?

— Что ж, валяйте. Все равно ведь не отстанете?..

— Не отстанем. Профессия такая… Расскажите для начала, как вы его нашли?

Ракитин выразительно кашлянул в кулак, но я сделал вид, что не понял намека. Лесник явно засек нашу мизансцену, усмехнулся в пшеничные усы и начал:

— Собственно, нашли мы его со Степкой случайно. Потому что не собирались заходить на заимку. Мертвая она. Давно уже…

— Что значит — мертвая? — нахмурился Олег.

— Семью, что жила там десять лет назад, нашли мертвыми в один далеко не прекрасный день.

— Убиты?

— Не знаю… — Точинов вздохнул, покачал головой. — До меня было. Я-то здесь всего шестой год работаю… В общем, по местным поверьям, в доме, где умерли все хозяева, жить нельзя. Раньше такие дома сжигали. А заимка осталась. Ну, идем мы со Степаном мимо нее, и вдруг оттуда — голос. Вроде бы человечий. Но слов не разобрать. И громко так! Мы подумали было, что это какие-то грибники или рыбаки забрели передохнуть. Но голос был один и как будто говорил сам с собой. Вот Степан и предложил посмотреть, что да как…

Дюха, слушавший до сих пор внимательно, вдруг полез в рюкзак и достал кейс для бумаг. Извлек из него сложенную вчетверо карту, которую мы с ним реконструировали перед отъездом, совместив современную и семнадцатого века из архива университетской библиотеки. Андрей молча сдвинул на край тарелки и чашки и развернул карту на столе.

Лесник глянул на нее с интересом.

— Откуда это у вас?

— Мы с Димычем составили, пока готовились к поиску. — Дюха повозил пальцем по карте и уверенно ткнул в одну из отметок: — Вот она!..

— Что? — не понял я.

— Ваш друг, я думаю, нашел на этой старинной карте ту самую заимку, где мы обнаружили несчастного геолога, — констатировал Точинов. — Степа, а ну-ка, посмотри и ты.

Внук подошел и тоже с интересом принялся разглядывать карту.

— Илья Сергеевич, — подал голос Сотников, — вы не закончили свой рассказ…

— Ах да, найденыш!.. В общем-то, я почти все рассказал. Мы подошли к заимке, заглянули в окошко и увидели сидящего на полу человека в лохмотьях, заросшего, грязного, босого… Он держался руками за голову, медленно раскачивался из стороны в сторону и бормотал на два голоса. Причем одна интонация явно была его собственной, а вот другая…

— А что — другая? — Я напрягся, потому что уловил в голосе лесника скрытый страх.

— Как бы понятнее объяснить… Она действительно была другой! В том смысле, что какой-то нечеловеческой. Словно этот несчастный пытался имитировать звуки, издаваемые то ли животным, то ли… совершенно непонятным существом?..

Точинов в затруднении развел руками и оглядел всех нас.

— Уж не на снежного ли человека вы намекаете? — с плохо скрываемой иронией спросил молчавший до сих пор Олег.

— У нас тут тайга, господин капитан, — серьезно сказал лесник, — а она всякого навидалась. И мы, грешные, вместе с ней… Я рассказываю то, что видел и слышал, а уж делать выводы предоставляю вам самим!

— Вы, Илья Сергеевич, на него не обижайтесь, — встрял я. — Капитан Ракитин у нас — человек исключительно материалистических взглядов. В отличие от меня.

Точинов понимающе кивнул и продолжил:

— Ну, мы со Степаном посовещались и решили болезного в Бакчар отвезти. Вызвал я по рации спасателей, растолковал что к чему. Они поутру и приехали на своем вездеходе. Вот и вся история.

— Не густо, — поскучнел Олег. — А бормотал он что?

— Да все время одно и то же: «Хозяин забрал всех…»

— А вы знаете смысл этого?

— Никакого смысла не вижу…

— Ну, как же! — сказал я. — Разве вы, Илья Сергеевич, не знаете хантыйской легенды о Хозяине тайги? Это древний дух леса, который жестоко наказывает каждого, пришедшего в тайгу с недобрыми намерениями и не спросившего его разрешения путем жертвоприношения.

— Так ведь легенда! — всплеснул тот руками. — Я не верю в мистику, молодой человек.

— Зря. Потому что однажды мистика может не поверить в вас, и тогда я вам не позавидую… Собственно, мы с Андреем из-за нее, мистики, сюда и приехали.

— И вы что же, решили найти хозяина тайги?!

— Вообще-то, нет. Мы хотим найти в тайге древний скит, который построили триста с лишним лет назад беглые беспоповцы. Построили где-то здесь, в районе Бакчара, в жуткой глухомани. И, судя по тому, что я накопал в архивах университета, эти люди как раз и столкнулись с чем-то мистическим, скорее всего, с самим хозяином урмана, как здесь говорят. И договорились с ним!

— В каком смысле?

— Они поклялись служить ему, а он обещал охранять их. Как-то так, наверное…

— Димыч, перестань пудрить людям мозги! — рассвирепел вдруг Ракитин. — Без тебя непоняток хватает!

— А зачем вам скит? — оторвался от карты Степан.

— У меня пропал старый друг, — сказал я. — Он — потомок тех самых беспоповцев, что исчезли в тайге. Сам — тоже священник в старообрядческой церкви. Он хранил дома в тайнике древний артефакт, тамгу. Этот амулет, по легенде, давал возможность как-то управлять Хозяином урмана или, может быть, приказывать ему?.. Так вот сначала пропал отец Александр, а потом кто-то вломился к нему в дом и украл амулет. Сложив два и два, я понял, что ответ могу найти в том ските, откуда началась эта история.

— Логично, — солидно кивнул Степан и прищурился. — А знаете, я ведь могу вам помочь!

— В чем?

— Могу отвести вас к скиту.

— Степка, не дури! — вмешался Точинов. — Никуда ты не пойдешь!

— Да вы не волнуйтесь, Илья Сергеевич, — мягко осадил его Сотников. — Нас — трое крепких, бывалых мужчин. Ничего с вашим внуком не случится.

— Далеко до скита? — поинтересовался Дюха.

— Нет, километров тридцать на северо-восток отсюда, — улыбнулся Степан и постучал пальцем по карте: — Вот он, ваш скит!..

Глава 7

Томск. Осень 1975 года

Это сентябрьское утро начальник уголовного розыска городского управления внутренних дел полковник Демьяненко запомнил надолго. Едва он переступил порог своего кабинета и собрался, как всегда, начать трудовой день со стакана крепкого чая (брат регулярно присылал Антону Михайловичу из Краснодара знаменитый красный краснодарский чай), как ожил желтый телефон прямой связи с горисполкомом и горкомом партии.

— Чаи гоняешь, полковник? — в своей обычной грубоватой манере осведомился предгорисполкома Калаба.

— Разбираю утреннюю сводку. Доброе утро, Геннадий Михайлович, — холодно поздоровался Демьяненко.

— Ага. Значит, уже должен быть в курсе.

— Видимо, еще нет…

— Тогда точно чай дуешь!.. Короче, полковник, утро у нас у всех сегодня недоброе. Ночью совершен массовый побег из городского следственного изолятора. Странно, почему об этом я тебе сообщаю, а не ты мне.

Демьяненко, наоборот, ничего странного в событии не усмотрел. Обычная практика прокурорских — при ЧП стараются решить проблему своими силами и не обращаться к милиции. Хотя сама ситуация вопиет об обратном. Ведь побег матерых уголовников чреват новыми преступлениями — тем все равно терять нечего, могут запросто пуститься во все тяжкие.

Выругавшись про себя, полковник сухо поблагодарил предгорисполкома за содействие и заверил, что немедленно разберется с этим делом.

Чай так и остался стоять на подносе на журнальном столике вместе с тарелочкой с нарезанным лимоном.

— Тимофеев, — рыкнул Демьяненко в селектор, — немедленно всех командиров подразделений, начальников райотделов и командиров их оперативных бригад на совещание. Сюда! Быстро!..

Оперативно-розыскная машина управления пришла в движение. Были приведены в действие планы перехвата «Невод» и «Буран», призванные перекрыть преступникам все возможные способы покинуть город либо залечь на дно. Весь наличный состав городского угрозыска усердно шерстил воровские «малины» и притоны в надежде ухватить хотя бы малейший след беглецов. Тщетно.

А спустя сутки стало известно, что беглые урки захватили рейсовый автобус «Томск — Бакчар»…

* * *

Побег прошел удачно. Как и предрекал Голован, охрана СИЗО после второй пересмены, в четыре часа утра, расслабилась, и весь состав собрался в дежурке погонять чаи. Опытному «медвежатнику» Тихоне хватило пяти минут, чтобы вскрыть замок камеры, и четверо уголовников, крадучись, добрались почти до конца коридора, когда кто-то из особо честных «вертухаев» решил проявить бдительность и пройтись мимо камер.

Урки заметались — все пропало! — но тот же Тихоня не растерялся и отпер дверь подсобки. Здоровые мужики с трудом поместились в узком и тесном чулане среди швабр и ведер, каких-то плакатов, палок и прочей дребедени.

— Хорошо, что ты камеру обратно запер, Тихоня, — пропыхтел грузный и вечно потный Бизон, попавшийся на краже совхозных коров.

— Толку от этого — чуть! — огрызнулся Голован, высокий и поджарый, арестованный по подозрению в нападении на инкассатора. Впрочем, оперативники, вычислившие Голована, были недалеки от истины: рецидивист действительно имел отношение к нападению — был наводчиком. — Сейчас заглянет «вертухай» в глазок и — привет из Заполярья!

— Не каркай, братан, — веско оборвал его самый опытный и старший из всех, рецидивист по кличке Умник. — Лучше слушай, что там делается, раз возле двери стоишь…

Но птица удачи, видимо, решила еще немного поддержать отчаянных беглецов. Караульный лишь прошелся по коридору, а в контрольные глазки камер заглядывать не стал, снова скрылся в караулке.

Четверка вывалилась из чулана обратно, шепотом матерясь и переругиваясь. Но тут Умник снова взял инициативу на себя, дал каждому по подзатыльнику для острастки и молча указал на окно, выходившее на козырек черного хода СИЗО.

Раму, к их счастью, еще не заколотили на зиму, и открылась она без шума. Уголовники выбрались на улицу, а дальше всех повел за собой Голован. Будучи коренным томичом и уличной шпаной, он превосходно знал все закоулки, проходные дворы и подворотни. Поэтому в короткий срок среди ночи добраться до окраины города незамеченными для беглецов не составило особого труда.

Когда впереди наконец показались светлеющие в предрассветных сумерках стволы берез, Умник облегченно выдохнул:

— Потаповы лужки! Вырвались, братва!..

— Теперь — ходу! — мотнул лобастой башкой Голован. — Идем в Аникино. Тут километра три по прямой. Там у меня кореш обретается. Разживемся у него харчами, да и «волына» не помешает.

— А потом куда? Нельзя же возле города оставаться… — спросил осторожный Тихоня.

— За реку, братан. Там нас долго искать не будут. У кореша на реке моторка есть. Подкинет на тот берег…

* * *

Старый «пазик», когда-то выкрашенный в веселый желтый цвет, а теперь покрытый пятнами ржавчины, со стороны напоминал леопарда. Водитель Кузовкин, мужчина предпенсионного возраста, так и называл своего верного «конька». Вместе они возили людей по поселкам области без малого тридцать лет, накрутили бог знает сколько тысяч километров и, казалось, выучили все дороги с их колдобинами и ухабами наизусть. В том числе и эту трассу, что соединяла Бакчарский район с областным центром.

И сегодня оба «старика» вышли в первый утренний рейс до Бакчара в приподнятом настроении. Пассажиры попались сплошь местные, так что лишних остановок не предвиделось, а значит, и время в пути уменьшится.

Кузовкин крутил баранку и напевал нечто бодро-веселое себе под нос. Автобус тоже весело урчал мотором и давил гравий пополам с прошлогодней хвоей. Накануне прошел дождь, поэтому на дороге совершенно не было пыли. Вдобавок с утра выглянуло солнышко, еще по-летнему теплое, и пассажиры, конечно, пооткрывали форточки на окнах, с наслаждением вдыхая чистый душистый воздух осеннего леса.

Приятная идиллия растеклась по салону «пазика», и когда за поворотом дороги на обочине вдруг возникла одинокая фигура в кургузом пиджачке и кирзовых сапогах и подняла руку, никто ничего не заподозрил. Да и с чего бы? Ну, бывает, идет человек из одной деревни в другую, увидел рейсовый автобус и проголосовал. Конечно, ехать стоя по грейдерной дороге — удовольствие ниже среднего, но если недалеко, можно и потерпеть. Все лучше, чем пятки бить.

Опытный Кузовкин затормозил точно возле голосующего и открыл переднюю дверь. Тихоня, а это был он, с радостной улыбкой залез в салон и принялся благодарить и трясти руку слегка опешившему от столь бурного проявления чувств попутчика. Тихоня завладел его правой рукой, поэтому Кузовкин не смог вовремя закрыть дверь и уж тем более тронуться в дальнейший путь.

Вдобавок внимание его было полностью поглощено новым пассажиром и желанием получить с него обычный в таких случаях рубль за проезд. Поэтому Кузовкин и не заметил, как из придорожных кустов появились еще трое крепких мужиков и один за другим поднялись в салон автобуса. Все дальнейшее происходило для водителя и пассажиров как в кошмарном сне.

Кургузый мужичок вдруг выхватил из кармана пистолет и приставил его ко лбу ошалевшего Кузовкина. Одновременно другой мужик из вошедшей троицы, лобастый и широкоплечий, выдернул из-под полы старого брезентового плаща, в который был одет, двустволку и направил ее на пассажиров в салоне. Наконец третий из налетчиков, выглядевший наиболее цивилизованно в зеленой куртке и штанах лесничего, громко и внятно произнес:

— Граждане пассажиры, просьба сохранять спокойствие! Автобус захвачен и меняет маршрут. Если вы будете вести себя тихо, никто не пострадает. Через некоторое время мы вас высадим. Вопросы есть?..

Ответом ему было гробовое молчание. Умник усмехнулся и вежливо наклонил голову:

— Благодарю за понимание, граждане. Тихоня, трогай!

— Поехали, дед, — повторил водителю «медвежатник», махнув стволом пистолета. — Сворачивай на урочище Кузьминское, а дальше покажем…

* * *

Как только поступил сигнал о том, что на Бакчарской трассе пропал рейсовый автобус, Демьяненко послал туда лучшую опергруппу майора Сизых.

— Разберись там досконально, Витя, — приватно сказал ему полковник. — Очень тебя прошу! Иначе Калаба с нас со всех шкуру снимет. Уверен, это работа наших беглецов. Скрыться решили, сволочи! Надо найти их как можно скорее!..

— Найдем, Антон Михайлович, не волнуйся, — твердо пообещал Сизых.

Однако когда оперативники приехали в Бакчар, выяснилась неприятная подробность: никто не мог точно сказать, где именно пропал автобус с тридцатью пассажирами и водителем. А учитывая, что протяженность «глухого» участка трассы — то есть такого, где нет никаких поселков и остановок, — составила чуть меньше двухсот километров, задача перед опергруппой вырисовалась весьма непростая.

— Я уверен, что наши клиенты совершили захват автобуса где-то сразу за Мельниково, то есть за понтонной переправой, — высказал предположение начальник бакчарского угрозыска капитан Шемякин.

— Есть оперативная информация, что автобус благополучно миновал село Плотниково, — сообщил Сизых.

— То есть пропал уже за Иксой?

— Далековато для пеших беглецов… — усомнился один из томских оперативников, лейтенант Азмуханов.

— А кто сказал, что они пешие? — повернулся к нему Сизых.

— А тогда зачем автобус захватывать?

— Я думаю, им кто-то помог через реку перебраться, и дальше они пешком потопали, — продолжил Шемякин. — Ну, потом сообразили, что пёхом далеко не уйти, и решили прокатиться. Форы-то у них целые сутки получились!..

— Да уж, фора… — вздохнул Сизых. — Ладно, пока все логично. Взяли они автобус, а где тогда пассажиры? Им-то они не нужны точно?

— Найдем пассажиров, найдем и автобус! — подытожил Шемякин.

Он созвонился с лесной пожарной частью и попросил посодействовать — полетать на вертолетах над возможным районом поисков, вдоль проселков и технических просек. Сами же оперативники разделились на несколько групп и отправились на служебных «уазах» и мотоциклах обследовать основные трассы района.

* * *

— Как думаешь, — прервал долгое молчание Сизых, покосившись на напарника, лейтенанта Азмуханова, который сосредоточенно крутил баранку, не отрывая взгляда от дороги, — где удобнее всего свернуть с трассы?

— Они должны были свернуть куда-нибудь на север, — откликнулся после минутной паузы Азмуханов.

— Почему не на юг?

— Там через полсотни километров уже начинается лесостепь, а в ней найти укрытие сложно. Проще — на севере, в урманах Бакчара. Особенно, если хорошо знаешь эти места.

— Ага, — майор подергал себя за кончик носа (привычка, от которой он никак не мог избавиться). — А среди наших клиентов есть такой?

— Коренной сибиряк, томич, там только один — Миронов Степан Никифорович по кличке Голован, — лейтенант покрутил головой, хмыкнул: — Ловкие, черти! Надо же додуматься — автобус захватить!..

— Ловкий и хитрый преступник — вдвойне опасен… — Сизых развернул карту района. — Значит, север, говоришь?.. Посмотрим… Ага, через десяток километров будет развилка, и как раз на север, в сторону урочища Кузьминского.

— А до самого урочища там сколько верст?

— Примерно шестьдесят…

Азмуханов скосил глаза на карту.

— А что это за значки левее дороги?

— Лесоразработки, торфодобыча…

— Отлично!

— Что именно?

— Товарищ майор, да это же очевидно: здесь же полно заброшенных стоянок лесорубов и торфозаготовителей. Идеальные условия для отсидки. Хоть год тут сиди — с собаками не найдут.

Сизых крякнул, посмотрел на карту, потом, прищурившись, на лейтенанта. Сказал с притворной угрозой:

— Шибко умный, да? Утер нос командиру и радуешься?..

— Ну, что вы, товарищ майор! — Азмуханов принял гнев начальства за чистую монету. — У меня и в мыслях… Извините!

— Смешной ты, Дамир, — улыбнулся Сизых. — Умный, а шуток не понимаешь… Идея твоя замечательная, насчет брошенных лагерей лесорубов. И, судя по тому, что никто из пассажиров до сих пор не объявился, бандиты завезли их в изрядную глушь.

— Думаете, они их отпустили?

— Конечно! На фиг им столько хлопот? Отвезли подальше в тайгу и высадили, а сами дальше отправились.

«Уазик» свернул налево на перекрестке и запрыгал по колдобистой лесной дороге, и майор снова углубился в изучение карты. Минут через десять он довольно цокнул языком:

— Есть!..

— Что? — не понял Азмуханов.

— Я почти уверен, что нашел, куда отправились наши подопечные. Притормози!..

Машина послушно приткнулась к обочине, и Сизых разложил карту на «торпеде».

— Вот смотри: здесь проходит большая трейлерная дорога, она потом ветвится еще на несколько — поменьше. По-моему, самое оно, а?

Лейтенант в свою очередь внимательно рассмотрел указанный командиром район поисков.

— Похоже на правду… Я бы тоже туда свернул.

— Тогда давай проверим! Думаю, пассажиров бандиты должны были высадить где-то здесь, — Сизых постучал пальцем по второй развилке от поворота с трассы.

— Почему? — удивился Азмуханов.

— Простая логика. Слишком далеко везти заложников не имеет смысла — лишаешь себя маневра. Люди ведь наверняка запомнят, куда свернул автобус. Так что чем дальше их завезешь, тем меньше возможностей скрыться себе оставишь, потому что круг поисков для нас с тобой сужается.

— Согласен, товарищ майор, — повеселел лейтенант и выжал педаль акселератора. «Уазик» прыгнул вперед, будто застоявшийся конь.

* * *

Автобус полз по старой трейлерной дороге уже второй час. Водитель Кузовкин крутил баранку, старательно объезжая рытвины и большие, непросыхающие лужи. Какое-то время после бандитского захвата у него в голове роились мысли: не устроить ли аварию? Допустим, врезаться в дерево или съехать в кювет и повалить автобус на бок?.. Вряд ли в планы бандитов входило уничтожение пассажиров — им явно нужен был только автобус. Так что в случае аварии они бы лишились главного, им пришлось бы всех отпустить. А то, глядишь, в суматохе мужики бы и вовсе их разоружили да повязали? Но с другой стороны, Кузовкин понимал, что в герои не годится, да и пассажиры без предупреждения сами побьются, впадут в панику — какое уж тут задержание преступников!

В общем, невольное путешествие продолжалось. Когда щуплый бандит приказал свернуть с накатанной лесной дороги на старый трейлер, Кузовкин понял замысел уголовников: добраться до заброшенных лесоразработок и скрыться в тайге. Там их действительно никто и за год не найдет. У него оставалась слабая надежда, что удастся вычислить, в какую сторону они подадутся, чтобы по возвращении сообщить в милицию. А в том, что бандитов ищут, Кузовкин не сомневался. Иначе зачем им весь этот цирк?

Спустя минут сорок после поворота на трейлер появилась первая развилка. Направо дорога, как помнил Кузовкин, вела к большому поселку лесорубов. Щуплый бандит приказал поворачивать налево. «Ага, — отметил про себя Кузовкин, — значит, я прав!..»

Когда миновали вторую развилку и снова свернули налево, водитель заволновался: неужели все-таки повезут всех до конца и там похоронят, изверги?!

Однако спустя еще полчаса щуплый скомандовал «стоп!».

— Граждане пассажиры, — глумливо возгласил «лесничий», — конечная остановка! Автобус дальше не идет, прошу освободить салон! Добровольная сдача продуктов и питья приветствуется. Выходим по одному и не делаем лишних движений!..

Люди начали роптать, двое мужиков рабочего вида недобро нахмурились, сжали кулаки и двинулись по проходу к ничего не подозревающему «лесничему», увлеченно реквизирующему продукты в большой вещмешок. Но в последний момент их намерение засек бдительный лобастый бандит и рявкнул:

— А ну, отставить шутейничать, недоделки хреновы! Всех постреляю! — и вскинул к плечу ружье.

Работяги враз присмирели и тихо вышли из автобуса. Вскоре все двадцать три пассажира и водитель Кузовкин стояли на обочине проселка, переминаясь и переглядываясь. Тихоня уселся на место шофера и любовно погладил обтянутую потертой кожей баранку.

— Давненько я не рулил!

— А ты умеешь? — скептически посмотрел на него Умник.

— Да я, если хочешь знать, десять лет на междугородних оттрубил! — обиделся Тихоня.

— А чего ж в «медвежатники» подался?

— Так списали меня из шоферов. Авария была. С жертвами. Повесили на меня… Отмотал трешник. Ну, и поехало!..

— Ладно, заводи и поехали.

Автобус с шипением закрыл двери и заковылял дальше по трейлеру в глубь тайги. Бывшие пассажиры загалдели, запоздало возмущались, кто-то ругался матом, кто-то плакал, пока наконец вперед не выступил Кузовкин.

— Граждане, прошу внимания!.. Предлагаю не тратить времени, а скоренько двигаться обратно к трассе. Думаю, часа за четыре-пять дойдем…

Возражений не последовало.

* * *

— Вот здесь сверни направо, — махнул рукой Голован.

Тихоня послушно закрутил баранку.

— А почему именно сюда? — полюбопытствовал Умник.

— Там заброшенная деляна…

— Да тут кругом заброшенные разработки. Чем тебе предыдущая не пофартила?

— Эта особенная.

— И чем же?

— Заговоренная она.

— Это кто ж ее заговорил? — развеселился Умник и подмигнул вечно что-то жующему Бизону. — И зачем?

— Кто — не знаю. — Голован продолжал говорить серьезно. — Но я на ней один сезон посучковал и свалил.

— Ну да, ты ж работать не любишь!..

— Не в том дело. Там… стрёмно как-то было. Все время казалось, кто-то в спину смотрит. А еще мужики говорили, что техника очень часто дохнет…

— Ну, так техника советская — самая лучшая! — заржал Бизон с полным ртом.

— Эй, жирдяй, хорош хавчик жрать! — набросился на него Умник. — На всех заготовлено. Считай, ты свою пайку на сегодня срубал! — И он отобрал у толстяка вещмешок с продуктами.

— Я же только перекус… — начал обиженно Бизон, но махнул рукой и отвернулся к окну.

— Ну, и что там дальше было? — снова повеселел Умник, поворачиваясь к Головану.

— Да ничего. При мне один трелевщик умудрился в торфяник провалиться и загорелся, как спичка. А ведь по тому месту до этого сто раз машины проезжали… Потом пожар на самой вырубке случился, аккурат после грозы… А у нового тягача вдруг ржой весь задний мост схватило — всего-то сутки без работы постоял!

— Прям страшилку рассказываешь! — присвистнул из-за руля Тихоня. — Брешешь поди?

— Я за базар отвечаю! Так и было!.. Туда к нам еще комиссия нагрянула, ну, после трелевщика сгоревшего. Лазили по всей деляне с какими-то приблудами, измеряли, нюхали, бумажки писали… Я-то свинтил, а потом через год от кореша одного узнал, что всю разработку прикрыли, мол, климат там не тот — деревья валить…

— Ага, и теперь ты нас туда тащишь? — прищурился Умник.

— Да ничего с нами не случится, отвечаю, — отмахнулся Голован. — Переночуем и дальше потопаем.

— Это куда же?

— В скит.

— Куда?!

— Мне мой дед рассказывал, что в Васюганье много скитов староверческих осталось. Брошенных. А про один он мне особо базарил, мол, место это тайное — никто его найти не может, если примет не знает да Хозяина урмана не умилостивит…

— Слушай, Голован, а ты часом не шаман тутошний? — гоготнул Тихоня.

— За дорогой следи, домушник! — огрызнулся тот.

— Не обижайся на него, братан, — ухмыльнулся Умник. — Что с убогого взять, кроме анализов? Рассказывай дальше. Что за хозяин?

— Не знаю, кто он. Может, действительно живет тут лесовик, а может, это так местный божок хантийский называется, вроде он лес с его богатствами охраняет?.. Дед сказывал, что его, мол, умилостивить нужно, жертву принести…

— Человеческую?

— Не знаю я!.. Дед что-то про тамгу толковал. Мол, у кого тамга, тот и Хозяином урмана повелевать сможет.

— А что за тамга? — Умник явно заинтересовался историей.

— Это что-то вроде оберега древнего, в виде медальона или пластинки с какими-то значками, — Голован сморщил лоб, пытаясь припомнить слова предка.

— Э, братан! В магию и духов я не верю, — хлопнул себя по коленям Умник. — Так что в скит мы, конечно, пойдем, а остальное — выкинь из головы. И без того мороки много будет.

— Долго еще пилить? — спросил Тихоня. — А то бензина всего литров двадцать осталось.

— А вот как увидишь срубы, так и тормози. Дальше дороги все равно нет.

До поселка лесорубов они добрались примерно через полчаса, и словно выполнив свой долг, автобус тут же, чихнув, заглох. Тихоня попытался завести мотор, но тщетно.

— Картина Репина «Приплыли», — резюмировал Умник. — Ну что, урки, по коням?

Бандиты по одному, озираясь, выбрались из салона и направились к ближайшему дому.

* * *

— Значит так, — веско заговорил полковник Демьяненко, недобро оглядев притихших подчиненных, собравшихся в начальственном кабинете на оперативное совещание. — Двое суток поисков, а результатов — ноль?

— Не ноль, товарищ полковник, — мрачно возразил Сизых. — Во-первых, все пассажиры рейсового автобуса спасены, чувствуют себя удовлетворительно. Во-вторых, мы значительно сузили район поиска благодаря находчивости и отличной памяти водителя автобуса Кузовкина. Представьте, он вспомнил одного из наших подопечных, Миронова, по кличке Голован. Этот персонаж какое-то время подвизался вахтовиком на лесозаготовках в том районе и часто ездил автобусом до Плотникова, а Кузовкин как раз тогда на этом маршруте работал. Так вот он, Кузовкин, припомнил, что именно ту самую лесоразработку вскоре закрыли по техническим причинам.

— И что это нам дает?

— А то, что бандиты погнали автобус примерно в том направлении! Похоже, Голован тоже узнал о закрытии деляны и поселка и решил им воспользоваться как укрытием.

— Ну, допустим… Но если этот Голован такой предусмотрительный, он должен понимать, что вычислить эту лежку для нас — вопрос времени?

— Надо бы все-таки проверить версию, товарищ полковник?

— Ладно, разрешаю. Пошлите туда ваших самых резвых и сообразительных, а пока давайте рассмотрим другие версии. Иначе сегодня с меня в горкоме скальп снимут!..

* * *

Ночевка в заброшенном лагере лесорубов прошла беспокойно. Уголовники ворочались на жестких лежанках, сон не шел. Вместо него то в головы лезли всякие странные мысли, то чудилось, что кто-то ходит по лагерю, вздыхает и фыркает. Умник с Голованом даже выходили пару раз из дома с оружием — проверить. Однако так никого и не увидели.

Поутру быстро закидали в животы по банке консервов с куском деревенской булки, напились отобранной у пассажиров пепси-колы и подались прочь из тревожного места.

На выходе из лагеря шедший впереди Голован (он теперь стал как бы главным в банде, поскольку один знал, куда идти) вдруг резко остановился, и топавший сзади Тихоня врезался носом в его широкую спину.

— Ты чего, Голован?

— Смотри… — вытянул тот руку вперед и вверх.

Вся четверка сгрудившись уставилась на ствол огромного кедра, из которого торчало топорище. Самого топора не было видно — настолько глубоко он ушел в дерево.

— Ни хрена себе! — гулко сглотнув, прокомментировал Тихоня.

— Ну и силища! — откликнулся Бизон.

— Обратите внимание на рост, граждане уголовнички, — хмыкнул Умник.

— А что — рост?

— Чтобы так загнать топор, нужно иметь росту метра три… ну и силу как у гориллы.

— Откуда в тайге горилла? — вытаращился Бизон.

— Вот и я о том же…

— Лады, братаны, идем дальше, — очнулся от раздумий Голован.

— А что насчет топора? — опасливо поинтересовался Тихоня.

— Топор как топор… Наверное, Хозяин побаловал.

— Медведь, что ли?

— Я же говорю: Хозяин!..

— Опять ты за свое, Голован? — нахмурился Умник. — Еще скажи, что это знак нам?

— Может быть, и знак… Пошли!

Ворча под нос ругательства, четверка потянулась дальше в тайгу.

Плутали долго. Пару раз попадали на болото, в котором чуть не утонул неуклюжий Бизон. Оступился и сразу провалился по пояс. Вытащили толстяка кое-как, общими усилиями, сломав аж три лесины. Потом отдыхивались полчаса на бережку, попили «Пепси», покурили.

— Еще раз провалишься — там и останешься, — жестко пообещал Бизону Умник.

— Я же ненарочно… — обиделся тот. — Кочка слабая попалась.

— Под ноги смотреть надо! Сказано же: след в след идти!..

Наконец ближе к полудню бандиты вышли на длинную пологую гриву. Она тянулась с юго-востока на северо-запад километра четыре или больше, поросшая сосновым редколесьем и пышным ковром ягеля, сквозь который пробивались пожелтевшие куртины осокоря и темно-зеленые веточки брусничника.

Голован внимательно оглядел гриву, лес вокруг, особо долго рассматривал стоявшую на самом гребне огромную сосну, словно расколотую надвое гигантским топором. Потом достал компас и принялся ходить взад-вперед по опушке, будто примериваясь. Остальные — кто заинтересованно, кто насмешливо — наблюдали за ним, но помалкивали. Расселись на пеньках и кочках, закурили.

Минут десять Голован кружил, затем срезал тонкую гибкую ветвь лещины, очистил ее от листьев и коры, надрезал особым образом так, что получилась рогулька на длинной ручке.

— Вот что, братаны, вы тут покемарьте, хавчик пожуйте, а я пока одно дело сделаю, — загадочно сказал он и направился к гриве.

— Свисти, если что, — весело бросил ему в спину Умник и повернулся к Бизону: — Раскрывай мешок, перекусим…

* * *

От опушки до домиков лесорубов было не больше полусотни шагов. Но как раз это пространство очень хорошо просматривалось из окон. Поэтому люди в камуфляже, залегшие за кустами опушки, продолжали внимательно разглядывать в бинокли лагерь, пытаясь определить, есть ли там кто живой?

— Да нет там никого, товарищ лейтенант, — уверенно заявил наконец один.

— Подождем еще немного, — отозвался Азмуханов. — Если они еще здесь, не уйдут. Черных со своими ребятами уже с той стороны вырубки.

Прошло еще полчаса, и вот к ближнему домику метнулись от кустов и из-за деревьев серо-зеленые фигуры. Один боец присел под окнами, второй замер на углу, еще двое встали по обе стороны приоткрытой двери. Прислушались. В лесной тишине из-за двери явственно раздались легкий топоток и шмыганье.

Азмуханов поднял кулак и начал разгибать пальцы — один, два, три! От мощного пинка дверь едва не слетела с петель. Лейтенант с пистолетом в обеих руках припал на колено, а его напарник ворвался в комнату и сразу кинулся вправо, уходя с возможной линии огня.

Однако дом оказался пуст. Лишь из-под дальнего топчана раздалось сдавленное рычание пополам с тявканьем.

— Кто здесь? — вполголоса спросил Азмуханов и кивнул напарнику на топчан: проверь.

Тот подкрался сбоку и резко перевернул лежанку. В самом углу под ним сжалась в трясущийся оскаленный комок рыжая воровка. Остро запахло звериной мочой — лиса со страху обмочилась.

— А ну, брысь отсюда! — рявкнул лейтенант. Лиса в ужасе подпрыгнула чуть не на полметра и пулей вылетела в дверь. — М-да, сержант, опоздали, — констатировал Азмуханов, кивая на стол с объедками и пиная пустую банку из-под тушенки, которую, видимо, и вылизывала лиса.

— Где же их теперь-то искать, товарищ лейтенант? — расстроился сержант.

— Вряд ли они сюда вернутся, — продолжал рассуждать Азмуханов. — По всему, они и не собирались тут задерживаться. Тогда куда же направлялись?..

— Здесь путь один — тайга…

— То есть тысяча путей?

— Вроде дальше на севере, ближе к Бакчару, старые скиты есть. Десятка полтора или два.

— Откуда знаешь?

— Дед рассказывал… — Сержант покраснел и потупился. — Его отец, прадед мой, старовером был, жил в этих местах с семьей. Это их уже после войны начали всех силком в деревни и в город переселять…

— Скиты, говоришь?.. — Азмуханов почесал за ухом. — Чтобы их все проверить, целый полк десантный нужен. Ладно, поехали. Нет смысла тут засаду ставить…

Он вышел на крыльцо и громко свистнул. Оперативники потянулись к командиру, разочарованно разводя руками.

— Никого, Дамир, — доложил Черных.

— Вижу… Что ж, отрицательный результат — тоже результат. Так и доложим. Вызывай транспорт, неохота пешком топать…

* * *

Голован отсутствовал больше двух часов. Умник уже начал нервничать: бросил, гад! Однако вида не подавал, подшучивал над Бизоном, которого почему-то одолели комары, хотя подельники сидели рядом; потом пристал к Тихоне — расскажи да расскажи, как «медвежатником» стал. Щуплый Тихоня поначалу отмахивался — отстань, мол, но под конец терпение у него лопнуло, и он всерьез схватился за пистолет.

— Все, все, братан! — примирительно поднял руки Умник. — Больше не буду. Извини.

— Достал ты меня! — размахивая у него перед носом стволом, не унимался Тихоня. — Откуда только такой взялся? Уж не сучонок ли ментовский?.. Чего глазами бегаешь? Угадал?.. А-а, слышь, Бизон, наш-то Умник — сука ментовская! Может, замочим гаденыша, а то ведь сдаст, как пить дать!..

— Ты чего разошелся, задохлик? — теперь взъярился Умник, поняв, что шутки кончились. — Ты на кого баллон катишь?! Да у меня четыре ходки по сто сорок шестой!

— Ага. Сиделец, значит? Из «чистых»? Ну, и чего ты с нами, урками, поперся?

— Мне «пятнашка» светила. В особо крупных размерах…

В разгар их перепалки появился озабоченный и какой-то всклокоченный Голован. Причем совсем не с той стороны, откуда его ждали. Он молча дал тумака раздухарившемуся Тихоне и отобрал у него пистолет, засунул себе за пояс. Потом сел рядом с Бизоном, караулившим запасы провизии, и принялся быстро есть.

— Что-нибудь нашел? — осторожно поинтересовался Умник, присаживаясь напротив.

— Что именно? — хмуро покосился на него Голован.

— Ну, ты же лозу сделал — значит, искал что-то…

— Смотри-ка, начитанный! А говорил, что не веришь в ведовство?

Умник покряхтел, почесал затылок, потом развел руками.

— Ну, читал… Есть же на свете вещи, наукой пока не объясненные, но тем не менее существующие. Их феноменами называют.

— Я тамгу искал. Вернее, схрон, где она должна была быть, — помедлив, сообщил Голован и снова принялся уплетать тушенку.

— Ну и как, нашел? — посерьезнел Умник.

— Схрон — да. Но тамги там нет.

— То есть поход к скиту отменяется?

— Нет, пойдем. Просто нельзя будет в нем отсидеться, придется другую лежку искать…

— Почему нельзя?

— Явится Хозяин — всем мало не покажется.

Голован доел мясо, носком сапога подковырнул мшистый бугорок, засунул туда пустую банку и аккуратно уложил мох на место.

— Приберите за собой, — кивнул он на разбросанные банки и пакеты. — Тайга мусор не любит.

Как ни странно, но возражать никто и не подумал. Быстро попрятали следы своего пребывания и приготовились идти дальше. Голован прошелся перед ними, как командир перед отрядом.

— Значит так, идем гуськом. Я — впереди, за мной — Умник, Тихоня. Бизон замыкающий. И смотри в оба, жирдяй, на все триста шестьдесят градусов!

— Я тебе не сова, — буркнул тот.

— Захочешь жить, станешь хоть филином, хоть землеройкой! Вперед!..

Они поднялись на гриву и потопали по ней вслед за заходящим солнцем.

На скит наткнулись уже в сумерках. Разводить костер Голован не позволил, так что пришлось ужинать всухомятку. Вымотались все изрядно, потому никто возникать не стал, забрались в крайний сруб, выглядевший поприличнее остальных, и попадали кто где. Через минуту окрестности огласил здоровый мужицкий храп.

* * *

Утро встретило уголовников перекличкой лесных птах, мушиным звоном и запахом прелой хвои. Тихоня, зевая и почесываясь, побрел к ближайшим кустам и вдруг радостно завопил:

— Братва, рябина! Тут ее полно!..

— Ну, и чего орешь? — ворчливо отозвался Бизон. — Что нам с рябины?

— Да ты что?! Это же первое средство от кучи болячек!

— А у меня их нет.

— Появятся. Месяц в лесу просидишь — непременно какая-нибудь хрень прицепится.

— Эй вы, ботаники! — рыкнул на них Голован. — А ну, живо собирайте валежник, нужно жрачки горячей похлебать.

— А сам-то что, в законе? — набычился Тихоня.

— Здесь один закон — тайга, — спокойно пояснил Голован. — И перед ним все равны. Если не варить хлёбала, скоро загнемся. Умник, присмотри за ними. А я пойду кой-чего полезного поищу…

Через час он принес полную кепку моховиков и большой пучок остро пахнущей травы. Дружки за это время разожгли небольшой костер, соорудили над ним рогатину и подвесили на нее котелок. Ручей обнаружил Тихоня, пока собирал хворост.

Голован покрошил в котелок грибы, кинул туда же порубленную ножом траву и, когда варево закипело, вывалил в него пару банок тушенки. Тихоня завороженно наблюдал за его действиями, временами шумно сглатывая слюну. Бизон по другую сторону костра тоже плотоядно облизывался и в который раз протирал подолом рубахи ложку. Умник насмешливо посматривал на всех, и потому никто не заметил, откуда именно на поляне появился гость.

Им оказался здоровенный, больше двух метров ростом, мужик, заросший до глаз густой, в колтунах, бородой. Одет он был в штаны и безрукавку из шкур волка и медведя. На поясе у него болтался в кожаных ножнах большой нож, а в руке гость держал внушительного вида рогатину. Причем, как заметил наблюдательный Умник, рогатина не имела наконечника, а была просто обожжена на концах, как делали в старину. И вообще, от пришельца буквально веяло некой седой стариной.

При виде этакого страшилища Бизон громко икнул и спрятал ложку в карман, Тихоня подавился слюной и закашлялся, а Голован весь подобрался и смотрел на незваного гостя исподлобья. Один Умник внешне не проявил никаких чувств, хотя в груди у него сердце предательски ухнуло и дало сбой. Показалось, что взгляд мужика буквально проник ему под череп и прочитал все потаенные мысли. Чтобы стряхнуть наваждение, Умник прикрыл глаза, скрестил пальцы как в детстве, когда собирался соврать родителям, и даже сплюнул трижды через левое плечо. Снова открыл глаза.

Гость не исчез в клубах дыма, не испарился. Вместо этого он без спросу подсел к костру, вытащил из-за пазухи деревянную ложку, больше похожую на половник, и зачерпнул варево из котелка. Подул, попробовал, причмокнул, кивнул и сказал гулким басом, сильно напоминающим рычание:

— Хорошая еда.

Тихоня очнулся, словно от транса, и напористо заявил:

— Тут не богадельня, дядя. Бесплатно не подают!

— А ну, обзовись, как положено! — поддержал приятеля Бизон, медленно наливаясь кровью и приподнимаясь с пенька.

— Кто я — вот он знает, — рокотом продолжил гость, ткнув ложкой в застывшего столбом Голована. — А в оплату могу каждому сказать, когда и как он умрет.

— А ты шаман, что ли, дядя? — прищурился осмелевший Умник.

— Можно и так сказать. Ну что, по рукам?

— Лады, лопай, дядя, а после поворожишь нам.

— Так одно другому-то не мешает, — недобро оскалился гость сквозь бороду, и сидевшему прямо напротив Тихоне на миг померещилось, что у мужика во рту самые настоящие клыки. — Пожалуй, начнем с тебя, милок, — кивнул гость в сторону Умника. — Потонешь ты аккурат в тот же день, как уйдешь из энтого места. А твой толстый друг заблудится в урмане, попадет в болото и гнус его живьем заест. Ну а ты, худосочный, — он ткнул пальцем с длинным ногтем, похожим на коготь в Тихоню, — в одну ночь полезешь на кедр переночевать, а поутру сорвешься с него и хребет себе сломаешь. Но умрешь не сразу, денька через два…

— К-как?! — с трудом выдавил обалдевший «медвежатник».

— Да очень просто: волки тобой отобедают! — Мужик снова показал в улыбке зубы, и Тихоня убедился, что клыки ему не померещились. От этого открытия его бросило сначала в жар, потом в холод, и забил такой озноб, что собственные зубы начали дробить друг друга.

— Ну, остался ты, мил человек, — повернулся как ни в чем не бывало гость к Головану. — А твоя смерть придет…

Он не договорил, потому что неподвижный до того Голован вдруг сорвался с места, в три прыжка подскочил почти вплотную к страшному незнакомцу, раскинул крестом руки и крикнул что-то по-хантийски, а потом резко соединил руки над головой и произнес одно слово:

— Отхонты! — И бросил в огонь некий предмет.

Пламя костра взвилось метра на три вверх, прянуло вширь, окрасившись на мгновение в странный фиолетовый цвет. Мужик шарахнулся от этого огня, дико взревел и гигантскими скачками унесся в лес.

Некоторое время на поляне стояла гробовая тишина. Первым пришел в себя Умник.

— Что это было, а? — хрипло выдавил он.

— Хозяин… — эхом откликнулся Голован.

Он быстро направился к дому и скрылся внутри. Бизон снова начал икать и никак не мог остановиться. Тихоня выматерился длинно и смачно, потом уточнил:

— Хозяин чего?

— Тайги, наверное… — пробормотал Умник и тоже пошел к дому.

— К-уда это они? — спросил Бизон.

— Почем я знаю! — отмахнулся Тихоня и придвинулся к котелку. — Давай-ка лучше пожрем.

Какое-то время они увлеченно хлебали наваристый суп, хорошее настроение медленно возвращалось вместе с чувством насыщения. Поэтому когда из дома появились Голован и Умник в полной экипировке, осоловевший слегка «медвежатник» изумленно поинтересовался:

— Вы это куда лыжи смазали?

— Нужно срочно отсюда сваливать, братаны, — доверительно ответил Умник. — Голован говорит, что Хозяин урмана сильно на него обиделся за… ну, проклятие, что ли. И теперь это вопрос времени, когда решит нас всех тут положить.

— Короче, если жизнь дорога, ноги в руки и — айда, — перебил его Голован. — Две минуты вам на сборы!

Спустя пять минут четверка беглых уголовников дружно затопала по едва заметной, скорее всего звериной, тропке прочь от старого заброшенного скита.

* * *

К реке вышли на закате. Неширокая, ленивая, как большинство таежных рек, она тем не менее таила в глубине неприятные сюрпризы вроде омутов и ям. Чтобы обнаружить, например, яму, нужно было спуститься к самому урезу воды и понаблюдать какое-то время за поверхностью. Над донной ямой вода часто закручивалась в воронку, затягивая туда мелкий мусор и листья, но попадались настолько большие ямы, что водоворот запросто утягивал оленя или молодого лося, не говоря уже о человеке.

— Тига, — кивнул на реку Голован. — Деревня, где я родился, в самом ее устье стоит.

— Ну, что, Сусанин, может, заночуем в твоих, так сказать, родных пенатах? — Умник, щурясь, смотрел из-под руки на реку.

— А дальше-то мы куда пойдем? В деревню? — с надеждой в голосе спросил Бизон. Выглядел он неважно: красный и распухший от комариных укусов, дышит тяжело, с присвистом.

— Какая, к хренам, деревня?! — взвыл Тихоня. — Я в город обратно хочу! На кой ляд я с вами поперся?.. Сидел бы сейчас в теплой камере и кашу перловую трескал с маслом…

— Ты жить хочешь, доходяга? — почти ласково поинтересовался Голован.

— Хочу…

— Тогда закрой пасть! Сейчас все раздеваемся, шмотки и обувь вяжем в узлы, узел — на голову и поплыли.

Теперь возмутился Бизон:

— Ты сдурел, Голован?! Вода ж холодная! Да и зачем нам на тот берег?

— Можешь оставаться, жирдяй, — пожал плечами тот. — Хозяину будет на ком злость выместить.

И он, а вслед за ним Умник и примолкший Тихоня принялись быстро раздеваться. Бизон в нерешительности потоптался возле них, потом тоже разделся, тихо матерясь и поеживаясь от пронизывающего вечернего ветерка.

— Можно же было и завтра переправиться?..

— Нет. Хозяин нагонит — всех угробит…

Наконец все вещи были плотно увязаны в узлы. Каждый из бандитов взял по одному, кроме Бизона, который заявил, что плавает неважно и с узлом в руке просто не выгребет.

Тогда Голован вырезал из талины рогатину и прицепил к ней оба тюка — свой и Бизона, первым вошел в воду, неся рогатину, как хоругвь. Поплыл. Остальные молча наблюдали за ним.

Минут через десять Голован выбрался на противоположный берег, бросил тюки в траву и махнул остальным — вперед!

Вторым, как ни странно, решился плыть Бизон. Он храбро вошел по колено в воду и вдруг бросился в нее всей тушей. При этом он взревел, как медведь, и замолотил руками и ногами, став похожим на колесный пароход прошлого века.

Умник с Тихоней так и покатились со смеху. Только Голован не смеялся, а внимательно наблюдал за толстяком. Однако Бизон благополучно достиг другого берега и, отдуваясь и отфыркиваясь, словно морж, вылез на траву рядом с Голованом.

— Давай, Тихоня, — хлопнул «медвежатника» по тощей спине Умник, — ты следующий. Подстрахую в случае чего.

Тихоня подтянул трусы, взгромоздил на плечо свой тюк и с видом смертника вошел в реку. На удивление остальных поплыл он не боком, а на спине, уложив груз себе на грудь.

— Ишь, сообразительный! — завистливо хмыкнул Бизон, торопливо одеваясь и подрагивая от холода. — Я бы тоже так-то смог!..

— Еще наплаваешься, — мрачно пообещал Голован, тоже решив одеться.

— Ты на что намекаешь?! Нам что, всю Сибирь пешком месить?

— Надо будет — замесишь!..

Пока они ругались, Тихоня благополучно доплыл до берега и в воду вошел Умник. Он успешно преодолел половину расстояния, когда с ним что-то случилось. В закатных сумерках поверхность реки антрацитово отблескивала, мешая разглядеть детали происходящего. Во всяком случае, у троицы возникло убеждение, что Умнику свело ногу от холода. Он как-то странно забарахтался, забился на воде, отшвырнув свой узел к берегу, а потом вдруг резко ушел под воду. На том месте явственно проступила широкая, плоская воронка.

Бандиты на берегу замерли, напряженно вглядываясь в поверхность реки. Но прошла минута, вторая, третья, и тогда всем стало ясно: Умника больше нет. Он утонул в совершенно спокойной реке при тихой погоде.

— Вот черт! — выдохнул испуганно Бизон.

— Как же это он?.. — растерянно пробормотал Тихоня.

— Хозяин сказал — река сделала, — угрюмо подытожил Голован и оглядел приятелей: — Кто-нибудь еще сомневается в том, что он зря слов на ветер не бросает?

— Чушь!.. — неуверенно возразил Бизон. — Просто парню не повезло, в воронку затянуло. Сам же говорил, Голован, тут полно водоворотов?

— Мы все проплывали одно и то же место. Но утонул именно Умник, — веско ответил тот. — Потому что Хозяин предсказал ему такую смерть…

* * *

До темноты они успели пройти еще около трех километров. Голован все время озирался, часто останавливался и прислушивался к звукам готовящейся ко сну тайги, и поторапливал, подгонял вконец выдохшихся приятелей.

И вот они достигли высокой сухой гривы. Из последних сил поднялись на нее и рухнули на упругий ягель. Сон сморил людей мгновенно. Они заснули — кто где, сунув под головы свои мешки. И тайга в этот раз смилостивилась над лихоимцами, послала им спокойную, тихую и относительно теплую ночь.

Утром Голован приказал Бизону заняться костром.

— Только тайгу не спали, — предупредил он. — Ягель почище пороха горит. Сделай круг, как я тебя учил. А мы с Тихоней за дарами леса сгоняем…

Они ушли, а толстяк, вздохнув, побрел по кругу, собирая валежник. Однако, когда через пару часов Голован и «медвежатник» вернулись с полными кепками грибов и голубики, возле успевшего прогореть костра никого не нашли.

— Он, наверное, тоже решил грибов пособирать? — предположил Тихоня.

— Где жирдяй и где грибы! — поморщился Голован. — Небось за клюквой в болото полез…

— Он чё, придурок? Ему ж в болотине кирдык обещан?!

— И что?.. Ты вот поверил, что тобой волчары отобедают?

— Хрена им!..

— Вот. А Умник-то — утоп!..

— Его же бочаг затянул! — почти вскрикнул Тихоня.

— Может быть… — пожал плечами Голован.

Они спустились с гривы к небольшому болотцу и действительно увидели янтарные плети, усыпанные рубиновыми ягодами, увившие ближайшие кочки. Только Бизона нигде не было видно.

Голован и Тихоня разошлись по гриве, громко зовя приятеля. Наконец осипли и вернулись к костру.

— Да к черту его! — в сердцах сплюнул «медвежатник», раздувая угли. — Нагуляется — придет. Что мы, няньки?

— Здесь тайга, — мрачно покрутил башкой Голован. — А жирдяй совершенно не знает леса. На хрен он куда-то поперся?

— А может, это опять твой Хозяин шутит?

— Нет… Он пока далеко отсюда… Но задерживаться не будем. Поедим и — вперед!

Они сварганили полюбившуюся похлебку из грибов, тушенки и дикого лука, покурили, прикопали остатки и уложили свои мешки. Бизон так и не объявился.

— И что теперь? — «Медвежатник» уставился на своего вожака. — Ждем?

— Зачем? Бизон сам себе путь выбрал.

— Как это?!

— Сказано же ему было: в болото не ходить…

— А может, он лежит где, ногу подвернул?

Голован посмотрел на приятеля долгим тяжелым взглядом.

— Мы его искали?

— Ага…

— Нашли?

— Нет…

— Тогда уходим. Не ровен час, хозяин объявится…

— А с этим делать будем? — Тихоня кивнул на мешок Бизона. — Заберем?

— Нет. Вдруг жирдяй вернется? Не будем крысятничать. Пошли! — Голован решительно зашагал вдоль гривы на запад. «Медвежатник» трусцой припустил за ним.

* * *

К вечеру достигли кедрача. И тут впервые заметили волков. Вернее, заметил их Тихоня, но не понял, что это волки.

— Слушай, Голован, а тут по ходу деревни поблизости нет?

— Нету. Почему спрашиваешь?

— Да вон там сейчас через опушку, кажись, собака пробежала. Здоровая такая…

Голован резко остановился и посмотрел на напарника, как на идиота.

— Нет тут никаких собак, дохляк! Только волки!..

— Настоящие? — тупо спросил «медвежатник».

— Из зоопарка, блин!.. Где ты его видел?

— Вон там, — ткнул пальцем Тихоня, потом глаза его расширились, и он медленно повторил жест в другом направлении: — А вон еще один… Или два?..

Голован быстро огляделся, сдернул с плеча двустволку, проверил заряды.

— Пожалуй, братан, дальше мы сегодня не пойдем. Готовься, будем ночевать здесь, в кедраче.

— А-а как? На дереве?..

— Можно и на дереве. Только у кедра ветки ломкие. Опасно. Лучше разведем костер и подежурим по очереди.

Они споро, с оглядкой набрали сухого лапника, заломили вдвоем небольшую ель. Голован мастерски развел костер и сунул елку комлем в огонь.

— На ночь хватит. Ты дежуришь первым, до трех часов, потом будишь меня. Не забывай ель подвигать да по сторонам посматривай. Волки сейчас сытые, так что вряд ли на костер полезут. Но дурака, как известно, и милиция не убережет…

Тихоня молча кивнул, обнимая ружье, но в глазах его плескался самый настоящий страх.

Голован завернулся в брезентовый плащ, отобранный у водителя автобуса, и засопел. «Медвежатник» какое-то время сидел, прислонившись спиной к кедру и глядя в огонь. Потом глаза его стали слипаться, и он решил походить вокруг. Но едва отошел на несколько шагов от огненного круга, как во тьме, обступившей пристанище, зажглось сразу с дюжину пар желто-зеленых светляков, и послышалось глухое ворчание.

Этого хватило, чтобы паника ударила уголовнику в голову. Сам по-собачьи заскулив, Тихоня бросился назад к костру и растолкал Голована.

— Прости, братан, но я не могу!

— Что случилось? — не понял тот спросонья. — Уже три?

— Нет… Я не могу на стреме… Боюсь! — честно признался «медвежатник». — Я на кедр полезу.

— Дело твое, дохляк, — пожал плечами Голован. — Только вспомни, что тебе пообещал Хозяин?

— А что он обещал?

— Что свалишься с дерева и хребет сломаешь, а потом тобой волчары отобедают.

Тихоня оскалился:

— Это он тебе напророчил, а не мне! Не верю! Старый пердун про тебя говорил…

Он швырнул ружье на землю и полез на дерево. Спустя минуту сверху донесся его довольный смешок:

— Тут здоровенная развилка: сидишь почти как в гамаке!.. Бывай, Голован!..

— И тебе не хворать, Тихоня…

Поутру в тайгу пришел туман — обычное дело в сентябре. Он незаметно поднялся из низин и затопил холодным молоком лес. В нем исчезли все краски и звуки. Волкам, похоже, туман не понравился, и они тоже убрались. Голован, просидевший без сна полночи, с облегчением откинулся на охапку кедровых лап и вытянул затекшие ноги.

Наверху, в кроне завозился, заперхал заядлый курильщик Тихоня.

— Эй, Голован? Ты живой?

— Жив пока… Посиди там еще с часок, задохлик. Уйдет туман, разведу костер, пожрем по-человечески…

— Я ссать хочу! Спускаюсь…

— Осторожно: ветки мокрые и скользкие. Держись за ствол…

Поздно! Раздался громкий треск, вопль и шум падающего тела. Голован едва успел отскочить в сторону, как между ним и стволом кедра рухнул на землю Тихоня. «Медвежатник» ударился спиной о выступающий из дерна корень дерева, охнул и потерял сознание.

Очнулся он от боли. Рядом сидел Голован и жевал травинку.

— Не шевелись, дохляк, — спокойно посоветовал он. — Тебе нельзя.

— Почему?

— По ходу, хребет ты все-таки сломал. А ну, попробуй ногой двинуть?

Тихоня напрягся и вдруг понял, что не чувствует ног. Совсем. Он поднял на Голована полный ужаса взгляд и пошевелил враз пересохшими губами, но звука не получилось. Кашлянул и тут же взвыл — волна боли окатила тело, словно кипятком.

— Я же говорю, не шевелись, — кивнул Голован и выплюнул травинку.

— Прав оказался твой… Хозяин, — просипел Тихоня.

— А он всегда прав. Потому как — Хозяин здешний.

— Значит, кранты мне…

— А то ж!.. Вот что, задохлик. Расклад теперь такой: я тут с тобой помирать не собираюсь, потому не обижайся. Вот тебе бутылка воды, хлеб, спички… Ну и ствол.

Голован вытащил из-за пояса пистолет, положил рядом раненому под руку вместе с запасной обоймой. Не оглядываясь, поднялся, подхватил свой мешок, ружье и вскоре исчез среди деревьев.

* * *

В один из погожих сентябрьских деньков пожилой лесничий Михеев вместе со своей верной лайкой Тарзаном отправился в очередной обход участка. Пес весело мельтешил в подлеске, а Михеев насвистывал какой-то мотивчик, услышанный недавно по радио.

Вдруг Тарзан замер, навострив уши топориком, и вопросительно заворчал.

— Что нашел, дружище? — Михеев снял с плеча ружье, подошел к собаке, положил на загривок тяжелую ладонь.

Пес выскользнул из-под руки и бросился к стоящему в стороне от тропы кедру. Встал на задние лапы и заливисто залаял. «Неужели куницу унюхал?» — подумал лесничий, подходя к дереву со стороны солнца и пытаясь разглядеть в кроне зверя.

Но вместо куницы он, к величайшему изумлению, увидел сидящего в развилке человека.

— Фу, Тарзан! Охолони! — осадил Михеев пса, и тот послушно отошел и лег в нескольких шагах от кедра, время от времени ворча и внимательно следя за хозяином. — Эй, приятель! — позвал найденыша тот. — Ты чего там, приснул? А ну, слезай вниз, покалякаем.

Человек на кедре пошевелился и издал нечленораздельный звук, больше похожий на всхлип. Однако спускаться не пожелал. Тогда Михеев решил забраться и посмотреть, в чем дело. Вдруг тот застрял или сердце прихватило — да мало ли?

Несколько минут он осторожно поднимался на приличную высоту к развилке, а когда все-таки взглянул в лицо найденышу, то чуть не упал от неожиданности. На него смотрел пустыми глазами совершенно безумный человек, а из уголка приоткрытого рта его стекала тоненькая струйка слюны.

Вызванный Михеевым по рации участковый вместе со спасателями сняли безумца с кедра. Он, к удивлению, не сопротивлялся, лишь бормотал что-то бессвязное и всхлипывал. И это поведение совершенно не вязалось с его внушительной фигурой и лобастой головой.

* * *

— Таким образом, окончательно установлено, что найденный на территории Плотниковского лесничества человек — не кто иной, как Миронов Степан Никифорович по кличке Голован. Он один из четырех задержанных, бежавших из-под стражи из Томского СИЗО двадцать седьмого августа этого года. Судьба остальных беглецов остается неясной, так как Миронов показания давать не в состоянии ввиду глубокого душевного расстройства. Судебно-медицинская экспертиза полностью подтвердила его невменяемость, что дало основание прекратить в отношении Миронова уголовное преследование и передать на спецлечение в областную психиатрическую больницу.

Полковник Демьяненко захлопнул синюю коленкоровую папку и с облегчением посмотрел на предгорисполкома. Тот некоторое время сидел молча, переплетая толстые пальцы и постукивая под столом ногой. Затем решительно прихлопнул широкой ладонью по зеленому сукну:

— Ладно, полковник. Будем считать инцидент исчерпанным, хотя твоя контора и не проявила должного профессионализма в поимке особо опасных преступников. Повезло тебе в этот раз. Радуйся. Свободен!..

Демьяненко встал и направился к выходу из огромного председательского кабинета, но на пороге его остановил вопрос Калабы:

— А что, этот шизанувшийся бандит так ничего и не сказал?

— Он до сих пор внятно может говорить только одну фразу, — уточнил полковник, — «Хозяин урмана забрал всех…»

— И что это значит?

— Понятия не имею. Вероятно, проявление бреда. Главврач товарищ Красик, лично экспертировавший Миронова, сказал, что это именно так.

— Ладно. Будем считать, что он прав!..

Глава 8

Томск. Август 20… года

Поспав несколько часов, мы поднялись еще затемно, а Илья Сергеевич выдал нашей группе паек из своих запасов. Кроме обычных консервов, Точинов передал мне завернутый в холщовую ткань твердый на ощупь брусок.

— Что это? — удивился я, принюхиваясь.

— Мурцовка, — подмигнул лесник. — По дедовскому рецепту сделал.

— Что еще за мурцовка? — насторожился Дюха. — Настойка?

— Бухарик ты стоеросовый, — развеселился я. — Мурцовка — это старинный способ запасания высококалорийной пищи для долгих походов. Его придумали сибирские охотники. Есть несколько видов мурцовки — мясная, зерновая, ореховая… Судя по запаху, Илья Сергеевич поделился с нами ореховой?..

— Точно! — улыбнулся лесник. — Кедровый орех, мука, мед и кабаний жир.

— Калорийность выше, чем у шоколада и халвы… Только зачем нам мурцовка? Мы же не на месяц в тайгу идем?

— Запас карман не тянет, — неожиданно вмешался Олег. — Давай, я ее себе в рюкзак положу.

— Ты же вроде не собирался с нами? — прищурился я. — А как же служба? Следствие?..

— Будем считать, я провожу следственный эксперимент. Так что…

Ракитин не договорил — ожила рация сержанта. Тот удивленно взял ее:

— Обских на связи…

— Лёха, это Толян. Дуй немедленно обратно! — ворвался в комнату хрипящий голос.

— Что случилось?

— ЧП!.. Из больницы пропал тот псих, которого Точиновы нашли. Приказано всем искать, но Корнеич сказал, что, похоже, его — того… В смысле, есть признаки насильственного похищения!

Сержант оторопело посмотрел на Олега. Ракитин взял у него рацию.

— Капитан Ракитин на связи. С кем я говорю?

— Старший сержант Попов. Очень хорошо, что вы не уехали. Товарищ майор будет рад. Он вас поминал уже…

Я хихикнул, и Олег окатил меня ледяным взглядом.

— Мы с сержантом Обских выезжаем немедленно. Конец связи! — Он отдал ему рацию. — Заводите машину, сержант!

— Э-э, погоди! — спохватился я. — А как же мы? Мы тоже с вами поедем. До развилки.

— Две минуты вам на сборы, — оборвал меня Олег. — Или пешком пойдете. — И вышел из дома.

— Какой ты добрый, капитан, — сказал я ему в спину.

— Вперед, следопыты! — гаркнул неунывающий Дюха и вскинул на плечо рюкзак.

Мы с Михаилом быстро покидали в свои вещмешки консервы, хлеб и фляги с водой и спиртом, а Степан взял себе скрученную в скатку палатку, котелок, повесил на плечо ружье. Но я забрал у него оружие.

— Тебе ни к чему. Ты теперь проводник-следопыт, а я твой страж… Выходим!

Вшестером да с пожитками мы кое-как втиснулись в «уазик» и заскакали по лесной дороге в сторону Бакчара. Однако наши мучения через полчаса кончились на большой развилке. Направо пошла дорога «в цивилизацию», налево — в вахтовый поселок нефтяников, а прямо — для любителей таежного экстрима, в дебри урмана.

— Прямо как в анекдоте про доброго молодца, — пробормотал я, невольно передернув плечами.

— Это про какого же? — отозвался Дюха.

— А вот выехал однажды добрый молодец на перекресток. Видит — камень лежит, а на нем написано: «Налево пойдешь — коня потеряешь, направо — голову сложишь, а прямо отправишься — мудаком станешь». Молодец удивился, да и поехал прямо. Выезжает на речной бережок — травка зеленеет, солнышко светит, птички поют. На травке сидит Змей Горыныч, поляну накрыл: бутылка, закусь — все честь по чести, отдыхает. Ну, молодец подкрался и хрясь мечом — одну голову снес, потом вторую. А третья голова к нему поворачивается и говорит: «Ну и кто же ты после этого?..»

Хохотали все, даже сдержанный всегда Сотников. Наконец, отсмеявшись, Степан махнул рукой, и наша повеселевшая компания дружно затопала прочь от трассы, в глубину Бакчарской тайги.

* * *

— Слышь, Прокоп, мы так не договаривались! Я не хочу в тайгу!..

— Пойдешь, как миленький, мокрушник! Или я тебя положу рядом с убиенным тобой геологом. Ты меня знаешь!..

— Не надо!.. Прокоп, а позвони хозяину, а?.. Может, и не надо будет никуда идти?..

— Ты что, совсем рехнулся?! Хозяин сказал, чтобы без тамги не возвращались!

— Так ведь взяли мы тамгу у того попа…

— Взяли, да не ту! Не работает она. Без той, что в ските…

— Да где же мы теперь этих фраеров по тайге искать станем? Они уж поди полдороги до скита уто́пали?..

— А ты вот это видел?.. Хозяин всё предусмотрел. Эта машинка — пеленгатор называется. Охоту на «лис» знаешь?

— Что-то вроде соревнований?..

— Точно! Это еще спортивным ориентированием называют. У нас — пеленгатор, а у них там — «лиса» имеется!

— Подсадной?!

— Не совсем, но… согласился поработать на хозяина. У него в одежде радиомаяк зашит.

— Круто! Прокоп, а меня научишь «лису» ловить?..

— Двигай давай! Не ровен час, менты на хвост упадут. И так по твоей милости сутки на сеновале отсиживаемся. Шухер по всему Бакчару идет…

* * *

Поход наш, несмотря на общий бодрый настрой, как-то не заладился с самого начала. Не знаю, как остальные, а у меня сложилось стойкое ощущение некоего скрытого противодействия со стороны леса. Буквально каждый шаг по нему сопровождался всякими мелкими неприятностями. Ветки кустов, казалось, специально выскакивали навстречу, норовя хлестнуть по лицу. Корни то и дело пытались поставить подножку, внезапно высовываясь из-под плотного слоя опавшей хвои и прошлогодних листьев. Под ним же нет-нет да прятались ямы и ямки различного калибра, и если бы Степан с самого начала не заставил нас обзавестись импровизированными посохами для прощупывания тропы, мы бы, наверное, уже повывихивали все конечности, и поход прекратился бы, едва начавшись.

После полудня вдруг зарядил мелкий и достаточно холодный дождь, хотя погода стояла еще летняя, теплая. Наша одежда намокла тоже на удивление быстро, отяжелела и начала натирать в самых неожиданных местах.

В результате до темноты мы не прошли и половины предполагаемого расстояния. Да еще Степан время от времени останавливался и совершал какие-то странные и непонятные то ли обряды, то ли молитвы, каждый раз выбирая для этого просвет между деревьями или маленькую поляну. Он быстро вытаптывал в подлеске небольшой круг, доставал из своего рюкзака несколько одинаковых палочек, точнее, обломков веток орешника или ольхи, садился на корточки, втыкал палочки в дерн, располагая особым образом вокруг себя, и шептал при этом, кажется, одни и те же слова, но не по-русски. Нас же он каждый раз просил присесть и не говорить и не двигаться.

В конце концов, заинтригованный, я догнал парня на марше и тихонько поинтересовался, что же он такое творит?

— Отвожу глаза слугам Хозяина урмана, — просто сказал Степан. — Иначе он узнает о нас, и мы не сможем дойти до скита.

Я, признаться, слегка обалдел от такого поворота — ну, никак не ожидал от молодого парня столь глубокого погружения в древнюю мистику! Хотя кто их знает, лесовиков?.. Суеверия — штука въедливая и иногда вполне оправданная жизнью и обстоятельствами.

— И кто же его слуги? — спросил я погодя.

— Звери, птицы… — пожал плечами Степан.

— А почему ты повторяешь… э-э, свой обряд? Разве он не должен действовать с одного раза?

— Смеетесь?.. Я же не ведун. Так, нахватался от деда маленько… Не думал, что вообще когда-нибудь пригодится.

— Погоди! «От деда»… Так Илья Сергеевич — ведун?!

— Нет, дед Илья — неверующий. Это его брат, дед Фома. Он в тайге живет с весны до осени, только в зиму приходит к нам. Говорит, стар стал, холодов не выдерживает.

— Так у него в тайге заимка есть?

— Нет. Он просто в лесу живет.

— А что он там делает?

— Врачует его, зверя и птицу следит. Чтобы не болели, чтобы законы тайги соблюдали…

Я снова замолчал в затруднении: чудны дела твои, Господи!.. Никогда бы не подумал, что с виду вполне современный парнишка может иметь такое необычное мировоззрение! Ну, я-то — ладно! Мое увлечение мистикой скорее похоже на увлечение загадками природы и человека. Но Степан — другое дело. Он говорит о Хозяине тайги на полном серьезе и с неподдельным уважением, если не страхом… Хотя нет, страхом здесь не пахнет. Действительно — глубокое уважение.

— Слушай, Степа, все хотел тебя спросить: почему ты решил проводить нас? Ведь прямо Хозяину в лапы идем?..

— Поквитаться хочу, — помедлив, буркнул парень. — За мамку с папкой…

— Ого!.. А что с ними случилось?

— Пропали. В урмане, три года назад…

— А… кто они были?

— Промысловики. По контракту работали.

— И ты решил, что их этот… мойпар убил.

— Я не решил, я знаю…

Это было сказано так, что дальнейшие расспросы показались мне кощунственными и неуместными. Я лишь молча хлопнул парня по плечу и двинулся вперед.

Как только стемнело, Степан остановился и сказал, что нужно разбивать лагерь. Он обошел всю невеликую поляну, на которой мы оказались, указал, где поставить палатку, где развести костер.

Пока мы возились с палаткой, парень куда-то исчез. Но когда я приступил к кострищу, слабо веря, что удастся разжечь огонь в такой сырости даже с помощью спирта, Степан вдруг вынырнул, словно из-под земли, с изрядной кипой бересты и несколькими крупными «блинами» чаги. Вдвоем мы быстро сложили пирамиду, поместив на землю чагу, сверху прикрыв ее «бутербродом» из нескольких перемежающихся слоев бересты и тонких веток пихты. Снаружи мы установили плотный частокол из нарубленной молодой елки вперемешку с ольхой.

Я все-таки плеснул немного спирта на бересту и частокол — исключительно чтобы ускорить процесс разгорания. И наш костер действительно вспыхнул очень быстро и дружно. Буквально через пять минут мы уже приладили над ним котелок, а спустя полчаса все весело хлебали горячее варево, которое настроившийся на философский лад сытый Дюха обозвал «пищей богов».

Ночь прошла относительно спокойно, если не считать совершенно безумного нашествия на лагерь комаров. Да таких огромных, что расскажи мне кто-нибудь о них — не поверил бы. Спаслись мы от кровососов, правда, испытанным способом. Набрали шишек в банку из-под тушенки, пересыпали хвоей, пробили ножом пару дырок в днище и запалили отличную «дымовуху». Дюха самолично окурил изнутри палатку, потом мы задраили вход, оставив открытыми сетчатые «оконца», и улеглись. Но комариный гул еще долго не давал заснуть — все время мерещилось, что эти монстры вот-вот прорвут тонкую сетку и накинутся на нас, спящих. Но наконец сморило всех.

* * *

Двое, что шли за группой Котова, не рискнули разводить огонь. Они настигли журналиста с друзьями буквально за час до заката. Вымотались страшно — всё боялись, что не догонят до скита. А тогда — дело труба! Тогда пришлось бы валить всех, включая и того, с маячком. Но Прокопий прекрасно понимал, что значит пролить кровь в таком месте! Поэтому он, привыкший с юности к дальним и тяжелым переходам по тайге, практически волок на себе вконец обессилевшего напарника, проклиная про себя и его, и того, кто навязал ему эту бестолочь и хлюпика.

Когда же они наконец услышали впереди смутную речь и разглядели четырех человек в «москитках» поверх городской одежды, да с рюкзаками и палаткой, Прокопий понял: успели! Теперь можно было не торопиться, лишь соблюдать дистанцию и скрытность. Второе — особенно, потому что среди чужаков шел один местный — внук лесника Точинова, давнего врага Прокопия и его общины дырников, обосновавшихся в глубине Бакчарского лесничества пару лет назад и занимавшихся в основном браконьерством и незаконным боем шишек.

Прокопий с огромным облегчением скинул на мягкий мох тихо скулящего и матерящегося Калача и сел сам, прислонившись к мощному стволу вековой пихты. Кора на дереве даже поседела от времени. Староста дырников подтянул к себе рюкзак, достал флягу, сделал большой глоток и протянул флягу напарнику: пей! Тот с радостью припал к горлышку, но Прокопий почти сразу же отобрал ее:

— Хорош лакать! Не то дрисня прохватит!

— Это же вода?! — вытаращился Калач.

— То-то и оно!.. Если целый день не пить, а потом зараз нахлебаться — кишки скрутит так, что назад к мамке в утробу запросишься!..

— Тебе виднее… А где фраера-то?

— Там, впереди, шагов сто до них. Так что не ори, прикинься падалью и отдыхай. Они тоже к ночевке готовятся.

— А мы?

— А мы уже ночуем.

Прокопий повернулся от ствола пихты, уложил под голову рюкзак, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Калач некоторое время недоуменно смотрел на него, потом лицо его приобрело обиженное выражение.

— Эй, Прокоп! А жрать-то когда будем?

— Тебя кормить не за что, — отрезал тот. — Полдня на моем горбу ехал. Потерпишь до утра.

— Да я загнусь к утру! — рявкнул Калач в полный голос. — Дай пожрать!

— Ори, ори… Пусть фраера-то тебя услышат. Вот тогда и повеселимся…

Калач замолк, потом завозился, пытаясь устроиться поудобнее, наконец лег на бок, головой на небольшую кочку, сунул кулак под щеку и смежил воспаленные, искусанные гнусом веки. Последней мыслью его, перед тем как заснуть, было: «И почему это меня пауты буквально зажрали, а Прокопа ни одна зараза не тронула?..»

Оба посланника всесильного и всезнающего владельца треста «СНГ» уснули быстро и крепко, сморенные тяжелой погоней, поэтому и не заметили, не почувствовали, как из-за ближайшего толстенного ствола кедра в десятке шагов от них возник силуэт огромного существа — то ли медведя, то ли человека. На абсолютно черном фоне коротко высверкнули два янтарно-желтых глаза, послышалось глухое ворчание, напоминающее неразборчивую речь. Существо с минуту постояло, явно разглядывая незваных пришельцев, потом совершенно неслышно двинулось мимо них к недалекому оранжевому пятнышку костра, где заночевали другие незваные гости…

* * *

Утром нас всех ждал неприятный сюрприз. На месте потухшего костра были разложены человеческие останки — неполный скелет, облаченный в остатки одежды. Дежуривший последнюю четверть ночи Сотников никак не смог объяснить его появление.

— Господа, — с достоинством сказал он, — я клянусь, что не спал. Я сидел вот здесь, на валежнике, с ружьем на коленях…

— …и ничего не видел и не слышал, — подытожил я. — А скелет материализовался мгновенно, лишь ты отвернулся, чтобы зевнуть и осмотреться!

— А вы сидели с закрытыми глазами? — вдруг спросил Степан.

— Ну да. Изредка… — Михаил нахмурился. — Ты хочешь сказать, что я впал в некий транс, и потому не помню, что тут происходило?

— Парень намекает, что тебе просто отвели глаза, как он сам вчера проделывал то же с соглядатаями Хозяина здешних лесов, — пояснил я.

— Вы просто смотрели и не видели, — подтвердил Степан.

— Другого разумного объяснения нет, если все-таки ты не врешь насчет того, что не спал.

— Я не спал! — рассердился Сотников.

— Значит, попал под раздачу глюков, — ухмыльнулся Дюха.

Я подошел к кострищу и присел на корточки рядом со скелетом. Медленно и внимательно принялся его осматривать. Сначала остатки одежды. Они были странными. И штаны, и куртка сшиты из какого-то плотного материала, который почти не поддался разложению. Более того, я ясно различил несколько разрывов, подозрительно похожих на те, что получаются, когда ткань рвут зубами. Потом я разглядел над левым нагрудным карманом куртки нашитую полоску, бурую от времени и непогоды, со следами короткой надписи.

— Дай-ка фонарик, — попросил я Дюху. Он с готовностью протянул мне мощный «Брайтнайт», наблюдая за моими действиями. Я осветил полоску под разными углами, потом сменил диапазон излучения с «дневного» на «ночной», и тогда смог наконец разобрать написанное: «Тихонин Макар Анисимович, 1940 г.р. Отряд № 2».

— Заключенный, — резюмировал, подойдя и тоже присев рядом, Сотников.

— Это как же его сюда занесло?

— Беглый, скорее всего. И случилось это лет тридцать назад, не меньше.

— Почему?

— Такие нашивки делали еще в Советском Союзе. Сейчас — другие.

— Ага, — я снова склонился над мертвецом, аккуратно распахнул остатки куртки. — А мужик-то не сам умер.

— Откуда знаешь? — настала очередь удивляться Михаилу.

— Я — врач. В недавнем прошлом… Видишь, кости плеча и ребра вот здесь раздроблены, а тут вмятины и борозды?

— Ну…

— Это сделано зубами. Не человеческими, разумеется… К тому же он, похоже, упал откуда-то. Позвоночник явно сломан.

— С дерева, — предположил Андрей.

— Возможно…

— Наверное, он залез на, допустим, кедр, спасаясь от волков, но сорвался, сломал хребет, а потом его волки и докушали?..

— Ох, умеешь же ты, Дюха, вселить в людей оптимизм!

— Вообще-то, неважно, когда и как умер этот бедолага, — сказал Сотников. — Важнее — зачем нам его показали?

— Это Хозяин, — вдруг заговорил Степан. — Это он приходил ночью и принес мертвеца. Он же и глаза вам отвел, Михаил Иванович.

— А зачем?

— Предупреждает…

— О чем? — спросили мы уже хором.

— Наверное, чтобы к скиту не ходили. Его это место. Живет он там. Давно живет. А гостей не любит. Особенно незваных.

Мы переглянулись, и я сказал:

— Нам нужно туда дойти, Степа. Очень нужно. Ты уж, пожалуйста, не бросай нас. Доведи.

Степан молча отвернулся и принялся разбирать палатку.

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (9.08.09; 11:17).

— Ну, здравствуй, Артур.

— Кто это?

— Не узнал… Значит, поживу еще!

— А, Андрей Венедиктович… Откуда у тебя этот номер?

— Вопрос риторический. Ты зачем своих отморозков в тайгу послал? Совсем из ума выжил, как вторую сотню разменял?

— Они — моя страховка на случай, если твой смертный чудить начнет.

— Ты все-таки не понимаешь… При чем тут смертный? Хозяин их обнаружит, и тогда — хана всей твоей авантюре!

— Да мойпар за твоим смертным сечет! Ему сейчас не до моих людишек.

— Со смертным идет волхв. Молодой, правда, но пока глаза Хозяину отводит. А вот кто твоим поможет?..

— Ничего. Они — люди бывалые. Особенно Прокоп. Он в тайге — как у себя дома!

— Его община в горельнике за кедрачами обосновалась. Тамошний мойпар давно ушел… Ладно, Артур, мое дело — предупредить. Но их смерть будет на твоей совести!

Отбой.

Длительность беседы — 64 сек.

* * *

Через пару часов мы вышли к длинной пологой гриве, поросшей молоденьким сосняком и ельником. Деревца были еще совсем юными, высотой в метр-полтора. Между ними густо расположились «подушки» ягеля вперемешку с разнотравьем.

Мы поднялись на гриву, и тут шедший первым Андрей замер, как вкопанный. Я едва не налетел на него.

— Что случилось, Дюха?

— Тс-с, Димыч! — Он обернулся и сделал страшные глаза. — Гляди! — добавил шепотом.

Я посмотрел на дальний конец гривы и тоже обмер. Там стоял медведь. Но какой!..

Он был виден сбоку, что-то делал в кустах, но при этом возвышался над ними на добрых полметра! И это — на четвереньках!.. Окрасом зверь тоже отличался — почти черный и, кажется, шерсть чересчур длинная?..

Я быстро оглянулся и поманил пальцем присевшего на корточки Сотникова. Степана при этом я почему-то не увидел. Михаил подошел, с минуту внимательно рассматривал медведя, наконец изрек:

— Какой-то он неправильный. Во-первых, очень большой и черный. Во-вторых… на гризли он похож, вот! А гризли у нас не водятся.

— Он и для гризли, пожалуй, великоват будет, — раздумчиво сказал Андрей, покачивая ружьем, зажатым под мышкой. — Видел я тех, в Йеллоустонском заповеднике…

— А где Степан? — спросил я.

— Только что здесь был, — пожал плечами Сотников. — Ну, и что будем делать? Я так понимаю, топтыгин этот на нашем пути расположился?..

— Точно. Вот как раз для решения этой проблемы Степка и нужен.

— Да ну, ждать его!.. — отмахнулся Дюха и вдруг вскинул ружье стволами вверх, бабахнул дуплетом и заорал что есть мочи: — Эге-гей, лохматый! Проваливай подобру-поздорову!..

— С ума сошел?! — рявкнул от неожиданности я и оглянулся на медведя.

Тот, конечно, никуда не ушел, поднялся на дыбки, и сразу стало ясно, что никакой это не гризли. Ну, не бывает таких огромных гризли!.. И вообще — медведей. Насколько я смог вспомнить из прочитанного и сравнить с реальностью, больше всего зверь походил на своего пещерного предка. Живой реликт?!

Андрей присвистнул и принялся перезаряжать ружье, но Сотников ловко вырвал оружие у него из рук.

— Не надо больше стрелять! Вы же видите, что он не испугался. Не ровен час, осерчает, и что тогда?..

Да уж! Я представил, как зверюга вразвалочку устремляется к нам, и невольно передернул плечами. В свое время мне довелось побывать на Камчатке с экспедицией от института курортологии. И там местные рассказывали нам о сложных отношениях между медведями и людьми, сложившихся из-за освоения последними бывших охотничьих угодий косолапых. Мишки по-своему взялись бороться за родные пенаты — стали нападать на тех, кто появлялся на их пути. Я был поражен статистикой: ежегодно на Камчатке гибли и получали увечья разной степени тяжести десятки людей!

Наш новый знакомый между тем, видимо, решил рассмотреть поближе нарушителей лесной тишины (известно же, что медведи подслеповаты) и прямо так, на двух задних, как в цирке, потопал к нам. Мы замерли. Думаю, растерялись все. Что делать? Кинуться врассыпную? Но косолапый все равно, если решит преследовать, обязательно кого-нибудь догонит, потому что бегают медведи прекрасно. Снова стрелять? Не факт, что удастся остановить зверюгу двумя выстрелами, а перезарядить еще раз вряд ли получится.

И неизвестно, чем бы всё кончилось, но когда до медведя оставалось шагов тридцать, неожиданно откуда-то сбоку выскочил Степан, держа над головой скрещенные руки с зажатыми в них ветками можжевельника. Парень встал на пути зверя и что-то крикнул. Медведь остановился, закрутил башкой и глухо заревел. Степан сделал шаг вперед, наступая, концы можжевеловых ветвей вдруг вспыхнули бледным дымным пламенем. Он снова прокричал какую-то фразу. Медведь попятился, рев сменился то ли хрюканьем, то ли всхлипами. Зверь пал на четыре лапы, последний раз рявкнул обиженно и, сильно косолапя, потрусил в сторону недалекой опушки.

Степан некоторое время стоял в той же позе, ветки над его головой подозрительно быстро затухли, но пахучий дым висел в безветрии над гривой еще долго. Наконец парень бросил горелки и повернулся к нам. Я поразился его бледному, почти восковому лицу и невероятно глубоко запавшим глазам, словно он не спал минимум неделю.

— Все в порядке, — сипло произнес Степан, опускаясь на ягелевую «подушку», — мойпар ушел…

— Кто ушел?!

— Хозяин здешнего урмана…

— Ты хочешь сказать, что это был не медведь?! — У Андрея буквально глаза вылезли на лоб. Он в растерянности принялся хлопать себя по карманам, потом повернулся ко мне: — Дай закурить!

— Ты же не куришь? — удивился я.

— Закуришь тут… Как он его назвал?

— Мойпар, — повторил Сотников. — По-хантыйски означает «хозяин». Так почему ты, Степа, решил, что это не медведь?

— А где ты видел в Сибири таких огромных косолапиков? — вступился я за парня. — И вообще, надо бы Степану спасибо сказать. Хозяин, не хозяин… а три здоровых мужика обделались, и только мальчишка не растерялся!

— Ладно, замнем для ясности, — хмуро отрезал Дюха. — Куда дальше двигаем, следопыт?

* * *

До скита добрались только к вечеру. Вроде бы и расстояние прошли небольшое, но как-то все кругами да обходами. Степан после встречи с мойпаром этим повел себя еще страннее. Он постоянно отвлекался теперь уже на поиски одному ему известных то ли примет, то ли следов, шептал неразборчиво, делал сложные зарубки на стволах деревьев, похожие на древние руны. Может быть, это и были руны. По крайней мере, две-три из них я опознал — читал когда-то о великом переселении ариев и о находках на Южном Урале.

Если бы не Степан, мы бы точно скит не нашли — прошли бы мимо и не заметили. Постройки буквально слились с окружающим лесом, обросли мхом, осели. Их вполне можно было бы принять за причуды рельефа. Однако когда мы вошли во внутреннее пространство, прежде бывшее двором, стало понятно, что это все-таки поселение.

Степан тут же принялся сооружать нечто, похожее на обережный круг, вокруг всего скита. Я было сунулся ему помочь, но парень так глянул, что меня оторопь взяла — показалось, что посмотрел в глаза бездны.

— Ты чего, Степа?!

— Мойпар вернется. Нужно спрятаться от него, — ответил он чужим голосом.

Я счел за благо заняться чем-нибудь более насущным и пошел помогать Михаилу ставить палатку. Дюха снова взял ружье и отправился в обход окрестностей скита.

— Не отходите далеко, дядя Андрей, — посоветовал Степан. — А лучше вообще никуда не ходите.

— Не боись, брат! — хлопнул его Дюха по плечу. — Я в таких дебрях гулял, что эти городским парком против них выглядят.

Парень посмотрел на него с уважением, а я выразительно кашлянул, но Куваев и ухом не повел. Демонстративно проверил заряд ружья, взял оружие наперевес и почти бесшумно канул в сгущающиеся сумерки. «А ведь действительно умеет кое-что! — невольно отметил я про себя. — Ни одна ветка не шелохнулась, ни сучок не треснул. Молодец, Андрюха!..»

Вернулся он через полчаса, когда уже и палатка стояла, и обережный круг из каких-то растений, камешков и даже чьих-то мелких косточек был выложен, и Михаил успел подвесить над костерком наш бывалый котелок. Мы дружно уставились на Дюху, потому что больно уж вид у него был загадочный. Переломленное в казеннике ружье он нес под мышкой, засунув руки глубоко в карманы штормовки.

— Ну, много нового узнал? — поинтересовался я.

— Ребятки, а ведь мы тут не одни! — громким шепотом объявил Андрей, присаживаясь к огню. Он привел ружье в рабочее состояние, положил рядом с собой в траву и внимательно оглядел нас по очереди.

— Неужели опять Хозяин урмана появился? — приподнял бровь Сотников, помешивая варево в котелке.

— Нет. Это, безусловно, люди. Скорее всего, двое…

— Ты их выследил?!

— Я видел их следы, так будет правильнее сказать. Где они сейчас, точно показать не могу, но, возможно, в той стороне, — кивнул Дюха на север. — Они обошли скит, как только убедились, что мы собираемся тут ночевать.

— И кто же они, по-твоему? — прищурился я.

— Да те же самые, что за нами по трассе телепались!

— Скорее всего, именно так, — поддержал его Михаил. — Это, вероятно, люди господина Берова, и нужно им то же, что и нам.

— А что нам нужно? — живо спросил Дюха.

— Лично я сюда пришел, потому что считаю, что мой друг, отец Александр, отправился в этот скит. Зачем — не знаю. Но скит, можно сказать, родовое гнездо его предков. Они и построили его почти триста лет назад.

— Но господина Берова интересует не отец Александр, а то, что он хранит, — покачал головой Сотников. — Некая реликвия, артефакт, якобы дарующий своему хозяину невероятную силу и власть над природными явлениями.

— А что, этот ваш Беров — язычник? Или член тайного ордена?

— Не то и не другое. Он, по-видимому, считает себя потомком некоего древнего то ли божества, то ли демона и верит в свое предназначение стать новым воплощением этой сущности. Для этого ему нужно совершить один древний обряд, а для него необходим искомый артефакт.

— Откуда ты все это знаешь? — подозрительно покосился на Михаила Дюха. — Ты, случаем, не на этого Берова работаешь?

— В точку, Андрюха! — поддержал я. — Колись, лейтенант, что тебе Беров наобещал?

— Вы это серьезно?! — вытаращился он. Я впервые увидел, как пробило невозмутимость Сотникова. — Сумасшедшие!..

— А почему нет? — наседал на него Куваев. — Версия не более безумная, чем остальные.

— Да вы что?! Да я этим делом уже несколько месяцев занимаюсь! В смысле, делом Берова. Мы всё понять не могли, что его подвигло купить трест-банкрот? Уж явно не альтруизм. Ведь чтобы оживить этот труп, требовались огромные вложения, и то с сомнительным результатом. А когда нам слили информацию, что Беров отправил сразу несколько геологических партий искать отнюдь не нефть, а некий скит, привлекли мой отдел — по делам религий и истории культуры.

— И что же вы накопали?

— Да почти то же, что и ты, Дмитрий. Мы работали параллельно. С какого-то момента мы обратили внимание на твои изыскания и поняли, что ты интересуешься той же проблемой, но с другой мотивацией. И тогда решили привлечь тебя к сотрудничеству.

— Ага. Но мне-то нужен не артефакт, а отец Александр. Я слово дал его жене, что найду Сашку…

— Вот и хорошо. Давай же продолжим наши поиски. Только завтра.

— Ладно… Но в связи с тем, что мы тут не одни, предлагаю установить дежурство. По три часа смена. Кто «за»?..

Все согласились. И поскольку говорят, что всякая инициатива наказуема, мне и выпало дежурить первому.

За день все вымотались основательно, поэтому сразу после ужина дружно завалились в палатку, а я сел у костра, спиной к замшелому срубу, ружье прислонил к стене и решил попрактиковаться в медитативной технике випашьяна. Этим видом медитации занимались индийские брахманы и йоги еще несколько тысяч лет назад. Техника позволяла значительно расширить диапазон чувственного восприятия и буквально сканировать окружающее пространство, например, на наличие движущихся объектов или источников тепла, или источников определенных запахов, звуков и так далее в зависимости от поставленной перед собой задачи.

Випашьяну я начал осваивать еще в институте вместе со своим другом, который, к сожалению, потом погиб в Афганистане. И надо сказать, несколько раз по жизни это знание и умение мне пригодилось! Поэтому я сел в позу падмасана и перешел на «внутреннее дыхание». Минут через десять в районе темени раздался знакомый тонкий звон, и мои чувства скачком обострились.

Теперь я отчетливо слышал дыхание спящих в палатке людей, сопение какого-то любопытного животного по другую сторону скита, шуршание в траве за пределами освещенного круга — вероятно, мыши. Также я ощутил легкое изменение в движении ночного ветерка, и тут же внутренним зрением совершенно ясно увидел напротив, по ту сторону костра человеческую фигуру.

Я открыл глаза. Сквозь тонкую завесу раскаленного воздуха над пламенем я разглядел сидящего на пне человека, очень знакомого и одновременно совершенно чужого.

— Здравствуй, Митяй! — сказал он почти знакомым голосом.

— Здравствуй, Богомол, — хрипло произнес я и откашлялся. — Все-таки живой?

— Да что мне сделается… Знаю, ты меня ищешь. Зачем?

— Как это — зачем?! Ты же мой друг!..

— Спасибо… Только разошлись наши стежки-дорожки, — он вдруг перешел на любимый «сказительный» тон, по его собственному выражению. — Твой путь и поныне сугубо земной, а мой, вишь, из Яви да в Нави!..

— Сашка, что ты несешь?! — Я готов был броситься к нему, встряхнуть за плечи, заглянуть в глаза, но вместо этого остался сидеть на месте. Обострившееся внутреннее чутье буквально вопило: «Замри! Пропадешь!». — Антонина все глаза уже выплакала, тебя ждет. Пойдем домой!..

— Здесь теперь мой дом, Митяй, — вздохнул Александр.

— Ладно, — я решил не спорить, подумал, раз уж он сам на нас вышел, значит, есть ему что сказать. — Тогда объясни хотя бы, что случилось в… твоей бывшей квартире? И почему Антонина ничего не знает?

— Ей не нужно знать. Она ни в чем не виновата. Просто пришло мое время… — Сашка помолчал, я терпеливо ждал. — Богомоловы — старый православный род. Из Веток они вышли, бежали от гонений сначала за Волгу. Потом их заставили в Сибирь отправиться, на вечное поселение…

Снова наступило молчание, только потрескивал задумчиво костер. Я ждал.

— Они не смогли долго выносить понукания и несправедливость местного воеводы и однажды решили уйти подальше в тайгу. — Голос Александра то становился глуше, то вдруг обретал странные рыкающие обертоны, но я старался сосредоточиться на его рассказе, не обращая на это внимания. — Люди нашли подходящее место, но пришли ханты и объяснили им, что у здешнего урмана есть Хозяин и нужно провести обряд умиротворения, чтобы Хозяин принял их. Иначе все люди скоро погибнут…

— А кто он такой, — не выдержал я, — кто этот Хозяин: человек, зверь, дух?..

— Он Хозяин, мойпар, но он не один. У каждого из них есть свой урман. И без Хозяина лес медленно умирает — сохнет, заболачивается, гниет… Ты видел такую тайгу не раз.

— Значит, все-таки дух…

— Нет, мойпар имеет тело. И он тоже смертен, если не находит пищи.

— И чем же он питается?

— Ему нужна жизненная сила… Хотя бы раз в год он должен получить ее, иначе слабеет и погибает.

— Энергетический вампир, хочешь сказать? — не сдержал я нервного смешка.

— Зря ты так, — покачал головой Александр. — Каждый питается, как может… Мои предки заключили что-то вроде соглашения с Хозяином. Раз в году они приводили ему кого-то, чаще — из города, но иногда выбирали из своих…

— Человеческие жертвоприношения?! И ты еще защищаешь это чудовище?! Сашка, опомнись!..

Мне происходящее всё больше напоминало дурной сон. Или страшную сказку?.. Монстр, высасывающий жизнь из людей, но поддерживающий жизнь леса?.. Чушь какая-то!.. Хотя почему чушь? Природа — не человек, ей чужды понятия добра, справедливости, любви, наконец. Нет у ней ни этики, ни морали. Есть один главный закон — выживания. Все и вся выживают, как могут. Великая и вечная пищевая цепочка. И кто там, на ее вершине, не нам судить. Вернее, человек в какой-то момент решил, что на вершине именно он. Но это было всего лишь иллюзией.

Вот и люди, изгнанные себе подобными на край света умирать, решили побороться за свою жизнь — сработали древние инстинкты. И для того, чтобы выжить, заключили сделку с… кем?

— …но позже, спустя много лет, в урман пришла чума, — доносился, будто издалека, голос Александра, — умерли почти все. Лишь мой прапрадед с женой и сыном выжили. И когда мойпар потребовал свою пищу, прадед не смог отдать ни сына, ни жену. Он решил убить Хозяина. И убил. Но он снял с его тела необычный амулет… оберег… в общем, некий предмет на шнуре из шкуры медведя, и надел на себя как трофей…

— Дай догадаюсь, — сказал я. — Он сам стал мойпаром.

— Да…

— Но это же невозможно. Судя по твоему рассказу, этот Хозяин все-таки, скорее всего, некий реликтовый гоминид с весьма необычным обменом веществ. То есть другой биологический вид… А кстати, как же твой предок умудрился его ухлопать?

— Я говорю только то, что знаю. Хозяина убить трудно, но можно. Прадед заманил его на ловчую яму, а когда мойпар туда упал, прадед добил его, бросил сверху бочонок пороха с гвоздями… — Александр помолчал, потом продолжил: — Вот уже более полутора веков мойпар — проклятие нашего рода. Когда приходит время, он выбирает следующего из потомков и передает ему амулет, а вместе с ним и силу Хозяина урмана.

— Все равно звучит дико!.. Сашка, а почему бы тебе просто не отказаться от… такого предложения? Или вообще — прибить снова этого… эту… и избавиться от родового проклятия?

Он глубоко вздохнул. Поднялся, и мне почудилось, что Александр собирается сказать нечто важное, за чем и приходил, но никак не может решиться. Или ему мешает что-то. Но он лишь сказал:

— Скоро ты сам окажешься перед таким выбором. Ты получишь возможность стать другим или остаться прежним. А сейчас… уводи своих друзей отсюда. Иначе завтра будет уже поздно.

— Почему?

— Завтра завершится мой переход… и тогда мойпар убьет вас всех. Он будет очень голоден после перехода.

— Ты ошибаешься, дружище, — мне было искренне жаль этого сильного и несчастного человека, — времена изменились. В тайгу все равно придут люди и сделают всё по-своему. И никакой мойпар, Хозяин урмана, не сможет им помешать. Сейчас наступило время людей, а время древних… богов… духов закончилось.

Он ничего не ответил, постоял еще с минуту и вдруг мгновенно канул в темноту, словно растворился в ней.

В ту же секунду из палатки послышалось кряхтение, и сонный голос Дюхи проворчал:

— Вторая смена… Вторая смена… Багира, я уже лезу!..

Глава 9

Томск. Август 20… года

Утром я так и не решился передать ночной разговор остальным. Дюха непременно поднял бы меня на смех и обозвал мистиком, Сотников, скорее всего, усмехнулся бы снисходительно и посоветовал непременно отдохнуть при первой же возможности, а Степан… Возможно, он не стал бы смеяться или крутить пальцем у виска, но стоило ли нагружать его своими проблемами? К тому же парень все равно ничем бы помочь не смог, а, не ровен час, еще испугался бы, как только узнал, что я общался ночью с самим Хозяином урмана. Ну, пока не совсем Хозяином… Или вовсе не Хозяином?..

Пока завтракали поднадоевшей уже похлебкой из тушенки, небольшого количества грибов, что собрали по дороге, и дикого чеснока, я прокручивал в голове ночной разговор с Александром, пытался вспомнить все подробности, детали обстановки, и вдруг понял, чего не хватало в облике моего бывшего друга — того самого амулета, о котором он рассказывал! А ведь Сашка говорил, что именно амулет каким-то образом способствует пресловутой трансформации человека в… это древнее существо. Не знаю даже, как его называть! Не висела эта хрень у Сашки на шее! Точно! Но тогда, может быть, ее у него и нету? Стоп! А в тайнике в кабинете разве не она хранилась?..

Я даже есть перестал. Чувствовал, что нащупал правильное направление в рассуждениях. Допустим, старый мойпар пришел к Александру и заявил, что, мол, время, дядя, давай-ка, айда до скита, пора в Хозяина перекидываться. Сашке, понятно, не очень-то хотелось, но куда деваться? Он согласился, но не взял из тайника доставшуюся ему по наследству реликвию с сомнительными свойствами. Почему? А может быть, он решил убить Хозяина и покончить с дурным наследством раз и навсегда? С другой стороны, процесс превращения все-таки начался, но уже, вероятно, здесь, в ските. А сие может означать только одно: существует еще одна гадская хрень, только более мощная, способная воздействовать на некотором расстоянии на кандидата в местные «паханы». И эта зараза лежит где-то здесь, спрятанная в ските!

Я не заметил, откуда в моей руке очутилась кружка с чаем, а в другой — кусок мурцовки.

Безумная мысль: отыскать опасную захоронку и попытаться спасти Сашку Богомола от ужасной доли занозой засела в башке. Я на автомате выхлебал чай, загрызая его мурцовкой и не чувствуя вкуса. И вдруг заметил, что Михаил весьма внимательно на меня смотрит.

— Ты чего? — попытался сосредоточиться я на внешних обстоятельствах.

— Я в норме. А вот ты, по-моему, нет. — Сотников встал и пересел поближе, тоже взял кружку с чаем. — По-моему, с тобой что-то произошло во время ночного дежурства, но ты не хочешь об этом говорить.

«Надо же, какие мы проницательные!» — фыркнул я про себя, а вслух сказал как можно спокойнее:

— Ночью, Миша, у меня родилась одна прелюбопытная мыслишка. Поскольку мы скит нашли, но Александра здесь нет, то давай-ка пошукаем тут как следует — вдруг да найдем то, за чем сюда Беров своих ребят гонял?

— Мысль интересная, — кивнул Сотников, прихлебывая чай. — А что мы будем делать, если найдем?

— Придумаем. По мне, так война план покажет.

— Если найдем, действительно может война начаться.

— А у меня, если хочешь знать, давно уже руки чешутся кому-нибудь ряшку начистить!

— Адреналин девать некуда?

— А хоть бы и так! Пошли! — Я отставил кружку и вскочил. Михаил тоже поднялся. — Эй, братва, — зычно рявкнул я, — есть предложение учинить тут небольшой шмон. Вполне возможно, найдем кое-что ценное! Готовы?

«Братва» не возражала, и вскоре мы, разделившись парами, приступили к обыску ветхих построек. В том, что они ветхие, я убедился почти сразу, когда попытался выбить дверь одной из них. Мой уширо-гери был великолепен! Но старая дверь давно пережила свой бренный срок и превратилась в труху в первую же секунду, так что я только чудом не растянул себе промежность, не удержав равновесия и едва не сев на «шпагат», как балерун. Сотников на это лишь покачал головой и стал похож на мудрого учителя, а Дюха неприлично заржал, толкнул плечом дверь другой избы и кувырком полетел внутрь. Раздался металлический грохот и сдавленный мат. Теперь захохотали мы, а Степан осторожно заглянул в проем и поинтересовался:

— Дядя Андрей, вы не ушиблись?

Но дальше дело пошло легче. За каких-нибудь полтора часа мы буквально перевернули содержимое, вернее, его остатки, всех трех строений. Результатом явились находки нескольких полуистлевших деревянных ведер, пары глиняных кувшинов и дюжины таких же плошек разного калибра. Еще в первом доме нашелся сундук, полный остатков одежды, рассыпавшейся в труху от малейшего прикосновения. Но в конце концов мы были вознаграждены.

— Эврика! — раздался утробный, как из-под земли, рев Андрюхи, и следом появился он сам, гордо неся на вытянутых руках нечто небольшое, похожее на обувную коробку, только деревянное.

Он поставил находку на замшелый пень, торчавший посреди двора рядом с кострищем, на котором ночью сидел Александр. Мы сгрудились вокруг, разглядывая приз.

Вблизи он действительно напоминал коробку или, скорее, ларец, изготовленный из какого-то светлого дерева с кремовым рисунком. Ни петель, ни замка у ларца не наблюдалось. А выглядел он так, будто вчера вышел из рук искусного столяра-краснодеревщика.

— Что-то подсказывает мне, что мы нашли, что искали, — витиевато высказался Сотников.

— У меня тоже такое ощущение, — отозвался я.

— Вскроем? — азартно предложил Дюха, берясь за нож.

— Нельзя! — почти выкрикнул вдруг Степан. — Это сэн лыпийн! Он принадлежит Хозяину урмана. Его нельзя даже трогать! Нужно немедленно вернуть его на место, иначе…

— Успокойся, Степка! — оскалился Куваев. — Мы только одним глазком посмотрим, что там, и сразу вернем.

Он попытался вставить лезвие ножа между верхней и боковой досками, но ничего не получилось.

— Склеены они, что ли?! — удивился Дюха. — А ну-ка, Миша, тащи топор!

— Не надо, дядя Андрей! — взмолился Степан, и в глазах его плеснулся неподдельный ужас.

— Остынь, Дюха, — вмешался я. — У меня есть мысль поинтереснее. Похоже, там как раз и лежит то, за чем охотятся людишки господина Берова?

— И что же здесь? — оживился Куваев.

— Да хрен его знает! — как можно небрежнее отмахнулся я, хотя в тот момент был почти уверен: это и есть ларец с пресловутым амулетом. — Давайте заберем его с собой, покажем специалистам — историкам или краеведам, они, поди, догадаются, что это?

— А как же люди Берова? — поднял бровь Сотников.

— Обойдутся.

— Думаю, они будут другого мнения.

— Ну, не станут же они устраивать стрельбу? А в рукопашную даже нас троих им вряд ли одолеть.

— Я бы не был так уверен насчет стрельбы, — вежливо улыбнулся Михаил. — По-видимому, находка для господина Берова представляет большую ценность, и он не станет стесняться в средствах, чтобы ее заполучить. К тому же вокруг — тайга…

Мне очень не понравились его намеки, и я сделал незаметный знак, понятный только Андрею, из тех, что мы с ним придумывали еще в детстве, когда играли в шпионов. Куваев, засвистев какой-то легкомысленный мотивчик, направился к палатке. Степан продолжал просительно смотреть на нас с Сотниковым, а мы внимательно наблюдали друг за другом.

— Я вот тут подумал, — медленно начал я, — почему эти «беровцы» всю дорогу так легко на нас выходили? Словно, кто им подсказывал? Или наводил по навигатору?.. У тебя есть соображения, Миша?

— Вы очень умны и наблюдательны, Дмитрий Алексеевич, — кисло улыбнулся Сотников. — Прямо не знаю, что же с вами делать?

— А вы со мной ничего и не сможете сделать, — так же криво улыбнулся я, внутренне готовясь включить «темп», потому что в обычном режиме неминуемая схватка могла иметь разные результаты, учитывая кондиции лейтенанта.

— Хорошо, — вдруг примирительно сказал он. — Давайте обойдемся без грубостей. Да, у меня здесь действительно есть интерес, и он заключается в поисках и доставке одного артефакта господину Берову. Деньги, особенно хорошие деньги, еще никому не помешали. Ничего личного, Дмитрий Алексеевич. Просто отдайте мне находку и делайте дальше что хотите. Я пойду своей дорогой, вы — своей.

— А как же присяга? Верность порученному делу? — язвительно поинтересовался я, по-прежнему следя за каждым его движением и намерением. Непрост, ох непрост был лейтенант! Он и не собирался отпускать нас на все четыре стороны. Он лишь выжидал момент, когда можно будет напасть и разом покончить со мной. А потом и с Дюхой, и со Степаном. Тайга все спишет!..

— Бросьте! — поморщился (слишком театрально!) Сотников. — Оставьте эти идеалистические бредни подрастающему поколению, — кивнул он на Степана. — Предлагаю последний раз: разойдемся по-доброму?

— Не получится, лейтенант, — сказал я и вошел в «темп». Вовремя! Сотников тоже бросился в атаку. Он тоже был отлично тренирован и, наверное, даже был физически сильнее меня, но он явно не ожидал, что я владею такими приемами боя. «Что же это вы, господин из органов, не удосужились «пробить» клиента на предмет его подготовки?» — успел подумать я, легко уходя с линии атаки Михаила и нанося ему первый, проверочный удар сбоку в голову. Он среагировал, но, конечно, с опозданием и получил нокдаун. Однако достаточно быстро сориентировался и изменил схему боя, быстро отпрыгнув в сторону. Теперь уже мне пришлось ускориться почти до предела, чтобы остаться вне поля его зрения. Я не собирался калечить или тем более убивать сотрудника госбезопасности, хотел только выключить его на время, обезвредить, но тут появились новые участники драмы.

Из-за дальнего угла скита вдруг вышел здоровый бородатый мужик в брезентухе, сапогах и с ружьем наперевес, и недвусмысленно навел стволы на ошалевшего от происходящего Степана. Пришлось отвлечься на стрелка и, конечно, в следующую секунду Сотников меня засек. Я успел добраться до мужика, одним длинным движением вывернуть ружье из его рук и на развороте нанести ему выключающий удар локтем в висок, но на большее меня не хватило. Я почувствовал, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, перед глазами возникла тонкая красная пелена, и я не вышел, а выпал из «темпа» рядом с рухнувшим на землю бородачом. Сердце било молотом в грудную клетку, не давая толком дышать, руки и ноги мелко дрожали и сделались неуклюжими и слабыми. Красная пелена неохотно растворялась, и сквозь нее я увидел, как Сотников идет ко мне, вытягивая на ходу руку с большим черным пистолетом.

Я ничего временно сделать не мог. «Темп» — это еще и всегда жесткая расплата за использованные ресурсы организма. Я мог только смотреть. И я смотрел. Лейтенант шел ко мне с пистолетом, а сзади его стремительно нагонял опомнившийся Степан с большим суком в руках. А из палатки наконец (показалось, через тысячу лет!) выбрался Дюха с ружьем и обалдело уставился на поле боя.

Дальше действие развивалось в лучших традициях голливудских боевиков. Сотников то ли почувствовал, то ли услышал движение за спиной. Он начал разворачиваться назад, но не успел. Степан изо всех своих невеликих сил ударил его суковиной. И попал. Как раз по плечу руки с пистолетом. Лейтенант все же сумел нажать на курок, прежде чем его табельное оружие улетело в траву. Пуля ушла в землю. Степан замахнулся снова, но Михаил кувырком увернулся и попытался подобрать свое оружие. И тут на сцену вступил Дюха. Он вполне профессионально вскинул ружье и взял прыткого лейтенанта на мушку.

— Стоять! Руки в гору! — рявкнул мой друг так, что даже я вздрогнул. — Не дури, Сотников, я же из тебя дуршлаг сделаю.

Лейтенант замер на полушаге, затем медленно выпрямился и расслабился. Андрей мелкими шажками двинулся к нему.

— Осторожно, Дюха! — просипел я. От могучего выброса адреналина, неизбежно сопровождающего переход в «темп», в горле пересохло. — Не подходи к нему ближе, он опасен.

— Ты как? — спросил меня Андрей.

— Нормально. Просто отходняк после драки… Степа, забери второе ружье, — попросил я. — Вон оно, в траве возле сруба.

— А там еще кто отдыхает? — Дюха разглядел тело бородача, продолжающего лежать ничком.

— Видимо, напарник нашего незадачливого лейтенантика.

— Господа, — спокойно заговорил Сотников. — У нас патовая ситуация. Вы не можете убить меня, я не могу убить вас. Пока. Но если вы меня отпустите, мне придется это сделать. А не отпустить вы тоже меня не можете без тяжелых для вас последствий в будущем. Нападение на офицера госбезопасности при исполнении — как минимум, пять лет строгого режима.

Я почувствовал наконец себя лучше и встал, разминая отяжелевшие мышцы. Обошел по дуге Михаила и присел на пень возле кострища, положив ларец рядом на утоптанную траву. Степан встал рядом, держа ружье стволом вниз.

— Никакого пата нет, лейтенант, — так же спокойно сказал я. — Мы сейчас грохнем тебя из ружья твоего напарника, потом пристрелим его из твоего пистолета и вложим вам оружие в руки. Всё. Финальные титры!

Сотников заметно побледнел, но продолжал хорохориться.

— Вы этого не сделаете. Вы же гуманисты, интеллигенты. У вас кишка тонка — убить человека! Да еще при свидетеле.

— Степан?.. Ну, думаю, после того, что он сегодня увидел и услышал, парень не станет сильно переживать, что парой нехороших дяденек на свете станет меньше. А, Степа?..

Парнишка недобро усмехнулся.

— У меня есть предложение получше, дядя Дима. Давайте свяжем их и оставим тут.

— Это их надолго не задержит, — вздохнул я. — Дядю Мишу наверняка ведь учили, как распутывать самые разные узлы? Он освободится и освободит помощника, и они непременно захотят с нами поквитаться. Да, Миша?..

— Непременно! — хищно кивнул тот.

— Я — за твой вариант! — нехорошо улыбнулся Дюха. — Картечь надежнее.

— Они не успеют освободиться, — покачал головой Степан. — Мойпар придет за ними раньше. Он очень голоден, и ему нужны силы для завершения перехода.

— А ты, оказывается, кровожаден, мой юный друг?! — Я невольно посмотрел на парня с изумлением.

— Хрень какая-то! — взорвался Андрей, но ружье не опустил. — Сотников, давай, вяжи своего орангутанга, — он кинул ему рулончик скотча. — Только как следует!

— Молодец, Дюха! От этого, пожалуй, будет освободиться потруднее.

Михаил медленно направился к начавшему ворочаться бородачу. Куваев двинулся за ним, сохраняя дистанцию. Я почувствовал, что организм полностью успокоился и готов к новым подвигам, подобрал ларец, снова его осмотрел и вдруг меня осенило: «А ведь если там действительно проклятый амулет, превращающий человека в этого… Хозяина урмана, то унеся его отсюда сегодня, я прерву ужасный процесс и спасу Сашку! Он останется человеком!» От этой мысли у меня аж ладони вспотели и я едва не выронил ларец.

— Дядя Дима, давайте положим сэн лыпийн на место, — тихо и просительно сказал Степан. — Положим и уйдем как можно скорее. Если до темноты выйдем к дороге, мойпар нас не тронет.

— Почему? — рассеянно спросил я, лихорадочно обдумывая новый план.

— Потому что там кончаются его владения.

— Откуда ты знаешь?

— Дед говорил…

— Дед… Ага! Понимаешь, Степа, того мойпара, которого знал твой дедушка, уже нет. Но может появиться новый, если произойдет то, что у них называется переходом. И станет им мой очень хороший друг. А я этого не хочу. — Я повернулся и посмотрел парню в глаза.

— Но без Хозяина этот лес умрет!..

— Да кто тебе такое сказал? Тоже дед?.. Много ты этих мойпаров по жизни видел?

— Ни разу…

— Вот именно! Возможно, здешний Хозяин — один из последних. А тайга как стояла, так и стоять будет. Она наполовину Азии и Северной Америки раскинулась, и ничего ей не страшно. А мойпары… Думаю, скорее всего, это какой-то реликтовый вид гоминидов, уцелевший в последнем оледенении. Может быть, тот самый пресловутый «снежный человек», йети, бигфут… А что? Возможно даже, что они все — родственники, целый род гоминидов, живших до прихода сапиенсов. Допускаю, что они вполне могли иметь ряд способностей, из тех, что мы называем экстрасенсорикой? Почему нет?.. — Мне все больше нравилась моя теория, и я увлекся, не замечая происходящего вокруг. А зря!

Андрюха и Сотников, сцепившись, катались по траве, молча нанося друг другу короткие удары. Ружье валялось в стороне, рядом с очнувшимся, но к счастью, уже связанным скотчем бородачом. Он лежал на боку, дико вращал налитыми кровью глазами и пыхтел, видимо, стараясь разорвать путы. На секунду я ему посочувствовал в столь безнадежном занятии и переключился на драку.

Михаилу наконец удалось оседлать Куваева и скрутить ему руку и шею хитрым захватом. Все-таки кое-чему в органах учат, и неплохо. Дюхино лицо побагровело, но он не оставлял попыток вырваться. Однако я видел, что дело — дрянь. Вырваться-то было можно, если знать — как. Но Андрей, к сожалению, этого не знал, и мне пришлось снова включаться, правда, не в «темпе», но все равно почти на пределе, чтобы Сотников не успел перегруппироваться.

Я в три длинных прыжка оказался рядом с ними, едва не порвав связки на ногах, и сходу ударил лейтенанта мыском стопы в затылок. Без сожаления. Жестко. Наверняка. Он мешком осел на Андрюху и завалился на бок. Куваев, тяжело отдуваясь, сел и посмотрел на меня, потом на Сотникова. У того из носа показалась тонкая струйка крови, а кожа на глазах начала бледнеть.

— Ты что, убил его?!

Я быстро наклонился и прижал пальцы к шее Михаила, ощутил слабую редкую пульсацию, облегченно выпрямился.

— Нет, слава богу. Но желание такое было, признаюсь…

— И что теперь?

— Придется нести. Сделаем носилки. Приспособим его напарника в качестве тяжеловоза, а сами будем меняться.

Куваев выразительно вздохнул, поднялся, потирая распухшую шею.

— Здоровый оказался, хоть и тощий с виду, — сообщил он.

— Пойдем, — хлопнул я его по плечу, — собираться надо и валить побыстрее отсюда…

* * *

Калач сидел на краю поляны за скитом, укрытый кустами жимолости, и от бессилия и осознания собственной трусости тихо скулил. Он видел всё, что произошло на поляне, и все равно не мог до конца поверить в случившееся. Ну, кто же знал, что этот очкарик окажется таким прытким и крутым бойцом?.. Да и его приятель, выглядевший городским увальнем, тоже здоров драться. Что же делать?.. Прокоп связан железно — скотч и слону не разорвать. Офицера, похоже, грохнули — Калач видел, как очкарик, невероятно ускорившись, врезал со всей дури ему по голове ногой. Наверняка или череп треснул, или шею свернул. Блин! Ну и попал же ты, дурень!..

Калач попытался успокоиться, взгляд его упал на рюкзак приятеля. Стоп! Прокоп говорил, что у него есть возможность в случае чего связаться с хозяином, с самим Беровым. Калач осторожно подтянул рюкзак к себе, воровато оглядываясь по привычке, и запустил руку внутрь. Как опытный карманник он прекрасно умел на ощупь опознавать различные предметы, едва к ним прикоснувшись. Всего десяток секунд понадобилось ему, чтобы найти. Медленно он вытянул наружу тяжелый черный брусок, матово отсвечивающий в лучах полуденного солнца.

Несмотря на недостаток образования Калач знал, что такое спутниковый телефон — в кино не раз видел. Он осторожно раскрыл аппарат, приветливо подмигнувший ему зеленым глазком готовности. Калач замер в затруднении: у телефона оказался сенсорный экран, но все значки либо были непонятны, либо имели подписи на английском языке, которого бывший вор, понятно, не знал. Почесав прилично заросшую щеку, он все же решил испробовать метод тыка. «Главное, найти менюшку со списком абонентов, — думал Калач, — а там уж как-нибудь разберусь, где чей номер…»

Минуты три-четыре он нажимал разные значки, аккуратно выполняя неизменное правило: попал не туда — вернись назад! Благо кнопка с символом развернутой стрелки и здесь была стандартной. Наконец долгожданное меню нашлось. Калач воспрял духом и запустил медленную прокрутку, но список оказался очень коротким — всего десяток абонентов. И первым в нем значился некто под аббревиатурой «АМБ». Был, правда, еще какой-то «УНБ», но он стоял почти в самом конце списка, и Калач логично рассудил, что номер хозяина должен непременно быть первым. И коснулся метки активации заскорузлым, прокуренным пальцем.

По экранчику побежала радужная полоска с надписью «the connection is…», и Калач нервно облизал враз пересохшие губы: получится или нет? Секунды до соединения показались бывшему вору вечностью. Наконец на экране возник значок телефонной трубки в зеленом кружке, и Калач, внутренне трепеща, поднес аппарат к уху.

— Беров слушает, — сердито раздалось в наушнике. — Надеюсь, Прокоп, ты позвонил с хорошей новостью.

— Э-это не Прокоп… — сипло, стараясь проглотить сухой ком, забивший горло, проговорил Калач. — Г-господин…

— Черт! Кто это?! Какого дьявола ты звонишь по этому номеру?!

— Это Ка-калач… Господин Беров, П-прокоп попал…

— Что? Что ты там лепечешь? Позови Прокопа! Быстро!..

— Н-не могу… Прокоп лежит… с-связанный…

— А ну, прекрати заикаться и коротко объясни, что случилось! — В голосе Берова лязгнул металл.

— Его повязали эти… — еще больше испугался Калач, — …фраера, то есть те, за которыми мы следили…

— Слушай, ушлепок, — грозно и раздельно заговорил Беров, — ты знаешь, сколько стоит минута такого разговора? Прекрати паниковать и доложи как на исповеди, что и как произошло!

Калач глубоко вздохнул и неимоверным усилием заставил себя сосредоточиться. Ему это удалось лишь отчасти, но все же он смог связно пересказать увиденное. И тут же превратился в слух.

Беров молчал долго, бывшему вору снова почудилась вечность. Наконец хозяин сказал почти будничным тоном:

— Тебе придется убить всех. Ларец нужен мне к завтрашнему вечеру, иначе все полетит к чертям!

— Как — всех?! И… Прокопа?..

— Я сказал — всех, или у тебя плохо со слухом?

— По-понял, господин… Только у меня ничего нету… оружия в смысле…

— Дьявол! А где оно?

— У П-прокопа было… — Калача вновь прошиб приступ инфернального страха. На секунду показалось, что сейчас черная трубка в руке оживет и превратится в зубастую тварь, которая немедленно порвет ему горло. Бывший вор инстинктивно отдернул трубку от уха и потому пропустил очередную тираду разгневанного хозяина.

— Что, п-простите?.. Не расслышал…

— Я сказал, что иди за ними, не выключай телефон. Мои люди выйдут на тебя по пеленгу. Все понял, урод?

— Та-так точно, господин…

— Отбой!.. — На экранчике появился значок трубки, перечеркнутый красным крестиком.

Калач еще с минуту опасливо разглядывал замолчавший аппарат, словно ждал от него подвоха или окрика, потом бережно, как драгоценность, уложил обратно в рюкзак и подполз к краю куста посмотреть, что там делают эти фраера ссученные! Бывший вор был полон решимости, справедливого гнева и желания отомстить.

* * *

Мы собрались буквально за полчаса. С такой скоростью, наверное, еще никто лагерь не сворачивал. Но сейчас счет шел именно на время. Пройти предстояло никак не меньше двадцати километров, и это — по тайге, да с раненым! Да еще где-то неподалеку ошивались подельники незнакомого мне господина Берова.

Первым пошел, естественно, Степан, навьюченный рюкзаком с провизией и ружьем, за ним угрюмо ковылял бородач, так и не назвавший своего имени и вообще не сказавший ни слова с момента нашей с ним схватки. К связанным за спиной рукам я примотал ему скотчем две лесины, между которыми мы закрепили сложенную пополам палатку. За другие концы импровизированные носилки несли по очереди мы с Дюхой. Меняясь каждые полчаса, передавали друг другу второй рюкзак и трофейное ружье бородача.

Пистолет Сотникова вместе с его документами я запихнул себе за пазуху. Прекрасно понимая неизбежность долгих и придирчивых разборок с томским управлением ФСБ, я тем не менее не видел другого выхода, как тащить лейтенанта с собой, хотя логика подсказывала, что правильным был бы любой из вариантов, предложенных и Куваевым, и Степаном.

Но мы оказались на редкость наивны, полагая, что пройдем весь путь до дороги, заботясь лишь о том, чтобы не уронить раненого и не подвернуть собственную ногу. Очень скоро выяснилось, что и мойпар о нас не забыл. Правда, поначалу я решил, что появление волчьей стаи — чистая случайность.

Эти рослые, беспощадные «санитары леса» возникли неожиданно сразу с двух сторон нашего маленького отряда — справа три и слева четыре. Первым же их, как ни удивительно, заметил Андрей, шедший в тот момент замыкающим.

— Димыч, у нас гости, — будничным тоном сообщил он.

Я тащил носилки и был сосредоточен на том, чтобы не оступиться, и не сразу отреагировал на его слова.

— Откуда гости?! — до меня наконец дошел смысл Дюхиной реплики. — Где? — Я завертел головой, насколько было возможно, но ничего не увидел, зато тут же попал ногой в небольшую мшистую кочку, споткнулся и едва не выпустил носилки. — Черт! Андрюха, что ты там про гостей несешь?

— Похоже, это волки, — так же невозмутимо дополнил свои наблюдения он.

— Ты уверен?

— Ну, не собаки же посреди тайги разгуливают?

В этот момент волков заметил и Степан. Вернее, одного волчару, перегородившего внезапно ему дорогу. Зверь был одновременно красив и ужасен — той дьявольской красотой хищника, совершенной машины для убийства, какая отличает их от остального животного мира. Красота хищников завораживает и пугает. Достаточно вспомнить хоть акулу, хоть касатку, хоть тигра… Даже обычная домашняя кошка! Пока она мурчит на диване — милое и обаятельное существо. Но как только оказывается где-нибудь на природе, на даче, она преображается мгновенно, и хозяева часто испытывают самый настоящий когнитивный диссонанс, видя, как их ласковый барсик или мурзик вмиг превращается в отвратительного и беспощадного убийцу бурундуков, мышей и кротов, которых еще и таскает в дом напоказ, дескать, вот я какой крутой!

Степан встал как вкопанный, подняв по уговору левую руку: опасность! Потом медленно стянул ружье с плеча и взял наизготовку. Я прекрасно понимал, что прицелиться парень не успеет, но пугнуть зверя вполне может. Вот только испугается ли волк?..

Почему-то совершенно не к месту в голове всплыла история, услышанная еще в юности от одного лесника, приятеля моего отца. Лесник оказался застигнут в лесу пургой, сбился с пути и решил заночевать. Выбрал кедр потолще, закопался в снег с подветренной стороны комля. Но утром его обнаружила стая серых разбойников. Лесник понял, что не дойдет, если не прогонит хищников. Он начал стрелять. Сначала вверх. Но волки отреагировали только на первые два выстрела, а потом спокойно улеглись кругом по сугробам. Тогда лесник попробовал подстрелить одного или двух. Он знал, что если волки сильно голодны, то они запросто могут разорвать и съесть убитого или тяжелораненого товарища. Однако ему и тут не повезло. Попал он только в одного и то лишь ранил. Но остальные не только не испугались — они явно обозлились, стали рычать и подвывать, кружили вокруг кедра, делали ложные выпады, будто бросаются в атаку. Лесник стрелял и стрелял, пока не кончились патроны… Так вот он утверждал, что волки считали выстрелы! Говорил, как будто они знали, сколько у него зарядов, и когда они кончились, звери смело вышли из укрытий и двинулись к человеку. Спасли того лесника охотники. Услышали пальбу и решили проверить, кто же так бездарно тратит боеприпасы…

— Что будем делать? — тихо спросил Дюха, подойдя ко мне вплотную. — Вроде бы волки летом на людей не нападают, да еще на целую группу?..

— Это неправильные волки, — сказал я совершенно серьезно, — но ты прав: надо что-то срочно предпринимать, долго мы здесь не продержимся… Степан, — повысил я голос, — перед тобой, похоже, вожак?

— Да, дядя Дима, но я не хочу убивать его.

— И не надо. Пугни его одиночным. Лучше, чтобы картечь прошла как можно ближе… Вон, рядом с ним пень, я вижу. Давай в него!

Степан так же медленно повел стволом от бедра. В сгустившейся тишине выстрел прозвучал, как удар грома. И, каким бы ни был смельчаком вожак стаи, но грохот, пламя, дым и разлетевшийся на куски буквально под его носом пень сделали свое дело. Нервы волка не выдержали, и он метнулся в сторону, в заросли ольхи, поджав хвост, как обычная дворняга!

— Молодец, Степа! — рявкнул Дюха и молниеносно выпалил по очереди вправо и влево, как заправский рейнджер.

Лес тут же огласился визгом и рычанием — картечь все-таки нашла себе жертву. Мы, не сговариваясь, рванули вперед с максимальной скоростью, на какую были способны. Этот полубег, полушаг продолжался минут двадцать. Наконец все выдохлись и буквально рухнули в мох, дыша широко раскрытыми ртами, как рыбы.

Отдышавшись, притихли, стали озираться, но признаков преследования не заметили. Быстро перекусили сухпайком, попили воды и двинулись дальше. А когда пересекали неширокую гарь, внезапно были атакованы птицами! На нас со всех сторон ринулись дятлы, пустельги, сороки, по-моему, даже пара ястребов-тетеревятников. Птицы крутились над головами, норовили ударить клювом и когтями в лицо, в темя.

В этот раз носилки тащил Дюха. Пришлось мне выполнить роль системы ПВО. Я быстро перезарядил ружье мелкой дробью и сделал пару выстрелов в разные стороны. То же проделал не растерявшийся Степан. Рассерженные пернатые разлетелись кто куда, оставив в воздухе несколько перьев, а одна пустельга неловко, по дуге, ушла в мелколесье — видимо, дробь повредила-таки ей крыло. Мы, конечно, снова припустили со всех ног, чтобы оказаться под пологом леса до повторной атаки. И это уже не выглядело случайностью!

На коротком привале я поделился сомнениями с остальными.

— Не могу избавиться от ощущения, что животных на нас кто-то направляет.

— Мойпар — больше некому, — тут же заявил Андрюха, смазывая антисептиком ссадину на лбу.

— Это становится несмешным, — сказал я. — Так мы можем и не дойти до ночи.

— А он именно этого и добивается!

— Мойпар хочет вернуть сэн лыпийн, — мрачно повторил Степан. — Нужно отдать…

— Нет, — твердо возразил я, — обратного пути нет! Даже если мы сейчас повернем назад и положим ларец на место, выйти из тайги до того, как новый ее Хозяин обретет силу, мы не сможем, а значит — погибнем. Так что — подъем и вперед!..

И гонка на выживание продолжилась.

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (12.08.09; 15:09).

— Хозяин, это Секач. Мы на точке встречи. Калач не появился. Маяк неподвижен. Наши дальнейшие действия?

— Даю частоту маяка Крота. Он может быть еще активен…

— Принял… Проверяю… Есть пеленг, но слабый.

— Двигайтесь на перехват. Времени в обрез! Тамга должна быть у меня не позже двадцати трех часов. Сегодня!..

— Сделаем, хозяин!..

Отбой.

Длительность беседы — 22 сек.

* * *

Калач умирал, и ему было хорошо. Еще никогда в его долгой, бестолковой, бесцельной воровской жизни не было столь радостного и приятного момента! Калач буквально купался в волнах счастья. Они баюкали его исстрадавшееся, исхудавшее, уставшее тело, забирали боль и тоску, нашептывали что-то неразборчивое, но приятное. Калачу было тепло. Волны тепла накатывали непрерывно, постепенно убыстряя свой бег. И одновременно с этим нарастал тонкий звон, будто далеко, на грани слышимости, кто-то играл на малиновом колокольчике. И этот кто-то шел к нему, Калачу, чтобы сообщить некую радостную весть. А иначе зачем же звонить в колокольчик?..

Калач уже не помнил ни своего отчаянного бега сквозь заросли и бурелом, ни хриплого, страшного дыхания за спиной, ни ужасного, ломающего хребет удара сзади. Теперь ему было очень хорошо и спокойно, а все ужасы и боли канули в прошлое. Их время ушло. Наступило время счастья и неги, которые будут длиться вечно!..

Калач почувствовал новый, всепоглощающий прилив непередаваемого кайфа и запел. Но не голосом — всем телом, каждой клеточкой, каждым нервом. Это был гимн наслаждению, песня радости, ода бесконечному счастью, и наконец последняя частичка души Калача растворилась в ней без следа.

Мойпар отбросил прочь ставшее легким и сморщенным тело двуногого и исторг тоскливый рев: слишком мало оказалось в добыче живительной силы. Он по-прежнему очень голоден. А прочие двуногие успели уйти слишком далеко — не догнать. И главное, они посмели унести его тамгу! Он должен вернуть ее, иначе…

Мойпар глухо заворчал и стремительным, текучим шагом бросился в погоню. Ни один листок, ни одна травинка не шелохнулись при этом. Словно призрак скользнул в чащу.

* * *

Мы успели. Вышли к знакомой дороге уже в сумерках. Правда, знакомой только Степану. Парень воспрял духом, заявив, что теперь остались сущие пустяки — каких-то полтора десятка километров, и мы — дома. Однако, поглядев на взрослых дяденек, валяющихся вдоль обочины и хватающих пересохшими ртами воздух, растерялся.

— Дядя Дима, нужно идти!

— Погоди, Степа, мы же выполнили марш-бросок — вышли из владений Хозяина урмана. Ты сам об этом говорил?

— Мы на границе. Он еще может настигнуть. Вставайте, пожалуйста!..

— Слушай, а поселок какой-нибудь недалеко есть? — вдруг спросил Андрюха.

— Ближе, наверное, Степановка, — оглядевшись, неуверенно ответил парень.

— В честь тебя, что ли, назвали?..

— Что?..

— Проехали. Там наверняка вышка сотовой связи есть, — пояснил мне Дюха, доставая мобильник. — О, смотри, одна «шпала» имеется!..

— И что это нам дает?

— А то! — Куваев снова полез в свой рюкзак, вытащил какую-то коробочку с сетчатой чашкой антенны и длиннющим проводом. — Степа, будь другом, заберись на вот эту березу повыше и присобачь там мою хреновину.

Парнишку упрашивать не пришлось — через пару минут устройство было на месте.

— А что это, дядя Андрей?

— Это — наше спасение!.. — Дюха уже возился со шнуром от прибора и мобильником, соединяя их через какую-то жуткого вида плату. — Минуточку… Так… Еще немного… Готово!

Он жестом фокусника показал на конструкцию, затем быстро набрал на телефоне номер.

— Мамочке звонишь, чтобы не беспокоилась? — ехидно осведомился я.

— Ага. Папочке… — отмахнулся Куваев. — Алло! — вдруг заорал он. — Это МЧС?.. Говорит волонтер Бигфут, личный номер пятнадцать — тридцать пять — тринадцать… У меня ЧП! Четверо гражданских, один «трехсотый», тяжелый. Фиксируйте координаты по точке вызова. Уровень опасности — желтый. До красного в течение часа… Хорошо. Принял. Жду.

— Так ты у нас еще и агент ноль-ноль-семь?! — Я был откровенно поражен. Надо же, мы дружим со школьной скамьи, а оказывается, я про друга ничего не знаю!

— Я еще и на гитаре умею, и яичницу готовить, — оскалился Дюха. — Расслабься, Димыч. В волонтерах МЧС я только с прошлого года. Это что-то вроде внештатного сотрудника. Мы больше наблюдаем, сообщаем о разных происшествиях, оказываем первую помощь.

— И что теперь?

— Ждем. Сигнал мой приняли. Обещали прислать помощь.

— Какую?

— Транспорт, конечно.

— А что это за хрень на березе висит?

— Это мое собственное, так сказать, изобретение, — Андрей самодовольно улыбнулся. — Усилитель несущего сигнала. Вроде переносной сотовой станции, только несамостоятельной. А запитывается она от обычного силового накопителя — пауэрбанк называется. Хватает на несколько минут, но, как видишь, этого вполне достаточно.

— Силен, дружище! — искренне восхитился я. — Старик Хоттабыч нервно курит в туалете!..

Я не договорил, мы все одновременно услышали приближающийся шум двигателя. Машина шла по дороге со стороны Бакчара и, судя по звуку, это был не грузовик и не автобус.

— Что-то они слишком быстро, — пробормотал удивленно Куваев.

— Вряд ли это эмчеэсники, — покачал я головой. — А ну-ка, братцы, быстренько встаем и — в кусты, от греха подальше!

Мы дружно вскочили и едва нырнули за стену придорожных кустов, как из-за поворота появился мощный «хаммер» цвета хаки и без номеров! Машина, приближаясь, вдруг заметно начала снижать скорость. Мне это очень не понравилось. Невидимые за тонированными стеклами пассажиры явно что-то или кого-то искали. «Да не кого-то, а нас!» — мелькнула правильная мысль. Вот только на спасателей это было ни чуточку не похоже.

— Это не МЧС, — тихо проговорил Андрюха.

— Согласен, — сказал я и перезарядил ружье картечью. Степан, глядя на меня во все глаза, молча сделал то же самое. Молодец, парнишка, не паникует, не теряется!.. Я вытащил из-за пазухи пистолет Сотникова, сунул сидящему на корточках бородачу под нос, так что мужик невольно шарахнулся, пытаясь уклониться, и предупредил: — Похоже, дружки твои объявились. Так вот, не надейся! Дойдет до горячего, ты первый — труп. Понял?

— Не психуй, сердешный, — неожиданно произнес бородач рокочущим голосом, — всех Господь приберет. Всему свое время, и всяк его обретет…

— Заткнись! — рыкнул на него Дюха. — Нашел, где проповеди читать… Сектант, что ли?

Мужик отвернулся и замолчал. Я отдал Куваеву пистолет.

— Из него стрелять только в крайнем случае, иначе потом не отпишемся.

«Хаммер» остановился от нас шагах в двадцати. С минуту ничего не происходило, потом распахнулись сразу обе правые дверцы, и на дорогу вышли два амбала в комбезах военного образца, но без знаков различия. Оба сжимали в руках короткие черные автоматы.

— Ни хрена себе! — прошептал Дюха. — Ну и грибники пошли, с «Кедрами» разгуливают!

— А ведь они по наши души, — тоже шепотом сказал я. — И как точно вышли! Неужели мы у Сотникова радиомаяк прощелкали?

— Похоже на то… Степан, — Куваев повернулся в парнишке, — придется пострелять. Знаю, в человека ты не сможешь, так что бей по машине, по колесам, по стеклам. Лады?

Тот судорожно кивнул и прицелился. Я же взял на мушку второго из громил.

— Дюха, бьем по ногам. Главное, их испугать. Тогда есть шанс…

— Без вариантов, Димыч…

* * *

Кирилл Олегович Шурыгин был опытным оперативником. До того как возглавить службу безопасности треста «СНГ», он двадцать лет отработал в органах правопорядка и прошел почти всю служебную лестницу от патрульного до начальника оперативного отдела областного управления внутренних дел. Шурыгин уже примерял к себе кресло начальника всего управления, как грянула печально знаменитая кампания борьбы с «оборотнями в погонах». Прокатилась грандиозная чистка кадров по всем регионам России. Конечно, где-то действительно поборолись, выявили и выгнали-посадили настоящих мерзавцев, но в глубинке эту кампанию чаще всего использовали для передела сфер влияния и крышевания, а также избавления от неугодных и особо ретивых.

Кирилл Олегович, конечно, не был агнцем — белым и пушистым, но и не зарывался, как многие его коллеги. Знал меру. Вот именно поэтому его и вычистили — как ненадежного партнера по темным делам. Шурыгин в одночасье очутился на улице с «волчьим билетом». Попытки устроиться на работу в частную охранную фирму провалились. Тот, кто его подставил, позаботился о том, чтобы полковник больше никогда не смог работать по профессии. Потом ушла жена, перестал звонить сын, исчезли один за другим друзья. И тогда Шурыгин озверел. Отныне смыслом жизни его стала месть — всем и вся, месть ради мести, в любой форме и при любой возможности. Можно сказать, что он решил отомстить миру за само его существование.

Вот в таком состоянии его и нашел один из бывших владельцев треста «Сибирьнефтегаз». Кто и почему дал бизнесмену наводку на полковника, Шурыгин не смог выяснить, да особо и не хотел, но на должность главы безопасности крупной фирмы согласился. А потом его хозяином стал Беров, и Кирилл Олегович понял, что встретил того человека, за которого мог бы отдать и жизнь.

И теперь, сидя в салоне «хаммера» и наблюдая за действиями своих подчиненных, Шурыгин, ставший Секачом, правой рукой Берова, думал только о том, как получше исполнить новое приказание Хозяина и принести ему ценнейшую вещь, на которую покусились эти ничтожества, возомнившие себя людьми. Поэтому он и прозевал изменение в обстановке снаружи. Очнулся от мыслей, только когда правая часть лобового стекла вдруг брызнула крошкой триплекса по салону, а в следующую секунду «хаммер» ощутимо осел на заднее, тоже правое, колесо. Вместе с осколками триплекса в салон ворвался грохот выстрелов, и Шурыгин в изумлении увидел длинные языки дымного пламени, метнувшиеся из ближних кустов. С противным металлическим визгом снаружи стегнуло по кузову то ли картечью, то ли крупной дробью. Во внезапно наступившей тишине послышались стоны и отборный мат, и Кирилл Олегович понял, что не видит своих людей, потому что оба валяются на земле, корчась от боли в раненых ногах!

«Сволочи! — полыхнуло в голове. — Мерзавцы! Ну, я вам сейчас!..» Рука сама нащупала ребристую рукоять и потянула автомат. Шурыгин вывалился наружу через левую заднюю дверь и увидел присевшего за передним колесом перепуганного водителя. Он пригнулся и посмотрел под днищем джипа. На той стороне возле машины корчились в пыли оба его бойца, их автоматы валялись в стороне. «Действительно картечь, — с раздражением отметил про себя полковник. — Черт, как не повезло!»

Он подобрался к заднему бамперу и быстро выглянул. Тренированный взгляд вычленил в густом кустарнике на обочине тусклый блеск ружейного ствола. «Двустволка. Не меньше двенадцатого калибра. Плюс картечь. Плохо!.. Надо попасть первой же очередью, иначе он меня снесет…» Шурыгин несколько раз вдохнул и выдохнул, успокаивая нервы, прикрыл глаза, вызвал из памяти запечатленную только что картинку и перекатом выскочил из-за машины. Автомат защелкал, исправно прочесывая намеченный куст. Но Кирилл Олегович так и не успел насладиться привычным и единственно приятным ему чувством отмщения. Спустя несколько секунд длинный дымно-оранжевый язык выметнулся из зарослей, только гораздо правее, чем в первый раз. Полковник заметил его, но ничего предпринять не успел. Что-то горячее и твердое сильно ударило его в правое плечо и бок, выбило автомат из рук, опрокинуло навзничь и выключило дневной свет.

* * *

Запись разговора по подконтрольной линии (12.08.09; 22:45).

— Добрый вечер, Артур.

— С чего это он добрый?

— Извини. Тебе просто не повезло.

— Ты о чем, Андрей Венедиктович?

— Твои люди не смогли захватить тамгу Хозяина урмана. Так что твой переход не состоится. Сочувствую.

— Откуда знаешь?

— Вопрос снова риторический. Займись чем-нибудь действительно полезным, Артур. Мойпар из тебя не вышел.

— Я заберу тамгу сам!

— Поздно. Срок перехода прошел. Тамга у смертных. Уймись…

— Будет новый срок…

— Не будет. Хранитель тамги уйдет завтра в полдень. Он очень слаб, а ты уже ничего не успеешь исправить. Ты проиграл, Артур. А ведь я тебя предупреждал!..

Неразборчивое рычание. Отбой.

Длительность беседы — 49 сек.

Эпилог

Томск. Август 20… года

Вертолет МЧС прилетел за нами спустя полчаса после боя на дороге. Нам пришлось самим оказать первую помощь раненым бандитам, или кем они там являлись, иначе они бы истекли кровью, и тогда нам с Дюхой было бы точно несдобровать. Амбалам картечь посекла только мышцы на ногах, кости уцелели. Так что обычных жгутов оказалось достаточно. Их оружие Андрюха собрал и спрятал себе в рюкзак. А вот с седым поджарым мужчиной, вероятно, их командиром, которому я всадил заряд в правый бок, пришлось повозиться. Ранение получилось серьезным, но иначе я не смог поступить, потому что, промедли я еще пару секунд — и он бы накрыл из «Кедра» Степана и Дюху. Единственное, в чем я убедился, осмотрев его, да и то с определенной долей скептицизма, это что легкие и печень его не пострадали. Картечь застряла в ребрах и плече. Вот за его сохранность я бы не поручился. Скорее всего, мужик останется инвалидом. Ну, извини, ты первый начал!..

Спасатели, конечно, присвистнули, увидав побоище, сообщили по рации в милицию. А я, пока летели, и как только появилась надежная связь, подстраховался — позвонил Ракитину и коротко, без комментариев передал суть дела. Так что в аэропорту нас не стали сажать в автозак, а повезли на обычной служебной «газели». Ракитин, встречавший нас, молчал всю дорогу и, лишь когда мы очутились в его кабинете, выдал:

— Какого черта, Димыч, вы там устроили казаков-разбойников?! Что за стрельба, блин?!

— Скорее уж маленький Дикий Запад… А что прикажешь было делать? Поднять лапки кверху? Эти ребята с «Кедрами» — не почетный эскорт. Они туда прибыли по наши души!

— Разберемся. Кто куда и зачем ездил, — лязгнул Олег и положил передо мной и Андрюхой чистые листы. — Пишите всё как есть…

Ну, мы, конечно, написали. Потом Ракитин взял с нас подписку о невыезде и приказал убираться ко всем чертям. Мы быстренько ретировались, и уже на улице я предложил:

— Айда ко мне. Помоемся, поедим как люди?

Дюха с радостью согласился. А уж как обрадовалась нам Маша, не передать. Она обнимала и тискала нас, словно мы вернулись с полярной зимовки. Бедная, даже прослезилась, разглядывая наши грязные, ободранные физиономии.

— Ну, и ради чего вам понадобилось лезть в такую глушь? — наконец спросила она, когда мы втроем, чистые и посвежевшие, сидели за кухонным столом, уставленным снедью.

Мы переглянулись, и я вышел в прихожую. Вернулся и положил на стол ларец — сэн лыпийн, как называл его Степан. Парнишку, кстати, в город не повезли, оставили в Бакчаре по настоянию его деда. Уж не знаю, кем был на самом деле Илья Сергеевич, но сомневаюсь, чтобы в подобном случае органы правопорядка стали прислушиваться к мнению какого-то лесника! Тем не менее, получив по рации распоряжение начальника Бакчарского отряда МЧС, пилот изменил курс и сделал промежуточную посадку на площадке их базы, высадив ничего не понимающего Степана.

Маша с минуту рассматривала ларец, потом осторожно провела пальцами по одной из стенок.

— По-моему, это очень старая вещь, — сказала она. — Хантыйская…

— Почему так думаешь? — спросил я.

— Видишь, здесь резьба… Это сакральные хантыйские знаки. Их обычно наносят на священные деревья или изображения духов хантыйские шаманы.

— А для чего они служат?

— Ну, по-разному… Иногда для призвания каких-то сущностей, а иногда наоборот — для ограждения от них людей.

— Слушайте, дети мои, — громко вмешался Дюха, — давайте разберемся с этим позже, я жрать хочу!

— Хорошо, — сказал я, чувствуя не меньший голод, — давай завтра отнесем ларец в музей, позовем кого-нибудь из научных сотрудников, из тех, что в теме, и вскроем находку? Маша, сможешь найти подходящего спеца?

— Конечно. У нас работает замечательный специалист по культуре коренных народов Сибири, Иван Иванович Иванов, кандидат исторических наук.

— Его что, действительно так зовут?!

— Да… Он хант, у них часто такие имена и фамилии встречаются, — Маша посмотрела на меня удивленно.

Андрюха хохотнул и принялся накладывать себе в тарелку всё подряд.

— Почти как в анекдоте про шпиона получилось, — пояснил я и тоже занялся едой.

* * *

На следующий день мы встретились с Андрюхой у входа в краеведческий музей ровно в половине двенадцатого. Куваев наотрез отказался приходить раньше, заявив, что должен отоспаться за всю предыдущую неделю, иначе он сам превратится в мойпара и сожрет всех сотрудников музея, включая директора и ее возлюбленного. Маша сделала испуганные глаза и пообещала, что договорится с И. И. Ивановым именно на половину двенадцатого.

Мы пожали друг другу руки, почти официально, и чинно прошествовали за Машей в научное крыло здания. Маша провела нас в большой светлый кабинет, заставленный по периметру высокими книжными шкафами. За стеклом их солидно посверкивали тиснеными золотом и серебром корешки каких-то толстых, явно старинных книг, в основном с иностранными названиями. В центре кабинета располагался широкий стол в форме буквы «П», обтянутый темно-зеленым сукном. Кое-где на нем стояли деревянные пюпитры и подставки для чтения. С одного угла стол был оборудован дополнительной площадкой, тоже деревянной и возвышавшейся над столешницей на десяток сантиметров. С двух сторон над площадкой на специальных гибких кронштейнах прикреплялись лампы «теплого» света.

— Кладите свою находку сюда, — показала на нее Маша. — Иван Иваныч сейчас подойдет.

Я положил ларец на площадку, Маша включила освещение — получился бестеневой круг, в центре которого оказался загадочный сэн лыпийн. На секунду мне почудилось, что ларец засветился сам — сочным медвяным светом, на миг очень четко проступили все символы на его боках и крышке, и вдруг он с еле слышным щелчком раскрылся! Сам!

Мы ошарашенно уставились на него. Ларец распался по всем законам геометрии — на шесть частей и превратился в собственную плоскомерную проекцию. А в центре ее обнаружилась странная вещь. Она выглядела, как простая квадратная дощечка, примерно десять на десять сантиметров и толщиной чуть больше сантиметра. На видимой стороне ее ясно было видно изображение стоящего на дыбках медведя или существа, очень похожего на него. По кругу изображения тянулась вязь из тех же непонятных значков, что мы видели на ларце.

С минуту никто ничего не говорил, все жадно разглядывали находку. Наконец Дюха кашлянул и произнес:

— И вот из-за этого нас двое суток пытались прикончить?!

— А что это, собственно, такое? — спросила Маша.

— Это тамга, — раздался от двери звонкий, почти мальчишеский голос.

Мы обернулись. К нам энергичным шагом приблизился молодой (я бы сказал, очень молодой!) человек с типичным скуластым и курносым лицом ханта. Тоже невысокий и сухощавый, как большинство представителей этого народа. Одет он был, правда, вполне по-современному — в легкий летний костюм и дырчатые штиблеты. Дополняли образ короткий ежик черных, как вороново крыло, волос и загорелая до бронзового цвета кожа без единой морщинки. Бойскаут, да и только! Какой там ученый?..

— Иванов, — белозубо улыбнулся он и неожиданно крепко пожал нам с Куваевым руки. — Ну, что у нас тут, Мария Сергеевна?

— Вот, — кивнула на стол Маша, — эти молодые люди привезли из тайги ларец, похоже, раньше принадлежавший какому-нибудь шаману. А ларец возьми и раскройся сам!

— Очень любопытно! — Иванов небрежным жестом отстранил меня от стола и склонился над дощечкой. — Я был прав, это тамга.

— Культовый амулет шамана? — скрипучим голосом уточнил я. Не люблю таких вот самоуверенных живчиков, пусть они и бывают талантливыми учеными.

— Точно, уважаемый, э-э…

— Котов. Журналист…

— Ага!.. И где же вы отыскали столь интересную вещь, господин Котов?

— Мы с другом за грибами поехали, заблудились, наткнулись на брошенный скит и там случайно обнаружили это, — честно глядя ханту в глаза, наплел я.

Иванов, должно быть, почуял, что его разводят, но и ухом не повел. Метнул быстрый взгляд на насупившегося Дюху и снова повернулся к амулету.

— Очень похоже, что это редкая разновидность тамги. Так называемая тамга мойпар вэнтан — амулет самого Хозяина урмана! Вот эти два символа по углам изображения как раз и означают владельца.

— И кто же он такой, Хозяин урмана? — буркнул Андрюха.

— Точно не установлено, к сожалению. Есть версии, что он — дух-хранитель леса или его властитель?.. Существует также мнение, что…

Иванов не договорил. Дощечка перед ним вдруг начала светиться, быстро наливаясь неестественным жгуче-белым светом. Ученый отшатнулся от стола, и вовремя! Тамга вмиг вспыхнула ярчайшим, затмившим свет бестеневых ламп, бездымным пламенем. Вскрикнула Маша, охнул Иванов, остолбенел от неожиданности я. И только Куваев не растерялся, кинулся в угол, где висел огнетушитель, сорвал со стены и… опоздал.

Пламя так же внезапно погасло, и мы увидели на месте тамги горстку светлого пепла. Что-то шевельнулось у меня в груди, и показалось, что донесся из безмерного далёка знакомый, полный печали голос: «Прощай, друг…»

— Черт, что это было?! — громко и как-то обиженно спросил Андрей, опустив ненужный огнетушитель.

Маша и Иванов почему-то посмотрели на меня, словно присоединяясь к вопросу. И тогда я, с трудом проглотив возникший в горле ком, сказал:

— Хозяин урмана только что ушел…

Content

Дмитрий Федотов
Хозяин урмана

Огненный глаз Тенгри

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Хозяин урмана

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог