Альберт Гурулев

И БЫЛ ДЕНЬ

Небо было голубым, сопки зеленовато-серыми, горизонт был далек, и мир казался огромным, бескрайним. На склоне сопки стоял старик-бурят и, опершись на высокую пастушескую палку, со степным спокойствием смотрел на Лахова. За спиной старика, выше по склону, медленно текла, похожая на густые клубы приникшего к земле тумана, овечья отара. Еще выше громоздились вершины сопок. То крутыми, то пологими волнами голые сопки уходили к далекому и размытому горизонту и там сливались с выцветающим от жары небом.

Лахов несколько часов подряд просидел за рулем, притомился до ноющей боли в затекших ногах, проголодался, давно присматривал место для отдыха, и ему как-то сразу приглянулась эта пологая сопка и небольшой каменный столб-останец, похожий на указующий в небо строгий перст. Он свернул с дороги и, подминая жестковатую и ломкую, обожженную солнцем траву, поехал к останцу. Лахов объехал столб, надеясь поставить машину в его тень, и тут увидел чабана и отару, скрытых прежде останцом и невысокой каменной гривой. Развернуться и уехать Лахов посчитал неудобным — будто держал на уме что-то нехорошее, увидел человека, испугался и убежал — и потому решил остаться около каменного пальца, прикинув, что для короткого отдыха и обеда ему вполне будет достаточно каких-нибудь полчаса, а будет надо, так можно уехать и того раньше.

Лахову не хотелось с кем бы то ни было встречаться, не хотелось никаких разговоров и отвечать на все эти обычные в дороге «кто» да «откуда», да «куда», но деваться было уже некуда, и он с привычной вежливостью поздоровался.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — согласился старик.

Лахов походил вокруг машины, со сладким стоном потянулся всем телом, ленивыми неспешными движениями растер руки, шею и, открыв багажник, расстелил на земле палатку. Лахов ехал один, в случае ночевки вполне бы мог устроиться и в машине, но вот захватил палатку. Ему нравилась эта старая палатка, выгоревшая на солнце, с точечными дырками от искр давних веселых костров. Лахов достал большой и яркий термос с чаем, булку хлеба и, запустив руку в рюкзак, где у него лежали дорожные припасы, вытащил банку рыбных консервов, вытащил наугад, считая, что все эти консервы отличаются, за редким исключением, только этикетками. Устроившись на палатке, он поднял глаза и увидел, что старик по-прежнему стоит все в той же остойчивой позе и спокойно и бездумно смотрит куда-то мимо Лахова в свои дальние дали.

Первое чувство неприятия случайного человека у Лахова, жаждавшего тишины и спокойствия, прошло, и он уже с некоторым интересом посмотрел на коричневое, усохшее до густой сетки глубоких и беспорядочных складок лицо, на бурые руки, ухватившие посох, на ичиги — обувь теперь редкую и экзотичную.

— Идите сюда, — позвал Лахов чабана. — Чаю хотите?

Лахов свинтил с термоса крышку, вытащил пробку, и над белым горлом термоса закурился влажный парок.

Старик часто-часто закивал головой, но подошел неспешно, несуетно сел, подобрав под себя скрещенные ноги. Лахов тоже умел так сидеть, как умеют кочевники, легко скрестил ноги и выпрямил спину, хотя когда-то в этой позе не мог пробыть и нескольких минут.

Старик растянул в поощрительной улыбке мятые губы.

— Куда едешь?

«Начинается», — недовольно хмыкнул про себя Лахов, но тут же осудил свою раздражительность: вопрос прозвучал мягко, совершенно естественно. Да и должен был прозвучать этот вопрос. Два человека встретились в огромной и малолюдной степи, и долг вежливости велел сказать эти слова.

— На Байкал, отец.

— Однако, не время выбрал. Сейчас рыбалка худая.

— Я не на рыбалку совсем, — с неожиданной откровенностью ответил Лахов, одновременно понимая, что эта откровенность его ни к чему не обязывает. — Просто отпуск у меня. Да и от этого отпуска осталось всего ничего — пара недель. Вот и подумал уехать на Байкал. Пожить на берегу где-нибудь в пустынном месте. Отдохнуть.

Старик кивал головой, словно соглашаясь с Лаховым, но по его глазам, спрятавшимся в наплывах век, не было понятно, о чем он думает: глаза были усталы, спокойны, мудры и одновременно бездумны, как у Будды, если бы в своей жизни тот очень много работал.

— Сколько тебе лет, отец?

Старик обрадовался вопросу, задвигал руками, как мог выпрямил гнутую спину, расправил плечи.

— На весеннего Николу семьдесят шесть, однако, стало. — И по тону голоса было слышно, что возраст для старика — предмет гордости.

«Семьдесят шесть, — подумал Лахов. — Да ведь это же столько, сколько Фекле Михайловне, соседке по квартире, старухе, по причине возраста и изношенности, во многом беспомощной и выживающей из ума. А этот — еще по сопкам за овцами бегает».

— Это когда же такой праздник — Никола вешний?

— Э-э, теперь даже русский не знает старых праздников, — осуждающе протянул старик. — Весенний Никола шестого мая. Зимой тоже свой Никола есть.

Старик неспешно прихлебывал чай из алюминиевой кружки, но от рыбных консервов отказался.

— Эта магазинная еда — не еда.

— Не еда, — легко согласился Лахов и засмеялся.

Польщенный согласием нового знакомца, засмеялся и старик.

Летнее яркое солнце просушило, прокалило каменистые сопки и елани. Набрали силу и уплотнились запахи, и Лахов с удивлением и радостью узнавал их, давным-давно забытые, но хранящиеся где-то в самых потаенных уголках памяти. Остро и пряно пахло богородской травой, и этот запах вызывал давнее, потерянное еще в детстве, ощущение прочности и надежности бытия, защищенности от всех темных сил, вызывал в памяти те времена, когда, казалось, были вечны и всемогущи отец и мать, когда счастлив и вечен был он сам. Пахло горячими камнями, полынью. Иногда наплывали густые клубы запахов от близкой отары, и тогда пахло прогорклым жиром, потными овчинами, горячим дыханием.

Рыжий суслик, заинтересованно и нервно наблюдавший за людьми с недалекого бутана, вдруг тревожно пискнул и стремительно исчез в своей норе. Лахов поднял голову, окидывая взглядом сопки и небо — кого бы это так испугался суслик? — и в синей выси увидел орлана. Распластав крылья и свесив остроклювую голову, хищная птица медленно плыла в исходящих от земли теплых токах воздуха.

Увидел орлана и старик.

— Брызгать маленько надо, — предложил он серьезно.

— Как это брызгать? — не сразу сообразил Лахов.

— Маленько водку пить. На землю брызгать.

— А-а, — вспомнил местный обычай Лахов, — нужно угостить духа, хозяина здешних мест. Так это место святое?

— Конечно, конечно, — подтвердил чабан. Говорил он по-русски правильно, но с заметным акцептом, сохранившимся лишь у сельских стариков, и слово «конечно» больше слышалось как «ханечно».

Лахов вспомнил, что у местных бурят орлан — священная, обожествляемая птица — так ему приходилось слышать, — и подумал, что орлан немного напугал и пастуха.

— Оно, конечно бы, и можно, чтобы не сердить бурхана, отец, но как на это посмотрит ГАИ? В таком деле для шофера любой автоинспектор опаснее бурхана.

— Нельзя так говорить, — остановил пастух Лахова. — Беда нехорошо.

Лахов и сам понял, что негоже шутить над стариком и хозяином здешних мест, от которого порой зависит вся, полная случайностей, пастушеская жизнь: сколько народится веселых и резвых ягнят, удастся ли уберечь отару от волков и как перенесут овцы зиму, когда стужа, когда буран, когда длинные темные ночи.

— Ну тогда не будем нарушать традицию, — согласился Лахов. Сейчас он даже радовался этой предстоящей остановке на вольных просторах в своем новом, вольном естестве, хотя одновременно испытывал и приглушенное беспокойство: все-таки неурочное время, а впереди еще дорога. И еще — как часто это теперь случалось — грезились смутно, расплывчато какие-то неприятности, природу которых Лахов не мог бы определить при всем желании. Неуютно, беспокойно где-то там, в глубине души — вот и все. Раздражаясь на самого себя за то, что не может и короткого времени прожить в спокойной радости без непонятного чувства вины за несделанные проступки, Лахов тут же решил: а не поеду я никуда, поваляюсь, позагораю и заночую тут. Отдохну. Было бы куда спешить. Вольный ведь я человек. Хоть на полмесяца, а вольный.

Он достал кружки, в которых они только что пили чай, вначале налил самую малость, на донышко, потом добавил еще, прикинув, что надо будет поделиться и с духом этих мест.

Старик не спеша принял кружку, оглядел свои сопки, отару, небо, аккуратно и вежливо полил камень водкой и выпил. Плеснул на камень из кружки и Лахов. Ему даже нравился этот обычай. В нем и благодарность к земле, где ты сейчас живешь, и память о тех дорогих тебе людях, которые ушли из жизни, но не ушли из твоих воспоминаний, потому что ты жив.

— Тебя как звать? — чабан достал потертый кожаный кисет, черную гнутую трубку и набил ее табаком.

— Алексеем.

— Меня Николаем зови. Можно дед Николай. Как хочешь зови. Разве можно духа сердить?

— Чего нельзя, того нельзя, — согласился Лахов.

О злых кознях местных духов, обиженных неуважением, Лахову приходилось слышать немало. Да и как не вызреть было на этой земле вере в неведомое, если сопки ее огромны и вздыблены чьей-то мощью, если время от времени вздрагивают эти сопки, тронутые глухой подземной силой, если небо над этой землей осенними ночами черно, бездонно и в осыпи ярких звезд, если земля эта дика и красива и все еще осталась такой, какой была и сотни лет назад. Разве вот только дороги появились.

Одну историю, которая со временем скорее всего размножится и обрастет таинственными подробностями, Лахов слышал перед самым отъездом на Байкал от своего знакомого, человека интеллигентного и уравновешенного. Рассказывал он, посмеиваясь над самим собой и над случившимся.

А случай и правда оказался забавным. Знакомый со своим приятелем, человеком дальним, но часто бывающим в этих краях, на машине отправились на Байкал. На одном из подъемов остановились размяться и увидели выемку в камне, где лежали матерчатые полоски, ленты, пуговицы и добрая пригоршня желтых и светлых монет. Приезжий, знакомый с местными обычаями, достал из кармана монетку и бросил в каменную чашу.

— Ну, а ты что не раскошеливаешься? — пошутил он над приятелем.

— А я вообще никому взяток не даю. Принцип у меня такой.

— Смотри, осердится хозяин.

— Это он на вас, пришлых, может рассердиться, а я человек тутошний, местный. У нас с хозяином свои отношения.

— Ну-ну, смотри, тебе жить.

— Обойдется!

— И вот ты знаешь, — рассказывал знакомый, — приключилось такое дело… Случай, вероятность которого столь же велика, как выигрышный билет при шансе один к нескольким миллионам. Представляешь: только мы отъехали от этого жертвенника, двигаясь еще с самой черепашьей скоростью, и стали спускаться под уклон, как у моей машины отвалилось колесо. И машина-то была еще новая. Я остановился. А колесо так под горку и покатилось… Видно, я болты на колесе не затянул. Все это, может, и так… Но, знаешь, что-то у меня в душе сдвинулось, и я потом как-то по-другому взглянул и на все эти горы, и на эти долины, на это небо.

Лахов ел консервированную мешанину под названием «Завтрак туриста» и со снисходительным благодушием находил, что «Завтрак» можно считать вполне съедобным. Легкая дрема растекалась по мышцам, душа настраивалась на лирический лад, но в то же время наползало чувство потери: ехать бы надо, двигаться, а ехать уже нельзя — выпил.

Дед Николай сидел, полуприкрыв глаза, и можно бы было подумать, что он спит, если бы не дымок над трубкой, зажатой остатками зубов. Но стоило Лахову переменить позу, как старик глянул живо, без всякой дремы в глазах. Лахову показалось, что старик заинтересованно посмотрел на бутылку, и, приняв это как предложение налить, придвинул к себе кружки. Но чабан прикрыл свою коричневой рукой.

— Мне нельзя. Тебе можно. Ты молодой.

— Ну тогда и мне не надо, — после легкой внутренней борьбы отказался и Лахов.

— Ты какую работу в городе делаешь? Начальник, поди?

Лахов засмеялся.

— Да нет, не начальник. — Он не любил говорить, особенно случайным людям, о своей работе, по опыту зная, что его тотчас завалят предложениями написать о том-то и о том-то. Но чабану он ответил, хоть и не очень охотно: — В газете.

— Корреспондент, значит? — Лахов почувствовал, что старик гордится знанием такого ученого слова.

— Корреспондент, — подтвердил Лахов, — А ты, дед Николай, газету читаешь?

— Буквы мелкие. Глаза совсем худые стали. Мне внук читает.

— Но ведь еще работаешь. Вон какую отару пасешь.

— Это сын пасет. Я ему помогаю. Вчера сын с невесткой в город уехал. Завтра приедет. — Старик помолчал немного и, явно бодрясь, подтолкнул к Лахову свою кружку. — Маленько, однако, можно выпить.

Лахов почувствовал, что чабан, истосковавшийся о людях в своем степном одиночестве, не хочет дать ослабнуть разговору и готов даже выпить, хоть и без всякого желания, и тем снова остро напомнил соседку по квартире Феклу Михайловну, ее маленькие, открытые миру хитрости, когда старухе хочется человеческого общения, разговоров.

— Ты человек грамотный, ученый. Если я че плохое спрошу, ты на старика не сердись. Голова тоже худой маленько стала.

Лахов понял, что и на этот раз не удалось избежать разговоров о газете, о несправедливостях в жизни, которые почему-то должна устранить газета.

— Ну зачем сердиться? Спрашивай, дед.

— Но да вот, когда реку портят, когда завод грязь там, всякую мазуту сливает, плохо это?

— Что уж тут говорить — плохо. Рыба гибнет, и воду в той речке пить нельзя. Пусть ему министр скажет, чтобы он чистую воду в речку сливал. Разве не послушается?

Лахов задумался, хмыкнул, не зная, что ответить старику, и, чтобы не молчать, сам спросил:

— А вы разве своего директора совхоза всегда слушаетесь? Что он сказал — вы сразу и сделали?

— Но почто ты так? Всяко бывает.

— Ну вот, и я говорю — всяко бывает, — обрадовался найденному ответу Лахов.

— Но да у нас директор, мужик беда серьезный, два раза скажет — третий не услышишь. Совсем выгонит. Другую работу даст. Скажет: головой работать не умеешь — иди работай руками. Разве большой начальник не испугается, если и ему так сказать?

— Пожалуй, испугается. Но не все так просто, дед. Да и министры всякие бывают. Тогда и министров критикуют.

— Опять, значит, критикуют. Зачем зря слова изводить? Критиковать надо, когда человек не понимает. А раз министром стал — значит, голова большая, все знает. Маленький ребенок понимает: чистая речка — это хорошо. Зачем министра держат, если он хуже ребенка?

Чабан все это выговорил тихим неспешным голосом, но акцент стал заметнее, резче, и Лахов почувствовал, что старик сел на уросливого, но любимого конька и пустой разговор, быть может, только набирает силу. Хотя почему пустой? Но Лахов торопливо отмахнулся от этой мысли — не решим же мы все эти проблемы, сидя вот тут на голой сойке, — зная по опыту, что, если дать себе волю задуматься над тем, что говорил старик, тоскливое раздражение поползет в душу и померкнет радость от общения вот с этой бедной, но нетронутой природой.

— Однако я здесь заночую, — сказал Лахов, прикрывая разговор, — чем плохо здесь ночевать?

— Зачем плохо? Хорошо, — тотчас отозвался старик. — Только, однако, ко мне поедем ночевать. Тут маленько проехать — и наша кошара стоит. В доме спать будешь. Гостем будешь. Места много. Сёдни там только я да мой внучонок.

Первым в квартире просыпается сосед за стенкой по имени Павел. От его двери до ванной комнаты шесть шагов, но это расстояние он одолевает в три тяжеловесных прыжка. В коридоре Павел не зажигает света, а путь его лежит не по прямой — нужно обогнуть холодильник и стол и еще не натолкнуться на холодильник у противоположной стены, — но Павел никогда ничего не задевает и исхитряется делать всего три прыжка. Прыгает он почему-то не на носки, а на пятки, и старый пол глухо отзывается: «Боп! Боп! Боп!» Может быть, Павел и не прыгает — этого Лахов никогда сам не видел, — но так кажется: три тяжеловесных удара об пол.

Потом в коридоре устанавливается не очень долгая тишина. И если нет утреннего сна, то можно дождаться, когда Павел будет возвращаться в свою комнату. Вначале отдаленно заворчит унитаз, потом рыкающий, захлебывающийся звук разом наберет силу — вырвется в коридор через открывшуюся дверь — и опять же разом откатится далеко: дверь закрылась. На обратном пути Павел делает шесть шагов. Они такие же тяжеловесные, как и прыжки. Если не знать Павла, то можно подумать, что по коридору проходит могучий, уже стареющий человек. А Павел роста, по современным меркам, совсем среднего, да и плечи у него как плечи, обыкновенные. Но вот походка…

На этот раз Лахова разбудили совсем другие звуки. Где-то около самого уха хрипло и торжествующе прокричал петух. Лахов сразу понял, что это кричит петух, и никак не мог понять, откуда он взялся в их квартире; он еще какие-то доли минуты пробивался сквозь зыбкую пелену сна и вдруг разом, как разом и вдруг освещается ночная комната электрическим светом, осознал себя и свое бытие. Он открыл глаза и увидел, что наступило яркое раннее утро. В щели амбарушки, куда он устроился на ночлег после долгих препирательств с дедом Николаем, желавшим показать свое гостеприимство и непременно уложить в доме, били тугие пучки солнечных лучей. Лахов прильнул глазами к одной из щелей и увидел на прясле раскрашенного статного петуха, демонстрировавшего перед курами свою выправку. Петух захлопал крыльями, напряг шею, снова собираясь прокричать миру утреннее приветствие, но отчего-то раздумал и слетел на землю. Воробьи, воровато кормящиеся около стайки кур, прыснули в разные стороны. Но тут же вернулись без всякой обиды и страха и боком-боком, поблескивая бойким точечным глазом, словно играя в веселую игру, подобрались к зерну, рассыпанному по земле.

Из-за другой стены амбарушки время от времени доносились шумные глубокие вздохи, и Лахов понял, что там коровий загон.

Нежно и звонко цвикнула птица, пролетая над амбарушкой, Лахов узнал по голосу ласточку и обрадовался тому, что вот так легко узнал. Ему тотчас ярко привиделось, как вычерчивают над двором стремительные линии ловкие летуньи с подпаленной грудкой и аккуратной, как у юных индианок, черной головкой.

Большое овчиное одеяло, которое выделил своему гостю дед Николай, оказалось почти ненужным: ночь была теплой, и теперь оно лежало сбившимся в ногах. Вставать еще не хотелось, Лахов подтянул одеяло к подбородку, и сухое тепло объяло его со всех сторон, и он погрузился в легкую дрему — ни сон, ни бодрствование, — когда текут перед мысленным взором картинки-воспоминания и вдруг эти картинки наполняются красками, начинают жить как бы самостоятельно и человек понимает, что на какие-то короткие мгновения он проваливался в настоящий сон.

…Вот Павел. Для всей квартиры Павел самый загадочный человек. А может быть, только для него, Лахова? Что он о нем знает? Да только то, что Павел работает на каком-то заводе и у него разъездная работа. Уезжает он обычно надолго, одним месяцем не обходится, а вернувшись, проживает недели две-три, редко больше, и уезжает снова. И непонятно сегодня Лахову, почему он и малой попытки не сделал, чтобы поближе познакомиться с Павлом. Всегда было некогда, что ли?

Может быть, и некогда. Всегда — не всегда, но Алексей что-то не мог вспомнить дня, когда бы он мог покуражить жизнь, почувствовав, что на сегодня все дела переделаны, вольно оглядеться вокруг, отдохнуть без оглядки.

Отдыхать-то он отдыхал и порой лодырничал целым днем, но всегда с оглядками на несделанное и мукой, что не может пересилить себя и немедленно взяться за дело, сроки исполнения которого неумолимо приближались.

А может, что и другое отделяло его от Павла, мешало присмотреться к соседу чисто по-человечески, по-соседски, сблизиться как-то. И скорее всего, сторонило то, что Павел так же, как и Лахов, бобыльствовал, а два неустроенных мужика рядом — уже слишком много и припахивает ущербностью. Все это Лахов чувствовал неясно, смутно, но и этого было достаточно, чтобы держаться от соседа на вежливом расстоянии.

Почти год прошел с тех пор, как Алексей Лахов въехал в эту многокомнатную и довольно-таки безлюдную квартиру. В каждой комнате — по одному не очень молодому человеку. Лахов никак не мог привыкнуть к безголосой тишине общего коридора, особенно его мучило, что не слышно детских голосов, и тогда он до больного комка в горле тосковал о дочери, которую он теперь может видеть по воскресеньям да изредка подкараулив ее возвращение из школы.

Ночами в этой квартире Лахов просыпается часто, от любого звука в коридоре, за окном, лишь где-то с двух часов и до шести он спит спокойно и просыпается, лишь услышав Павла. Лахов не сердится на соседа за столь раннюю пробудку: Павел не виноват, что кто-то из соседей плохо спит.

Некоторое время Лахов еще лежит в постели, пытается уснуть, это ему обычно не удается, и тогда он садится на кровати, вслепую нашаривает ногами тапочки, встает и подходит к окну. Время раннее еще, и за окном нет ничего интересного: двор тих и пуст. Правда, люди появятся скоро, скоро пойдут машины, дом наполнится шумом, и тогда бессонница и предутреннее одиночество перестанут тяготить, растаят, уйдут. Может быть, Лахов и не сердится на Павла еще и потому, что своим появлением в коридоре он напоминает, что Алексей в квартире не один, что живет среди людей.

В коридоре есть окно, и скоро к этому окну должны слететься воробьи. За этим окном укреплена деревянная полочка, куда одна из соседок, Нина Владимировна, инженер-проектировщик пенсионного возраста, каждое утро сыплет зерно и крошит хлеб. Окрестные воробьи хорошо знают эту кормушку и прилетают сюда утрами большой скандальной стаей, и тогда за окном становится шумно и весело.

Воробьи не заставили себя ждать. Корму на доске со вчерашнего дня оставалось иногда совсем немного, и тогда воробьиный скандал за окном бывает наиболее шумным. Особенно непримиримо ведет себя крупный воробей, которого Лахов, как ему кажется, уже давно стал узнавать.

— Ну чего деретесь, — обычно говорит Нина Владимировна, — Глупые вы птицы. Сейчас я вам еще зерна подсыплю. И драться нечего.

Заслышав, как открывается окно, воробьи вспархивают, далеко не улетают: они привыкли к человеку и к тому, что окно иногда открывается.

Но сегодня воробьи раскричались особенно сильно. Лахов открыл глаза и понял, что он заснул. Воробьи кричали на крыше чабанского дома. И было отчего раскричаться. В щель амбарушки Лахов увидел крупного рыжего кота с растрепанным воробьем в зубах. Кот воровато оглянулся и шмыгнул в заросли полыни.

На крыльцо дома, раскачиваясь, припадая на обе ноги и придерживая рукой поясницу, вышел дед Николай. Приставив ладонь козырьком ко лбу, он долгим взглядом оглядел сопки, и Лахов понял, что внук деда Николая, бойкий и одновременно застенчивый парнишка лет четырнадцати, с которым он мельком познакомился вчера вечером, уже угнал отару.

— Доброе утро, — громко поздоровался Лахов, главным образом для того, чтобы показать, что он не спит.

— А-а, Алексей… — Старик открыл скрипучую дверь амбарушки. — Как ночевал? Кого во сне видел? Девки снились, нет?

— Как не снились? Снились.

— Ну тогда все в порядке, жить еще долго будешь. — Старик сгрудил морщины у глаз. — А мне вот почто-то уже девки не снятся… Ты еще маленько спи-отдыхай, а я чай кипятить буду. Спи, спи, твое дело молодое.

Давно уже, пожалуй, ему, Алексею Лахову, не говорят о молодости. И вот смотри-ка ты, сподобился. Да хотя что особенного: с белоголовой горы годов деда Николая он, Лахов, кажется молодым. Всего четвертый десяток лет на исходе.

И для соседки по квартире, Феклы Михайловны, сверстницы деда Николая, он тоже молодой.

Фекла Михайловна забыла, в каком году она родилась, и не знает, сколько ей лет. Раза три в год у нее просыпается к этому интерес, и она достает свой паспорт. Фекла Михайловна неграмотна и потому стучится за помощью к Нине Владимировне или к кому другому. Чаще к Нине Владимировне.

— Подсчитай-ка, сколько мне лет. Забыла я что-то.

— Тут и считать нечего. Вам семьдесят шесть лет. Сейчас идет семьдесят седьмой.

— Нет, ты уж все-таки посчитай. Уважь старуху.

Нина Владимировна со вздохом берет паспорт.

— Ну вот… Вы родились в тысяча девятьсот четвертом году. А сейчас тысяча девятьсот восемьдесят первый. Сколько это, значит, вам будет лет?

— Ты считай, считай.

— Да уж давно подсчитала: вам семьдесят семь лет.

— Ну-ну, — соглашается теперь Фекла Михайловна.

Жизнь Феклы Михайловны в детстве и молодости сложилась неудачно. Росла она в семье, которая перебивалась с хлеба на квас и в довершение всех бед имела богатую родню. Родня, державшая магазин на Большой дворянской улице, не чуралась своих бедных родственников, помогала харчами, мелкой деньгой, взамен желая иметь благодарность и уважение. В знак благодарности и уважения к благодетелям Фекла еще подростком встала к корыту с бельем, стала обстирывать кормильцев. Шли, наполненные событиями и переменами, годы. Произошла революция, на город накатывались и откатывались колчаковцы, белочехи, каппелевцы, пришли красные, случился нэп, но ничего этого Фекла Михайловна из своей прачечной не заметила. Она стирала. И стала оглядываться вокруг себя и задумываться, как ей жить дальше, лишь после того, как у родственников отобрали магазин, а сами родственники куда-то делись. Работа, а с нею и кусок хлеба нашлись: что-что, а мыть полы и стирать она умела. Нанялась уборщицей в техникум, а чтоб сбить лишнюю копейку на черный день и на одежонку какую, прихватывала работу на стороне, опять же мыть и стирать.

Фекла Михайловна, пожалуй, самое доброе существо в квартире, но и она же ее наказание и Господень бич: целыми днями она стирает. По свидетельству старожилов квартиры, прачечный бум наступил только в последние годы, когда Фекла Михайловна стала быстро дряхлеть. Стирает она истово, стирает столь много и подолгу, что можно подумать: весь дом носит белье не в прачечную, а к Фекле Михайловне. На газовой плите постоянно стоит большой эмалированный таз, окутанный паром, — кипятится белье. В коридоре сырой и плотный банный воздух. В общей ванной комнате плещется вода. Фекла Михайловна, выстирав какую-нибудь тряпицу, мелкими шаркающими шажками идет к тазу. Носит она всегда по одной вещи. Силы уже давно оставили Феклу Михайловну, крепко отжать белье она уже не может, и с тряпицы на пол обильно течет вода. Между ванной и плитой — мыльная река. Иногда по дороге к плите она останавливается, прислушивается к себе или к шуму за дверью, и в этом месте с постирушек натекают озера. Вразумлять ее бесполезно.

— Чего вы к старухе привязались? Такая хорошая старуха, — хвалит она себя. — Вместо того чтобы ругаться, радовались бы: за собой еще могу прибрать и на себя постирать.

Фекла Михайловна никаких ограничений в своей страсти к стирке признавать долго не желала. Пытались ей устанавливать для стирки определенный день в неделю — бесполезно. Сходился на кухне товарищеский суд, ругались с Феклой чуть ли не в крик, но и это ничем не помогало. Старуха только угрюмо горбатилась, тускло моргала голыми, без ресниц глазками и назавтра снова принималась за стирку. Квартира сдавала свои позиции.

— Вы хоть не стирайте, когда мы приходим вечером с работы. Неужели вам дня не хватает?

И это не помогло. Тогда наиболее решительные женщины стали действовать с позиции силы. Вернувшись вечером с работы, они стаскивали таз с парящимся бельем с плиты и уносили его в комнату Феклы Михайловны. Фекла Михайловна первое время плакала бессильными слезами, пыталась стукнуть обидчика сухим, как куричья лапка, кулачком, но потом смирились. Сила сломила силу. И теперь в коридоре наступает власть Феклы Михайловны лишь после того, когда все уходят на работу.

Долгое время для всей квартиры оставалось загадкой, где же Фекла Михайловна берет столько белья, что его хватает на ежедневную многочасовую стирку. Разгадка оказалась весьма простой: Фекла Михайловна не делает большого различия между грязным и чистым бельем. В горке белья, приготовленного ею в стирку, можно встретить немало вещей, которые она парила и стирала вчера.

У Лахова с Феклой Михайловной сложились вполне дружеские отношения. Едва он переехал в эту квартиру, как Фекла Михайловна подкараулила его в коридоре и заговорщицки прошептала: — Если че постирать надо — вы мне скажите.

— Да нет, ничего не надо, — вежливо отказался Лахов. — Что нужно по мелочи — я сам стираю. А все остальное буду носить в прачечную.

— В прачечную! — возмутилась Фекла Михайловна. — Там же машины… Только изорвут-измажут. Да и зачем мужику этим самому заниматься? — Фекла Михайловна хотела сказать еще что-то, но в коридор вышла Нина Владимировна, старушка осеклась и зашелестела ногами на кухню.

Через несколько минут она робко постучалась в комнату Лахова.

— Так я насчет постирать. Если че, так я…

Лахов видел перед собой иссохшую, сгорбленную, изработавшуюся старуху и хотел было решительно отказаться от ее услуг, но сумел-таки приметить, что глаза у Феклы Михайловны как у больной собаки: в них и преданность, в них и тоска, в них и извинение за свою немощь, и просьба — не оттолкнуть.

— Хорошо, хорошо, — сказал он торопливо. — Если что понадобится, я вам скажу. Но я уже привык — сам стирать.

Потом целую неделю Фекла Михайловна вопросительно поглядывала на Лахова, потом, так и не дождавшись предложения постирать, перешла к наступательным действиям. Лахов не имел привычки запирать свою комнату на ключ и, вернувшись как-то из недельной командировки, увидел, что ношеные рубахи, которые он за неимением платяного шкафа складывал в картонную коробку, а то и просто оставлял брошенными на стуле, выстираны. Выстираны, выглажены и сложены аккуратной стопкой на стуле. Лахов вернулся из поездки поздно ночью, а утром ему уже надо было быть на службе, а в чемодане у него — это он помнил — не оставалось ни одной свежей рубашки, и он планировал дождаться открытия магазина, купить по дороге на службу рубашку, положить ее в портфель и переодеться в редакционном туалете.

— Спасибо вам великое, Фекла Михайловна, — совершенно искренне сказал он старухе, хотя в другое время, в сердитую минуту, ему бы могло очень не понравиться, что в его отсутствие заходили в комнату.

— Да я же всегда… — глаза Феклы Михайловны наполнились слезами благодарности. — Ежели что постирать… Да ты, мой хороший.

Спустя много времени, когда Лахов сумел разглядеть соседей поближе, он поблагодарил ту минуту, когда не отругал Феклу Михайловну за самовольство. И тогда же он подумал: «Надо иметь человеку дело на земле, надо человеку почувствовать свою нужность».

С тех пор из всех жильцов Фекла Михайловна выделяет его, Лахова, да еще медсестру Марину.

…Как ни пытался Лахов уснуть, ничего из этого не получилось, и он решил вставать. Он вышел во двор, обошел вокруг машины, попинал скаты и, увидев, как далеко по дороге пропылила ранняя машина, неизвестно перед кем почувствовал свою вину за то, что он все еще не в пути, хотя до сих пор не знал точно, куда он едет. Куда-то к Байкалу, и все. Боясь показать свою торопливость и тем обидеть гостеприимного хозяина, он подсоединил аккумулятор, проверил масло в двигателе и стал прогревать мотор, все острее и острее испытывая эту непонятную свою вину и слов, но надеясь, что вот такая поспешность даст ему душевное успокоение.

— Ты почто ехать собрался? Торопишься, что ли? А чай пить? — забеспокоился дед Николай.

— Да нет, — стесняясь самого себя, ответил Лахов. — Я только двигатель хочу прогреть. И как же без чая ехать? Без чая нельзя.

— Нельзя, нельзя, — согласился старик.

* * *

Лахов раньше не подозревал за собой такой способности: просыпаясь утрами, не спеша перебирать события прошедшего дня, вспоминать свою прошлую жизнь, запоздало мучиться или радоваться давним стечениям обстоятельств. «Старею, что ли», — думал Лахов, думал без всякого страха, зная, что до настоящей старости ему самое малое никак не меньше двух десятков лет. Но он и радовался этой открывшейся способности, которая, как он понимал, могла проявиться лишь в такой ситуации, в которую он себя определил сейчас: безлюдный берег озера, легкий, необременительный быт — поиски дров для костра, костер, рыбалка. Прежде он не раз ловил себя на мысли, что никак не может сосредоточить внимание на собственном бытие, подумать о своей жизни, осознать свою суть, свой характер, свое место в длинном ряду жизни, имя которому — род, племя, осознать свою ответственность за право жить, за высшее доверие, которое оказано тебе родом: представлять этот род на земле. Все было некогда, все спешил, будто кто-то другой расписывал день по минутам, втолкав в расписание сотню мелких нужных и ненужных дел. Встречи с людьми, командировки, планерки, летучки, телефонные звонки, обеды с приятелями, подготовка к собраниям, собрания, кино, встречи, магазины. Сотня дел, остановиться некогда, а сделанного на грош. А почему сделанного-то на грош? Вон ведь в какой запарке живешь, как говорится, ни сна ни отдыха. А черт его знает, некогда об этом подумать. Утром около уха будильник звенит — подъем! И началось. На умывание десять минут. На одевание пять минут. Включил радио — надо последние известия прослушать. И верно, надо. Как же без этого! Надо завтрак сготовить. Ах ты черт — черти во всем виноваты — бежать уже надо, некогда завтракать. Троллейбус, автобус. До чего транспорт безобразно ходит, черт бы его побрал!

Ну а вот теперь появилась возможность подумать. И пусть даже не подумать, не разобраться в своей жизни, не спланировать ее, а хотя бы получить возможность глянуть на неё, на свою жизнь, как бы со стороны. И то благо.

Не обидел ли он своим поспешным отъездом старого чабана? Да вроде нет. Ведь он сказал, что хочет как можно скорее оказаться на берегу Байкала, а уже одно упоминание о Байкале может оправдать любую поспешность. Он поблагодарил за чай, пожал сухую и плохо гнущуюся ладонь старика, выслушал советы, где лучше всего найти безлюдный и красивый берег, и выехал на дорогу.

Он проехал километра два, на первом отвороте от большака повернул вправо — так посоветовал сделать чабан — и минут через десять остановился около развилки малоезженых дорог. Он вышел из машины, стараясь отыскать взглядом приметы, следуя которым он непременно, по словам деда Николая, приедет в место редкой красоты. Все сопки были вроде бы одинаковыми, не было среди них той скошенной, вершина которой должна остаться по правую руку. «Может быть, и на этот раз повернуть по правой дороге», — подумал Лахов, но тут же понял, что над такой задачей ему придется ломать голову еще не один раз — по склонам сопок разбегались несколько чуть приметных и ветвистых, как дерево, дорог, — и решил держаться одного общего направления — на восход солнца. Ведь до Байкала оставалось каких-то пять-десять километров.

Обогнув ближнюю сопку, Лахов увидел, что в одном из сопочных междугорбий небо опустилось много ниже горизонта, будто небо выколупнуло в земле огромную воронку и заполнило ее своею голубизной, и Лахов понял, что он видит Байкал: небо слилось с водой. Проселок увел в долину, и озера не стало видно, но Лахов знал, что теперь-то он никуда с пути не собьется, выедет к Байкалу. Он еще попетлял по слабо приметным степным дорогам, распугивая бойких сусликов, и, взлетев на очередной взлобок, невольно нажал на тормоз. Не остановиться здесь было бы грехом. Надо было просто осознать видимое, и сейчас у Лахова было время остановиться и осмотреться. В полуночную и полуденную стороны — на север и на юг — расплескались-растеклись два голубых крыла и ушли за далекий горизонт. Противоположный берег — прямо на восход солнца — потерялся в голубом дрожании, и можно бы подумать, что восточный берег далек и лежит тоже за окоемом, если бы не были видны снежные пики гольцов, вздымающиеся над синевой озера и упирающиеся в синеву неба. Километрах в десяти от берега, а может быть, и дальше, в голубой невесомости плыл маленький, совсем игрушечный, теплоходик. «Вот бы где надо устроить святое место», — подумал Лахов.

Берег здесь был высок и крут, местами обрывался отвесными скалами прямо в белую полоску прибоя, и Лахов еще некоторое время ехал вдоль берега, пока не приметил отворот дороги, уходящий в узкую лощину. Малоезженая дорога, вся в каменных волдырях, выпирающих из земли, обогнула скальный взгорбок и круто устремилась вниз. На короткую секунду Лахов испугался крутизны, но машина уже пошла под уклон, пугаться и давать задний ход было поздно и можно было ехать только вперед. Лахову никогда не приходилось спускаться по таким крутякам, и он включил самую малую передачу, тормозил двигателем, придерживал машину тормозом, но и все равно казалось, что машину неудержимо тянет вниз и она вот-вот, сорвавшись со всяких тормозов, неуправляемая, рванется вниз. Но крутой уклон быстро кончился и перешел в довольно-таки пологий спуск, и Лахов смог оглядеться. Узкая дорога — двум телегам не разъехаться — лепилась к покатому боку сопки. Слева сопка, справа овраг. Сорвись туда — и машина много раз перевернется, ударяясь о камни, прежде чем застынет грудой покореженного железа далеко внизу. С тоскливым беспокойством Лахов подумал о пути наверх, но тут же успокоил себя: не сама же собой образовалась эта хилая, но все же дорога — люди ее проложили — стало быть, можно по ней и туда проехать и обратно.

Обогнув сопку и спустившись вниз, Лахов увидел небольшую и уютную долину, с трех сторон окруженную сопками. С четвертой стороны — Байкал. В одном углу долины приметил одинокую палатку, рядом с нею машину под тентом и синюю струйку дыма угасающего костра. Затаборится на ночлег было бы лучше всего поближе к людям, оно спокойнее бы было, но Лахов подумал, что, быть может, люди эти, как и он, ищут тишины и одиночества, отдыха от суеты, присутствие же чужого им будет в тягость, и решил остановиться где-нибудь подальше. Он выбрал место на противоположной стороне долинки, под самой сопкой, неподалеку от разлапистой лиственницы, выросшей на каменистом взлобке.

Лахов вышел из машины, разбросил руки над головой. Воля вольная, свобода. Ни летучек, ни телефонов, ни… Ничего нет. Только дикие сопки, только Байкал, только небо над головой, только теплый ветер, пахнущий полынью и чабрецом. Нет, не зря пробили люди сюда дорогу, не напрасно дорога не зарастает.

Но одновременно Лахов испытал не осознанное еще беспокойство, непонятную горечь и одиночество. Будто вся эта дикая красота существовала сама по себе, а он, Лахов, сам по себе, и существуют они в разных плоскостях и никак не соприкасаются.

«Может, костер развести», — подумал Лахов, не зная, чем занять себя, и одновременно раздражаясь на себя, что не может вот так просто посидеть, посмотреть на мир, подумать. Будто бежал он, бежал по бесконечной дороге — ну не бежал, а ехал, какая разница — и тут дорога внезапно кончилась, впереди стена и тут бы самое время остановиться, отдохнуть, а не может: сердце на пределе своих возможностей гонит кровь, опадают и вздымаются легкие, рвется шумное дыхание, ноги взбивают пыль. Все требует движения. Некуда бежать, а надо. Тут и бег на месте пригодится. Иначе худо будет бегуну.

Ехать дальше было некуда, дорога кончилась, впереди Байкал. Костер разводить было рано. Палатку ставить не нужно было, Лахов собирался ночевать в машине. Пить водку не хотелось: не было вроде причины выпить вот сейчас, немедленно, да и не любил он пить один. «Остается одно — постирать», — невесело пошутил над собой Лахов.

Но бывают дни, когда и Фекла Михайловна не стирает. Видно, уже не может. Тогда она серой копешкой горбится на стуле неподалеку от входной двери. Двери всех комнат закрыты, единственное окошечко пропускает мало света, к в коридоре по-осеннему сумрачно. Заняться старухе нечем, и, если в коридоре никого нет, она сидит около своего стола тихо, неподвижно, и можно подумать, что она спит. Иногда она засыпает и вправду, начинает всхрапывать и валиться набок. Просыпается испуганно, как от толчка, мгновение смотрит непонимающе, но готовая к защите, потом успокаивается и, пожевав мятыми губами, затихает снова.

И так она сидит часами. Когда в дверях скрежещет ключ, Фекла Михайловна мгновенно просыпается, вздергивает головой и торопливо спешит к дверям. Ног Феклы под серой длинной юбкой почти не видно, будто катится она на колесиках, и тогда сильно напоминает игрушечную заводную мышь: серенькая, юркая, бесшумная, глаза бусинками, настороженные. Самая большая радость для Феклы, когда появляется Марина, молодая веселая медсестра, живущая в маленькой угловой комнате. Особенно хорошо бывает, когда Марина приходит со своим давним приятелем Сережей. Марина тогда бывает возбужденная, веселая, и Фекле становится весело. Она в улыбке морщит лицо, гладит Марину и Сережу иссохшей лапкой, помогает раздеваться.

— Я сама разденусь, Фекла Михайловна, — смеется Марина. — Или вон пусть Сережа помогает. Он мужчина.

— Так-так, — соглашается Фекла Михайловна. — Бравая ты сегодня.

— Я всегда бравая.

— Так-так.

Сережа чаще всего молчит, улыбается ласково и снисходительно, Фекла Михайловна только поддакивает, говорит и смеется одна Марина, но в прихожей становится весело, шумно, светло — Марина включает все лампочки.

Веселье для Феклы продолжается недолго: Марина уводит Сережу в свою комнату. Гаснут в коридоре лампочки, изо всех углов выползают серые мышиные сумерки, и Фекла Михайловна снова горбится на стуле около своего стола и дремлет. Дрема теперь не такая глубокая, Фекла Михайловна часто прикладывает согнутую ладошку к уху, ловит звуки из-за близкой двери. А из Марининой комнаты доносятся приглушенные голоса, смех, музыка. Там весело, там живут.

Иногда Фекла Михайловна взбунтовывается и начинает наступление на веселую комнату. Фантазия у Феклы крошечная, и потому старуха ничего не может придумать, как достать из шкапчика рюмку на высокой ножке и постучаться в дверь к Марине, Марине все эти стуки известны, и она давно готова к ним, воспринимает их как неизбежное зло, но открывать дверь не спешит и спрашивает не очень гостеприимным голосом:

— Что надо?

— Рюмочку налейте.

Рюмочку Фекле наливают, а иногда даже приглашают в комнату, где солнечно, весело и празднично. Лахов, хоть и не очень долго прожил в этой квартире, уже понял, что ради вот таких счастливых минут и стучится Фекла в чужую дверь. Но удача случается редко. Обычно из-за приоткрытой двери показывается Маринина рука с бутылкой, и Фекла сразу догадывается, что в заветную комнату ей сегодня не попасть. Она мгновенно теряет интерес к выпивке и, лишь вино смочит дно узкой рюмки, отводит Маринину руку.

— Хватит, хватит.

Правда, и счастливые случаи бывают не так уж редко, особенно в праздники или выходные дни, когда Сережа приходит надолго. Иногда милостивая Марина приглашает Феклу Михайловну в свою комнату, даже не дожидаясь ее стука в дверь. Вот тогда Фекла может выпить и рюмку и две. Скорее всего, Фекла не любит ни вино, ни водку, но ради того, чтобы побыть в компании, среди людей, готова и выпить.

Но вот беда — умеет Фекла быстро надоедать. Вначале она осторожно, даже робко, входит в комнату, садится на краешек стула, чинно сложив руки на коленях, заискивающе помаргивает красными веками, ловит каждое движение хозяйки, старается услужить, постепенно вступает в разговор и как-то быстро забирает власть, и уже говорит она одна, говорит громко и настойчиво, сердится, когда с нею не соглашаются или слушают недостаточно внимательно. Подлаживаясь к молодым, она чаще всего рассказывает, как к ней на улице приставали мужчины. Это ее основная тема для разговора. Пристают к Фекле Михайловне в разных местах, разные мужчины, зато в полном соответствии с давними и забытыми слободскими традициями ухаживания и приставания.

— Я это иду и уже в наш двор заворачиваю, а они — вот они стоят. Народу еще много идет, день еще. А они стоят. И тепло так. Даже жарко. Думаю, зря я кофточку надела. Только я шла тогда не в этой кофте, эта уж износилась совсем, я в синей. В синей-то и сопреть недолго. Я даже воду-газировку пила. Два раза подряд пила. На Большой у гастронома. У гастронома вода совсем нехорошая, теплая и несладкая совсем. Я продавщице-то и говорю…

— Фекла Михайловна, — останавливает ее Марина, — вы же начали рассказывать о каких-то мужчинах, которые к вам приставали.

— А я и рассказываю, я не молчу, — недовольно отзывается Фекла. — Вот перебила. Это куда же я тогда шла?..

— Домой вы шли, домой. И уже в наш двор зашли…

— Так-так, — соглашается Фекла Михайловна. — А потом че? А-а, ну-ну! Я тогда хлеба еще не взяла. Иду и думаю — хлеба у меня, однако, нет. А ужинать с чем? Ладно, если Нина Владимировна догадается взять и на меня, а если забудет? На той неделе так и было. Я из дому никуда не выходила, а соседка забыла хлеба купить. Да, может, и не забыла, а пронадеялась на меня.

— Ну, а приставали-то к вам когда? — подталкивает Марина к окончанию рассказа.

— Тот раз и приставали.

— Ну, как-нибудь потом дорасскажете, — не очень вежливо советует Марина.

— Да ты почто такая? — тусклые глазки у Феклы Михайловны становятся сердитыми и беспомощными. — Я же рассказываю, а ты не даешь, перебиваешь. Я иду, а два мужика стоят и глядят на меня. Один из них бравый такой, с усами. Руки он вот так растопырил и давай меня имать.

— Ну и как, поймали? — Марина проявляет интерес.

— Ну, дак как же. Далась я им. Я вот так как-то вывернулась, боком, боком — да и давай бежать.

— Убежали, значит?

— Убежала.

Трудно представить себе бегущую Феклу Михайловну, но Марина соглашающе кивает головой и тут же говорит с деланой жалостью:

— А вот ко мне что-то никогда и никто не пристает.

— У тебя эвон какой ухажер есть, — показывает Фекла Михайловна на Сережу. — Тебе че печалиться.

Сережа в разговорах участия не принимает, лишь улыбается, согласно кивает головой и ласково смотрит на Марину.

Было тепло, ярко светило круто идущее над головой солнце, камни и песок сделались горячими, и Лахов, решившийся позагорать, вытащил из багажника палатку и разбросил ее на земле. Он лег навзничь, справедливо считая, что прежде всего солнцу надо показать бока и живот, а спина всегда успеет загореть, забросил руки за голову, смотрел на легкие и потому очень далекие, редкие среди огромной синевы облака.

А иногда Фекла Михайловна бывает особенно настойчива в своем желании проникнуть за заветную дверь, и тогда Марине и Сереже не так-то легко удается отбиться от старухи. Как-то Марина пришла без обычного шума и смеха, не зажгла лампочек в коридоре, а быстро прошла вместе с Сережей в свою комнату. Фекла Михайловна готовилась к очередной стирке, была в ванной и за шумом падающей из кранов воды не услышала прихода соседки. А увидела уже поздно — дверь Маришиной комнаты закрывалась. Фекла завернула краны и торопливо вытерла руки о передник.

Сережа в последнее время стал приходить реже, а в тот раз пришел после особенно долгого перерыва. Фекла Михайловна наскучалась без веселой компании и веселых разговоров и теперь хотела наверстать упущенное. Она толкнулась в Маришину комнату, но дверь оказалась на запоре. Нина Владимировна была дома, суетилась на кухне с поздним обедом, видела Марину и Сережу, видела расстроенное лицо Марины и строго посоветовала Фекле Михайловне:

— Вы не лезьте к Марине в комнату, оставьте ее сегодня в покое.

— А че, рази уж и нельзя?

— Нельзя.

— Нельзя спросить, как у ей здоровье? А потом мама у ей, Марина сама говорила, болеет. Тоже надо спросить. — Довод Фекле Михайловне кажется очень убедительным, и она торжествующе смотрит снизу вверх мышиными глазками, словно игрок в карты, сделавший очень удачный ход.

— Можно, — соглашается Нина Владимировна. — Вот выйдет она из комнаты, тогда и спросите. А пока оставьте Марину в покое. Ей сейчас, по-видимому, не до вас.

Фекла Михайловна бурчит что-то себе под нос, не разобрать что, и садится на свое обычное место около стола. Пока Нина Владимировна на кухне, Фекла Михайловна сидит тихо и покорно, положив на колени изработавшиеся руки. Но дух Феклы Михайловны не сломлен. Едва Нина Владимировна выключила газ и, прихватив тряпицей чайник, ушла в свою комнату, как Фекла Михайловна оживает, подозрительно прислушивается и, успокоенная, достает из шкапчика стеклянную рюмку — свой пропуск в Маринино общество. По-мышиному осторожно подбирается к двери и стучит осторожно, заискивающе. Не получив ответа, она стучится еще и еще, и стук становится тверже и требовательнее.

— Что нужно? — голос у Марины не особенно приветливый.

— Рюмочку старухе не нальете?

Дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы прошла Маринина рука. Рука забирает рюмку и через полминуты возвращает ее наполненной. Дверь закрывается, и слышно, как решительно щелкнул крючок.

Теперь Фекле Михайловне водка вроде бы и ни к чему. Она уныло сидит у стола, горестно жует губами, и рюмка стоит до тех пор, пока ее, так и не выпитую, старуха не убирает на прежнее место, в шкапчик.

Фекла Михайловна тычется из кухни в уборную, из уборной в ванную — стирать ей теперь уже не хочется, и белье, видимо, надолго останется киснуть в тазу, — из ванной в свою комнату.

Из комнаты в коридор она возвращается с ярким халатом, переброшенным через руку. Феклу Михайловну трудно представить в какой-либо одежде, кроме как в серой до пят юбке, черном старушечьем фартуке и тусклой кофтенке, и яркая вещица кажется чужеродной даже на ее руке. Фекла Михайловна заглянула на общую кухню, не увидела там строгую Нину Владимировну, а в Лахове, мельтешившем около плиты, она никогда не чувствовала врага, и снова прошелестела к заветной двери. Прислушиваясь (голова чутко склонена набок), она стучит в дверь, стучит негромко, чтобы стук, не дай господь, не донесся до Нины Владимировны, но стучит сразу же настойчиво. За дверью тишина, Фекла, как дятел, облюбовавший кормовое дерево, продолжает стучать и стучать.

— Ну что нужно? — наконец спрашивает Марина, не снимая с двери крючка.

— Тебя нужно.

Марина больше не отвечает, затаилась за дверью. Фекла, приставив ладошку к уху и приоткрыв рот, прислушивается к тишине в Марининой комнате. И с упорством голодного дятла принимается стучать снова.

— Господи, — не выдержав, вздыхает Марина.

Фекла молчит и продолжает стучать.

Наконец дверь, сердито скрипнув, приотворяется, но не настолько, чтобы в нее можно было пройти.

— Что стучите? Нужно-то вам что? — Голос у Марины спокойный, только видно, что это спокойствие дается ей нелегко.

Фекла Михайловна мигает веками без ресниц, глядит заискивающе, морщит лицо, изображает улыбку.

— Посмотри, какой халат у меня.

— Потом посмотрю, — говорит Марина и спешит закрыть дверь.

— Да посмотри мой халат, — просит Фекла и сует руку с халатом в узкий притвор двери. Больше ей ничего не придумать и тогда, считай, не проникнуть в веселую маленькую комнату, и в ее голосе слышится отчаяние: — Посмотри!

«Каждый спасает себя от одиночества как может», — Лахов по давней газетной привычке мысленно составил фразу и сделал вид, что очень увлечен своими кухонными делами и ничего не видит и не слышит, хотя ему очень хотелось подойти к Фекле Михайловне, взять ее за оттопыренное ухо, увести в ее комнату и запереть на ключ. Но он чувствовал, что сделать это так же невозможно, как выбросить беспомощного щенка на мороз.

Добрый человек Марина.

— Ладно, — говорит она. — Ставьте чайник. Чай будем вместе пить. Да не стучите больше. Когда чайник закипит — тогда скажете.

— Да я счас. — У Феклы Михайловны дрожит голос и на глаза наворачиваются слезы благодарности. — Чай заварю. У меня стряпаное есть.

— Да не спешите вы слишком, — говорит Марина грубовато и уже совсем не сердясь, — а то налетите на угол, синяков себе наставите. Много ли вам надо.

— Ты моя голубушка… — шепчет Фекла. — Я столько настряпала. Мука хорошая. И тесто удалось. А ить-то кому?

Время подошло к обеду, и Лахов даже обрадовался, что теперь есть наконец-то, чем себя занять: надо искать дрова, гоношить костер, кипятить чай. Он достал из-под сиденья легкий, в брезентовом чехле топорик и решил сходить к берегу поискать дров или нарубить щепы от лежащего метрах в пятидесяти бревна. Лахов медленно прошел по берегу, тяжело увязая в песок, намытый прибоем, дров не нашел, кроме разбухшего от воды обломка доски. Он отбросил доску подальше на сухой берег, куда не могла достичь и штормовая волна, думая, что через день-другой доска подсохнет, и направился к примеченному бревну. Громадный сосновый балан, видно, крепко промок в байкальских прозрачных водах, пока штормовая осенняя волна не выбросила его далеко на берег. От воды и солнца балан потемнел, верхняя его болонь, ободранная той же волной от корья, зажелезнела, и с таким топориком, какой у Лахова, около бревна нечего было делать. По всему видно: по зарубкам, по царапинам на стволе — приходили сюда оптимисты со своими походными топориками, и, для очистки совести помахав над баланом этими топориками, уходили дальше. Были около этого полутораобхватного бревна и хозяйственные мужики, везущие в своих машинах необходимое почти на все случаи походной жизни. Приходили с двуручной пилой. И эти помаялись. Запиливали с одной стороны, вагами поворачивали бревно, снова запиливали и снова поворачивали. Помаялись, но все ж таки один кругляш, который уже ничего не стоило развалить топором, отгрызли. И теперь на этом довольно-таки свежем срезе четко видны годовые кольца и легко определялось, каким боком сосна стояла к югу и какой бок последним отогревался весной и первым начинал мерзнуть осенью. По годовым кольцам, по их ширине, хорошо было видно, какой год у дерева был сытым, кормным, а какой год пришлось пребывать в скудости. Лахов начал считать кольца-года, досчитал до восьмидесяти, сбился и бросил считать. Несколько полос были особенно узкими, и Лахов, прибросив, что дерево свалили три-четыре года назад, подумал, что эти года вполне могли прийти на давние годы его, Лахова, студенчество, годы тоже не очень кормные, и почувствовал к дереву нечто вроде симпатии. Он прислонился к его теплому и сухому боку и стал смотреть в море, где в блескучей синеве приметил черный шар, время от времени появляющийся на поверхности воды. С каждым своим новым появлением над водою шар приближался к берегу. Теряясь в догадках — что бы это могло быть? — Лахов решил дождаться, когда черную штуковину прибьет к берегу. Но шар исчез надолго, и Лахов даже подумал, что он его больше не увидит, как неподалеку от берега расступилась вода и показалась лоснящаяся голова нерпы. Лахов замер, боясь нечаянным движением испугать зверя. Он никогда не видел живой нерпы, и теперь — он знал это — ему просто повезло увидеть байкальского тюленя вот так близко, да еще в его родной стихии. Усатая нерпа осмотрела берег черными выпуклыми глазами и не спеша ушла под воду.

— Ух ты! — выдохнул Лахов и почувствовал острое сожаление, что он один на берегу и никто больше этого не видел, никто рядом не толкал его в бок, не испытал такого же радостного удивления, как и он, не выкрикнул: «Ух ты! Гляди! Гляди!» И, пожалуй, впервые в жизни Лахов осознанно и четко понял, что удивляться и радоваться надо ну хотя бы вдвоем. Иначе… Иначе все теряет смысл. И остается только горечь, обостренное ощущение одиночества.

Да, вот и сюда, в эту долину, следовало бы приехать с родственными людьми. С добрыми друзьями, рядом с которыми жизнь и становится жизнью, рядом с которыми и смерть не так уж страшна. Ну, а где они, эти друзья-приятели, как случилось так, что даже в дни, когда только и вдохнуть жизнь — теплое лето, никем не спланированное время, упряжка вольных коней, называемых автомашиной, — нет приятелей рядом. Почему так? Видно, возраст всему виной. У каждого в таком возрасте своя жизнь. Своя круговерть, свое колесо и, выражаясь стилем повыше, своя орбита, с которой ох как трудно сойти, а если и сойдешь, то только уже для того, чтобы навсегда унестись в черную неизвестность. Да и всех приятелей-то осталось — хватит пальцев на одной руке. Иных сверстников — да разве это еще возраст для такого дела? — уже нет. Мог бы Славка поехать. И хорошо, если бы поехал. Да не может Славка поехать. Отпуск Славка проводит теперь только на не любимом им юге под присмотром жены, свято верящей, что уважающие себя солидные люди могут отдыхать только в Крыму или на Кавказе. Володька тоже мог бы поехать, да тоже не может, пишет запоздалую диссертацию, ушел в глухое подполье, замаливает грехи вольной и беззаботной молодости. Василий… И Василий не может, уже был в отпуске.

Конечно, лучше бы всего оказаться в этих местах со своей семьей, да только где теперь она, семья? Да и была ли она? Суета, непонимание друг друга, нервозность по мелочам, навязывание друг другу своего восприятия мира — это было. Хоть и худо сейчас Лахову, а было еще хуже.

Но ведь если он, Лахов, тоскует о родственных душах, рядом с которыми так хорошо жилось еще в недавней молодости, — значит, и другие люди, давние его приятели, испытывают почти то же самое? Так ли это? Так выходит. А как иначе? «Ну, а что ты сам-то сделал, чтобы избавиться от мучающей тебя разобщенности?» — подумал Лахов и сплюнул в раздражении на землю: фраза получилась шаблонно-газетная, скорее оболочка от фразы.

Лахов вспомнил, что он хоть и находится на берегу озера, а с Байкалом еще и не встретился: не испил его воды, не омылся в его воде. Хоть ведь — жара! — пил уже. Пил, да только из термоса. По привычке. Привык, что прошло время, когда из озер и рек можно было безбоязненно пить воду. А из Байкала, слава богу, еще можно!

Лахов сбросил с ног легкую обувку, напоминающую сандалии, взмахивая руками и чуть приседая на галечнике от колкой боли в подошвах, побрел в воду. Ледяной холод тотчас охватил ноги, проник внутрь, в самые кости, и Лахов поспешил выскочить на плоский, окатанный и отшлифованный тысячелетними волнами камень. Получилось хорошо: вроде и не на берегу стоишь, вода кругом, но и ноги в тепле. Байкал, пригревшись под солнцем, дышал размеренно и спокойно, выплескивая на берег в такт дыханию даже не волну, а короткие, слабые и почти бесшумные приливы и отливы. Иногда Байкал через равные промежутки вздыхал глубже, прилив становился более шумным, вода взбугривалась, чуть-чуть подтопляла камень, на котором стоял Лахов. И ногам становилось прохладно, даже знобко, но это была приятная знобкость, какую ощущаешь около маленького ледничка, притаившегося до самой средины лета где-нибудь на северном склоне хребта, среди душной тайги. Лахов присел на корточки и, сделав ладони лодочкой, зачерпнул воду и стал пить. Вода уже не казалась такой холодной, нутро просило большей прохлады, но пить эту легкую и живую воду было по-праздничному приятно. Лахов омыл лицо, руки и, охваченный вдруг молодым азартом, плюхнулся с камня, ужал себя под воду с головой, вынырнул, торопливо взмахивая руками, проплыл малый круг и выбросился на камень. Ухающее от холодного испуга сердце колотилось где-то не слева, а в самой середине груди, и Лахов, успокаивая сердце, растирал грудь и живот, чувствуя, как от чистого холода Байкала кожа стала крепкой и упругой. Лахов ощутил себя бодрым, отдохнувшим и готовым ехать. И тут же спохватился: куда ехать? Почему? Ведь он только что приехал, приехал на Байкал, приехал отдыхать. И Байкал — вот он. Пора начинать отдыхать.

Дрова для дневного небольшого костра он отыскал около старой лиственницы, одиноко выросшей на каменистом склоне. Лиственница была старая, отмирали и высыхали ее нижние ветви, ветер сламывал их, и под лиственницей и чуть ниже по склону копился сушняк. После короткого купания солнце уже не казалось таким горячим, и Лахов не стал одеваться, чтобы сберечь кожу от ожогов, в одних плавках ходил за дровами, ладил костер, и ему казалось, что тело его, как губка, впитывает солнце, теплый ветер, запахи трав.

Обед он сварганил быстро, бросив в закипевшую воду добрую пригоршню вермишели и тушенку, сохранившуюся у него от каких-то давних запасов. Почти тотчас вскипел и второй котелок, предназначенный для чая, и Лахов сыпанул туда чуть ли не четверть пачки заварки, отставил котелок в сторону. Прозрачная байкальская вода начала окрашиваться в янтарный цвет, цвет быстро набрал силу и густоту. Можно было приступать к обеду, но Лахов все чего-то медлил, тянул время, будто ждал кого-то.

На следующий день Лахов запланировал рыбалку. Он достал из багажника одноместную резиновую лодку, осмотрел ее со всех сторон, ощупал прорезиненную ткань и остался доволен: лодка была старой, пожалуй, почти пятнадцатилетней давности, но еще выглядела вполне прилично и плавать на ней около берега, с известной оглядкой, было еще можно. Насос от лодки он забыл дома, а скорее всего, давно потерял, не заметив потери, а теперь прищлось накачивать лодку ртом. От частых и напряженных вдохов и выдохов закружилась голова и вспомнился забытый опыт: если уж пришлось так накачивать лодку, то не нужно ждать, когда мир поплывет перед глазами, почаще давать себе короткий отдых или уж, по крайней мере, не спешить.

Весь день Лахов слышал в долинке многошумный, сливающийся в единый хор перескрип кузнечиков, самой подходящей в это время года наживки, посчитал, что кузнечиков здесь прорва, и не спешил ими обзавестись, а когда уже под вечер пошел их ловить, оказалось, что кузнецы, утомившись за день, куда-то попрятались. С трудом отыскав с десяток затаившихся прыгунов, Лахов подумал, что на первый случай, на самую раннюю, на восходе солнца, рыбалку будет и этого достаточно, а там, когда прихлынет жаркий день и снова взбодрит кузнечиков на труды и песни, он причалит к берегу и наловит их сколько нужно.

В заботах о предстоящей рыбалке прошел остаток дня. Лахов собирался в поездку при большой спешке, на рыбалку в последние годы он выбирался крайне редко, от случая к случаю, все рыболовные снасти содержались в беспорядке, и теперь приходилось распутывать глубоководные настрои — системы из семи убывающих по весу грузил, — подбирать поплавки. Крупное, почти десятисантиметровое тело поплавка, вырезанное из пенопласта, должно быть так сбалансировано с грузилом, чтобы оно почти полностью скрывалось под водой и на поверхности оставался лишь тонкий и высокий стержень, с приметной нашлепкой наверху. Вот уж тогда даже самая слабая поклевка будет заметна.

И он жил уже предстоящей рыбалкой. Вечером, когда в долину опустились сумерки и на берегу стало как-то бесприютно и у Лакова даже появлялось острое желание взять и пойти к соседям — там поблескивал костерок, — он убедил себя, что лучше всего лечь спать пораньше и уже до восхода солнца быть на воде. Если бы нашлось еще какое дело, да его, дело, и можно было бы придумать, Лахов, не страдал бы так от одиночества, но заняться хоть чем-нибудь мешала темень, и он с радостью ухватился за мысль лечь спать. А потом спать — это тоже занятие. К тому же еще и привычное.

Лахов хоть и лег рано и уснул вроде быстро, а вот проспал, проснулся уже при солнце. Он бы спал еще, если бы не жара и духота. На ночлег Лахов устроился в машине, поднял все стекла и зашпилил их изнутри не столько от лихого человека, сколько по давней привычке, и оставил приоткрытыми лишь треугольнички поворотных стекол. Ночью спать было хорошо, и лишь когда солнце взошло над крутой горой, прикрывающей долину с северо-востока, и высветило долину, в закрытой машине стало душно и жарко. Лахов проснулся, открыл все стекла и лежал еще несколько минут, прогоняя сонную одурь и вытирая со лба липкий пот. Самое лучшее время для рыбалки было упущено, белый день давно вступил в свои права. Лахов вяло прошел к Байкалу, долго плескал себе в лицо холодной водой, вымывая остатки сна, а когда умылся и огляделся вокруг, то понял, что порыбачить еще вполне можно. Хоть и высоко солнце, но считай, что еще утро, да еще раннее, седьмой час всего. И все хорошо в мире: Байкал тихий и голубой, небо голубое, вся долинка цветет желтыми степными маками, в море плавают нерпы — их черные головы то и дело появляются над водой. Борта резиновой лодки ослабли, где-то сквозь потертую ткань проходил воздух, но все равно лодка еще могла держать человека на воде, и Лахов совсем пришел в хорошее настроение.

Он подкачал лодку, столкнул ее на воду и медленно поплыл от берега, с любопытством рассматривая дно, довольно круто уходящее вниз. Вначале шел крупный галечник, потом пошли зеленые космы подводных зарослей, и Лахов подумал, что никакой рыбалки здесь не получится, но полоса сплошной колышащейся зелени быстро кончилась, появились песчаные проплешины, занимавшие все больше и больше места, и Лахов успокоился. Он отплыл от берега совсем недалеко, может быть, метров на сорок дна уже почти не было видно, мешал отблеск от поверхности воды, да и глубина была уже немаленькой, и Лахов решил остановиться. Он привязал к камню, который должен был служить якорем, бечевку — плоский неокатанный камень с «талией» посредине он разыскал еще вчера — и опустил его за борт, ровными махами рук отмеряя стравливаемую в воду бечевку. Глубина получилась приличной, около двенадцати метров.

Отсюда, с моря, долинка выглядела еще более привлекательной: уютной и утайливой, укрытой от всех, кроме теплого юго-восточного ветра. Теперь Лахов еще раз убедился, что по берегу Байкала сюда не было дороги: крутые скальные прижимы с обеих сторон долины обрывались прямо в воду. Некоторые скалы, подточенные прибоем, были, казалось, готовы в любую минуту рухнуть в озеро. Да чего там — казалось! Вздрогнут горы вокруг Байкала от неуспокоившейся неистовой силы, таящейся в глубине земли, и тяжело осядет скала, опадет в воду каменным обвалом. Не эта скала, так другая. Иначе откуда взялись бы под каждым прижимом острые, еще не сточенные временем резцы надводных и подводных камней?

Пора было приступать к рыбалке. Не чувствуя ни азарта, ни даже волнения — в глубине души Лахов совсем не надеялся на успех, — он начал настраивать спиннинг. Измерил глубину, теперь уже тщательно — приманка должна плыть над самым дном, но не касаться его, — стал подбирать «муху». Лахов никак не мог взять в толк, почему при ловле хариуса на кузнечика очень желательно — да еще как желательно! — подобрать соответствующую по цвету «муху». Да эта «муха» и на «муху-то» не похожа: моточек шерстяной нитки. И уж казалось бы, чего естественней — на крючке самый натуральный, еще почти живой кузнечик, самая привычная по времени года пища, ан нет, еще и шерстяная «муха» желательна. Да еще соответствующего цвета, подбор которого зависит от погоды, от направления ветра, от атмосферного давления, от… и еще черт знает от чего. Вот и сидит рыбак, меняет «мух» по цвету, авось угадает, какая сегодня удачливой будет. Потому хороший рыбак в цветовых оттенках разбирается не хуже, чем иной живописец.

Лахов не долго маял себя с выбором «мухи», они были у него только двух цветов, бордовые и морковного цвета, и он выбрал бордовую. В дополнение к «мухе» он прицепил кузнечика и взмахнул спиннингом. Настрой из грузил и поплавка с легким всхлюпом упал недалеко от лодки, и леска потекла с барабана. Все-таки двенадцать метров — это двенадцать метров. Но вот леска, свободно протекавшая через поплавок, дошла до установленного ограничителя — обломка спички — и остановила свой бег.

А все-таки Лахову не удалось сбалансировать поплавок с грузилом, тяжелее, чем нужно, оказался груз и притопил поплавок до самой вершинки. Лахов подернул спиннинг на себя, поплавок показался над водой и снова притонул. «Придется снимать одну из дробин, и, похоже, что самую большую, верхнюю», — подумал Лахов, раздражаясь сам на себя, и стал сматывать леску. И вдруг почувствовал оттуда, из глубины, передавшийся по леске тупой толчок. На крючке сидел хариус. В этом уже не было никакого сомнения. Леса все больше и больше напрягалась, резала воду, и было видно, что хариус стремится уйти под лодку. У Лахова сачка не было, и пришлось рисковать, вываживая хариуса, но удача сегодня сопутствовала Лахову, и он довольно ловко перевалил рыбину в лодку. Хватанув открытыми жабрами воздух, хариус резко выгнул сильное тело в серебряную дугу, готовый спружинить телом, бросить себя за борт, и Лахов прижал рыбу к колышущемуся днищу лодки и ощутил ее упругую силу и прохладную чистоту.

Сердце взыграло радостью, Лахов нетерпеливо, с подрагиванием в руках снял хариуса с крючка, сменил помятого кузнечика и забросил спиннинг снова. На этот раз поплавок встал четко, выставив над водой бамбуковый стерженек с черной головкой ровно настолько, насколько нужно, и замер. Где-то там в глубине по солнечному дну гуляли рыбьи косяки, и один из хариусов должен непременно наткнуться на кузнечика, соседствующего с бордовой «мухой». Лахов мысленно видел, как красноперый красавец боковым зрением приметит наживку, развернется в ее сторону, замрет на мгновение и, как по струне кинется к кузнечику, ухватит его раскрытым ртом, чтобы через короткий миг, почувствовав железо, выбросить наживку. И на этот короткий миг чуткий поплавок плавно огрузнет, притонет.

И поплавок притонул. Он притонул классически, как было бы показано в учебном фильме о ловле хариуса, если бы такой фильм существовал. Лахов подсек и почувствовал, что подсек вовремя. Радостный азарт охватил Лахова, его истосковавшуюся о рыбалке душу; весь мир для него сузился и вмещал только то, что могло иметь отношение к делу, которым он был сейчас занят. Но зато этот мир жил, жил своею жизнью, взахлеб, по его жилам бежала живая кровь азарта, страсти и ощущения великого смысла в том деле, которое сейчас делалось. И он, как совершеннейшее из совершенных существ, с обостренной ясностью, без всякого усилия воспринимал все, что имело отношение к этому делу, которое составляло сейчас его жизнь: он улавливал еле заметное усиление ветра и ряби на воде, отмечал положение солнца в небе, чувствовал, насколько ослабла лодка, и точно знал, сколько она еще продержит его на плаву, видел малейшее движение поплавка и знал, рыба ли тронула его, или мелкая волна колыхнула, ощущал натяжение лесы и знал, когда нужно потянуть сильнее или дать слабину, чтобы испуганная рыба не сорвала себя с крючка.

Ощущение азарта оставило его, когда на дне лодки лежало уже около десятка рыбин, а в коробке из-под наживы остался один мелкорослый кузнечик с потертыми крылышками и оторванной ногой. Лахов хотел наживить его, подумал, снял со спиннинга бордовую «муху» и, порывшись в сумке, отыскал «муху» морковного цвета. Поплавок недолго оставался на воде без движения, довольно скоро притонул, и Лахов выбросил в лодку еще одного хариуса, правда, заметно помельче всех остальных. Видно, там, в рыбьей иерархии, эту еду хоть и признали за еду, но посчитали совершенно недостойной внимания сильных и уважаемых особей и потому позволили ее взять существу рангом пониже.

Ловить рыбу было больше не на что, и Лахов поднял якорь. Гордый добычей, грудой серебра, лежащей на дне лодки, он медленно греб к берегу, но постепенно радость его тускнела, как тускнеет чешуя хариуса, полежавшего на воздухе: вроде все то же белое серебро, ан нет в нем игры, нет блеска. Берег по-прежнему был пуст, никто не ждал его на берегу, обрадовать своей удачей было некого, и потому удача тускнела, теряла свой живой блеск. Видно, так же себя чувствовал бы человек, смотрящий в совершенно пустом зале прекрасный, веселый и увлекательный фильм.

Хоть и хотелось Лахову еще порыбачить — да и чего проще: налови кузнечиков и снова садись в лодку, — а делать этого было уже нельзя: в такую жару рыба быстро пропадет, нельзя ее долго хранить. А уже пойманную рыбу одному и за двое суток не съесть.

Был когда-то с Лаховым случай, запомнившийся на всю жизпь. Лет пятнадцать назад Лахов проводил отпуск по тому давнему обыкновению в стороне от цивилизации. В тот раз был выбран залив Братского водохранилища, глубоко врезавшийся в глухую тайгу. Едва установили палатки на крутом берегу, куда доставил отпускников зафрахтованный на ближайшей пристани катерок, как Лахов с приятелем, сгорая от нетерпения, схватили спиннинги и отправились испытать рыбачье счастье. Братское море в то время было молодое, бурно наполнялось жизнью и не было еще измучено резкими и губительными для живности перепадами уровня воды и многими другими болезнями. Правда, хариус, таймень и ленок, оставшись без холодной и чистой ангарской воды, тут же куда-то и подевались, но зато озерная рыба, на обширных и богатых выгулах плодилась и размножалась. Тучнели косяки сороги, а около них косяки полосатых окуней, а среди этой живности набирали вес многочисленные щуки.

Едва Лахов забросил блесну в теплую и мутноватую воду залива, как на ней повисла щука. На прибрежном мелководье, среди затопленных кустов, щуки было столь много, что, казалось, никакая другая рыба не проживет в этих водах и короткой минуты и будет тотчас проглочена. Щуки жадно, по-разбойничьи остервенело кидались на блесну, и Лахов, охваченный азартом, не заметил, как за короткое время выволок из воды чуть ли не двадцать хищниц. Такой же улов был и у приятеля. Прикинули общий вес улова — за полсотни килограммов. Вот тут только и подумали: а куда нам столько? Хоть и большим табором жили в то лето — человек пятнадцать, — а некуда было деть такую уймищу рыбы. Ее жарили, варили, фаршировали, пытались даже коптить, и за три дня принудительного поедания рыбы — помнилась еще война, помнились голодные годы, и сама мысль, что еду можно выбросить, казалась кощунственной — щука надоела так, что на нее не хотелось и смотреть. Но самое главное — нельзя было рыбачить. Лахов сидел на берегу богатого водохранилища, слушал на вечерней заре рыбьи всплески и тосковал о рыбалке.

Хоть и не было в жизни Лахова больше подобного случая, когда не знал он, что делать с пойманной рыбой, а урок тот запомнился, и запомнился надолго.

Лахов разжег костер, сварил из двух крупных хариусов уху, уха получилась неудачной, скорее всего потому, что он рано сбросил в кипяток рыбу, не дождавшись, когда сварится картошка, передержал рыбу на огне, и она разварилась. Он вяло хлебал из котелка, чувствуя, как его душу наполняет знакомое беспокойство и угрюмое глухое раздражение. И не было, казалось, причины для таких чувств — все хорошо, все есть, ничего не болит, — а мир терял свои яркие и радостные краски, становился плоским и тусклым.

— Неврастеник, — вслух обругал себя Лахов, и ему показалось, что голос его, не предназначенный ни для чьих ушей, прозвучал на пустынном берегу ненужно и не полетел над землей и ввысь, как обычно, а склубился невидимо около самых губ и опал на песок.

Он еще раз внимательно оглядел долину, словно отыскивая для себя хоть какое-нибудь дело, чтобы привязать себя к ней, почувствовать свою родственность с этими местами, но все: и вершины сопок, и каменные осыпи, и луговины — существовали сами по себе, не звали, не манили. И только дорога, с крутым поворотом уходящая за сопку… Дорога звала. Дорога не могла без него существовать. Дорога приемлет всех, кто по ней идет или едет.

«Ехать надо», — подумал Лахов.

И все сразу встало на свои места и все обрело привычный смысл. Он ест потому, что нужно есть. Он сядет за руль машины, побегут навстречу сопки, и ветер будет врываться в открытые стекла. И он, Лахов, будет спокоен и деловит. Только вот куда ехать и зачем? Разве кто-то и где-то ждет его? Разве он найдет более прекрасное место, чем это, где он сейчас живет? Разве… Во вновь обретенной радости Лахов не дал себе долго думать.

Он торопливо доел уху, кое-как ополоснул котелок, покидал вещи: полуспущенную лодку, палатку, спиннинг, котелки с рыбой, топорик — в багажник и на заднее сиденье и через четверть часа был готов ехать.

* * *

К паромной переправе на остров Лахов приехал в солнечный и ветреный полдень. Ветер устойчиво тянул с севера, и в проливе гуляла крутая, густой синевы и зелени, с белым завитым гребнем волна. После недавних жарких дней было прохладно, даже немного знобко, и потому как-то не верилось в эту солнечность, но чистого и истового света было столь много, что приходилось невольно щурить глаза.

Еще не зная, поедет ли он на остров, и томясь этой неопределенностью, он подал машину чуть в сторону от накатанной дороги, ведущей на пирс, и остановился около уреза воды, рядом с полузасыпанной песком старой рыбацкой посудиной. Почти всю обшивку с посудины растаскали на дрова, и теперь баркас оголившимися ребрами-шпангоутами напоминал павшую лошадь, над которой крепко потрудилось воронье.

«Ну, переправлюсь на остров, — думал Лахов, — а дальше что?» Он представил, как едет по пыльной и пустынной островной дороге между серых холмов и сопок и не знает, куда ему хочется ехать — прямо, влево или вправо, — когда все дороги кажутся одинаковыми, и переправа представилась лишенной всякого смысла. И тут же на помощь пришла успокаивающе-оправдательная мысль: а вдруг заштормит море по-настоящему и надолго и тогда придется куковать на острове неизвестно сколько дней. «Да, скорее всего, дикого туриста, особенно механизированного, и не пускают на остров», — успокоил себя Лахов окончательно.

Но оставаться и здесь не хотелось. Наверное, он бы с легкостью остался, если бы нашелся тихий и спокойный, радостный для жизни угол, но он знал, что нет такого угла, по крайней мере, не получится это у него — спокойствия, душевной расслабленности, умиротворенности.

Когда-то, очень давно, попалась Лахову на глаза газета со статьей о бродячем цыганском таборе. И уж не очень помнится, о чем статья, помнится только ее общий настрой — ругательная статья была, — да запомнились слова таборного старшины, объясняющего свое вечное странствие:

— Боги прокляли нас. Наш мир — дороги.

И слова таборного старшины не забылись, а только затерялись в темном колодце памяти, а вот теперь, вот сейчас, вспомнились. Лахов испытал некоторое облегчение от этих слов. Если нет другого объяснения его состоянию, то и такое, на худой конец, может пригодиться. Ведь, видит Бог, захотелось ему тихого спокойного угла, захотелось пожить несуетной жизнью, подумать, отыскать себя в мире, очистить от пыли, посмотреть на себя сторонним глазом: кто он есть на самом деле? И вот не очень-то это у него получается. Какая-то сила гонит его в не нужную никому и ему, Лахову, дорогу. Хотя… Хотя зря он так мрачно. Получается ведь иногда — подумать. Только не всегда хорошо бывает от дум. Даже чаще всего плохо. Но и без дум нельзя, это уж точно.

Около пирса подрагивали на волне, терлись со скрипом о деревянную стенку два рыбацких суденышка с высокими белыми рубками. С заветреной стороны пирса в уютном затишье приткнулись в берег в ожидании погоды несколько больших мотолодок с брезентовыми тентами и мощными подвесными моторами. На таких мотолодках иные трезвые, а чаще горячие головы рискуют переплывать пятидесятикилометровую ширь Байкала. Команды лодок — обросшие щетиной парни в ярких нейлоновых штормовках — сбились в тесный полукруг и, приподняв подбородки, рассматривали что-то далекое, передавая друг другу бинокль.

Скрипнул гравий, Лахов повернул голову и увидел остановившуюся неподалеку девушку в потертых джинсах и тесноватом сером свитере. Когда-то знакомая журналистка, баба ядовитая и легкая на слово, посмеялась над мужской наблюдательностью.

— Вы только почитайте, — говорила она, — как наши газетчики, да что там газетчики, почти все писатели, в своих творениях описывают женские туалеты. В лучшем случае они могут написать примерно так: «Она была одета в платье». И все! Вы понимаете — и все! Верхом наблюдательности будет уже сказать: «Она была одета в синее платье». Может быть, не так? А вы проверьте себя. Ну-ка скажи, Лахов, в чем сегодня пришла Ниночка-машинистка? Ты ведь на нее часто пялишься. И сегодня, поди, уже не раз в машбюро был. Да и не в осуждение я тебе говорю это — не пытайся краснеть. У тебя это давно, думаю, не получается. Ну так говори, в чем Ниночка сегодня пришла на работу?

Как ни старался Лахов, а вспомнить не смог, Ниночкин туалет плыл-расплывался, и на память приходил лишь пушистый джемпер мышиного цвета, который он видел год или два тому назад в магазине.

— Ну вот теперь сам убедился в своей слепоте, — подвела итог ядовитая баба.

С тех пор Лахов старался быть зрячим. Девушка была в джинсах, дорогих, импортных, и сером, ручной вязки свитере. На ногах новые, хотя успевшие уже запачкаться, кроссовки. Она коротко взглянула на Лахова и спросила, четко отрубая слова:

— Время. Скажите.

Лахов ответил. Девушка согласно тряхнула выгоревшей на солнце короткой челкой и, щуря глаза от обилия света, стала смотреть в ту же сторону, что и парни в цветных штормовках.

— Что там? Куда это все смотрят? — спросил в свою очередь Лахов.

— Я забыла, но кто-то из великих писателей сказал, что мы ленивы и нелюбопытны. — В голосе девушки послышалась веселая и дружелюбная ирония, свойственная, особенно на отдыхе, людям раскованным, умеющим жить так, как живется, да и любящим жить. — Нет чтоб самому выбраться из машины и посмотреть, что делается в мире. Там на дельтаплане собираются лететь.

Лахов давно знал, что характер у него неустойчивый, вернее, душевный настрой, мироощущение легко может меняться от любого, казалось бы, пустяка, но он все же удивился, что от слов девушки накатила светлая волна на душу. Так бывало в молодости, когда встречал он на нечаянных дорогах приятеля или когда случалась пусть маленькая, но нечаянная радость.

— Отчего же, — сказал он. — Мы еще любопытны.

О дельтапланах Лахов слышал, что-то читал о них и видел фотографии дельтапланов в полете, но чтобы так вот видеть воочию — не доводилось. Выбравшись из машины, он увидел на крутом склоне голой сопки по-мурашиному крошечных людей, которые суетливо, и в своей суетливости тоже напоминая муравьев, сновали вокруг ярко-красного треугольника. Через какое-то время из толпы выделились три человечка, стали по углам полотнища, подняли его над головой и медленно пошли к вершине сопки.

— Так сколько времени? — снова спросила девушка и неторопливо оглянулась на пирс.

— Вы, похоже, куда-то торопитесь? Но торопитесь как-то медленно.

— Торопиться я никуда не тороплюсь. — Девушка улыбнулась, улыбнулась открыто, и Лахов увидел, какие у нее белые, ровные, красивые зубы. Судя но всему, она очень хорошо знала об этом — о красоте своих зубов и улыбки — и приучила себя улыбаться как можно чаще. — Куда можно отдыхающему торопиться? Но боюсь опоздать на обед. А до обеда мне надо еще и рыбы купить.

— Так пойдите и купите.

— И пойду, — пообещала она успокаивающе. — Вот как только высокое или малое — я не разобралась — рыбацкое начальство уберется от катеров, так я сразу и пойду.

— Малое начальство — оно посерьезнее большого будет, — предостерег Лахов. — Чем меньше начальник — тем он заносчивее и неприступнее. Маленький начальник страх как не любит, чтобы о нем думали, что он маленький.

— Да я уже с рыбаками договорилась. Только здешние рыбаки — народ странный, говорят, желаем оформить наши торговые отношения через гастроном. — Девушка снова осветилась улыбкой.

— Денег, значит, не надо? Обычное дело. — Лахов чувствовал себя пожившим и умудренным житейским опытом.

— Пока я в магазин бегала, тут и начальство появилось. И вот — жду. Уже больше из принципа. Быть на Байкале, да не попробовать, что такое омуль, грех гораздо больший, чем спаивание мною неустойчивых рыбаков.

Так, перебрасываясь словами, они смотрели на сопку. Трое с красным лепестком поднимались все выше и выше, и Лахову уже не раз казалось, что они готовы остановиться, но, замерев на короткую минуту, люди продолжали двигаться к вершине. «Отдыхали», — понял Лахов.

Парни около лодок все нетерпеливее ждали своей очереди глянуть в бинокль, и Лахов, понимая, что они видят гораздо больше него, который раз пожалел, что за всю свою жизнь так и не собрался купить хороший бинокль, хотя всегда мечтал о нем.

Люди на сопке вновь остановились, как показалось Лахову, на обычный свой отдых — до вершины сопки было еще далеко, — и ярко-красное треугольное крыло вдруг отделилось от земли и медленно поплыло вперед, все больше и больше набирая высоту. Под крылом повис маленький черный человечек. Быть может, дельтаплан и не набирал высоту, летел по прямой, но чем дальше он уходил от места старта, тем дальше уходил от каменистой земли, круто обрывающейся вниз. Прежде Лахов представлял, что дельтапланеристы летят низко над землей и если случится какая неполадка с аппаратом, то человек, посягнувший на полет, отделается ушибами. Дельтапланерист летел уже на высоте никак не меньше пятидесяти, а то и всей сотни метров — так, по крайней мере, казалось, — и Лахов представил, как замирает сердце у летящего над землей парня от восторга и тревожного ощущения высоты. Свободный, незащищенный полет, быть может, продолжался еще долго, но Лахов этого уже не видел: дельтаплан скользнул над долиной и скрылся за горбом близкой сопки. По спокойному поведению оставшихся на старте людей Лахов знал, что у смелого летуна все хорошо.

Он глубоко вздохнул, сожалея, что так быстро закончился этот яркий полет, и одновременно с некоторой грустью думая, что ему-то, Лахову, никогда не придется испытать такого вольного и рискового парения — ушли нужные для спорта годы, чего уж там, — а все равно увиденное оставило в нем ощущение радости и полноты жизни.

Лахов повернулся к берегу и увидел, как по дощатому настилу пирса шла та джинсовая девушка, с которой он только что разговаривал. Она шла с наполненным рюкзачком в правой руке, рюкзачок, по всей видимости, был не таким уж и легким: она шла, изогнув стан так, как ходят молодые и стройные женщины с полным ведром воды.

— А вас, оказывается, можно поздравить с успехом.

— Думаю, можно. — Девушка опустила рюкзачок на землю. — Я это вполне заслужила. Пришлось в рыбачков вцепиться мертвой хваткой. Мои девчонки знали, кого отправлять на такую операцию. Но на обед я, похоже, опоздала.

Лахов давно уже чувствовал подсасывающую пустоту в желудке и подумал, что хорошо бы сейчас съесть хоть ту же не очень мясную котлету, а не вскрывать на обед надоевшие рыбные консервы, которыми он часто питался в последние дни, если решал обойтись без костра.

— А скажите-ка, здесь есть столовая? — спросил Лахов, совсем не надеясь на положительный ответ.

— Отчего же не сказать? Скажу. Нет столовой. И, думаю, в ближайшие годы не будет. Зато есть столовая на нашей турбазе, — поспешила сказать девушка, заметив, что ее сообщение явно не обрадовало собеседника. — Столовая кормит, конечно, только своих, но если зайти и попросить, то, думаю, накормят и вас.

— Нет, — сказал Лахов, — это, похоже, не для меня.

— Отчего это так?

— Боюсь, что я не смогу, как бы это поточнее выразиться, просить.

— Такой гордый, что ли? — В глазах девушки появилась ирония.

— Да совсем нет. Не умею я этого делать. Не научился.

— В таком случае за вас это сделаю я. Видите мои способности? — Девушка толкнула ногой рюкзак. — Берите мою рыбу, приглашайте меня в машину и едемте к нам на базу. Это совсем рядом.

«А почему бы и не поехать?» — подумал Лахов и поднял рюкзак.

— Обед на турбазе уже действительно закончился, в зале столовой было пусто и неприбрано. Бойкая девушка усадила Лахова за чистый столик, принесла миску аппетитного на вид борща, гигантскую, по размерам совсем необычную для столовых котлету, стакан компота, ткнула пальцем в сторону маячившей в раздаточном окне сытой бабенки, сказав, что заплатить за обед можно будет ей, тряхнула коротко подстриженной прической и подхватила свой рюкзак.

— А вы разве обедать не будете? — спросил Лахов, испытав беспокойство от внезапной мысли, что вот сейчас он будет есть чужой обед.

— А обо мне девчонки позаботились. Счастливо!

Лахов с некоторым недоверием посмотрел ей в спину, но тут же прогнал сомнения: ведь за обед есть кому заплатить и, значит, с этим все в порядке.

А борщ и в самом деле оказался хорош. Лахов ел не спеша и изредка посматривал на свое отражение в зеркале, висевшем как раз напротив стола. Он глядел и удивлялся: в зеркале просматривалась довольно-таки расхристанная личность. За несколько дней кочевой жизни Лахов порастерял свой городской вид. Резкое степное солнце и солнце, отраженное от чистейшей воды озера, обожгло лицо до красноватой коричневости. За эти дни Лахов с легкостью забыл, что надо ежедневно бриться, оброс жесткой щетиной. К небритой и обожженной физиономии как нельзя ловко подходила старая штормовка с оборванными карманами.

«Хорош бич», — мысленно сказал Лахов и подмигнул своему отражению. Бич из зеркала, бесцеремонно разглядывающий Лахова, подмигнул по-приятельски и одновременно независимо, и, утоливший свой первый голод, Лахов совсем пришел в хорошее настроение. Ему понравился полудикий и независимый свой вид, вид вольного и никуда не спешащего человека.

А много ли было в его жизни вот таких моментов — никуда не спешить? И припомнить-то трудно. Сколько себя помнил Лахов, он, пожалуй, всегда в той или иной мере испытывал беспокойное тянущее чувство виноватой задолженности. Причин для такого чувства в газете предостаточно: заела текучка, и никак не смог собраться в давно запланированную командировку; не сдал, а должен давно сдать нужный материал, а он, Лахов, к этому материалу еще и не приступал. И не было дня, когда бы разлилось по душе блаженное чувство, что ты завершил важное дело и теперь имеешь право отдохнуть. Даже сейчас, несмотря на свой вольный вид, Лахов не мог избавиться от неосознанного беспокойства, хотя он знал, что ушел в отпуск без всякого — так кажется? — долга перед своей родной конторой и впереди еще десяток дней жизни без срочных заданий, без совещаний, без телефонов. Особенно грело душу, что без телефона, звонок которого мог с легкостью оторвать от сиюминутного дела и перекроить твою жизнь на сегодня и на много дней вперед.

Лахов еще раз с удовольствием посмотрел на свою обожженную физиономию и повернулся, отыскивая глазами женщину, которой нужно было заплатить за обед. И тут он увидел Ксению. И даже не столько увидел, сколько прежде почувствовал. Краем глаза он приметил в зеркале неясный женский силуэт и вдруг почувствовал, как больно охнуло сердце, как будто его, Лахова, внезапно и сильно ударили под ложечку. Напрягшись, он смотрел в зеркало, боясь обернуться назад, где вдруг может никого не оказаться.

Лахов смотрел в зеркало, смотрел на Ксению. Ксения из зеркала смотрела на Лахова, смотрела удивленно и радостно. За спиной Ксении в просторное, сияющее полуденным солнцем окно колотился, рвался на волю, яркокрылый жук. Лахов слушал его сердитый гул, слушал с непонятным заколдованным вниманием, словно сейчас этот звук был самым важным.

— Алексей, — позвала Ксения. — Алешка…

Яркокрылый жук со своим настойчивым гудом разом куда-то исчез, и теперь Лахов видел только Ксению, ее наполненные ясной голубизной глаза, ее улыбку, четкий, женственный овал лица.

— Алешка, — снова позвала Ксения, и Лахов услышал ласковость в ее голосе и почувствовал влажное пощипывание в глазах, удивился этому и тут же понял, что ему давно не приходилось слышать такого голоса женщины, обращенного именно к нему, Лахову.

Лахов справился со своей короткой слабостью.

— Ксения? Да как ты тут оказалась? Ты существуешь здесь наяву или живешь только в этом волшебном зеркале? — спросил Лахов привычно взбодренным голосом и тут же возненавидел себя за этот тон: ведь колыхнулась же душа от негаданной встречи, лаской на ласку рванулась ответить, так делай так, как душа просит. — Если я сейчас повернусь к тебе и ты исчезнешь, я немедленно застрелюсь, — продолжал бодриться Лахов.

— Здравствуй, Алексей.

— Здравствуй, Ксения.

Лахов встал со стула и повернулся навстречу Ксении.

Господи, когда же это они виделись в последний раз?

* * *

Костер горел неровно, нервные языки пламени то выстилались над землей, то взметывались вверх и под резкими порывами ветра опадали снова. Безоблачный и яркий день к вечеру помрачнел, с севера наползла и нависла над водой и сопками толчея туч, усилился ветер. Иногда ветер, набрав силу, полностью срывал с костра пламя, и угли костра наливались бело-красным злым жаром, осыпали берег потоком летящих и тотчас гаснущих искр. Чтобы уберечь огонь от ветра, Лахов принес несколько плоских каменных плит, установив их на ребро, огородил кострище и подвесил на таганке котелок с водой. Каменный очаг получился вполне сносным, ветер уже не так сбивал пламя, не стелил его но земле — огонь больше тянулся вверх, обволакивая бока прокопченного котелка.

На ночлег Лахов остановился на берегу большого, но довольно-таки уютного залива, о существовании которого и не подозревал. Он отъехал от турбазы совсем немного, каких-нибудь пять километров, попетлял среди сопок по степным дорогам и, взяв резко к востоку, неожиданно вкатился в долину, выходящую к Байкалу. И удивился тишине. Там, около турбазы и близ наезженных дорог, Байкал страдал от ярмарочного многолюдства и чуть ли не уличной тесноты машин, а здесь на двухкилометровую береговую полосу залива пришлось всего два-три ярких палаточных пятна. Они лишь подчеркивали пустынность этого угла.

Лахов и сам не мог четко объяснить, почему он уехал с турбазы, почему так быстро расстался с Ксенией. Взял и уехал. Получилось это не совсем ладно, вроде неуклюжего бегства, но Лахов почувствовал, что надо было уехать, и он уехал. Все равно ничего доброго из разговора не получилось бы: Лахов был потерянно взволнован этой неожиданной встречей, теплым светом в глазах Ксении, больной своей виной неизвестно перед кем, быть может, перед своим прошлым — почему виной, что он сделал плохого? — но все равно виной, он чувствовал эту вину хотя бы потому, что когда-то, прежде, он думал жить только настоящей жизнью, а жизнь-то не всегда получалась настоящей. И за все это было больше всего неудобно перед Ксенией. И еще Ксения спросила:

— Алешка, а где Гошка? Ну Гошка, твой двоюродный брат.

— Кажется, он умер, — ответил Лахов.

— Как умер? И почему — кажется?

— Да вот… — Лахов посмотрел на Ксению и, стыдясь самого себя, беспомощно развел руками. — Как-нибудь я тебе обо всем расскажу, но не сейчас.

Лахов стал прощаться. Торопливо пробормотав, что он завтра приедет и непременно с утра и они вместе куда-нибудь съездят, он сел в машину.

— Хорошо, приезжай завтра, — сказала Ксения на прощание, и в ее словах Лахов услышал только то, что они и должны значить: приезжай, я буду тебя ждать. Ни обиды, ни даже скрытого недовольства не было в ее словах. Ксения не изменилась, она и прежде умела угадывать чужое настроение, умела угадывать и, главное, понимать.

Тяжелым темным пологом тучи прикрыли землю, отгородили ее от луны и звезд, не было сегодня и вечерней зари, и тусклый безвольный вечер рано налился чернильной темнотой. Лахов кинул в костер чуть ли не половину принесенных дров, и огонь загудел, заметался под ветром с новой силой.

Так что он знал в последние годы о Гошке, младшем сыне дяди Миши, который, чуть выпив, нередко говорил отцу Алексея:

— Знаешь, еще почему мне умирать страшно? Вот мы с тобой родственники. И знаем, что родственники. И всю мы свою родню знаем и помним. Случись что — один на один с бедой не оставят, свой своему поневоле друг. А мы умрем, наши дети друг друга знать не будут, растеряют всю родню.

Лахов, тогда еще совсем молодой парень, переглядывался с рыжим Гошкой, посмеивался над словами пьяненького дяди Миши, не верил ему.

А теперь Гошка умер, и он не знает даже, где он похоронен, да и о том, что братан умер, Лахов узнал случайно от людей, а те в свою очередь и сами еще от кого-то слышали. Лахов в смерть Гошки поверил легко. Все к тому шло. Лет пять как поехал-покатился Гошка под крутой уклон и докатился до пьяного бродяжничества.

В последние годы Гошка работал в таежной деревне на севере области то ли лесником, то ли кем-то в этом роде, в общем, был связан с лесом. Лахов приехал в эту деревню, соблазнившись обещанной Гошкой охотой и рыбалкой. Вот там-то он и встретил последний раз Ксению, молодую учительницу местной школы, свою знакомую еще по городу. Да, именно там он и видел ее в последний раз.

К Гошке Лахов приехал тогда в нелегкий момент: братан едва стал входить в жизнь после тяжелой беды. Он уже давно временами выпивал без меры, и в тот злосчастный случай напился, сел к своему собутыльнику на трактор и на вдрызг разбитой издерганной лесной дороге вывалился на гусеницу слепой машины. Гошке еще повезло: ему изжевало гусеницей лишь одну руку по локоть и врачи спасли его от болевого шока и гибельной потери крови.

Гошка повел гостя на недалекое озеро, богатое, по словам Гошки, окунем и щукой. К удивлению Лахова, однорукий Гошка довольно ловко настроил снасть для подледного лова и лихо потаскивал из лунки окуней.

Рыбалка у Гошки шла удачливо, его круглое рыжее лицо порозовело, голубые глаза стали веселыми и ласковыми, как в детстве. Рос Гошка застенчивым и ласковым, готовым к услуге, отзывчивым на веселое слово, наивно-романтически бредящим дальними странами и краями. И вот тогда, на подледной рыбалке, Гошка, уже обмятый и обломанный жизнью, узнавший, как неласково солнце в дальних чужих краях, однорукий, с первыми горестными складками на лице, от плохо скрытого удивления и молчаливой похвалы Лахова вдруг радостно засветился и стал походить на того прежнего Гошку, когда еще были живы его отец и мать.

— Я и сеть могу поставить, — сказал Гошка застенчиво. — Не веришь? А я точно, могу. Только вот зимой худо. Ты мне лунку пробурил — я и рыбачу. А чтоб самому… А на рыбалку тянет. Вот и хожу по старым лункам, которые другие рыбаки бросили, хожу, как голодная собака по помойкам. — Радостный всплеск в глазах Гошки стал таять. — Без руки — полчеловека.

— Да брось ты, — сказал тогда Лахов. — Считай, что тебе повезло, дешево отделался. Мог бы и совсем того…

— А ты знаешь, — сказал Гошка доверительно, — в больнице, особенно в первые недели, очень жалел, что оторвало мне не голову. Жить не хотел. Сам себя хотел убить, а сил не было, ослабел совсем, шевельнуться не мог. Веришь?

— Чего ж не поверить?

Покалеченный Гошка не мог больше работать в лесу и нашел себе посильное занятие — завхозом в школе. Назавтра, после рыбалки, Лахов пошел с Гошкой в школу и встретил Ксению, отрабатывающую после окончания университета установленные три года.

Воспоминания невольно потянулись к Ксении, но Лахов сделал над собой усилие и вернул воспоминания в прежнее русло: никогда, пожалуй, за всю свою жизнь он не подумал о Гошке вот так плотно и неотрывно, и потому хотелось додумать о нем — в будущей суете это вряд ли удастся — определить свою вину перед ним.

Вину? Это слово пришло к Лахову внезапно, словно из ничего, но тут же обрело силу и наполнилось смыслом. Вину! Чего уж там прятаться перед самим собой — вину. Так это называется.

Прав, оказывается, был дядя Миша, тысячу раз прав. Ведь знал же Лахов, что братан окончательно свихнулся, пошел бродяжить. Что сейчас-то после драки кулаками махать, но ведь мог же, мог он помочь Гошке, мог хотя бы попытаться помочь. Запоздало виделось: он садится на поезд и едет на ту северную станцию, куда, по слухам, перебрался Гошка из деревни. Находит на вокзальной скамейке опухшего небритого братана, ведет его в парикмахерскую, в баню, ведет его в привокзальный ресторанишко, устраивает добрый обед с выпивкой, столь необходимой братану в любой час, и, постепенно выведя его из похмельной многомесячной дурноты, привозит домой.

Но тут же с тоскливой жестокостью Лахов остановил себя: не мог он привезти Гошку к себе домой, не поняла бы его жена, не терпящая неудобств, исходящих от другого человека, готовая тогда любого и всякого со злой слезой обвинить в своих мнимых и настоящих болезнях.

Не мог. Это верно. Но ведь хоть что-то бы мог сделать? И не попытался и не помыслил даже. Да что там прятаться от самого себя: слишком занят был и о Гошке вспоминал но редкому случаю, мимолетно, без боли.

Но боль пришла. Пришла в этот темный и бесприютный вечер, пришла запоздало, когда уже ничего нельзя было изменить. Хотя — Лахов понимал это и сейчас — вряд ли что он мог изменить в пьяной Гошкиной жизни.

Около редких и давно уже невидимых палаток огни погасли, и теперь во всей непроницаемо черной вселенной горел лишь его, Алексея Лахова, костер. Где-то за сопками, приглушенный расстоянием, зудел по-комариному на высоких оборотах мотор, и этот чуть слышный зуд успокаивал, тоненько точил навалившееся одиночество, убеждал, что жизнь на земле не вымерла, существует.

Прав был дядя Миша… А ведь была, была когда-то у Лахова — у Алексея Лахова — многочисленная родня. Десяток кровных дядьев и теток по материнской и отцовской линиям, их мужья и жены, которые тоже почитались близкой роднёю, распочковавшиеся потомством, приходившимся Алексею двоюродными братьями и сестрами, а дальше — уже их дети, общим числом…

Старшее поколение, такие, как дядя Миша, воспитанное на родовых устоях, каждый праздник то в одном доме, то в другом собирали великие застолья, словно устраивая смотр своему роду, и были те застолья веселы, многоголосы и будили чувство защищенности и силы. Алексей хорошо помнил эти застолья с песнями, с вином — песен всегда было больше, чем вина, — и счастливым духом людского единения.

Только где эти песни? Отгремели, отпелись, растаяли в вечности. И нет теперь дядьев и теток, пришло их время уходить из жизни, и разлетелись по свету их дети — кто сейчас где? — и стираются из памяти их лица и даже имена.

Как же так случилось, что он, Алексей Лахов, оказался один во всей этой беспроглядной ночи? Как же это случилось? И хоть кричи во все четыре стороны, не докричишься, никто тебя не услышит, да и некому слышать.

Лахов давил в себе слезы, но слезы тугим комком стояли в горле, рвались наружу, Алексей подскуливал и сам себе казался маленьким, затерянным, горько сиротствующим. И вспоминалась мать, которой уже никогда не будет, и, пожалуй, впервые, через несколько лет после ее смерти, Алексей почувствовал всю глубину и вечную, как черный космос, невосполнимость потери.

Да и плакал Лахов, пожалуй, впервые, если, конечно, не помнить детских слез. И, проплакавшись, он почувствовал странное облегчение, какую-то ясность в душе, хотя и тоска и одиночество никуда не ушли, но эти чувства сделались как бы светлее, и даже необходимыми ему, чтобы осмыслить мир и себя в этом мире. И уже не казалось, что он остался жив один во всем этом мире. Все воспринималось так, как оно и было на самом деле: был день, когда он встретил Ксению, и была ночь, темная, беспроглядная, ветреная, и был приступ отчаянной тоски. Но жизнь продолжается. Где-то по дорогам идут машины, совсем неподалеку стоят палатки, и в них спят или мучаются бессонницей и ночной тоской люди, в нескольких километрах отсюда спит Ксения. А где-то сейчас весело от яркого света, гремит музыка и улыбаются женщины.

Спать Лахову совсем не хотелось, он подбросил в костер оставшиеся дрова и теперь сидел и смотрел, как огонь снова набирал силу, как пляшут, сплетаясь, взмывая вверх и опадая, в каждый миг рождаясь и умирая, языки пламени. И была притягательная сила в этой колдовской пляске, и трудно было отвести от огня завороженные глаза.

* * *

Да, так оно и было тогда: он пошел с Гошкой в школу и, проходя по коридору, за дверью класса услышал распевный женский голос, показавшийся ему знакомым. Дверь класса была чуть приоткрыта, но недостаточно, чтобы увидеть говорившую, он потянул ручки на себя, потянул осторожно, дверь несмазанно пискнула, и Лахов увидел Ксению. Он тут нее прикрыл дверь и радостно заулыбался.

— Хреновый ты завхоз, — сказал он тогда Гошке. — Чего у тебя двери скрипят? Смазывать надо.

Гошка услышал радость в голосе Алексея, подмигнул и игриво спросил:

— Что, знакомая, да?

Школьный коридор в эту минуту был пуст, и развеселившийся Алексей схватил Гошку за ухо и назидательно-учительским тоном сказал:

— Разве можно так говорить о женщине? Чему тебя учили в школе? На первый случай я тебе оторву ухо.

Добрый Гошка крутил головой, давил в себе смех, и было по всему видно, что он рад радости Алексея.

— Она девка хорошая. — Гошка потирал покрасневшее ухо. — И одна. Тут один к ней пытался клеиться, да она его отшила. Так ты ее знаешь?

— Знаю, знаю, — удовлетворил Алексей любопытство братана.

— По университету, да? — не отставал Гошка. — Но она, однако, тебя много моложе будет. Лет на восемь, поди, будет.

— По университету. Только она училась, а я уже работал. Понял? И больше вопросов не задавай.

Да и что он мог еще рассказать Гошке о Ксении! И много и одновременно ничего… Он тогда работал в газете уже не первый год, пообтерся в редакции, набил руку, порастерял робость перед общением с незнакомыми людьми и вообще чувствовал себя в редакции своим человеком, когда стала приходить в отдел Ксения, студентка-филолог, решившая перейти на журналистику.

Видно, в счастливом месте родилась Ксения и росла в семье, где были доброта, любовь, умение понимать другого человека. Ласковая и чистая доброта исходила от всего существа Ксении, была в ее взгляде, улыбке, голосе, движениях рук, повороте головы. Но Ксения могла быть и резкой и непримиримой — Лахов и это позднее в ней узнал — отстаивая свою правду и доброту. И затосковало тогда сердце Лахова, затосковало просто так, без всяких планов и даже малых надежд: Лахов к тому времени был женат, и, как уже выяснилось, неудачно, ожидал ребенка и считал развод делом черным и невозможным — не было в его старшей многочисленной родне случаев развода, не было, и все тут, — и потому решил он пройти свой путь до конца.

Но, видно, приметила чуткая и переполненная добром душа Ксении неухоженную душу Алексея, а может, просто по-бабьи пожалела не унижающей мужика жалостью, так, как извечно жалели на Руси.

А вообще-то, больше ничего и не было. А могло бы быть. Могло.

В начале зимы вокруг той северной деревни, где тогда жил Гошка, стали шалить волки. Многие годы не было этой напасти, а в эту зиму сразу объявилось несколько стай. То ли где-то, в прежних местах обитания, выпали глубокие снега, и волки перебрались в малоснежные районы, то ли их погнала еще какая волчья нужда, и стронувшиеся из родных мест звери остановились в окрестностях деревни, стали вовсю разбойничать. Особенно стало страдать оленье стадо, и без того почти сошедшее на нет за последние два десятка лет в этом некогда оленном краю. То и дело оленеводы находили припорошенные снегом розовые кости. И теперь олени, увидев даже собак, бросались бежать. Хотя удивляться не приходилось: почти в каждом доме жил охотник, имевший по нескольку собак, и собаки, в непромысловый сезон получавшие довольно скудную кормежку, нередко сбивались в стаи, уходили в тайгу и рвали отставших от стада оленей. Собак посадили на цепи, но вольные волки продолжали делать свое черное дело. Подброшенную отраву волки не брали, осторожно обходили капканы и людские следы.

Промхозовское начальство всполошилось: стадо таяло. Если так пойдет, то как будут охотники без оленей добираться осенью до дальних зимовий, как туда завезут продукты, как выберутся после промысла к жилью? И было решено сделать что-то вроде волчьей облавы, всем мужикам деревни, не разучившимся держать ружье, идти в тайгу, и если не удастся добыть хищников, то, быть может, волки, напуганные многолюдством, переселятся куда-нибудь дальше, уйдут из этих мест.

Выход в тайгу был намечен на воскресенье, и Алексей, сговорившись с Ксенией, решил хоть на один день пойти вместе со всеми к оленьему стаду. Он выпросил у Гошки карабин, который тому как-то удалось сохранить за собой, хотя он не был теперь ни охотником, ни работником промхоза, взял пару десятков тупоносых патронов и почувствовал себя способным отстреляться от целой стаи волков.

Увидев среди вооруженных мужиков кокетливую фигурку Ксении, затянутую в спортивные брюки и довольно яркий свитер, Алексей испугался, как ему теперь казалось, своего легкомысленного предложения отправиться в тайгу. И он сказал об этом Ксении.

— Не беспокойся, Алексей. Сегодня тепло. И мы с тобой пойдем только до зимовья на Третьем озере. Это всего часа полтора хорошего хода. Я там уже бывала. Туда и лыжня неплохая есть.

— Тогда все в порядке.

Присутствие красивой девушки придало походу ощущение загородной прогулки. Почти все мужики отправились в тайгу на широких, подбитых камусом охотничьих лыжах, мало пригодных для быстрой ходьбы, и Алексей с Ксенией на своих легких лыжах обогнали всех и за каких-нибудь полчаса ушли вперед. Ксения шла следом, весело подгоняла Алексея, и он, раскачиваясь корпусом, плотно отталкиваясь палками, все убыстрял ход. Он все надеялся, что Ксения вот-вот попросит его бежать медленнее, но за своей спиной он неотрывно слышал шорох лыж и ровное дыхание Ксении.

— А ты неплохо ходишь на лыжах, — сказал Алексей, останавливаясь на короткий отдых и вытирая со лба пот. — Я и не знал.

— Ты многого про меня не знаешь. Устал? А я часто хожу на лыжах. Здесь это главное мое развлечение. Еще немного потерпи — и будет зимовье.

Вскоре стало попадаться множество оленьих следов.

— Ну вот мы почти и пришли.

Лыжня пересекла калтус, неслышную под снегом и льдом неширокую речку, вывела на взгорок, и в тени разлапистых елок Алексей увидел обметенный снегом бревенчатый сруб.

— Господи, какая избушка! — с восторгом вырвалось у Алексея. — Избушка на курьих ножках. Только почему-то курьих ножек не видно.

— Давай поселимся в этом доме. А? Вместе.

И было что-то особенное в голосе Ксении, за шутливым тоном что-то скрывалось еще. Алексей, чувствуя, как фальшиво звучит его голос, деланно-бодро согласился:

— Давай.

Они сняли лыжи, прислонили их к потемневшим от жары и стужи бревнам зимовья, и Алексей с трудом открыл тяжелую, из толстых плах дверь. Крошечные, как бойницы, окошки пропускали мало света, и после яркой белизны дня в зимовье показалось совсем темно. Но постепенно глаза привыкли, и можно было разглядеть низкие жердяные нары, застланные невыделанными оленьими и козьими шкурами, железную печку, маленький шершавый стол. Все, как во всех других зимовьюшках, которые приходилось Алексею видеть.

В настывшей избушке показалось даже холоднее, чем на улице, а может, оно так и было, и Алексей поспешил заняться печкой. Он притащил охапку мерзлых поленьев, оттаскал в углу зимовья несколько свитков бересты и старым расхлябанным топором нащепал лучин. От первой же спички береста загорелась, пламя охватило поленья, в утробе печки загудело, запотрескивало, и от ее черных боков потянуло сухим теплом.

— У меня замерзли колени, — сказала Ксения. — Ты молодец, что догадался разжечь печку. За догадливость я тебя поцелую.

В коротком движении она прикоснулась губами к щеке Алексея и тотчас наклонилась, чтобы поднять валявшееся под ногами полено, и Алексей не успел увидеть ни ее глаз, ни выражения ее лица.

Тихое, заброшенное в тайге зимовье, застывший в терпеливом ожидании будущей весны лес, поцелуй-прикосновение Ксении, от которого вдруг весь видимый мир стал зыбким, заставили сердце Алексея колотиться гулко, беспокойно.

Ксения села на сосновый обрубок перед открытой дверкой печки, подставила потоку сухого жара круглые колени. Отсветы красного пламени плясали на ее ярком свитере, высвечивали завитки волос, выбившиеся из-под шапочки. Из полутемного угла зимовья Алексей смотрел на Ксению и был благодарен этой полутьме, чувствуя себя защищенным от все понимающих глаз Ксении. И хотелось смотреть на Ксению долго-долго, и Алексей чувствовал, как горячая волна нежности, тоски заполнила все его существо.

— Иди сюда поближе, садись к огню, — позвала Ксения.

Алексей смятенно уловил нервные потки в голосе Ксении и замер душою, ожидая, что вот что-то сейчас произойдет, станет для него и Ксении главным и одновременно уже независимым от их воли. Алексей замешкался в своем углу, затоптался на месте и вдруг вздернул голову, прислушался к ломким звукам за стеной зимовьюшки. Подняла голову и Ксения. Не близко, но и не так уж и далеко, раз за разом, будто сухие хворостины под ногой треснули, раздались два выстрела. Алексей словно нашел себе срочное дело, толкнул ногой дверь, выскочил на мороз, прислушался. Налетел короткий, одиноко живущий в зимнем неподвижном воздухе ветер, тряхнул снег с елок. Снежная осыпь скользнула по зеленым лапам и, разбившись на тысячи сверкающих на солнце искорок, медленно осела на землю. Долгие минуты простоял Алексей, прислушался, но выстрелов больше не было.

У входа в зимовье Алексей приметил приметенные снегом куски голубого льда, понял, что это запасаемая охотниками впрок вода, и решил поставить чай: скоро придут взопревшие от дороги охотники, да чаю и самим не мешало попить.

Вернулся в зимовье успокоенный. Ксения по-прежнему сидела на сосновом обрубке, тянула к жаркому огню руки, растирала колени. Только глаза как пеплом припорошило. Потухли глаза. Чувствуя свою смутную вину перед Ксенией, Алексей чуть суетливо набил чайник колотым льдом, поставил его на печку, уже посвечивающую красным жаром, придвинул чурбан и сел рядом с девушкой. С преувеличенным вниманием он смотрел, как с черных боков чайника соскальзывают на печь ледяные крошки, мгновенно тают, и вода, столкнувшись с раскаленным железом, не растекается по нему, не исчезает разом, а, всклубясь, долго дрожит над жаром, уменьшаясь и уменьшаясь в размерах, и потом, коротко пышкнув паром, исчезает вовсе.

Чайник вскипел быстро, задребезжал крышкой, заплескался водою. Алексей на полочке приглядел мятую осьмушку с остатками заварки, бросил щепоть чаю в кипяток.

— Чай будешь?

— Давай! — Ксения резко подняла голову, провела ладонью по лицу, как прогоняя наваждение, и Алексей увидел, что глаза у Ксении, как обычно, ясны и ласковы.

У Алексея в тоске сжалось сердце. Ксения, Ксения. Вот бы с кем он с радостью, как говорится, пошел по жизни и всегда бы знал, что в любую минуту он не один на свете, что их двое перед большой и малой бедой, перед радостью, которая больше, чем беда, не терпит одиночества. И еще он испытывал перед Ксенией вину и бессилие, вернее, невозможность избавиться от этой вины.

«А ты женись на Ксении», — сам не ожидая того, сказал себе Лахов. И удивился простоте решения и тут же понял, что нельзя этого сделать: ведь прежде нужно будет уйти из семьи, а он, Лахов, по своему характеру вряд ли гож к таким поступкам, замучается виной перед дочерью, истерзает себя, и не будет им с Ксенией счастливой жизни.

За дверью зимовья заскрипел снег, послышались голоса, и Лахов с радостью понял, что пришли охотники и нужно будет что-то делать, что-то говорить и не нужно будет думать над тем, что он не в силах разрешить. Зимовье наполнилось шумом, табачным дымом. Объемистый чайник тотчас разошелся по кружкам, чаю всем досталось по самой малости, но Алексей с Ксенией заслужили похвалы.

— Чай — это первое дело.

Молодой охотник, высокий и поджарый, возбужденно хлопнул Алексея по колену, радостно сообщил:

— А я, паря, по волку стрелял. Факт. Отделился от всех, шел по-над озером. Из-за кустов-то вышел, гляжу: вроде волки.

— Да собаки это были, — донесся с улицы подначивающий голос и дружный хохоток.

— Волки, говорю. Я два раза стрелял.

— Я слышал выстрел, — сказал Алексей подбадривающе. — Ну и как?

— Где там попадешь! Далеко.

Охотники кипятили чайник еще раз и еще, курили, разговаривали и, казалось, никуда не спешили, но из их разговоров Алексей понял, что часть людей заночует здесь, а другая часть пойдет дальше на какие-то Ключи.

— Ну, а нам пора домой, — сказала Ксения.

Алексей с готовностью кивнул и первым вышел за дверь. Охотники облегченно зашевелились: присутствие молодой учительницы смущало их, сковывало разговоры, лишало разговор привычных фраз.

Домой шли неспоро. Идти решили не старой лыжней, а по озерам: путь длиннее, но по новым местам всегда интереснее идти. Озера здесь встречаются часто, иногда они соединяются короткими горловинами, и тогда трудно сказать, где кончается одно озеро и начинается другое. Алексей торил лыжню, слушал, как шуршит снег, уминаемый лыжами, всем своим существом ощущал за спиной присутствие Ксении, и от этого весь мир: лес, снег, небо, лыжня — наполнялись особой, устойчивой и радостной сутью, радостной осмысленностью бытия.

Далеко впереди, над снежной белизной, приметили угольно-черные точки. Они то дрожали в воздухе, то падали на снег и снова поднимались.

«Вороны», — догадался Алексей.

Когда подошли ближе, вороны взлетели с недовольными ржавыми криками, и лыжники увидели распростертого на снегу волка. Он лежал на боку, вытянув массивные лапы, и хищный оскал не сошел еще с его мертвой морды.

— Попал, значит, тот охотник, не промахнулся. Ты знаешь этого парня?

— А здесь все друг друга знают.

Вороны хрипло орали, требуя свою добычу. Алексей погрозил им кулаком и в растерянности посмотрел на Ксению: он не знал, как поступить с убитым волком. Оставить здесь — вороны быстро попортят шкуру, а тащить на себе — тоже не с руки, тяжелая зверюга. Но что-то надо было делать, Алексей достал нож, собираясь снять шкуру с волка, хотя еще не знал, как это он сделает…

А все-таки это случилось — развод. Просто, видимо, потому, что не мог уже не случиться. Засохла, иструхлявилась та ветка, на которой держалась семейная жизнь, и ветка обломилась. Тут уж не помогли бы никакие подпорки. И был суд, и были злые слезы и не менее злые упреки — все пришлось выдержать Лахову. А потом началось скитание по чужим углам, ночевки у приятелей. И это на налете четвертого десятка лет. И все это время Лахова не оставляло смешанное чувство свободы, острого одиночества и бездомности. Но потом Лахову повезло: он получил комнату. С бездомностью было покончено. Он хорошо помнил свой переезд. Хотя какой переезд? Всех-то вещей у него было — один чемодан.

Он поставил тогда чемодан посреди пустой и гулкой комнаты и не спеша огляделся. Спешить было некуда: эта комната теперь принадлежала ему. Давно не беленные стены выцвели. Кое-где остались яркие пятна, сохранившие первоначальный цвет, — здесь висели картины или портреты хозяев. Там, где большое овальное пятно, определенно, было зеркало. На полу валялись обрывки бумаг, старая книжка без обложки, растоптанный домашний тапочек, почему-то один, и тряпка неопределенного назначения.

Прежние жильцы съехали из комнаты совсем недавно, но в комнате пахло уже нежилым. Воздух устоялся, заглох. Лахов прошел к окну и стал открывать форточку. За несколько дней бездействия форточка, видимо, разучилась открываться. Но Лахов поднажал, и она открылась неожиданно, во всю ширину. Вид из окна как вид, хотя мог быть лучше. Крыши домов, вдали блестящие луковицы реставрируемой церкви, теперь памятника архитектуры. Двор узкий, сдавленный со всех сторон каменными стенами и лишенный всякой зелени. Правда, одно хилое деревце во дворе все же было, оно чудом росло на плоской крыше старой постройки. На первом этаже дома какая-то контора — ее вывеску Лахов еще не успел разглядеть — и во двор то и дело въезжают машины, и из машин выходят люди с портфелями и без портфелей. Все эти люди сейчас Лахову виделись одинакового роста: как-никак пятый этаж.

А комната досталась ему хорошая. Просторная, с высоким потолком, с одним, но большим окном. И даже с телефоном. Но она была пустой, эта комната, не наполнена голосами и родственной жизнью, делающей жизнь осмысленной и устойчивой. Стены были чужими.

«Может быть, это мое последнее жилье и отсюда меня понесут хоронить?» — подумал Лахов. И даже не подумал, а как бы услышал свой внутренний голос, свой, но живущий сейчас как бы обособленно.

— Может быть, может быть, — торопливо и чуть раздраженно ответил Лахов, стараясь раздражением отбиться от подступающего чувства одиночества, способного превратиться в тоску, и с радостью услышал осторожный стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Лахов.

В притвор двери просунулось сморщенное личико Феклы Михайловны, на котором светились пугливым любопытством мышиные глазки.

— Может, надо чего? Так вы не стесняйтесь.

— Вот веник бы надо.

— Я чичас, чичас, — заторопилась Фекла Михайловна. И почти сразу же появилась в комнате, будто веник она уже держала за спиной. Фекла Михайловна подала веник, но уходить не собиралась, топталась посреди комнаты, и было видно, что ей хочется поговорить, но она не знала, не могла придумать, о чем можно поговорить с незнакомым еще новым жильцом, и только топталась на месте, коротко всплескивала руками и повторяла: «Так-так, так-так». И Лахов не знал, о чем бы можно поговорить со старухой, скучающей, как он уже понимал, без людей, радующейся любому обращенному к ней слову, и испытывал смущение, не находя этих слов.

И с той поры уже год прошел, даже чуть больше. Время-то как скачет! И не придержишь его, не замедлишь, как ни старайся.

Спал Лахов плохо. Временами ему казалось, что он не спит совсем, лишь на какое-то время прикрывает глаза, но, открыв их снова, замечал, что ночь изменилась, пусть маленьким, но скачком, и это значило, что на короткое время он засыпал. День был еще далеко и шел как никогда медленно. Вначале растаял Млечный Путь — только что вот был, а нету его уже, — потом Лахов увидел, что попритухли звезды. Вдруг вспомнил, что с вечера не было видно никаких звезд, сплошные тучи и холодный неуютный ветер, а он хоть и не спал, а не приметил — так засыпал все-таки, значит! — как очистилось небо и притих ветер. Зацвикала предутренняя птица, и Лахов увидел светлую полоску неба на северо-востоке. Поредела темнота в лощинах и на склонах сопок, стала сквознее, невесомей. И земля, и Байкал, и небо были еще серыми, лишенными красок, холодными и равнодушными. Но день шел, приближался, несмело рождались тусклые краски, они набирали силу. Внезапно вершины западных сопок высветились солнцем, желтым сияющим солнцем. Желтый поток солнца медленно потек по склонам вниз, наполняя землю жизнью, радостью, надеждой.

Лахов выбрался из спальника и, поеживаясь от утренней байкальской знобкости, пошел к воде. Около кострища он остановился, вспомнил свои ночные слезы, бесприютное свое поскуливание, вспомнил все это без всякого стыда, хотя сейчас, солнечным утром, его тоска, его одиночество казались ему больше надуманными, чем они есть на самом деле. Все, или почти все, теперь так живут. Просто время пришло такое, что рушатся, распадаются большие семейные кланы на маленькие обособленные семьи. Да пожелай сейчас все родственники объединиться — ничего не получится, время такое. Время, и все тут. Есть у Лахова маленькая теорийка, так сказать, для собственного потребления, хотя и не совсем новая, которая как-то объясняла некоторые нелады человека с современностью: устройство мира, техника развиваются столь стремительно, что человек, его суть, его мироощущение никак не поспевают за этим прогрессом — да и несет ли стремительный прогресс человеку счастье, стал ли он за последнее столетие более счастливым? — вот и мается бедолага, словно у него одна нога много короче другой.

Днем Лахов, пожалуй, никогда бы не заплакал. Днем все чувства под привычным контролем рассудка, днем нет того страха даже перед небытием. А ночью… Самые чистые чувства — чистые в своем качестве — посещали Лахова во сне. Страх там был страхом, печаль печалью, а радость радостью. Давно, пожалуй, с самого детства, наяву он не испытывал светлой, охватывающей все его существо радости, как обрадовавшись чему-нибудь во сне. А проснувшись, долго еще оставался во власти этой радости и сожалел, что наяву с ним уже не может случиться такое.

Ночной ветер выдул из кострища почти весь пепел, оставив лишь почерневшие головешки, и Лахов подумал, что сейчас он их расколет топориком на мелкую щепу — лучшая растопка после бересты, — но тут же решил костра не разжигать, а сразу ехать на турбазу, к Ксении. К ней? Ну конечно же, к ней! Разве не она, Ксения, родственная ему душа, разве не у нее столь понимающий взгляд, столь добрый голос? Он обрадовался своему решению, обрадовался тому, что светлой и легкой надеждой всколыхнулась душа — и не во сне колыхнулась, а наяву, — и тут же забеспокоился, заторопился: а не обидел ли он вчера Ксению внезапным и необъяснимым своим отъездом, да и не поздно ли он вдруг едет к ней. Быть может, лучше всего, спокойнее, взять и махнуть в город, в привычную суету, в привычную жизнь и забыть об этой встрече? Ведь что там от себя прятаться: за последние годы он почти и не вспоминал о Ксении. Не до того было, некогда. Тут же он прогнал эту мыслишку, устыдился ее, с суеверной надеждой подумал, что судьба испытывает его и еще раз дает возможность вытащить счастливый билет.

Он торопливо сбросал в багажник разбросанные вокруг машины пожитки, сбросал как попало, словно он безнадежно опаздывал к назначенному часу, хотя о времени они совсем не договаривались, и было так рано, что летнее солнце еще только наливалось белой силой, а на западных склонах сопок все еще лежали густые тени. Сев за руль, он попытался себя успокоить, что Ксению он по-настоящему и не знает, он больше придумал ее себе, да и отзовется ли она на сегодняшний его призыв. Откуда в нем такая уверенность? Хоть и считал Лахов, что он неплохо разбирается в людях, но совсем недавно, да всего полмесяца назад, почти перед самым отъездом на Байкал ему представился случай усомниться в своих способностях. За эту поездку Лахов уже не раз вспомнил тот день.

* * *

Уж год он прожил в коммунальной квартире и думал, что соседей-то он хорошо знает, знает, кто чем дышит. И Феклу Михайловну, и медсестру Марину, и пенсионерку Нину Владимировну. Даже самый загадочный Павел уже не представлял загадки. Кухня-то общая. Но вот произошел любопытный случай, который в те суетные дни не особенно привлек внимание Лахова, а на досуге вспомнился, вспомнился по-особому.

В самой большой и солнечной комнате квартиры жила одинокая полнеющая женщина лет за сорок, все еще довольно красивая. Работала она где-то в столовой, была хорошо одета, при деньгах, жила открыто и, казалось, была довольна жизнью, как бывает доволен человек, живущий именно своей жизнью. Так, по крайней мере, думал Лахов об Ольге и думал, что она достигла в жизни всего или почти всего, к чему стремилась. Думал, да ошибался.

В тот субботний день Алексей ждал гостей, и хотя можно было по привычке обойтись на закуску плавлеными сырками и какими-нибудь консервами, но вся эта еда обрыдла до тошноты, и Алексей решил устроить «кухонный» день, приготовить домашний ужин. Он встал пораньше и сходил на базар до жары. Он любил вот такие ранние утра, когда улицы еще сохраняют ночную прохладу, когда асфальт влажен после поливочных машин, а воздух свеж и не пропитался еще пылью, когда хорошо и бодро шагается по этим улицам и когда кажется, что в твоей жизни еще много будет хорошего.

На базаре к тому времени уже появилась самая первая, не известно как выращенная молодая картошка. Бледно-розовые клубни ее были еще водянисты, нежная кожица на них еле держалась и висела лафтаками, и вкус у картошки далеко не тот, и дорого она стоит, дороже привозных яблок, но Лахов не удержался и купил картошки чуть ли не пол-авоськи. К молодой картошке очень подходят молодые огурцы — этакий натюрморт на столе может получиться, — и Лахов купил огурцов, чем-то напоминающих толстых упитанных и очень чистых поросят. Лахов не признавал ни длинных, как плети, тепличных огурцов, ни темно-зеленых с грубой кожей, привезенных торговцами из Средней Азии, а принимал только местные, выращенные на прогретых солнцем грядках, давно уверовав, и не без основания, что местные овощи и душистее и вкуснее.

На базарных прилавках второй раз за лето появилось много красного цвета. Первый раз это случается, когда приходит редисочный шквал. Базар тогда пламенеет и издали кажется очень праздничным. И вот теперь второй заход красного цвета: созрела клубника. Будет и третий — когда пойдут помидоры. А пока — клубника. Особенно много садовой. Крупной, яркой. Алексей не соблазнился садовой, а купил более скромную на вид мелковатую и с зеленцой, дикую клубнику. От нее пахло горячей летней степью, полынью и медом. Этот запах легко и приятно воскрешал в памяти давние поездки в веселой компании за этой ягодой, жару солнцепеков, стрекотание кузнечиков, прохладу затерявшихся в тальниках речек, ночные костры и комариный гуд. Отсюда, из города, все это казалось далеким и прекрасным.

Лахов притащил с базара полную сетку зелени, овощей, даже мяса и с решительностью дилетанта появился на кухне. Квартира была пуста, все куда-то подевались в это субботнее утро, и даже вечная домоседка Фекла Михайловна убрела, кухня была в полном распоряжении Лахова, и никто не мешал ему советами готовить столь редких для него домашний обед. В разгар творческого горения прозвенел дверной звонок. Он всегда звонит резко — легкий и приятный ход кулинарных мыслей сбился, Лахов шагнул было уже в сторону входной двери, но в это время поплыла кастрюля. Крикнув неведомому гостю, чтобы он обождал минуточку, Лахов справился с кухонной аварией и с тряпкой в руке открыл дверь. На пороге стояла незнакомая женщина с огромными глазами на худом интеллигентном лице.

— Проходите, — сказал Лахов и снова поспешил к плите. Уменьшив огонь газовой горелки и успокоившись, что варево не уплывет, он оглянулся и увидел, что гостья стоит у двери.

— Вы к кому?

— Мне Олю надо. Оля здесь живет?

— Ольга Николаевна?

Женщина виновато улыбнулась.

— А я и отчества ее не знаю. Может, и Николаевна.

— У нас живет Ольга Николаевна. Но ее сейчас нет. А фамилию-то вы своей Ольги знаете?

Гостья смутилась еще больше.

— Я прежнюю ее фамилию знаю. Но потом она вышла замуж.

— Ольга Николаевна живет одна, — сказал Лахов.

— Да, мне об этом говорили. Я знаю. Я слышала об этом. Но за последние двадцать лет я Олю ни разу не видела. Так что сами понимаете. Она как бы потерялась от всех своих прежних подруг. Сама, сознательно потерялась. А найти бы мне ее очень надо. Мне дали этот адрес… Я ведь специально приехала…

— Как это сознательно потерялась? — Лахов почувствовал в себе любопытство.

— Да вот так. Жизнь.

— Видите ли, я во всей квартире один и не знаю, куда все мои соседи сознательно потерялись. Если хотите, проходите в мою комнату и ждите свою или не свою Ольгу Николаевну. Вы отдохнете, и, быть может, мы с вами как-нибудь выясним этот вопрос еще до прихода Ольги Николаевны.

— У нее мать была…

— Ну это не слишком индивидуальный признак, — улыбнулся Лахов. — Матери, по-моему, у всех были.

— Да нет, я хочу сказать, да и мне так говорили, она всегда жила с матерью.

— Правильно, и наша Ольга Николаевна жила с матерью. Но она умерла. Еще до моего переезда сюда, и я ее не застал.

— Ну вот видите, — обрадовалась женщина, — Ольга Николаевна вполне может оказаться моей Оленькой. Господи, как я хочу ее видеть!

Лахов провел гостью в свою комнату, предложил ей единственный в комнате стул, сам сел на табурет у окна.

— В криминалистике есть такое понятие — словесный портрет. При розыске человека им вроде бы пользуются. Вы мне будете рассказывать о внешности своей подруги, и, если все признаки совпадут, значит, Ольга Николаевна — ваша Оленька. Я вас слушаю.

Женщина засмеялась.

— Это, оказывается, не так просто. Вот я ее мысленно вижу столь ясно, как вас сейчас. Красивая, веселая, молодая.

— Ну насчет последнего…

— Так ведь двадцать лет прошло.

— Хотя да.

— Но о словесном портрете… Среднего роста. — Женщина внимательно посмотрела в глаза Лахову, ожидая поддержки.

— Правильно, — кивнул Лахов.

— Больше, пожалуй, брюнетка, чем шатенка. Такие, знаете, пышные черные волосы.

— Черные, — согласился Лахов, прислушиваясь к скворчанию, доносившемуся с кухни. — И до сих пор еще не плохие.

— Очень пышные волосы. Мы все в театре им завидовали и шутя говорили, что если она их отрастит чуть длиннее, то они ей будут мешать танцевать.

— Вот тут, как говорят газетчики, вкралась опечатка. Танцевала? В театре?

— И очень даже хорошо.

Лахов представил тяжелые ноги соседки в синих узлах вен, вспомнил, как она тяжело дышит, втаскивая себя и тяжелые сумки на пятый этаж, и с сомнением покачал головой.

— Мне очень жаль вас огорчать, но наша Ольга Николаевна не ваша знакомая. У нее более скромная биография. Работает в столовой. Администратором или кем-то в этом роде.

— Пожалуй, вы правы, — вдруг устало согласилась женщина. — Я слышала, что когда Оленька не смогла танцевать и оставила балет, то уехала в ваш город и поступила в театр. Не знаю, что она там делала, но работала в театре. А потом ушла. Но не в столовую же она ушла. Ну, а ваша соседка всю жизнь работала в столовой или еще где-то? Вы не знаете?

— Не знаю, — ответил Лахов, — но теперь это уже нетрудно узнать. — Он уже слышал слабый поворот ключа во входной двери, шаркающие шажки, глухое покашливание и понял, что вернулась с прогулки Фекла Михайловна. — Фекла Михайловна! — крикнул он громко.

Дверь почти тотчас открылась, и в притвор просунулось печеное личико Феклы.

— Ась! Звал ли, чо ли?

— Звал, Фекла Михайловна, звал. Вы ведь тут давно живете. Вы не знаете, где Ольга Николаевна работала прежде, еще до столовой. Или всегда в столовой?

Фекла Михайловна, почувствовав свою нужность, протиснулась в комнату, в волнении принялась оглаживать сморщенными лапками свой фартук, готовясь к долгому разговору.

— Не знаете? Ну, тогда извините нас…

— Ну, ты почто такой-то? Знаю. Только позабыла. Но я счас вспомню. — Старуха забеспокоилась. — Счас, счас. В столовой-то она это когда же стала работать? Это, однако, как я руку ломала. Однако, тогда и есть.

Лахов терпеливо разъяснил:

— Да нам не надо, когда она в столовую устроилась. Нам надо знать, где она работала прежде. В театре?

— Может, и в театре. — Фекла Михайловпа очень хотела угодить. — Только она, однако, че-то шила больше.

На Лахова нашло внезапное озарение.

— Ну, чего это мы все ходим с вами вокруг да около? Знаете, — Лахов решительно встал, — хоть это и неудобно, но я сейчас войду в комнату к Ольге Николаевне и принесу ее фотографию. Мне помнится, висит там такая на стене, в рамочке. Я вам ее сейчас принесу.

Ключ в комнату Ольги Николаевны был в двери — в квартире никто ключей с собой не уносил, — Лахов, поругивая себя за бестактность, переступил чужой порог и, словно впервые, оглядел комнату, надеясь, что здесь он найдет подтверждение тому, что гостья пришла не по адресу. Ему почему-то вдруг захотелось, чтобы Ольга Николаевна оказалась совсем не той, которую разыскивает женщина, и он не мог себе сразу объяснить это желание, просто ему смутно подумалось, что встреча с женщиной может принести Ольге Николаевне боль.

Комната как комната. Обыкновенная комната начавшей стареть женщины, которая еще не рассталась с желанием нравиться. Да и проходит ли это желание хоть когда-нибудь? На самом почетном месте трельяж. Рядом разноцветный пуфик. Столик трельяжа густо уставлен лосьонами, духами, губной помадой и всякими пузырьками и коробочками с неизвестными Лахову названиями. На полированных полках обилие дорогого хрусталя. Лахов вдруг с удивлением увидел — раньше он этого не замечал — бедность книжной полки, и у него вновь шевельнулась надежда, что Ольга Николаевна окажется совсем не той, которую разыскивают. На стене около стола висела фотография. Фотография весьма давняя, но она-то как раз лучше всего и разрешит всякие сомнения. Правда, фотографию эту не особенно хотелось бы показывать — Ольга Николаевна изображала здесь эдакую мещански томную красавицу, — но другой на виду не было.

Едва взглянув на фотографию, женщина заулыбалась.

— Она, Оленька. Вот я ее и нашла.

— Вы уверены, что это она? — спросил Лахов и почувствовал всю важность своего вопроса.

— Вы это в войну, поди, потерялись? — спросила Фекла Михайловна, радуясь возможности поговорить. — Может, чайку хотите?

Гостья заколебалась. Лахов вдруг ощутил смутное беспокойство: быть может, Ольге Николаевне эта встреча будет тягостной, ведь не случайно же она столько лет не давала о себе знать своим подругам.

— Так скоро ли Оленька придет?

— Нет, нескоро, — ответил Лахов и сам удивился той легкости, с какой только что соврал ставшей ему симпатичной женщине. — Мне кажется, что она сегодня совсем не придет. — Лахов уже утвердился в мысли, что гостье лучше всего сейчас уйти, а Ольга Николаевна пусть сама решит, как ей быть: встречаться или нет. — Вчера, помнится, Ольга Николаевна говорила, что у ее подруги какое-то торжество. Бывает, она у подруги и ночует. Вы свой адрес оставьте, и, как только она объявится, я ей сразу о вас и сообщу.

— Боже, как неудачно, — сказала женщина. — Я ведь завтра уезжаю. А адрес, адрес простой — гостиница.

— Да вы не расстраивайтесь, — Лахову было жаль гостью, и ему казалось, что он очень хорошо понимает ее нынешнее состояние. Видно, когда жизнь покатилась на закат, затосковала душа о близком человеке, затосковала о родственной душе, вот и понадобилось найти-встретить Оленьку из своей молодости. — Оставьте Ольге Николаевне записку, — Лахов подтолкнул к гостье листок серой газетной бумаги и карандаш. — Это самое лучшее будет — записка. Ольга Николаевна придет, и я ей сразу же и передам.

За многословием Лахов прятал недовольство собой: ему приходилось ложью выпроваживать гостью. Одно успокаивало, что это ложь добрая, как ложь врача у постели тяжелобольного.

Ольга Николаевна пришла вскоре после ухода гостьи. Так вскоре, что она могла вполне столкнуться с подругой близ дома. Быть может, они даже прошли навстречу друг другу и разминулись не узнав.

Вначале Лахов услышал на лестнице тяжелое дыхание Ольги Николаевны, потом в дверях заскрежетал ключ. Ольга Николаевна пришла с объемистой сумкой — видно, тоже с базара — и сразу же грузно села на стул около двери, отдышаться.

— А к вам тут приходили, — Фекла Михаиловна изнемогала от переполнявшей ее новости. — Бравая такая женчина. Говорит, что вы двадцать лет не видались. Я ее чай оставляла пить, а Алексей сбуровил, че ты седня, может, и ночевать не придешь. А женчина вот только что ушла.

Лахов молча протянул сложенный вчетверо листок бумаги.

Ольга Николаевна спокойно взяла листок, развернула его и стала читать. Она читала долго, а может, и не читала, а просто смотрела на строчки, потом у Ольги Николаевны дрогнул подбородок, и Лахов поспешил на кухню.

Потом Ольга Николаевна надолго ушла в свою комнату, против обыкновения плотно закрыв за собой дверь, и Лахов подумал даже, что она никуда не пойдет, подумал о соседке с непривычной по отношению к ней щемящей жалостью и еще подумал, что сделал очень хорошо, спровадив гостью до прихода Ольги Николаевны.

А через полчаса Ольга Николаевна стала собираться. Она торопливо поплескалась в ванной и надела праздничное, но одновременно и строгое платье. И еще она надела туфли, чем вовсе удивила Лахова: эти туфли она надевала лишь дома, да и то ненадолго. У Ольги Николаевны что-то с ногами, и она обычно ходит в мягкой разношенной обуви. Иногда вечерами, когда боль в ногах, видно, становится особенно острой, Ольга Николаевна плачет от этой боли. И, видно, не только от боли. Так теперь, по крайней мере, подумал Лахов. Она запирается в ванной, парит ноги в воде, плачет и сквозь бессильные слезы ругает жизнь, свою судьбу, свои ноги. Матерится Ольга Николаевна с большим знанием дела. Сквозь стоны, всхлипывания можно разобрать порою такие фразы, которые под стать иному сапожных дел мастеру, традиционному знатоку этого жанра. Но постепенно стоны смолкают, видно, боль идет на убыль, и слов, соленых, надрывных, уже не слышно.

— К доктору тебе, к доктору, голубушка, надо, — обычно в таких случаях говорит Фекла Михайловна и жалеючи гладит соседку сморщенной лапкой. — Экие ведь муки-то. Почто терпишь?

— А-а, — махала рукой Ольга Николаевна и говорила скорее для Лахова, нового жильца в их квартире, чем для Феклы Михайловны: — Да разве я не обращалась к врачам? В первые годы, как заболели ноги, что я только не делала, к кому только не кидалась. И курорты, и лекари, и знахарки. Все было.

Вот и верно: чужая душа — потемки. Кто бы мог подумать, что Ольга Николаевна, живущая вся на виду, тяжелая, рыхлая Ольга Николаевна, работающая в столовой, любящая поесть, умеющая загнуть соленое слово, живет совсем не той жизнью, которую она выбирала в молодости, и до сих пор вряд ли смирилась — так теперь подумал Лахов — со своею судьбой.

Лахов приехал слишком рано: туристы еще спокойно досматривали свои утренние сны, во дворе турбазы было тихо и безлюдно, и лишь около столовой старик водовоз из давних времен — на лошади, с деревянной бочкой — сливал воду в огромный чан. Лахову было интересно смотреть на этого старика, вывернувшегося из давней полузабытой жизни. В раннем детстве Лахов жил неподалеку от поселковой водокачки, и ему помнились длинные скрипучие вереницы водовозов, немудрящие лошаденки, с добрыми и терпеливыми глазами, стук копыт по деревянному настилу, поток льдистой, играющей в солнечном свете воды, с водопадным шумом льющейся в бочку. Детство было голодное, раздетое, но оно было наполнено утренней радостью, надеждой, добром, ощущением естественности своего бытия, единства и неразрывности со всем, что окружало его тогда. И потому старик был приятен Ляхову, хотелось подойти к нему, заговорить и даже вспомнить общих знакомых, которых, конечно же, никогда у них не было.

«Странно все-таки устроен человек, — подумал Лахов, — детство порой такой глыбой нависает над всей последующей жизнью, что остальная жизнь по сравнению с детством кажется маленькой». В детстве год был огромен и вмещал в себя десяток нынешних лет. Видно, потому и не хватило Лахову целой четверти века почувствовать город, в котором он жил сейчас, бесконечно своим, пропитавшим его насквозь. Хотя, видит Бог, нет у Лахова города ближе этого. Но, похоже, только детство крепкой пуповиной привязывает человека к тому или иному месту. Уж на что любит Лахов реку, текущую через город, но нет на ней родных, с детства прогретых солнцем камней, нет заветных уловистых на рыбу мест. Течет река, и все. Но зато есть такие чудные памятные места на одной репке, бегущей с Саян, где и жил-то когда-то Лахов всего несколько лет. Лет, только лет, не годов даже, лишь во время школьных каникул. Но зато там сказочные теплые заливы, в зелени которых любили греться подрастающие щурята — щурят ловили тонкой проволочной петлей, привязанной к удилу вместо лески, там есть нависшая над рекой скала, и с той скалы река просматривалась до дна, там на струе стояли черноспинные хариусы и ждали упавших со скалы кузнечиков.

— Слушай, я как будто знала, что ты приедешь рано. Здравствуй!

Лахов, все еще нежа душу в сладком тумане воспоминаний, поднял глаза и увидел Ксению. Но очарование давних радостей не улетучилось, Ксения и сама сейчас казалась пришедшей из тех дней. Она была босиком и легкую обутку — так кажется говорили в то время? — держала в руке, словно, опять же по обычаю того небогатого времени, не позволяла себе ходить в красивой покупной обуви по песку и галечнику и надевала ее, лишь когда «выходила в люди». Ксения успела искупаться, росные капельки посверкивали в ее темно-каштановых коротко стриженных волосах, и летнее невесомое платье мокро прилипало на груди и животе.

— Здравствуй. Ты купалась?

Ксения согласно кивнула.

— Так ведь холодно. — Лахов представил сквозной холод Байкала и зябко повел плечами, подумал, что он уже лет десять не купался в озере по-настоящему: бултыхнуться с камня — это не в счет, не заплывал подальше от берега, не нырял к солнечному, в разноцветной гальке дну.

— Это вначале холодно, а потом не очень, — Ксения улыбнулась, как бы удивленная таким обстоятельством. — Вначале аж сердце захватывает. А потом притерпишься и даже хорошо делается.

— Посмотри, какой у вас удивительный водовоз!

— Славный старик. — Ксения ласково и вопросительно смотрела на Лахова, стараясь понять, что же он нашел удивительного в этом обычном и давно примелькавшемся старике. — Ты плохо спал? У тебя усталый вид.

У Лахова чуть засвербило переносицу, стало жарко глазам, и он со стыдом почувствовал, что на глазах может показаться предательская влага. Слишком неожиданно было для Лахова это ласковое участие, от которого он давно отвык, да и ночь была не совсем обычная.

«Ну вот еще, — рассердился на себя Лахов и без того стыдившийся своей ночной слабости, — не хватало мне всплакнуть перед Ксенией».

— Да нет, все в порядке. Ты знаешь, почему я так рано приехал?

— Ксения отрицательно тряхнула головой, но всем своим видом выразила лукавый интерес и внимание.

— Видимо, сейчас узнаю.

— Я тебя хотел пригласить поехать со мной. Куда, я и сам не знаю еще. Куда-нибудь вдоль Байкала. А точнее, туда, куда захочешь ты.

— Да ты просто молодец. — Ксения сказала это почти шепотом. — Ты просто молодец. — Она приблизилась на шаг, приблизилась совсем вплотную и чуть прикоснулась губами к его щеке. — Да, конечно же, поедем, — сказала она уже громко и радостно. — Как хорошо, что я встала раньше всех и ты встретил именно меня. А то бы пригласил кого-нибудь другого.

— Не кокетничай, — сказал Лахов, сказал легко и весело, как мог сказать очень близкой женщине, зная, что поймет его эта женщина только так, как он и надеется быть понятым. — Я очень рад. — В порыве неосознанной благодарности он поймал ее руку, прижал ее к своей щеке. — Все хорошо.

— Так жди меня, я сейчас. — Ксения осторожно отняла руку. — Я только рюкзак соберу да предупрежу местное начальство, что я уезжаю.

— Неужели и здесь есть начальство?

— Начальство везде есть! — крикнула Ксения уже на ходу. — Только местное мне еще надо разыскать и разбудить. Не замысли передумать и уехать один без меня.

— Не передумаю.

Лахова охватило светлое и нетерпеливое ощущение предстоящей дороги, и он с радостью почувствовал в себе давно забытый счастливый настрой, когда сама жизнь становится твоей сутью, когда весь мир для тебя и ты для него, когда человек не констатирует, хотя бы для самого себя, свое бытие, он даже забывает о нем, а просто живет, и все.

Ксения вернулась быстро. Увидев ее еще издали, Лахов поспешил навстречу, принял объемистый, но оказавшийся не по размерам легким рюкзак, с трудом протиснул его на заднее сиденье и открыл переднюю дверцу, жестом приглашая садиться. Ксения села, аккуратно поправила подол платья на коленях и глубоко вздохнула и полуприкрыла глаза.

— Ну, а теперь вперед.

Лахов включил зажигание и, услышав работу двигателя, подумал невольно, что вот с этой минуты, вот с этого самого мига начинается его новая жизнь. Машина мягко тронулась с места и как-то особенно послушно откликалась на каждое движение руля, легко пошла на крутой подъем, сразу же начинавшийся за крайними домами, и Лахов чувствовал, что сейчас машина играючи, без всякой натуги одолеет и не такой подъем, и сам себя ощущал молодым, крепким и готовым ехать вот так, вдвоем, хоть всю жизнь.

В открытые окна врывался горячий степной ветер, рыжие суслики по обочинам дороги вытягивались во фрунт, вспыхивали над травой красными подкрылками богатырские кузнечики и с громким, слышным даже из машины, треском летели по синему воздуху.

Ближние к поселочку заливчики оказались довольно плотно набитыми машинами и палатками, и Лахов удивился такому многолюдству, но потом понял, что эти люди, скорее всего, впервые и, может быть, даже издалека приехали к Байкалу, приехали по трактовой дороге, ведущей на переправу, доехали до конца дороги — впереди вода — и, не доверившись хитросплетению проселков, сгрудились у ближних заливчиков. Лахов и не собирался здесь останавливаться, просто он отметил для себя, что когда-нибудь в будущем, если еще доведется быть на Байкале, на уютный ночлег в этих местах надеяться нечего.

Ксения сидела спокойно, вслух не выражала восторгов, но улыбка не сходила с ее лица. Изредка она поворачивалась к Лахову, сияла глазами, сплетала у нежного подбородка длинные бледные пальцы. И все сейчас Лахову в Ксении нравилось: и ее платье, и ее улыбка, и поворот высокой шеи, и короткая мальчишеская прическа, и как она сплетала пальцы, и то, что ухоженные ногти без лака.

Дорога и берег постепенно безлюдели. Иногда они удалялись от озера-моря, но все равно оно было неподалеку, и время от времени с перевалов открывалось голубое, как небо, окно, манило, успокаивало: здесь я.

Незаметно ровные и чистые степные проселки кончились, дорога втянулась в редкий, продуваемый и просматриваемый насквозь лес, под колесами зашуршал песок, машину то и дело встряхивало на каменных уступах, проглядывавших из песка и слабой травы. Такого леса Лахову прежде не приходилось видеть. Лес был какой-то отчужденный, вызывающий тревогу: немолодые, но низкорослые деревья, шишкастые уродливые стволы, вывернутые, изуродованные, в ревматических наплывах ветви. Если бы была сказка о зеленом живом лесе, который ночами мучает злая колдовская сила, который ночами скрежещет от ужаса, то это была бы сказка о таком лесе. Но и без колдовства злых сил здесь хватало: под корнями голодный камень, с ближних и дальних хребтов то и дело срываются шквальные ветры, выкручивают ветки. Летом сухостойная жара, зимой клящие, выжигающие жизнь морозы. Только лиственница и смогла удержаться среди этих камней.

Но ощущение тревоги как появилось, так и исчезло. Стойкий лес, крепкий лес. Жалко его.

Дальше дорога пошла что называется «я тебе дам». Каменные надолбы, промоины, крутые подъемы и столь же крутые трамплинные спуски. Временами дорога прорывалась сквозь каменные гряды в подпоенные близкой байкальской водой долины и тогда отдыхала, мягко стелилась под колеса, плыла среди зеленых трав и цветов. Можно бы было давно остановиться на отдых в одной из пустынных таких долинок, но жажда движения, жажда дороги еще не утихла, и еще Лахову немного беспокойно было от мысли, что вот сейчас они выберут место для стоянки и останутся один на один. А пока сейчас была дорога, она требовала к себе главного внимания.

Солнце уже поднялось высоко, чуть ли не в зенит, когда с одного из крутых поворотов приметили вдалеке серые крыши домов.

— Что это за деревня?

— Понятия не имею, — ответил Лахов. — Я ведь сюда еще никогда не забирался. Для меня все это — терра инкогнита.

— А это хорошо, что ты здесь не был, — Ксения говорила как-то по-особому доверительно, и Лахова захлестывала волна ощущения близкой родственности с этой женщиной, и он теперь благодарил провидение, запланировавшее в его жизни эту встречу. И рад был, что ему пришло в голову поехать вдоль Байкала. Дальняя и незнакомая дорога сближает, и за несколько часов неспешной дороги растаяла та прозрачная дымка отчужденности, которая возникает даже между родственниками, живущими отдельной, каждый своей жизнью и волею обстоятельств годами не встречающимися друг с другом. А тут… Тут тем более совсем другой случай.

— Почему хорошо? — прикинулся непонимающим Лахов. И он уже просветленно знал, что ответит Ксения, и радовался ответу и испытывал чувство глубокой и нежной благодарности к женщине.

— Потому что эту землю мы открываем для себя вместе. Это будет наша земля.

Лахов удивился тому, что Ксения так легко и просто говорит слова «мы», «наша», и удивился проникновению в его самые глубинные, самые тайные помыслы и чувства: ведь именно эти слова и больше всего ему и хотелось услышать.

Деревушка оказалась маленькой, всего в два десятка дворов, без всякого видимого порядка разбросанных по обширной низине. По обычаю степняков-скотоводов, около изб не росло нн дерева, ни кустика, не зеленели грядки с морковкой, горохом и другой огородной мелочью, и на сторонний глаз деревня представляла собой унылое зрелище: земля вокруг выбита крепкими копытами крупной и мелкой животины и в осеннюю непогоду места здесь, скорее всего, непроезжие, непрохожие. Серая, обнаженная и как будто исстарившаяся земля, серые крыши изб, серые прясла. Но Лахов, уже немало за свою бытность побродивший по здешним степным и таежным краям, знал, что серый цвет построек от непогоды, ветров и стужи, а что выбита земля — так это просто оттого, что в загонах много животины, — основы благосостояния местных жителей. Гораздо хуже, когда вокруг жилища степняка зеленеют бурьяны: некому, стало быть, вытоптать их.

На одной избе Лахов приметил выцветшую, стертую ветрами вывеску «Магазин» и, увидев заинтересованный взгляд Ксении, согласно кивнул головой. Лахов и сам любил бывать в магазинах маленьких деревень, стоящих далеко от проезжих дорог, в которых и промтоварный и продовольственный отделы теснятся в одной избенке и где среди привычной ширпотребовской скукоты можно встретить редкую вещь. Но магазин был закрыт. На тяжелой, из толстых плах двери, перехваченной наискосок кованым засовом, висел большой амбарный замок.

— Должно быть, обеденный перерыв, — сказала Ксения неуверенно.

— В таких магазинах обеденный перерыв может длиться по нескольку суток. — Лахов посмотрел на часы. — Да и рано быть обеду.

— А вон кто-то сюда идет.

Лахов оглянулся и увидел, как от ближнего дома, пожалуй, самого справного на вид, торопливо шла молодая розовощекая бурятка и на ходу доставала из кармашка кофты ключи.

— В магазин приехали? Сейчас открою. — Женщина поднялась на крылечко магазина. — Только у нас купить-то, однако, нечего будет.

— Да мы так просто. Увидели магазин, вот и подъехали. Можно и не открывать. — Лахов и в самом деле испытывал некоторое смущение: откроют магазин специально для них, а они лишь поглазеют да уйдут.

— Но почто же, заходите, — женщина с грохотом отбросила засов. — Магазин работает. Я тут все время-то не торчу. Че зря торчать. Кто придет, я из окна увижу и иду открывать. Только редко сейчас кто приходит. Завоза товару давно не было.

Лахов подал Ксении руку и перешагнул через высокий порог. В магазинчике было чуть сумрачно и прохладно. Пахло хозяйственным мылом, кожей, одеколоном и пылю. И в магазине было все так, как Лахов и думать увидеть. Печь, пол, настланный еще в давние времена толстыми плахами, которым и износу никогда не будет, беленые, но нештукатуренные стены, широкий прилавок, груды товаров на стеллажах; каменной крепости пряники, соль, спички, макароны.

Продавец сняла с гвоздя белый халат, быстренько облачилась в него и встала за прилавок. Лахов снова испытал чувство неудобства.

— Да зачем этот парад? Мы же сейчас уйдем.

— Без халата нельзя, — ответила женщина. Она явно гордилась его свежестью и белизной.

— Ну нельзя — так нельзя, — легко согласился Лахов.

Ближе к выходу Лахов приметил на стене длинные широкие полосы белой сыромятной кожи, скорее всего, предназначенной на гужи, и понял, что это от нее исходил памятный с детства запах. В деревенском, давних теперь лет, магазине, где тогда продавалась конская сбруя, пахло именно так. Лахов потрогал кожу руками, ощутил ее упругую прочность и пожалел, что некуда в его домашнем обиходе приспособить эту сыромять. Если б доведись прежде — он распустил бы ее острым ножом на тонкие и длинные ремешки, которыми так хорошо привязывать на валенки коньки-дутыши. А теперь куда?

Очнувшись от своих мимолетных воспоминаний, Лахов увидел, что Ксения и продавец уже стали чуть ли не подружками. Их лица светились совсем не дежурными улыбками, и Лахов удивился и обрадовался умению Ксении расположить к себе другого человека. Стало быть, не один он чувствует открытую доброту Ксении, и, стало быть, не приблазнилась ему эта доброта, если продавец, человек, в общем-то, недружелюбной у нас профессии, привыкшая к угодничеству и заискиванию покупателей, особенно деревенский продавец, которая в своей крошечной деревне царь и бог — все у нее: и водка, и модная вещь, — вдруг без всякой просьбы полезла в свои ближние и дальние заначки, выбросила на прилавок туфли и пару кофточек. Хоть и мало разбирался Лахов во всех этих вещах, но сразу приметил их дорогую простоту и изящество.

— А вы говорите, завоза давно не было, — не удержался Лахов.

— И сейчас это же скажу, — ответила продавец с коротким смешком и снова повернулась к Ксении.

У Лахова тем временем в магазине появился свой интерес. Краем глаза он приметил в углу полки грустно притулившуюся к самой бревенчатой стене, запыленную бутылку вина. Пригляделся и побоялся сам себе поверить.

— Эта бутылка у вас случаем не пустая? — спросил он осторожно, опасаясь навлечь на себя немилость нашедших общий язык женщин. — Глянуть нельзя ли?

Лахов пальцем ткнул в сторону бутылки.

Да это вы и пить не будете. Кислятина. У нас мужики с большого похмелья ее и то не берут. Говорят, только деньги тратить. — Продавец взяла бутылку с полки, протянула ее Лахову, но потом, спохватившись, обмахнула с нее пыль, — И смотреть нечего. — В голосе продавщицы слышалась убежденность в своей правоте, и Лахову, совершенно не терпящему ни на чем основанной категоричности и самомнения, а если основанного, то только на ограниченности, трудно было удержаться от готовых сорваться едких слов, но он сдержался и мысленно похвалил себя за эту сдержанность. И даже подумал: «А ведь по-своему женщина эта права. Какое тут, к черту, легкое вино, настраивающее на размышления, беседу и восточную расслабленность, когда зимами лед на Байкале трещит и ухает от мороза, когда летом — вытягивающий жилы сенокос, когда у рыбаков от трудов рыбацких — от весел, сетей и неводов — ломит руки и спины».

Лахов попридержал бутылку в руке, почувствовал ее прохладную тяжесть, погладил яркую этикетку. Сейчас, летом, в жару и в городе днем с огнем не найти сухого вина, а здесь оно забыто пылится на полках.

Лахов представил, как будет хорошо сидеть на горячем байкальском песке, смотреть на блестящую синь воды, смотреть на Ксению, говорить с нею и неспешно пить прохладное, пощипывающее язык вино, и радостно, вольно засмеялся.

Засмеялась и Ксения.

— Ну, мы с тобой решили, видимо, загулять…

И снова Лахова охватило радостью от ласкового голоса Ксении и от ее слов «мы с тобой».

Лахов сорвал с головы несуществующую шапку, вдарил ею оземь.

— Гулять так гулять, чтоб лежа качало.

— Веселый у вас муж, — одобрительно сказала продавщица. — Сразу видно, легкий у него характер.

— Ну как не веселый.

Лахов почувствовал, как в его душе сработал давний, воспитанный еще семейной жизнью инстинкт — чувствовать себя без вины виноватым, оправдываться за свои поступки, — и он рассердился на свою рабскую приниженность и мельком взглянул на Ксению: не заметила ли чего.

После сумеречной прохлады магазина день показался еще более горячим и ярким. И день был специально создан для радости. В этом солнечном мире хотелось жить. И не было сейчас в нем места тоске, злобе, опасности. Да и сама земля сейчас была не космическим телом, несущимся сквозь мрак и вечность, а огромным солнечным островом, плавающим в теплом океане на надежных спинах трех китов. Лахов хотел было вернуться в магазин, по Ксения и продавец уже вышли на крыльцо. Ксения держала в руках какую-то розовую невесомую покупку и, судя по всему, была довольна ею. Продавщица навесила на двери замок и дважды, с короткими щелчками, повернула ключ.

— Давно я таких больших замков не видел, — сказал Лахов. — С таким замком никакой вор не страшен.

— Да разве вора замок удержит? Замок — это только для честного человека замок. Да и зачем дверь вору? Сорви с окон ставни — да залезай. Ставенки-то совсем слабенькие.

— И не боитесь? — совсем уж серьезно спросил Лахов.

— Не, не боюсь, — тоже серьезно ответила продавец. — Своих всех знаем. Свои не полезут, на виду друг у друга живем. А чужие тоже не придут. Собаки ночью беда как злые. Да и мужик у меня — охотник, хорошо стрелять умеет.

— Ну и я тогда к вам не полезу. Все равно у вас больше вина нет. У меня теперь другая забота: где бы мяса купить.

— Летом какое мясо? Только для себя кто овечку заколет, не на продажу. — Продавец посмотрела на Ксению, встретилась с нею глазами. — Может быть, у Олоевых есть мясо? — спросила она сама себя. — Во-он в тот дом пойди, спроси. Может, продадут немного.

Ксения согласно кивнула головой, приглашающе посмотрела на Лахова, и Лахов уже качнулся навстречу Ксении, но продавец вдруг сказала:

— Мне, однако, поговорить с ними самой надо. Пойдем, девка. Ксения сунула розовую покупку Лахову в руки и с готовностью пошла рядом с продавцом.

Лахов смотрел вслед Ксении, и в груди у него разливался теплый поток нежности. И ему уже нравилась эта прибитая к земле деревушка, нравились люди, живущие в ней, и он знал, что, сколько бы ни прошло лет, он будет вспоминать с добрым родственным чувством все эти места, эти горы, этот берег. И в этот же миг Лахову показалось, что он сделал открытие: только женщина, только она, только женщина, тронувшая твою душу до радостной боли, может дать ощущение родственности тех мест, где ты побывал.

Ксения вернулась быстро, еще издали весело и успокаивающе помахала рукой, сообщая, что все в порядке. Лахов сел в машину, рванулся навстречу Ксении, описал вокруг нее полукруг, резко притормозил, приоткрыл дверку и, едва Ксения села, снова набрал скорость.

— И тебя на скаку подхвачу! — то ли пропел, то ли прокричал Лахов. Ему было весело, и он ощущал себя удачливым и способным сделать многое в этой жизни.

— Куда едем, начальник?

— Куда-нибудь к берегу, чтобы можно развести костер.

Эта излучина байкальского берега понравилась сразу.

Небольшой каменистый мысок чуть выдался в море, отгораживая излучину от северных ветров, и, хотя в море погуливала некрутая, но все же волна и на ее вершине изредка появлялись ленивые белые барашки, здесь было тихо и покойно. От желтого песчано-галечного пляжа берег круто взбегал на зеленый и просторный взлобок, и дальше берег равнинно плыл к ближним хребтам. А на мысочке у самого уреза воды, среди угловатых и не истертых временем камней и под прикрытием скальной стенки росло полдесятка сосенок. Не привычных лиственниц, а сосенок. Лахов не поверил себе, но, подойдя ближе, убедился — сосенки. Тоненькие, стройные, изящные. Но по всему видно: не по возрасту малы сосенки, от злой бескормицы истончали до хрупкой изящности. Что-то продуманное виделось в этом разбросе больших и малых камней и трогательном соседстве с ними истонченных сосенок, словно поработали над этим кусочком природы японские художники.

— Сад камней, — сказала Ксения.

Лахов посмотрел на Ксению, и ему снова, который раз, показалось, что они удивительно родственны и расставались лишь на время и всегда помнили об этой родственности. Где-то в дальнем холодном уголочке сознания попискивала мысль, что все это не так — у нее и у него в прошлом шла своя жизнь, где не было даже места на долгие воспоминания друг о друге, — но всей душою Лахов чувствовал, что нет для него сейчас человека роднее, чем Ксения, и радовался этой родственности. Ведь не случайно же вот сейчас, секунду назад Лахов именно это и хотел сказать: сад камней.

— Остановимся здесь? — спросил Лахов и чуть приобнял Ксению, и этот жест был сейчас естественным и нужным душе Лахова.

— Конечно. Разве можно желать лучшего? Думать-то об этом и то грешно, — ответила Ксения, и Лахову вновь показалось, что именно эти слова он и хотел сейчас сказать, еще с радостным ознобом подумалось: да неужели он нашел ту единственную женщину, которая предназначалась провидением именно ему.

Когда-то читал Лахов, что Бог, создав людей, — где, когда родилась эта легенда? — рассек их пополам и разбросал половинки по обширному белому свету. Мужчина — это половинка, женщина — это половинка. И лишь вместе они — единое целое, лишь вместе они — человек. Встретятся на бескрайних просторах эти ничего не знающие друг о друге мужчина и женщина — счастье, не встретятся… А так чаще и бывает. Мир огромен.

Мир огромен. Огромно было синее небо, под которым сейчас стояли Лахов и Ксения, голубые воды озера-моря уходили и вправо и влево за горбатый горизонт и там сливались с небом, и огромны были ощетинившиеся снежными пиками хребты на той, восточной, стороне моря, за которым угадывались дальние дали. Но эта огромность не пугала. Душе было хорошо в этом высоком, солнечном и вольном мире.

— Так кто тут помирает с голоду? — Лахов вдруг вспомнил, что они с Ксенией давно уже пропустили время обеда. — Это мы сейчас, мигом. Сейчас будет костер.

И все-то у Лахова ладилось в этот час. Чуть ли не за триста метров он разглядел выброшенную морем корягу, изловчился забросить ее, тяжеленную, себе за спину и притащить к табору. И топориком, легким своим, почти игрушечным топориком, развалил ее на разнокалиберные полешки, с одной спички развел костер, воткнул в землю березовую рогатулину, уже чуть обугленную у прежних костров, укрепил таганок, навесил над огнем полуведерный казан с водой. Он чувствовал себя старшим на этом берегу, ответственным за благополучие женщины, должным принимать решения, пусть хоть вот такие житейские незначительные, но нужные в данный момент. И выполнять их. Он расчистил от камней небольшой участок на зеленом берегу и установил палатку, все эти дни без пользы пролежавшую в багажнике. Расстелил полосатый машинный тент на траве — скатерть-самобранка — и выставил на стол все, что у него осталось из небогатых городских запасов.

И это был по-настоящему счастливый день. Воля, простор, небо, вода, уютное безлюдье и чувство щемящей родственности с человеком, сидящим рядом с тобой. Лишь один раз за весь день на дым костра приплыла лодка с тремя подвыпившими местными парнями.

— Рыбы надо? — крикнули с лодки.

— А какая у вас рыба? — спросил Лахов.

— Какая хочешь. Омуль. Сиг есть.

Ни омуля, ни сига Лахову было не поймать, и он заинтересованно привстал.

— Ну тогда, конечно, надо.

— А водка есть? Мы только на выпивку сменяем.

— Нет, — сказал Лахов и вспомнил пыльную бутылку вина на полке местного магазина.

— Ну тогда и разговоров нет. — Парень, как бы подразнивая, поднял на вытянутой руке большую рыбину и небрежно бросил ее на дно лодки.

— Может, за деньги продадите? — Лахову очень захотелось получить редкую рыбину.

— За деньги? — вдруг очнулся один из рыбаков, маленький и тщедушный, на особицу пьяный, с тусклым безумием в черных глазах, — Тебе деньги нужны? — В его голосе послышалась непонятная скандальная злоба. — Я могу дать. — Парень вывернул из кармана горсть мятых купюр, полез из лодки. — На́ деньги, на́!

Крупный парень рывком осадил приятеля и, опершись веслом о дно, оттолкнул лодку от берега.

Лахов забрел в воду, остужая закипевшее раздражение, но раздражение не проходило, и он стоял в воде до тех пор, пока в ногах не появилась ноющая боль.

— Иди сюда, — позвала от костра Ксения.

На эти недолгие минуты дурного разговора с рыбаками Лахов, казалось, забыл о Ксении. Он не спеша вернулся к костру, сел, скрестив по-бурятски ноги, чуть настороженно посмотрел на Ксению.

— Не расстраивайся. Есть из-за чего расстраиваться.

— Да я и не расстраиваюсь. Просто неприятно. Как будто… — Лахов сжал пальцы, подыскивая нужное слово, — В общем, неприятно. А потом думал, что и ты…

— Я? А что я?

— Да вот подумал, что и ты будешь сердиться. Недовольство, которое они в тебе вызвали, перенесешь на меня.

— Почему? — искренне удивилась Ксения.

— А черт его знает, — откровенно и легко признался Лахов. — Так вот подумалось. По привычке.

Ксения долго и внимательно смотрела в лицо Лахова, улыбнулась одобрительно, погладила Лахова по руке.

— Ты только посмотри, какой день прекрасный. И вино прекрасное.

Лахов взял эмалированную кружку с вином, медленно поднес ее к губам, пил медленно, чувствуя, как пощипывает кончик языка, чувствуя, как влага омывает душу.

— Вот, говорят, души нет, — сказал Лахов, — Ну в прямом, если можно так сказать, в физическом смысле, нет. А что же тогда так болит и саднит внутри? Сердце? Сердце болит, но уже потом. А вначале душа. Где же она сидит, эта самая душа? И не здесь, — Лахов кружкой пристукнул себя по темени. — Не здесь. Голова иногда говорит одно, плюнуть на все велит, а душа слушать не хочет, мучается душа.

— Я думаю, ты не ждешь ответа? — спросила Ксения.

— Да нет, конечно, — засмеялся Лахов. — Вот на вольном воздухе на безделье потянуло, на разговоры. О душе даже вспомнил. А так-то ведь — некогда.

— Это верно. Нам всегда некогда. Даже жить некогда.

— Мне вот всегда, по крайней мере, последних лет двадцать, хотелось походить по земле босиком.

— Так за чем же дело стало? Ты ведь уже и так разут. Ходи.

— Я и хожу. Но мне хотелось далеко. К примеру, вон на ту сопку.

— И я хочу на ту сопку. Только придется обуться. Ты поранишь ноги.

— Так идем. Пока ходим, будет готов наш обед по рецепту пещерных жителей.

Это так они назвали свое варево — по рецепту пещерных жителей. Когда разгорелся костер и закипела вода в казанке, выяснилось, что мясо варить не с чем: ни картошки, ни капусты, ни крупы.

— Пещерные жители, — тут же нашлась Ксения, — добыв мяса, думаю, ели его без всего такого. Земледелием они занялись несколько позднее. А у нас ко всему есть, где-то я тут видела, лавровый лист и перец. И чтобы больше походить на пещерных жителей, сварим мясо все, какое мы добыли. Не думая о завтрашнем дне.

— Давай, — согласился Лахов. Ему нравилась та легкость, с которой Ксения выбиралась из мелких житейских проблем, которые для другой женщины могут иметь первостепенное значение. — Только учти: такое количество мяса за раз не одолеют и два монгольских цирика.

— Да вареное лучше сохранится. Смотри, какая жара.

Лахов поправил костер, прикинул, что огонь продержится никак не меньше получаса и что костер не наделает никакой беды, даже если поднимется ветер, и приглашающе посмотрел на Ксению.

— Так идем.

В чем они сидели на берегу — Лахов в плавках, а Ксения в двух узких полосках материи, изображающих пляжный ансамбль, — в том и пошли по горячей степи к недалекой каменистой сопке.

Сухой ветер обвевал их тела, головки отцветших степных цветов колотились по голым их икрам, и им было пустынно и радостно, как некогда было, возможно, Адаму и Еве в первые дни проживания на земле. Они медленно поднимались на сопку, и костер, палатка, машина, прижатые к самому берегу, медленно уплывали вниз, истаивали, уменьшались в размерах до игрушечной малости. Но зато Байкал набирал силу и мощь, отодвигая все дальше на север и юг горбатящийся голубой горизонт. Казавшиеся пустынными его воды постепенно начали оживать, Ксения и Лахов приметили в синей дали три крошечных и размытых расстоянием теплоходика.

Ближе к вершине сопка, казавшаяся издали ровной и пологой, оказалась изрытой промоинами, в каменных осыпях, в обломках потрескавшихся скал, готовых в любой момент ринуться вниз. Временами Лахову хотелось вернуться, он посматривал на Ксению, но она не выказывала, возможно, по незнанию, и малого страха, лицо ее дышало жизнью и азартом, и Лахов продолжал идти вверх, удивляясь своей выносливости. В городе ему приходилось взбираться без лифта на седьмой-восьмой этаж, и он на последней площадке обычно начинал похватывать воздух, а тут давно остался внизу десяток этажей, а сердце хоть и гулко, но бьется ровно, гонит кровь по жилам, легкие качают воздух, а ноги не чувствуют усталости.

— Костер на далеком берегу перестал дымить, когда они добрались до небольшой каменистой площадки, откуда все пути вели только вниз. Вольный ветер туго тянул над вершиной и был здесь по-осеннему холоден. Вершина была ничем не примечательная, даже скучная немного, но отсюда как-то понятнее были и синий распах Байкала и туманная зыбкость уплывающей во все стороны света вздыбленной земли. И не гордость стоящего на вершине овладела сейчас Лаховым, а чувство своей малости на этой земле, временности своего пребывания на ней и щемящей признательности к этой земле.

Лахов посмотрел на Ксению, близко увидел ее синие по-байкальски глаза и опять подумал, что, не будь здесь Ксении, не пошел бы он один на эту сопку, — смешно и подумать, что пошел бы, — а если бы и пошел, не увидел бы увиденного, не трепыхнулась бы душа от странной повязи тоски и счастья.

— Я очень рад, что ты сейчас рядом. Очень. — Лахов, волнуясь и робея, осторожно притронулся к щеке Ксении, медленно скользнул рукой по теплой шее, по нежному плечу.

— Так близко от неба нельзя говорить неправду. — Но по глазам Ксении было видно, что она верит словам Лахова.

— А я думал, что ты начисто лишена кокетства.

— Ну, да как же! Я же женщина. — Глаза Ксении смеялись. — И я люблю женщин. И я очень рада, что родилась женщиной.

— Идем вниз, ты замерзла.

— Ты сам замерз, — смеялась Ксения, — а сваливаешь на меня. Но мне все равно это приятно. Женщине очень надо, чтобы о ней заботились.

Лахов приоткрыл глаза и увидел начинающий светлеть скос палатки и понял, что солнце еще не взошло, но утро уже на подходе. Не проспал, значит. Он осторожно убрал руку из-под головы Ксении, замедляя движения, выбрался из-под одеяла и нашарил около выхода свою одежду. Стоя на коленях, он всматривался в лицо Ксении — разбудил или не разбудил? — всматривался с давно не испытываемой нежностью. Ксения дышала ровно, тонкие веки были спокойны, лишь по нежной шее пульсировала тонкая жилка, живым нервом напрямую связанная с сердцем.

Он вынырнул из палатки, присел несколько раз, помахал руками, имитируя утреннюю зарядку, натянул брюки, штормовку и, спотыкаясь на неуверенных еще ногах, пошел к воде.

В лощинах и под сопками спустившимся к земле туманом лежали ночные тени, северо-восток полыхал уже розовым, а узкая полоска над самым горизонтом наливалась белой дневной силой. Байкал был спокоен, все многочисленные его ветры отсиживались по своим долинам и ущельям, поверхность студеного моря отливала серо-розовым утренним глянцем.

Лахов, как и в прошлую свою рыбалку, отгребся от берега метров на пятьдесят и стал на якорь. Глубина оказалась хоть и немалая, но для рыбалки еще подходящая, и Лахов остался доволен. Поглядывая на палатку, где сейчас спала Ксения, Лахов настроил спиннинг, вымерил глубину и сделал первый заброс. И та была рыбалка, что и в прошлый раз, и не та. И радость и азарт были, но прибавилось еще и ожидание счастливой минуты, когда он, удачливый рыбак, появится перед Ксенией с уловом. Для этого пока не хватало одного — рыбы. И когда — ох, как показалось нескоро — поплавок притонул, и Лахов сделал подсечку, и по напрягшейся лесе из глубины передался толчок, он взмолился безадресно: не отвернись, не лиши удачи, не дай рыбе сойти с крючка, и если надо тому случиться, то пусть это в другой, не столь важный час. Сегодня было для кого ловить рыбу.

Хариус, выгибаясь молодым серебряным полумесяцем, в холодных брызгах, перевалился через круглый борт, и Лахов изловчился прижать его к податливому резиновому дну и только тогда поверил в свой улов: теперь не уйдет. И разом успокоился: в любом случае он уже не с пустыми руками придет к костру.

Он делал забросы еще и еще, и рыба хоть и не спеша, но ловилась, и, когда солнце поднялось довольно высоко и стало припекать, снялся с якоря. Он медленно выгребался к берегу, смотрел на палатку, и ему очень хотелось, чтобы Ксения уже не спала. Видимо, это правда правдишная: когда что-либо очень хочешь — сбывается. Дрогнул полог палатки, и вышла Ксения. Она щурилась спросонья и обилия света и, увидев подплывающего Лахова, приветственно помахала ему рукой, спустилась к берегу.

— Неужели это ты все сам поймал? — по-детски хлопнула она в ладоши, увидев рыбу.

— Вроде бы, — Лахову с трудом давались равнодушие к своему улову и спокойный тон. — Ты знаешь, мне сейчас видится, что тем старику и старухе, которые жили у синего моря, жилось, по некоторым нашим меркам, не так уж и плохо. Я бы согласен ловить неводом рыбу, но чтобы меня на берегу встречала вот такая юная старушка.

— Ну, уж не совсем юная, — поправила Ксения. — Но ты учти, старушки со временем имеют обыкновение отправлять своих стариков на поклон к золотой рыбке.

— Я знаю, — согласился Лахов. — Но если бы меня отправляла к рыбке такая старушка, как ты, я бы ходил до бесконечности.

— Мужчины все обманщики и подлизы, — смеялась Ксения. — А теперь, старик, иди разжигать костер. А я приготовлю завтрак. Ты его сегодня, не в пример мне, уже заслужил.

Вместе с Ксенией Лахов вытащил обмякшую лодку на берег и, взяв Ксению за руку, пошел с нею к костру. Новый день начался для Лахова счастливо и безоблачно. И он знал, что он сейчас счастлив.

— А я проснулась и думала о тебе, — сказала Ксения, когда Лахов, стоя на коленях, тесал стружку для костра. — О том, как ты живешь, о твоих соседях.

— Я эгоист, и мне больше нравится та часть твоих дум, которые посвящены непосредственно мне.

— Ты, оказывается, хороший рассказчик.

— Разболтался я вчера.

— Не разболтался. Ты рассказывал о соседях. Об Ольге Николаевне, о Фекле Михайловне. Мне ее захотелось увидеть.

— Я помню. Я весь вечер помню до мельчайших подробностей, — Лахов чиркнул спичкой и дождался, когда пламя окрепнет. — Мне вот теперь кажется, что я и сам лишь вчера узнал своих соседей. Может, мне прежде и не думалось о них никогда. А? Некогда все. Опять я какую-то путаницу несу. — Лахов, все еще стоя на коленях, вопросительно посмотрел на Ксению.

— А ты не оглядывайся. Говори что хочешь и как хочешь. И думай о том, о чем тебе думается. Это человеку иногда очень надо.

* * *

Был день и была ночь. И снова был день. И были новые заливы, берега, дороги. Они нигде не задерживались надолго и новый вечер проводили на новом месте. К полудню Лахов, как обычно, начинал испытывать беспокойство, желание уехать и успокаивался, лишь сев за руль. Ксения не противилась столь частой перемене мест.

— Так ты говоришь, что наш мир — дороги? — спрашивала Ксения и, не ожидая ответа, бодро соглашалась: — Пусть будет так.

Однажды Лахов проснулся и долго лежал, пробиваясь сквозь сонный туман, раскачиваясь между сном и явью. Было еще темно, накатно шумел Байкал, и палатка упруго вздрагивала от тугих порывов ветра. Лахов не мог понять, почему он проснулся в столь неурочный час, и вдруг понял: послезавтра последний день отпуска, послезавтра возвращаться в город. И ведь не думал или старался не думать, не брать себе в голову мысль о скором возвращении на службу, а вот, поди ж ты, не дремал в тайных глубинах сознания сторожек с механизмом времени, и, когда пришло время, сторожек сработал.

— Ты почему не спишь? — спросила Ксения.

— Сплю, сплю, — ответил Лахов и тут же отметил для себя, что он впервые за все эти дни сказал Ксении пусть маленькую, невинную совсем, по неправду. А ведь он был счастлив от сознания того, что ему не было нужды прибегать ко лжи, он говорил лишь то, что думал, и надеялся быть понятым, и с религиозной святостью держался этой правдивости, словно отгораживался от той прежней жизни, где естественность отношений могла нередко причинить боль.

«А дальше что?» — спросил сам себя Лахов и понял, что он спрашивал себя о Ксении. «А само покажет», — прикрылся он привычным ответом и попытался нырнуть в теплую глубину сна. Но сон не шел, и его легко вытолкнуло из сна, как вода выбрасывает на поверхность поплавок.

Он и думал о Ксении, но как-то странно; на ум приходили будущие летучки, на которых его должны, похоже, потрепать за последние, в спешке сданные материалы, думалось, что вот срочно надо будет выехать в командировку, давно запланированную, но к которой очень не лежала душа, думал о своей не очень уютной комнате, о повести, которую он когда-нибудь все же напишет, и тем не менее в этих думах присутствовала и Ксения. Так бывает, когда разглядываешь что-то заинтересовавшее тебя, а боковым зрением видишь что-либо еще и держишь в памяти. И первое от второго, или наоборот, странным образом зависят и влияют друг на друга. И еще почувствовал, что эта круговерть дум одновременно отдаляет его от Ксении, уносит его в суетливость и одиночество, которое уже давно поселилось в нем, и сейчас Алексой Лахов уже не знал, сумеет ли он из своего одиночества вновь пробиться к другому человеку.

* * *

— Алло, здравствуй! Это ты?

Лахов жевал кусок колбасы, запивал его черным, каленой крепости чаем, обжигался, будто спешил, хотя весь, большой еще остаток дня решил провести дома, немного поработать, а быть может, написать первую страницу повести, которая хоть как-то оправдает потраченные на ничто дни. И в это время раздался звонок.

— Алло, здравствуй! Это ты?

Он сразу же узнал голос Ксении и профессионально взбодрился для телефонного разговора.

— Я, я! Здравствуй, Ксения.

Последнюю неделю Лахов пробыл в командировке, в той, запланированной еще до отпуска, но к которой не лежала душа. Досыта намотался по району, приехал поздно ночью, отсыпался до самого обеда и вот теперь завтракал.

Едва он после сна показался в коридоре, как к нему тотчас присунулась Фекла Михайловна, сторожившая у самой двери, заговорщицки поманив пальцем:

— А тебе девушка кака-то каждый день звонит. Такая ласковая да уважительная. Я тебя ей хвалила.

— А-а, ну-ну! Спасибо, Фекла Михайловна, — и Лахов торопливо проскочил в ванную и закрылся на крючок, опасаясь, что соседка двинется следом.

Телефон на всю квартиру был один, и Лахов, уезжая в командировку, всегда выставлял его в коридор — для общего пользования.

— Сёдни, должно быть, опять позвонит, — сообщила Фекла Михайловна, когда Лахов проходил из ванной в свою комнату. — Ты почто не сказал, когда тебя ждать?

И вот Ксения позвонила…

— Ты где пропадал?

— В командировке.

— А я звоню, звоню. И всегда трубку берет старушка. Мы с нею даже познакомились. Это ведь Фекла Михайловна?

— Она, она, — бодрил голос Лахов.

— Как она живет?

— Да живет…

Лахов вдруг почувствовал, что Ксения ждет от него каких-то предложений, шагов и считает Лахова даже обязанным это сделать, и испугался настойчивых — или ему это только показалось? — ноток в ее голосе.

— Слушай, — удивилась Ксения, — почему из тебя нужно тащить каждое слово клещами? Ты не рад мне?

— Да что ты выдумываешь?! Ну, конечно же, рад! Даже очень.

Лахов замолчал, подбирая слова и не находя их.

— И тебе нечего мне больше сказать?

— Да почему же? Есть.

— Ну говори тогда. Я же тебя целую вечность не видела!

Лахов понимал и сам, что ведет совсем не тот разговор; надо бы пригласить Ксению к себе или бежать к ней навстречу, но сейчас не находил легких и радостных сил это сделать — одеваться, бежать, потом куда-то идти, что-то говорить, — мучился совестью и ощущал близкую и невозвратимую потерю: ведь Ксения все поймет.

— Ты знаешь, — сказал он неожиданно для себя самого, — у меня сейчас срочное дело. Как только я его столкну, сразу же тебя найду. У меня ведь есть твой адрес…

— Хорошо, — сказала Ксения, в трубке послышались короткие и далекие, как с летящего над землей спутника, сигналы.

Лахов еще какое-то время держал трубку в руке, потом осторожно положил ее на рычаг, сигналы в трубке погасли, и в комнате стало неожиданно тихо, будто разом отключились и все другие звуки. И лишь будильник истово, с торопливым металлическим звоном отсчитывал секунды, точил время, зубчиками шестеренок перетирал будущее на прошлое. Но этот звон, казалось, только усиливал застоявшуюся тишину.

Лахов подошел к окну, опершись локтями на подоконник, долго смотрел на каменный мешок двора, на молчаливых людей, идущих по асфальту, на облака, на позолоченные купола реставрируемой церкви. Когда он вернулся к столу, чай в кружке уже остыл, отдавал прелыми вениками, и Лахов сходил на кухню, вскипятил чайник на газе. Пора было браться за работу, сделать хотя бы болванку будущей статьи. Лахов достал блокнот, пошелестел его листками, придвинул к краю стола тонкую стопку чистой бумаги, но к столу не сел, отключил телефон и снова оказался у окна, привалился плечом к косяку и закрыл ладонью лицо.

Content

Альберт Гурулев
И БЫЛ ДЕНЬ