Альберт Гурулев

РОССТАНЬ

Часть первая

Ночью в село вошли японцы. Их двуколки на громадных колесах проскрипели по Большой улице и остановились у школы. Гортанные выкрики команд взбудоражили собак; метались во дворах цепняки, душились злобой, царапали землю. Кое-где за плотными ставнями зажглись желтые огоньки, но вскоре погасли. За огородами в неверном свете ущербной луны мелькнули зыбкие тени, и в крайних верховских избах слышали, как несколько коней наметом ушли в степь. Только собаки еще долго не могли успокоиться, да у школы слышалась чужая речь.

I

Солнце выкатилось из-за Казачьего хребта, веселое, звонкое, словно ничего на земле не изменилось. Серебром инея белели крыши и заплоты, копошились на дороге пестрые куры, лениво полз из печных труб синий кизячный дым.

Бабы, проводив коров к пастуху, сгрудились у ворот.

— Ой, что-то будет, бабы, — вздыхает Лукерья, высокая, костлявая, средних лет тетка. Большие натруженные руки она держит на круглом животе. — Чует мое сердце.

— Что будет? Восподь не допустит, — откликается Костишна, перестав жевать серу.

У Костишны больные слезящиеся глаза. Она вечно жует серу, часто моргая красноватыми веками.

— Девок, говорят, они портят.

— Вам хорошо, у вас девок нет. А мне-то как? — охнула жена казака Алехи Крюкова, сын которых, по слухам, ходит в партизанах. А еще у Крюковых дочь. Как свежие сливки. За такой глаз да глаз родительский нужен.

— Верно, кума, — беспокоится Лукерья. — Сказывают, шибко они охальничают.

— Тебя-то не тронут, зазря выфрантилась. Чулки новые одела. Хоть один упал, но ничо, — под смех съязвила Костишна.

Лукерья нагнулась, подвязала под коленом чулок из серой овечьей шерсти, нахмурилась.

— Эй! Сороки! Видели живого японца? — крикнул от своей калитки Яков Ямщиков, немолодой казак с черной окладистой бородой, по прозвищу Куделя. — Вон он, в нашу сторону идет.

Испуганно озираясь, подобрав подолы, чертыхаясь и вспоминая Господа, бабы кинулись по домам. На опустевшей улице осталась только стайка ребятишек да двое парней, сидящих на широкой лавочке приземистого дома. Парни чужака вроде не замечают, вольно привалились к заплоту, дымят махоркой, но — понятное дело — любопытны не меньше ребятишек. Один из них, рыжий и плотный, длинно сплевывает, говорит что-то своему приятелю, и тот, мазнув по японцу глазами, прячет ухмылку.

Японец шел по средине улицы, развернув плечи, уверенно переставляя кривые, в желтых крагах ноги. Небрежно пощелкивал легким стеком по выпуклым икрам.

— Здравствуйте, дети, — сказал он, четко выговаривая слова.

Ребятишки ответили вразнобой.

— Здравствуй…

Сидя под плетнем, они задирали головы, чтобы получше рассмотреть подошедшего.

Лицо японца за лето успело покрыться темным загаром. На губе — жесткие, редкие усики. В карих глазах — спокойствие. Губы в улыбке приоткрывают желтые, выпирающие вперед зубы. Маленькая рука в белой перчатке лежит на широком ремне.

— Как вас звать?

— Меня Шурка, а это Степанка, вот Кирька, а он — Мишка, — одним духом выпалил Шурка Ямщиков, младший сын Кудели, тыча в друзей пальцем.

— О, хорошо, — сказал японец, раскатисто налегая на «р».

В селе часто бывали незнакомые люди. Зимой приезжали крестьяне с возами хлеба, много бывало гостей в престольный праздник. Но японцы — никогда. Ребятишки смотрели на него с нескрываемым интересом.

— А ты кто? — спросил бойкий Шурка.

— Я — японский офицер. Когда говоришь с офицером, нужно стоять, — улыбка слиняла на его лице и сразу же появилась снова. — Вы хорошие дети…

К разговаривающим подошли Куделя и его сосед Филя Зарубин. Из окна с испугом и любопытством смотрела Костишна, но выйти на улицу не решалась.

— Здравия желаем, ваше благородие, — поздоровались казаки.

Японец небрежно козырнул, угостил мужиков сигаретами. Постояв еще с минуту, он четко повернулся и так же не спеша, поигрывая стеком, пошел по средине улицы обратно.

Выехавший в телеге из проулка Петр Пинигин круто свернул к обочине, уступая офицеру улицу.

— Видишь стервеца, — кивнул в сторону Петра коротконогий Филя. — Боится ненароком обидеть.

— А вы чего сопли распустили? — накинулся Куделя на ребят. — Заморскую харю не видели? Об тебя, Шурка, дед сегодня костыль обломает за то, что с японцем целовался.

— Я не целовался с ним, — обиделся Шурка. Филя захохотал, потянул Куделю за рукав.

— Пойдем, Яков.

Ребята стояли у плетня, не понимая, за что их обругали.

— Эй, братка, Степанка! — крикнул одному из ребятишек рыжий парень, сидящий на скамейке. — Иди-ка сюда.

Распахнулись створки окна, выглянула Костишна, приставила к уху сухую ладошку.

Всю осень японцы готовились к обороне. Окна школы закрыли мешками с песком, оставив узкие бойницы. Свалили вокруг плетня и заплоты. Около ворот набросали мотки проволоки. Изрыли землю ходами сообщения, стрелковыми ячейками. Перегородили улицу телегами, сенокосилками, конными граблями, оставив лишь узкий проезд.

Бродили слухи, что в лесу много вооруженных людей. Называли имена вожаков, упоминали Осипа Смолина, того самого Смолина, который три дня скрывался у родной тетки, Екатерины Прокопьевны, что живет через семь дворов от школы. Кто-то донес в милицию, но Осипа Яковлевича уже не было. Обозленный, начальник милиции приказал бить плетьми Екатерину Прокопьевну.

По заморозку в лес уехала дружина — больше сотни казаков — выбивать партизан. Вернулись через три дня с пятью убитыми. В пяти домах в голос заревели бабы. А через несколько дней заревели в шестом: за огородами расстреляли Иннокентия Губина. Виной тому — Петр Пинигин, дальний родственник расстрелянного. Перед походом заходил к Губиным.

— А ты чего, Кеха, не едешь с нами?

— Хвораю я. Да и затея ваша пустая. С огнем играете.

— Позавидуешь, когда я оттуда пару коней с полными сумами приведу.

Вернулся Петр пешим и, видя ухмылку родственника, в тот же вечер пошел к есаулу Букину, водившему дружину.

— О нашем выступлении сообщили. И это, скорее всего, сделал Иннокентий Губин. Он говорил, что там нам голову оторвут.

Букин не поверил путаному рассказу казака, но, подумав, что, если делу не дать ход, можно себе здорово навредить, приказал арестовать Губина. А потом, ведь действительно кто-то партизанам донес о походе! Не сорока же на хвосте принесла.

Иннокентия взяли утром, на виду у всей улицы. Брать его пришел сам начальник милиции Тропин и еще трое милиционеров. Кеху нашли во дворе, завернули ему руки, погнали к школе. Выскочила вслед за кормильцем вся семья; хватали за руки конвоиров, но те хмуро отпихивались, щетинились штыками винтовок.

Лучка, старший Кехин сын, выбежал за ворота и замер, застыл лицом, но было видно, как дрожат его руки и он никак не может унять эту дрожь.

На следующий день нашли Кеху за огородами, около усыпанного красными ягодами куста шипишки. Узнали Кеху по одежде да по широкому шраму на плече. Голова была разбита несколькими выстрелами. Не голова, а бурый, спекшийся ошметок.

Схоронили Иннокентия тихо. За гробом шли только родственники да Лучкины друзья — Федька Стрельников и Северька Громов.

Туманным утром Алеха Крюков был вызван к поселковому атаману Роману Романову.

— Ты вот что, — начал атаман, едва Алеха переступил порог. — Готовь подводу. Твоя очередь.

— Куда ехать?

— Узнаешь после. Но не близко. Коней возьми получше. В сани сена побольше положь. Сам не поедешь.

— Роман Иванович, я своих коней никому не дам…

— Дочь пошлешь. Японцев нужно везти.

— Да ты что, — забеспокоился Алеха. — Да как же я девку с этими пошлю?

— Ты понимаешь, — вдруг доверительно сказал Романов, — боятся они ехать с нашими мужиками. Вот так. А за девку не беспокойся. Японцы на морозе смирные. В общем, через два часа подгоняй розвальни к школе. А ехать куда — скажу. В Александровский.

— Чего вчера не предупредил?

— Японцы не велели.

Мороз в ту зиму сразу завернул круто. На Аргуни с пушечным гулом рвался лед. Серое небо низко нависло над селом. Снег под ногами пронзительно скрипел.

— Зачем звали-то? — встретила Алеху у порога жена.

— Японцев в Александровский везти. Устя поедет.

— Матушки мои! Царица небесная, — всплеснула руками жена. — Не пущу девку! С этими иродами.

— Поедет, — сказал Алеха.

Устю поездка не испугала. За себя постоять она могла. В седле сидела не хуже любого казака. Рослая, крепкая, смелая. И красивая. Над холодноватыми голубыми глазами темные вразлет брови. Многие парни заглядывались на Устю.

— Мать, готовь харч, — строго приказал Алеха. — Я сейчас запрягать буду… Дорогу хорошо знаешь? — спросил он дочь.

— В Александровский завод-то? Знаю.

— Как проедешь Поповский ключ, поднимешься, там спуск по елани шибко крутой будет. Потом отворот от большака влево.

— Помню.

— Вот-вот. Раскат здесь. Не удержишь коней — вытряхнуть может. Держись за головки.

Через час из ворот крюковской усадьбы на скрипящую от мороза улицу выкатились добротные розвальни. Коней Алеха не пожалел: в корень поставил Каурку, сильного и рослого, который хоть никогда и не занимал на скачках призовых мест, но зато мог без роздыху пробежать многие версты. В пристяжке выплясывала гнедая пятилетняя кобыла. На Усте был добротный полушубок, подпоясанный сыромятным ремнем, собачьи унты. Теплый пуховый платок закрывал лицо до самых глаз. На правой руке висел ременный бич.

Алеха провожал дочь до школы. Атаман был уже там.

— У них еще не у шубы рукав. Все еще собираются, — встретил он казака. — Да нет, хотя вон идут.

Пятеро японцев уселись в сани, накинули на колени овчинные тулупы. Руки спрятали в рукава, винтовки прижимают локтями.

Каурка, почуяв волю, сделал глубокий выдох, словно знал о дальней дороге, и легко стронул сани. Заскрипели полозья. Устя побежала около саней, оглянулась, махнула стоящим на заснеженной улице мужикам, прыгнула в сани, взмахнула бичом.

— Эх, бедовая, — крутнул головой атаман.

— Не завидую я тебе сейчас, атаман. Время-то какое…

— Хреновое время. Партизаны. Японцы. А тут из станицы требуют оказать помощь по ликвидации партизанских банд.

— Уже один раз ликвидировали, — изумился Алеха. — Неужели еще остались, не ушли?

— «Ликвидировали», — нахмурился Романов. — Они нас чуть не ликвидировали. А мы с помощью Петра Пинигина одного Иннокентия ликвидировали.

— Да неужто, Иваныч…

— Кеху по его доносу стукнули. Будто он партизан предупредил. Ты только помалкивай. Мы с тобой хоть дальние, а родственники. А то и меня могут за огороды вывести.

…Солнце перевалило уже за полдень, когда дорога вывела к дальним покосам. Вон у того колка стояли табором. Семей десять. Весело было вечерами: песни, пляски — не забыть. По росе выходили косить сочную высокую траву.

Дорога пошла в гору. Устя соскочила с саней, пошла рядом, намотав на руку вожжи. Так она делала всякий раз, когда чувствовала, что начинает мерзнуть.

Японцы сидели смирно, похожие на снежных баб. Спины и головы их покрылись куржаком и снежной пылью. Вначале они изредка переговаривались, но вскоре перестали. Тоскливо посматривали на заметенные снегом сопки. Безлюдье, тишина и сопки. Лишь перед самым перевалом чужестранцы испуганно оживились. Устя недосмотрела. От холода у пристяжки закрыло куржаком ноздри, и она, задохнувшись, упала на колени.

Поднявшись пешком на гору, Устя хорошо согрелась. Только пощипывало руки и лицо. Она остановила лошадей, сбросила мохнашки — большие собачьи рукавицы, сняла варежки, пригоршней зачерпнула колючий снег, быстро растерла руки и лицо. И почти сразу почувствовала, как к рукам хлынула теплая волна.

Устя обошла лошадей, потрогала упряжь, развязала супонь.

— Господин офицер, помочь надо.

Офицер что-то сказал солдату. Тот поднялся с трудом, на негнущихся ногах подошел к головам лошадей.

— Придержи-ка, — скомандовала Устя.

Солдат, щуплый, низкорослый, пытался ухватить тонкий сыромятный ремень, но окоченевшие руки не слушались его.

— Иди-ка обратно, садись.

Смуглое лицо солдата стало серым от холода, на ресницах намерзли слезы. Чувство, похожее на жалость, шевельнулось в душе девушки, но она тут же отогнала его. Она подтолкнула солдата к саням, толкнула несильно, но тот упал и не сразу смог подняться.

Наверху, на сопке, было, казалось, еще холоднее.

Устя в сани не садилась, а по-прежнему шла рядом с лошадьми.

— Скорей надо! Скорей!

— Нельзя скорее. Лошади пристали. Еще немного — и с ветерком покатимся, — Устя внимательно посмотрела в лицо офицера. «Замерзает, сволочь».

Перед спуском снова остановила лошадей. Подошла к Каурке, поправила хомут, проверила супонь, чересседельник. Кони потянулись к девушке мордами, терлись о полушубок, очищая носы ото льда. Устя все делала не спеша, обстоятельно. Японцы с суеверным ужасом наблюдали за ней. Потом, бесцеремонно оттеснив солдата, села в сани, щелкнула бичом.

— Пошел!

Кони рванули, холодный воздух перехватил дыхание, брызнул снег из-под кованых копыт коренника. Выстилалась в махе гнедая пристяжка, свистел над головой бич, сливались в серую полосу пролетавшие мимо придорожные кусты. Злой восторг захватил сердце девки. Она что-то кричала, захлебываясь обжигающим ветром.

На развилке, где узкий проселок отворачивал круто влево, сани занесло, ударило о кочку. Устя ждала этого поворота и, как клещ, вцепилась в головки розвальней. Краем глаза она видела, как вылетели из саней закоченевшие японцы, как летели отдельно от солдат их лохматые шапки, винтовки. Лишь офицер ухватился за сани и тащился сбоку, силясь что-то крикнуть. Устя полоснула бичом по перекошенному в напряжении лицу и, видя, что японец вот-вот перевалится в сани, выхватила из головок топор. Блеснуло на солнце отточенное лезвие, тело офицера дернулось, перевернулось несколько раз в снежной пыли и осталось лежать на дороге. Хрустнул далеко за спиной одинокий выстрел, заныла высоко над головой слепая пуля.

Лошади во весь опор уходили от развилки дорог. Устя погоняла, не жалея мокрой, исполосованной бичом широкой спины Каурки. Остановилась нескоро, лишь спохватившись, что так можно загнать коней насмерть.

Вздрагивая от пережитого, она обошла тяжело поводивших потемневшими боками лошадей, проверила упряжь. Вытащила из-под оставшейся соломы потники, накрыла ими спины Каурки и пристяжки. Потом легко тронула вожжами. Объехав остроголовую сопку, она увидела, как наперерез ей, из сиверка, движутся трое верших.

— Эй! Стой!

«От этих не убежишь», — мелькнула у Усти мысль. Она натянула вожжи и, опасливо всматриваясь во всадников, стала ждать.

Подъехавшие были в коротких козьих дохах, до глаз закутанные в башлыки. Поперек седел лежали винтовки.

— Гордая стала, не узнаешь, — хохотнул мужик на высоком белолобом коне.

На такую удачу Устя не надеялась.

— Братка! Кольша! — и, сама не ожидая того, заплакала.

— Поздоровайся вначале, девка, а потом реви.

— Дядя Андрей! Да как вы тут… Ей-бог, не узнала, — заговорила она сквозь слезы, но уже улыбаясь. — А это с вами, третий-то? Его уж совсем вроде не знаю.

— В Ключах не бывала? Тогда не знаешь. Хочешь, так познакомлю?

— Куда, сестра, путь держишь?

Устя вздохнула.

— Куда ж мне теперь деваться. К вам только.

Волнуясь, Устя рассказала обо всем.

— А он уцепился и тащится обок саней. Тогда я топором его…

— Не журись, девка.

— Так человека же порешила…

— Эка невидаль, — дядя Андрей зло мигнул. — Да и не человек он. Для нас, по крайней мере. Кто тебя надоумил вытряхнуть их!

— Тятя, кто больше. Он говорит, японцы на морозе хлипкие, быстро закоченеют.

— Надежный мужик у тебя, Николаха, отец.

Покурив, всадники разделились. Николай поехал проводить Устю на одинокую заимку, куда не заглядывали ни белые, ни японцы, а дядя Андрей с ключевским мужиком решили съездить к развилке дорог.

— Надо глянуть на твое дело, девка.

До зимовья оказалось недалеко. Хозяева были знакомыми и встретили гостей радушно. Загудел на земляном полу пузатый самовар, хозяйка сбегала в занесенный снегом балаган, служивший кладовой, принесла миску твердых, как галечник, мороженых пельменей, кружок сливок.

Только теперь Устя почувствовала, что с утра не ела. Перед тем как сесть за стол, она повернулась к темной иконе Божьей Матери, жарко зашептала молитву, закрестилась.

Николай с удивлением смотрел на сестру, но ничего не сказал. Устя села за стол с покрасневшими от слез глазами, скорбно поджав губы.

Николай все же не выдержал.

— Георгию Победоносцу надо было молиться. Да радоваться. А ты ревешь. Слышь, паря, — обратился он к хозяину, — сестра-то у меня какая! Японца зарубила.

Хозяйка откинула с головы платок, чтобы лучше слышать, замерла у печки, с жадным любопытством уставилась на гостью.

Хозяин, звероватый мужик, до глаз заросший бородой, довольно крякнул.

— Выпить надо по этому поводу, — сходил за ситцевую занавеску, вернулся с бачком китайского контрабандного спирту. — И ты, девка, выпей, погрей душу.

— Не пью я.

Николай тряхнул чубом.

— Можно. Немножко можно.

Жидкость обожгла горло, затуманила голову, растопила на душе тяжелую ледышку.

За маленьким промерзшим окошком залаяли собаки, заскрипел снег. В зимовье ввалился дядя Андрей.

— Молодец, девка! Тебе бы казаком родиться надо, — простуженно захрипел он от порога. — Трое солдат, как вылетели из саней, так и не поднялись. Одного, правда, на дороге нашли. Винтовка рядом.

— Верно, он стрелял.

— Так на дороге и закоченел. Снесли мы их в овражек от дороги подальше. Снежком закидали. И офицерика туда же доставили. Теперь если их и найдут, так только весной.

Уже потемну маленький отряд собрался в дорогу.

— Спасибо, хозяева, за хлеб-соль, — прощался дядя Андрей. — Устю мы забираем с собой. В поселок ей не вернуться. Вы нас не видели. А то Тропин или Букин прознают…

— Не выдумывай, не гневи Господа.

Хозяйка у порога поцеловала гостью, перекрестила.

— С Богом, милая.

Ее муж вышел во двор без шапки, в одной рубахе и так стоял, пока не затихли за темной завесой скрип полозьев и топот лошадей.

В поселке стало слышно, что партизаны напали на японцев, уехавших в завод. Что в перестрелке убили Устю и лошадей.

Кто принес эти слухи, неизвестно, но они упорно кочевали из дома в дом, обрастая страшными подробностями. Алеха Крюков на людях ходил пасмурный, разговоров о дочери избегал.

— Не береди душу, — обрывал он собеседника, если тот начинал неуместный разговор.

Жена его, увидев жалостливые глаза соседок, принималась плакать.

Крюковы знали о судьбе дочери, но делали вид, что слухам верят. Матери же даже не приходилось и притворяться. Она и верила сообщению тайного гонца, и жадно прислушивалась к разговорам.

— Ох, болит мое сердце, — жаловалась она Алехе.

Семеновская милиция Алеху не трогала. То ли она сама ничего не знала, то ли не хотела, чтобы японцы знали правду. Ведь как-никак в том, что случилось, есть немалая вина и милиции: знать надо, кого в проводники союзникам определять.

Морозы не отпускали. Японцы растаскивали в поселке изгороди, отбирали дрова и аргал. Над белыми трубами школы круглые сутки дрожали дымки. Школу превратили в крепость. С наружной стороны школьного заплота построили ледяной вал. В заплоте прорубили бойницы. Мимо школы проходить страшно. Не стреляют оттуда, из-за ледяных заплотов, не кидают на шею прохожим волосяные арканы, а страшно. Чужой стала школа, непонятной. Иногда провозят туда каких-то людей и ворота в ледяной стене захлопываются за ними, как капкан. И как-то уже под утро донесся из школы хриплый смертный крик, да и оборвался разом.

В поселке о японцах говорили темное, нехорошее. Будто в углу ограды лежат поленницей русские мужики в исподнем. Мерзлые. Будто пол в боковой комнате липкий от крови.

Но при встречах со справными казаками японский офицер вежливо и загадочно улыбался.

— Русский мужик, хороший мужик, — говорил он.

Поговаривали, что скоро каждый двор должен отдать чужакам по овце и по пуду пшеничной муки. Пшеничной потому, что яришной они не едят. Последнее почему-то особенно озлобляло, и даже из богатых домов на японцев посматривали косо.

— Этакую прорву кормить… Крупчатку им подавай.

Японцы без надобности в морозные дни на улицу не показывались. Шубы и лохматые шапки мало спасали от холода. И как-то случилось совсем удивительное.

Рано утром, задолго до света, гнал Алеха Крюков на водопой оставшихся трех коней. Недалеко от школы, там, где улица перегорожена волокушами и телегами, обычно торчал часовой. Стоял он и сейчас. Хоть и знал старый казак Крюков службу, а заговорил с часовым.

— Что, паря, стужа? Холодно, говорю.

Японец ничего не ответил, даже не повернул голову.

— Ну и хрен с тобой, — обиделся Алеха и, перекинув с плеча на плечо пешню, свернул в проулок, ведущий к Аргуни.

Разбив в проруби лед и напоив лошадей, Алеха той же тропинкой возвращался домой.

Часовой стоял в прежнем положении, широко расставив ноги, опираясь на винтовку, и затаенно, недобро молчал.

Не снимая рукавицы, Алеха перекрестился, кошачьими шажками приблизился к японцу. Заглянул под башлык. Он увидел белое застывшее лицо, льдинки, сморозившие веки.

— Отвоевался, — шепнул Алеха.

Дома он рассказал о замерзшем на посту часовом, а к полудню об этом случае знал весь поселок. Оказывается, и еще кто-то видел японца, но уже без винтовки. Винтовку стащили. В сердцах Алеха хлопнул широкой ладонью по столешнице, да так, что подскочили и испуганно звякнули стаканы. И ушел во двор. Жена посмотрела ему вслед, недоумевая: что бы это так могло разозлить мужика?

II

На зиму чуть ли не половина поселка выезжала на заимки со скотом. Оставались лишь те, кто косил сено на острове да по ближним падям, не вытоптанным стадами за лето, или те, кто мог вывезти сено издалека. Остальные заколачивали дома, определяли учеников к знакомым и уезжали на Шанежную, на Веселую, на Ключевую. Жили в землянках, вместе по две-три семьи.

Нынче собирались ехать на заимки с большой охотой: спокойнее там, от чужаков подальше. И учеников взяли с собой. Школа все равно не работала.

На заимках вроде ничего не изменилось. Как во вчерашнюю жизнь без войны, без душегубства вернулись. Правда, на Шанежной стоят три десятка казаков — прессуют сено, но они власть свою мало показывают: сеном занимаются да присматривают за семьей партизанского атамана Осипа Смолина, как бы не сбежала.

Шанежная — заимка большая, землянок пятьдесят. Степанка и Шурка Ямщиков с толпой сверстников целыми днями в сопровождении собак носились по тропинкам между землянок, уходили в сопки, ставили по сиверкам петли на зайцев.

Степанке накануне Первого Спаса исполнилось двенадцать годов. Большой уже. Две зимы в школу ходил. Когда-то — Степанка это знает — жили они хорошо, справно. Каждую осень забивали на мясо корову, бычка-двухлетку, три-четыре овцы. Были у них и добрые кони. Но приключилась беда: злосчастной ночью переправились с той стороны хунхузы и угнали косяк коней. Попали в этот косячок и четыре — самые лучшие — лошади Степанкиного отца, Илюхи Стрельникова. Другим домам вышел, конечно, убыток немалый, а Стрельникову — прямо разор. Подался тятька с двумя приятелями — с Алехой Крюковым и Никодимом Венедиктовым — по следу хунхузов. След потеряли, и приятели вернулись обратно. А тятька — по их рассказам — решил махнуть на Хайларский базар, где часто сбывали хунхузы ворованных лошадей. Приятели Илью отговаривали, пользы от этого получилось мало. Уехал Илья и с тех пор сгинул. Шесть лет прошло. Был бы живой — давно уж вернулся. Остались шестилеток Степанка и его тринадцатилетний брат Савка без отца.

Федоровна, мать Степанки, два года ставила в церкви свечи толстые, яркого пламени, рублевые. А потом потоньше — где их, рублей этих, взять.

Через два года надела черный платок, плакала, билась на холодном церковном полу, молилась. Оплывала, таяла перед образом тоненькая свечка, поставленная за упокой раба Божьего Ильи.

— Господи… Господи-и… Жить как? Научи.

Умела Федоровна мало-мало бабничать. Пригодилось.

Все кусок хлеба в дом. С тех пор стала для многих бабушкой. В тридцать семь лет-то — бабушкой. Го-осподи! Милостивый!

— Не ропщу я, Господи. За грехи наши тяжкие наказуешь… не ропщу я…

Год назад женила Федоровна старшего сына, Савку. Хоть и рано женить, а женила. Крепче привязан будет к дому. Время-то смутное, не доглядишь — уйдет из дому. Хоть к этим самым партизанам уйдет. А от жены не так просто. На службу Савку не возьмут — хромает парень.

Ударившие морозы загнали ребятишек в жилье. Заледеневшие окошки пропускают мало света, и в просторной землянке даже в полдень стоит полумрак. По углам прячутся густые тени. Федоровна, мать Степанки, в землянке за старшую. Народу в землянке живет много. Благо уже все большие. Степанка младший, а уже помощник.

Но больше всего в это беспокойное время доставляет забот крестный сын и племянник Федька, рыжий насмешливый парнюга.

Вот и сейчас он вместе со своими дружками Лучкой Губиным и Северькой Громовым ввалился в зимовье. От полушубков парней пахнет свежим морозным днем, остречным сеном, лошадьми.

— Эх, как тут тепло, — крякнул он, раздеваясь. — Погреемся сейчас! Молодец Пегашка.

— Опять бегали?

— Да нет, тетка, старый долг с белого воинства получили, — хохотнул Федька. — И сейчас, не рыдай, мать, во гробе, будем гулять.

Парни разделись, подсели к столу.

— Шибко отчаянные вы, ребята, — не унималась Федоровна. — Поосторожнее вы с ними. Как бы беды не нажить.

— Не бойся, крестная. Ухо мы держим востро. Чуть что — и поминай, как звали.

— Спаси вас Христос, — Федоровна крестит парней. — Забубённые вы головушки. Научили бы лучше ребятишек, как петь Рождество.

— Это мы можем, нам это раз плюнуть, — отозвался Северька. — Степанка, Шурка, идите-ка сюда.

Северька прокашлялся и монотонно начал:

— «Рождество твое, Христе Боже наш». Повторяйте.

Ребята нестройно подтягивали.

— Это значит, и вам и нам, и никто в обиде не будет. Теперь дальше. «Воссияй мира и свет разума». А это я и сам не пойму что к чему. Да и знать-то это, пожалуй, не надо. Одна морока. Вот и поп, не поймешь, что гнусавит. Так и вы: пойте, что на ум взбредет.

— Хватит тебе, бесстыжий, — прервала Северьку Федоровна. — Еще научишь непотребному, богохульник ты эдакий!

Федя и Лучка хохотали.

— Ладно, крестная, он больше не будет.

Редко Лучка теперь смеется. После смерти отца затаился в себе. Но друзей держаться крепче стал: всюду с ними.

Федоровна жалеючи смотрит на парня: еще одного жизнь обездолила. Пусть посмеется.

Ребятишки еще несколько раз спели непонятные слова Рождества.

— А теперь, робяты, спать, если хотите завтра раньше других поспеть.

Рождество — праздник большой. Весь день разгульные компании ходят из землянки в землянку, поздравляют хозяев с праздником, обнимаются и целуются. Появляется на столе контрабандный спирт. Курят все, и синий дым плывет над столом. До позднего вечера пляшут подвыпившие люди, стелются в морозном воздухе пьяные голоса.

Праздник начинали ребятишки. Шурка прибежал будить Степанку, когда Федоровна еще не начинала топить печь. Спустив ноги с нар, почесываясь и зевая, крестя рот, она беззлобно ворчала:

— Я посмотрю, еще, однако, ночь, а они уже собрались славить. Подай-ка, Степанка, курму. Шалюшку тоже.

Всякий раз, когда обитая кошмой дверь открывалась, в землянку врывались белые клубы морозного воздуха. Мать вернулась с улицы со стопкой аргала.

— Стужа-то какая, оборони бог. Не досмотришь, когда корова будет телиться, — беда. Телка сразу загубишь.

Шурка нетерпеливо ерзал на лавке.

— Рано, рано. Не торопитесь, успеете. Далеко до свету.

— Бежать надо, ребята. Другие раньше вас поспеют.

— Да куда ты их, Савва, посылаешь? — накинулась Федоровна на старшего сына, появившегося из-за ситцевой занавески. — Ознобятся. Еще черти в кулачки не били, а им уж идти.

— Черти, мать, по случаю Рождения Христа, может, совсем бить в кулачки не будут, — Савва обувается, прилаживая к унтам новые подвязки с медными кольцами и винтовочными пулями на концах.

— И ты богохульничаешь, Савка. Грех ведь. Еще харю свою не перекрестил, а о чертях говоришь, — Федоровна гремит ухватом у печи.

— Ничего: мы с чертями дружим, — сказал Савва и, втянув голову в плечи, выскочил за дверь, опасаясь крепкого удара ухватом.

— О Господи, прости его, дурака такого, — закрестилась мать в темный угол. Затем подошла, зажгла маленькую лампадку. Слабенькое пламя высветило иконы.

— Помолиться надо, робяты.

На одной из икон был изображен Иннокентий — чудотворец иркутский. На плечи чудотворца наброшена накидка. В руке палка с набалдашником. Глаза у Иннокентия удивленные, словно спрашивающие: «А что бы еще сотворить чудное, братцы?»

Позапрошлой осенью, когда перегоняли скот на заимку, мать затолкала ему икону под рубаху. День был теплый, солнечный, коровы и телята шли хорошо, но икона измучила за двадцативерстную дорогу. Подложить под икону нечего: на плечах одна рубаха да доставшаяся от старших братьев теплушка. Иннокентий и медный крестик на гайтане, который Степанка носил с тех пор, как себя стал помнить, стерли грудь до ссадин. Пот разъедал маленькие ранки и делал их большими, жгучими. «Выброшу чудотворца», — решал Степанка, но, представив, как выпорет его мать ременным чересседельником, только крепче сжимал зубы.

— Молись, молись, — подтолкнула мать Степанку. — И ты, Шурка, вставай на колени. Не бойся, спина не заболит, рука не отвалится.

Рядом с Иннокентием — Георгий Победоносец, лихой казак на белом коне. «И смелый же мужик, — думает Степанка. — Против такой змеи с пикой не убоялся. Седло только непонятное. Не казачье, да и не бурятское».

Еще из угла строго смотрит Матерь Божья — троеручица. Степанка молится, осеняет себя крестом. Летают сложенные щепотью пальцы ото лба к животу, с плеча на плечо.

А Симка Ржавых хохотала и была очень красная, когда Федя затолкал ей руку за воротник кофты… А когда Усте Крюковой тоже кто-то из парней хотел сунуть руку под кофту, так по зубам получил.

— Ну, с Богом, робяты, бегите, — прервала степанкины мысли мать. — Зайдите наперво к Андрею Темникову, потом к Венедиктову Никодиму, дальше к Петуховым… Собак бойтесь! — крикнула она, когда дверь уже глухо захлопнулась.

Холод прилип к ребятишкам, забрался под курмушки, заставил втянуть голову в плечи. До света было еще далеко, звезды сверкали льдисто и остро. Снежные суметы отливали синью, перемежаясь черными провалами. Где-то в конце заимки лениво лаяли собаки.

— К кому перво пойдем?

— Как мать сказала — к Темниковым.

Свернули по тропке к большой землянке, в темноте нашарили скобу. Переступив порог, сдернули шапки, перекрестились в передний угол. Подтолкнули друг друга локтями.

— Рождество твое, Христе Боже наш…

Получалось не очень стройно, но братья Темниковы и их жены слушали серьезно.

Ребятишки пели, а сами косили глазами в куть, где в глубоких чашках лежало угощение для христославщиков.

Певцы начали врать слова, братья стали прятать друг от друга глаза, подрагивать плечами, но дослушали до конца.

Из землянки ребятишки выскочили счастливые. Темниковы щедро наградили их конфетами, пряниками, жареными бобами.

В переулке около Шимелиных с лаем кинулась к ногам собака. Отбиваясь палками, юркнули в зимовье.

Мороз уже не пугал. Ободренные удачами, Степанка с Шуркой торопливо перебегали от одной землянки к другой.

К Смолиным не пустили. Жена партизанского командира живет под надзором. Откуда-то из темноты вышел одетый в тяжелую доху казак и грубо оттолкнул от дверей.

— Нечего делать. Бегите отсюда.

Ребятишки не обиделись. Вон еще сколько землянок надо обойти, успеть раньше других.

Возле зимовья, где жила семья начальника милиции, остановились.

— Зайдем али как?

Тропин на Шанежной появлялся редко. Только на праздники. Остальное время проводил в поселке. Поговаривали, что начальник милиции побаивался партизан, потому и увез семью сюда. Сам же в своем доме не живет, а поселился у богатого казака, как раз напротив занятой японцами школы.

— Зайдем, — махнул рукой более решительный Шурка.

У начальника милиции ребятишки еще никогда не были. Землянка оказалась вместительной, высокой, светлой. Над столом китайская подвесная лампа. Перед иконой горит желтым светом десяток свечей.

Ребятишки запели «Рождество», с любопытством разглядывая празднично одетых хозяев. Блестят на голове у Тропина гладко прилизанные волосы, блестят погоны, бегут искорки по шелковому платью у его бабы.

— Здравствуйте, хозяин с хозяюшкой. С Рождеством Христовым вас…

Домой Степанка вернулся поздно, с солнцем. Карманы раздулись от угощений. Под мышкой торчала огромная бычья нога. Савва, увидев ногу, захохотал.

— Холодец варить будешь? Кто ее тебе отвалил?

— Начальник милиции. Я ее выславил.

Савва помрачнел.

— Какой леший тебя гнал туда? Поздравил, значит, с Рождеством… Знать надо, куда идешь. Не маленький!

Жена, Серафима, остановила мужа.

— Не горячись. Откуда ему все знать.

В этот день в семье Стрельниковых произошло большое событие. После второго часа Серафима, ходившая с большим животом, заохала, схватилась за поясницу, легла в постель. Глаза ее стали большими и жалобными.

Хотя в землянке было тепло, Федоровна распорядилась принести сушняка и аргала, затопить печь.

— А теперь, робяты, оболакайтесь и уходите. Домой не возвращайтесь, пока не позовем.

Бабку к Стрельниковым звать не надо. Наоборот — Федоровну в другие дома зовут. Корова не может растелиться — зовут. Бабе пришло время рожать — без Федоровны не обходятся. Болезнь какая — опять идут к ней. Зовут с уважением, потому как Федоровна и дело свое знает, и без божеского слова шагу не сделает.

Степанка рад случаю удрать из дома. Особенно сегодня, когда все гуляют, все добрые.

Савва полдня продежурил у входа в зимовье. Не пускал никого.

Вечером Степанку позвали домой.

— У тебя, Степа, теперь есть племянница.

Друзья мало похожи друг на друга. Федор Стрельников — рыжий. Голова большая, круглая. Огненные космы выбиваются из-под черной барашковой папахи. Глаза синие, с хитрым прищуром.

Настырные — говорят о его глазах. И еще говорят, что Федька не боится ни Бога, ни черта, ни поселкового атамана. В прошлом году, на Пасху, подошел к парням, катающим бабки, писарь Иван Пешков.

— Это вы вчера горланили похабные частушки? И про попа пели, лицо духовного звания. А твой голос, Федька, я доподлинно слышал.

— Может, и слышал, а что? — повернулся к писарю парень. — Голос тебе мой поглянулся? В церкви на клиросе петь зовешь?

— Обожди, вот покажем мы тебе клирос, тогда запоешь. Небо с овчинку увидишь. И про водку забудешь.

Федька ощерился, бросил бабки, взял писаря за пуговицу, сказал ласково:

— Мне что забывать. Вот ты, когда к Аграфене снова вечерком пойдешь, не забудь. Хорошая у тебя водка была тот раз.

Писарь дернул головой, будто его ударили по ядреным зубам.

— Не мели, чего не след.

— Может, напомнить?

Парни сгрудились вокруг, чувствуя возможность посмеяться.

— Давай, Федча, громи писаря.

— Это, значит, идет один казак, к плетням прижимается, чтоб его никто не видел. Потом подходит к одной избе, в ставень тихонечко так: тук-тук. «Это я, говорит, Груня, Иван Пешков». И фамилию назвал, чтоб, значит, с царем, Иваном Грозным, не спутали. Как-никак тезки они, Иваны Васильевичи.

Конопатое лицо Федьки светится улыбкой. Пешков рад бы уйти, но парень не отпускает его.

— Не, ты уж подожди. Дослушай, коли разговор пошел… Заходит, значит, казак, бутылочку на стол ставит. «Дымно у тебя, Груня, что-то. Накурено». Потом с обнимками, с целовками полез. Схватила баба мутовку и мутовкой его. Болит спина-то, дядя Ваня? Не-не, — замахал Федька руками, — это я так, к слову. Выскочил за дверь тот казак и бутылочку забыл на столе. Хар-рошая водка была. Выпил я ее, дядя Ваня, ты уж не сердись.

Парни хохотали, багровела шея у писаря, а Федька вдруг стал серьезным.

— Смотри, Иван Васильевич, — парень постучал в его грудь толстым пальцем с грязным ногтем, — придешь еще раз к Груньке, не узнаю я тебя впотьмах — поломать могу.

Пешков притих, сказал спокойно:

— Сатана ты рыжий, а не человек. Я старше тебя в два раза, а ты насмешки строишь. Злой у тебя язык.

— Мир, дядя Ваня, — Федька с силой хлопнул писаря по плечу. Иван Васильевич качнулся, скривил лицо.

— Однако тяжелая у тебя рука, паря. Я пошел. Но вы про попа частушки больше не пойте. Старики осердиться могут.

Северька Громов повыше Федьки будет. В плечах пошире. И поаккуратнее. Такие в гвардии стоят правофланговыми. Любил Громов петь. Горласто, так, что на другом конце поселка слышно. Пел он старинные казачьи песни; иногда вместе с Федькой, озоруя, выкрикивал частушки. Был Северька силен, но силой своей никогда не баловался, не хвастался.

Трудно вывести парня из себя, но можно. Как-то на вечерке старший сын Ямщикова Васька, подвыпив, начал куражиться. Васька лез целоваться к девкам и, когда те его оттолкнули, по-всякому обозвал их и стал приставать к парням.

— Кто на кулаках супротив меня устоит? Выходи на круг. Разрешу первому ударить. Только потом уж не обижаться. Хошь, Федька?

Рыжий не заставил себя упрашивать.

— Хочу. Только на улицу пойдем.

— Брось ты с ним связываться, — остановил друга Северька.

— А, боишься, — обрадовался Васька. — И почему это со мной связываться нельзя? Я дурак, по-твоему, да? Обожди у меня.

Васька вскоре вернулся еще более пьяным. Он хотел драться. Опытным взглядом Федька заметил, что правый карман штанов парня подозрительно оттянут. Там гирька на сыромятном ремешке или свинчатка.

Пьяный еще раз попытался привязаться к Северьяну, но тот только отмахивался, как от назойливой мухи, посмеивался. Окончательно обозлившись, Васька матерно обругал Северьку и, чуть пошатываясь, пошел в угол, где сидели девки. Он прищурился, словно прицелился, остановил взгляд на Усте Крюковой. Все знали, что Северька подолгу простаивает с Устей около крюковских ворот. Знал и Васька. Он шагнул к Усте, обхватил длинными руками, навалился грудью. Устя ударила кулаком в пахнувший ханьшином рот. Васька отшатнулся и, выкрикнув матерщину, полез снова. Прыгнул из своего угла Северька, рванул обидчика за ворот, смял, схватил в охапку, швырнул к двери. Парень, пролетев пол-избы, ударился о дверь; дверь распахнулась, и он вылетел в сени. Следом выскочил рыжий Федька и вскоре вернулся один.

Третий из друзей, Лука, или как его все зовут — Лучка — тоненький, гибкий. Большие серые глаза смотрят задумчиво и чуть грустно. Нос с маленькой горбинкой, нервные ноздри. Нет в нем лихой казачьей грубости, силы. Похож Лучка на поджарую хищную птицу. Считается он первейшим музыкантом. Гармонь ли, балалайка, скрипка ли, невесть откуда попавшая в поселок, издают в его руках удивительно ладные звуки.

Есть у Лучки маленький лохматый конек. Вид у конька никудышный, казаки, прессовавшие на заимке сено, откровенно потешались над ним. Как шутку восприняли они предложение Федьки пустить Пегашку с любым конем из сотни.

Сделка состоялась. Всем на заимке памятен этот случай.

Бега назначили за две недели до Рождества Христова. Парни собрали деньги, Федька увез в китайские бакалейки тарбаганьи шкурки, достал овса. Каждый день выводил Пегашку на прогулку. По совету Федоровны выводили ранним утром, боясь дурного глаза.

Год назад пускали Пегашку с бегунцом купца Пинигина. Как и положено, на Пегашке сидел худенький подросток в белой, заправленной в штаны куртке. На ногах у парнишки только вязаные чулки. На голове — платок. Когда развернули коней после третьего круга и крикнули: «Ну!», Пегашка сделал такой прыжок, что хоть и держался седок за гриву, а слетел через круп на землю. А бегунец, словно ничего не случилось, вытянувшись струной, летел к мете. С тех пор пускали его всегда без седока. Только узду заменили сшитым из фитиля недоуздком.

Смотреть на бега высыпала вся заимка. Иные приехали верхами, иные в кошевках, большинство — пешком, благо недалеко. Пестрая толпа колышется по обе стороны дороги. Мороз сдал, но воздух льдисто искрит. Плавают над головами легкие облака белого пара, розовеют лица. Степанка и Шурка шныряют среди толпы, прислушиваются, о чем говорят люди. В кругу баб рассказывают, что на прошлых бегах испортили дурным глазом коня старика Мунгалова.

— Летит эт-то бегунец, а на ем Прошка, внучонок Мунгалова. Уж с полверсты пробежал, глядит Прошка, а впереди бочка катится. Большая такая бочка. Он коня в сторону, чтоб обскакать, — и бочка в сторону. Он в другую, и она в другую. Бочка-то. И уж у самой меты пропала.

— Эй, народ, — кричит Проня Мурашев — на бегах он за старшего, — прошу порядок соблюдать, если не хотите, чтобы ваши посельщики проиграли!

Проню слушаются. Проня в поселке — человек уважаемый, десятский. За широкий, из синей далембы, кушак засунут черенок нагайки. А рука у него тяжелая.

Первыми приехали армейцы. Они привели статного рыжего жеребца. Со звездой во лбу, белоногий, с высоко поднятой головой, широко раздувающий розовые ноздри, он невольно вызывал восхищение. Когда привели невзрачного Пегашку, казачий жеребец показался еще более красивым. Лучкин конь вызывал у казаков откровенную насмешливую ухмылку. Они отпускали шуточки по поводу его косматых ног, хвоста, похожего на громадную метлу, длинной гривы. Конек стоял смирно и как будто дремал. Толпа смотрела на лохмача с жалостью, хоть и знала о его удивительной резвости.

— Какой из него бегунец, одни слезы!

— Скорей на барануху похож, чем на коня.

— По пьянке заспорили. Просадят последние деньги.

— Лучка-то вон какой скучный. На попятную бы, да поздно.

— А рыжему Федьке все хаханьки.

Коней повели на место забега. Белоногий нетерпеливо выплясывал, раздувая ноздри; лохмач шел за кошевой спокойно, равнодушно, словно на водопой.

Перед тем когда парни объявили, что пустят Пегашку без седока, вышла заминка.

— Не выйдет, — заупрямились армейцы. — Вашему коню будет легче бежать.

— Давайте и вы без седока, — равнодушно предложил Федька. — На равных условиях, значит.

— Н-но! А вдруг конь в другую сторону побежит. Или остановится.

— Видите, как мы рискуем, — Федька весь доброжелательство и простота.

Толпа в напряжении. Вот-вот из-за угла синей сопки покажутся две темные точки. Друзья стоят среди своих заимских, тихо переговариваются, курят. На другой стороне столпились армейцы.

А в это время в трех верстах от заимки старик Громов и чубатый казак разводили бегунцов. Повели на третий, последний, круг. Сердце у старика колотится в ребра. Пегашка словно проснулся, рвется из рук. Казак суров, но спокоен. Прилип к крупу рыжего жеребца седок. Последние шаги до черты бегунцы идут ухо в ухо.

— Ну! — крикнули разводные.

Брызнул из-под копыт лежалый снег. Пегашка сразу обходит своего соперника. Что-то дикое и вольное проснулось в маленькой лошадке. Трубой вытянут хвост, развевается грива. Рвет навстречу тугой ветер. Голова, шея, туловище и хвост в одной линии стелятся над дорогой. Ноги живут сами по себе. Они секут снег, едва поспевая за своим хозяином.

Толпа зашевелилась. Две черные точки, появившиеся на снежной белизне, вырастают, приближаясь. Осталось триста саженей. Сто! Все видят, что Пегашка впереди. Не выдержав, толпа закричала, засвистела. Полетели вверх шапки. Лохмач, пролетев мету, не сбавляя хода, понесся к заимке, к своей кормушке.

Сосед Лучки, Тихон, специально не поехавший на бега, поймал Пегашку.

— Ну, что мотаешь головой? Запалился? Вот побегаем с тобой маленько, остынем, потом уж за овес примемся.

Конек, мотая головой, возбужденно фыркал. Вскоре приехали Лучка, Федька и Северька. Казалось, Федькин чуб стал еще краснее. Северька похохатывал, задирал друзей, сталкивал их в снег.

— Не подкачали, братцы! — крикнул Тихон, бегом водивший Пегашку по ограде. — Утерли нос им. Знай наших.

На вырученные деньги исполнили давнюю Лучкину мечту: купили гармонь. С колокольчиками. Большую часть унесли в китайские бакалейки за долг, за ханьшин.

Предлагали армейцам еще раз устроить бега. Но те обругали парней.

— Мазурики вы, больше никто.

Вечером гуляли. Подвыпив, Федька завел старый разговор. Если бы услышал Пинигин, дальний родственник Иннокентия Губина, о чем говорят парни, потерял бы мужик сон. Петрово лиходейство уже давно выползло на люди. Шепотом, с оглядкой, но дало о себе знать. Безвинную кровь не спрячешь, все одно она себя покажет. Хоть и немало времени иногда пройдет.

От разговоров таких у Лучки узко щурятся глаза, белеют крылья носа.

— Подкараулим гада у проруби. Когда коней поить пригонит, — Федька пьет много, а не пьянеет. — Был дядя Петя, и нет Пети. Сазанов под водой руками ловит. Так, Северька?

— Порешить его непременно надо. Только у реки не пойдет. Увидит кто ненароком… За сеном когда ежели поедет… Скараулить.

Большой ум у Северьки.

Друзья гуляют в Стрельниковской бане. Пить можно — сколько спирту будет. Никто под руку ничего не скажет. И говорить без боязни обо всем можно.

Оплывает желтая сальная свечка. Мечутся по низким бревенчатым стенам лохматые тени. Плохо, видно, спит сейчас Петр Пинигин.

Лучка вдруг схватил душивший его ворот рубашки. Посыпались на неровный стол мелкие пуговицы.

Тяжело друзьям смотреть, как изводится парень. Мучает его отцовская неотомщенная кровь.

Федька утешает по-своему: протягивает стакан разведенного спирта. На, выпей. Пусть накатит на душу жаркий туман, приглушит обиду.

— Не пропадет за нами. Как палка за собакой.

Устю в партизанском отряде встретили радушно. В землянку, где она остановилась, набилось много народу. Были среди них и посельщики.

— Живут-то как наши там? Рассказывай.

Изменились их с детства знакомые лица. Заросли бородами, посуровели. Нелегко, видно, дается война.

— Тихо у нас. Будто вас, партизан, и нету вовсе. Букин говорит, разогнали вас по лесам, — Устя закраснела. — Извините, если не так сказала.

— Все так, девушка, сказала. Правильно, — раздался от двери голос.

— Командир наш, Смолин, — шепнул Николай. Смолин протолкался вперед, сел на лавку.

— Но скоро услышат. Богатеи, Семенов да японцы думают, что разгромили нас. Загнали в тайгу, откуда мы и не высунемся. А мы живы. И снова собирается сила, — Смолин сжал кулак, стукнул им по столешнице. — К Иркутску Красная Армия подходит. Регулярная. Скоро всем сволочам жарко будет.

Партизаны задвигались, зашумели. Поползли к низкому потолку едкие дымки самокруток.

— Тропин чего поделывает?

— Семью на Шанежную увез. Сам у Богомяковых живет. Вечером один по селу не ходит.

— Вот, а ты говоришь, не слышно о нас, — Смолин заулыбался. — Боится нас, вот и семью увез, чтоб одному сподручнее удирать. Знает, что мы с бабами не воюем.

Поселилась Устя в землянке, оборудованной под лазаретную подсобку. Заправляла всем здесь рослая грудастая казачка: строго стерегла бутылочки с йодом, скудные запасы перевязочного материала, спирт.

— Вдвоем-то нам с тобой, девка, веселее будет.

Утром Устя проснулась и не сразу поняла, где она находится. Грудастой тетки Дарьи в землянке не было. Девушка открыла тяжелую дверь, зажмурилась от яркого света. Голубело небо. Деревья отбросили на белый снег четкие тени. Где-то недалеко уверенно барабанил дятел.

— Как на новом месте спалось? — крикнул от большого костра Николай. — Кто приснился?

На душе у девушки спокойно. Исчезли все вчерашние страхи. Она подошла к брату.

— Варишь? — кивнула она на громадный чугунный котел над костром.

— И это приходится делать.

Устя взяла черпак, помешала варево, почерпнула, попробовала.

— Так и есть, не солено. Эх, мужик ты мужик. Отойди. Сама справлюсь.

К костру подошел дядя Андрей.

— Да, задала ты нам, девка, задачу.

Устя удивленно вскинула брови.

— Бумаги мы у японцев кое-какие забрали. Пакет там еще. Важный, должно быть, пакет, под печатями. А что в этих бумагах, сам черт не разберет. Не по-русски, так оно и есть не по-русски.

На второй день праздника парни и девки собрались на вечерку в зимовье бабки Аграфены.

— А мне чо? По мне хоть до утра пляшите. Зимовья не жалко. Мешать вам не буду.

Аграфена легко, по-молодому взобралась на печь.

— Вот отсюда мне все видно и слышно. Где стаканчики стоят — сами знаете.

Лучка сидит под божничкой. Чуть растягивая меха, играет что-то свое, для себя. Парни и девки приходят, раздеваются, бросают полушубки за печь.

На вечерку пришли и подростки. Они столпились у дверей, с любопытством смотрят на собравшихся.

— Вы, мелочь, идите по домам. Пейте молоко да ложитесь спать, — выпроваживает ребятишек Северька.

— Я их сейчас!

Сделал страшное лицо Федька. Схватил ухват, двинулся на подростков. Те со смехом и криками вылетели за дверь.

— Ты не уходи, — задержал Федька Степанку. — Будешь нужен. А пока шагай за печку и не показывай носа. Не путайся под ногами.

Степанка рад любой возможности остаться и не заставляет себя упрашивать. Все здесь интересно. Он слышит, как Лучке заказали «Подгорную». Гармонист прошелся пальцами по ладам сверху вниз, затем снизу вверх, склонил голову над гармонью, словно прислушиваясь к голосам. Гармонь сделала глубокий вдох и рявкнула. Дробно ударили каблуки, замелькали радужные подолы девок, задрожал огонек лампы.

Чтоб лучше видеть, Степанка забрался на печь к Аграфене.

— Что, Степанушка, прогнали тебя варнаки-то? А ты не обижайся. Тут на печке еще лучше.

— Не, я сам, — засмущался Степанка.

Казалось, плясала землянка. Метались по стенам темные тени, звякала в кути посуда, визжали девки, тоненько заливались колокольцы на гармошке.

Гармошка, будто натолкнулась на стену, замолчала. Лучка вытер вспотевший лоб большим платком. Плясуны кинулись к лавкам. Часть парней прошла за печку. Из-за ситцевой занавески слышалось довольное кряканье, бульканье разливаемой из бутылок водки.

За полночь некоторые стали расходиться, но на вечерке по-прежнему было шумно и весело. Когда закрылась дверь за Васькой Ямщиковым, Федор потянул Степанку за пятку.

— Слезай с печи.

Он наклонился к братану, что-то зашептал ему на ухо. Степанка широко расплылся в улыбке, согласно кивал головой. Затем нахлобучил не по размеру большую шапку, вылетел за дверь.

— Одна нога здесь, другая там! — крикнул ему вдогонку Федька. — Ты чего, друг, грустишь? — толкнул он кулаком в бок Северьку.

Степанка вернулся быстро. С порога он подмигнул Федьке, скинул курмушку и полез на печку.

Тяжелая дверь хлопнула снова. Как ни увлечены были парни и девки танцами, а вошедшего заметили все. Около порога стояла Устя. Белое морозное облачко, прорвавшееся с улицы, медленно оседало около ее ног.

Лучкины пальцы стремительно полетели по перламутровым клавишам, а гармонь, будто хватила живой воды, забыла про усталость, заговорила молодо и чисто. Спавший на полу у двери завернутый в козью доху Леха Тумашев открыл глаза, крикнул удивленно:

— А ты как тут?

Громадный Северька стоял молча и растерянно, счастливо улыбался.

Рыжим чертом прыгнул к двери Федька.

— Устя, в круг!

Зардевшаяся Устя, смущенная всеобщим вниманием, несмело сделала шаг вперед, а затем, словно подхваченная музыкой, порывисто сбросила полушубок, рванулась на середину зимовья.

Вот уже три дня Устя жила на Шанежной у своих дальних родственников. Соседи были надежные, но все-таки при каждом стуке кидалась за ситцевую занавеску. Вездесущий Федька чуть не раньше всех узнал о приезде зазнобы своего друга. От Федьки Устя прятаться не стала, сама вышла из-за занавески.

— А ты чего не удивляешься, что я жива? — спросила Устя.

Федька вместо ответа показал крупные ровные зубы, весело подмигнул.

— На вечерку придешь?

Устя затуманилась.

— Боюсь я. Вдруг кто лишний узнает. Нашим тогда житья не будет.

— А ты не бойся. Придешь, когда одни свои останутся. Я пришлю кого-нибудь. Ты только не спи.

— Да что ты! — Устя обрадованно замахала руками.

Она уже смирилась, что праздник для нее будет скучным, и теперь, счастливая от возможности хоть немного поплясать на веселой вечерке, не скрывала своего состояния.

Серебром заливались колокольчики на гармошке. Не сходила блаженная улыбка с лица Северьки, наверстывая скучные часы ожидания, плясала Устя. От порога хватал за ноги, взлаивал собакой и пьяно хохотал нескладный и всегда молчаливый парень Леха Тумашев. За печкой допивал очередную бутылку Федька Стрельников. Спал на печи Степанка. Вечерка шла своим чередом.

Расходились под утро. В стылом воздухе охрипшие голоса парней выкрикивали частушки. В некоторых частушках в забористый мат вплетались имена поселковой верхушки. Досталось и попу, и начальнику милиции, и даже есаулу Букину.

Трещал лед на Аргуни, лаяли взбудораженные собаки.

Месяц прошел с тех пор, как увезла Устя японцев на завод, а для Северьки кажется — год. Голова кругом, не верится, что вот она, идет рядом, прижимается.

Устя с Северькой от развеселой компании сразу отстали, свернули в узкий проулок.

— Ты скучал без меня? — Устя заглядывает в лицо, гладит рукав парня пушистой варежкой.

Северька молчит. У него вздрагивают плечи, гулко стучит сердце. Земля настыла за длинные зимние месяцы. Холодно на улице. А расстаться, уйти по домам — ноги не слушаются.

— Зачем сюда приехала? Узнает кто.

— Осип и так не отпускал, да я отпросилась… У меня же ни платьишка нет, ничего. Перемыться не в чем.

Давно утихли частушки, успокоились собаки.

— Ознобишься, Устя, — Северька растирает девке руки, жарко дышит на них. — Век бы тебя не отпускал.

— У нас баню топят. Ягнята там живут. Обогреемся.

Баня встретила теплой темнотой, запахом ягнят, прелью березовых веников.

Северька хотел было чиркнуть спичку, но Устя остановила его, сняла шаль, занавесила маленькое бледнеющее пятно окна, нашарила лампу.

— А теперь зажигай.

Вспыхнула спичка. Рядом с собой увидел Северька Устины глаза, полуоткрытые губы.

— Устя!

Спичка обожгла пальцы и погасла. Северька, как лунатик, сделал вперед шаг, протянул руки, и мир перестал существовать.

Назавтра про частушки пришлось вспомнить. В землянку к Стрельниковым зашел Проня Мурашев, десятский. Федька сидел за столом хмурый, с перепоя. В стакане перед ним мутный, зеленоватый огуречный рассол.

— Хлеб да соль, — приветствовал Проня с порога.

— С нами за стол, Прокопий Иванович, — враз ответили Федькина мать и Федоровна.

«Заимочный атаман» прошел вперед, снял папаху, расстегнул шубу-борчатку. Вид у Прони плохой. Лицо бледное, под глазами мешки.

— Я к тебе, Костишна, — проговорил Мурашев. — Насчет сына твоего, Федора.

— Опять чего случилось? — всплеснула руками мать.

— Спроси его, может, скажет.

— Да разве они могут сказать родной матери, — Костишна подбежала к сыну, торкнула сухим кулачком по рыжей голове. — Говори как на духу. Девку каку-нибудь спортил, кобель бесхвостый? Уворовал чего-нибудь?

Федоровна, видя, что над крестником сгущается гроза, поспешила в куть, вышла с двумя бутылками водки, поставила на стол. Федька ободрился, подмигнул Проне. Десятский сделал вид, что не заметил панибратства, но тоже оживился:

— Ничего он не украл. Частушки ночью горланили.

Женщины враз перекрестились. «Слава тебе, Господи, с пустяком пришел десятский. Частушки кто не поет? Все поют».

— К столу присаживайся, Прокопий. Разболокайся и присаживайся.

Проня ладонью пригладил волосы, степенно прошел к столу.

— Тропин сегодня в поселок укатил, а перед этим меня к себе вызвал. Предупреди, говорит, за такие частушки можно и голову потерять.

— Да что ж за такие за частушки? — вытянула шею Костишна. — Ой, да вы выпейте.

Проня с Федькой выпили, морщась, потянулись к капусте.

— Да что ж за частушки? — не отставали бабы.

— Сам точно не знаю, — Проня степенно вытер усы, — но Тропин знает. Нашлись люди, сообщили ему.

После третьей рюмки раскрасневшийся Проня просил Федьку:

— Ты хоть расскажи, что пели-то. А то пришел ругаться, а сам точно не знаю, за что. Ну, и бесстыжий ты, Федька, — вдруг закричал Проня, увидев ухмылку на лице парня. — Совесть у тебя иманья. Ну, так расскажи, — закончил он уже миролюбиво.

— Может, еще по одной выпьем, а уж потом…

Заходили кадыки на шеях.

— Про Тропина это, значит, так… Эх, трезвый сразу и не вспомнишь. Хотя нет, стой… Мать, заткни уши.

Федька лениво, без азарта, не пропел, а пробубнил слова частушки.

— И дурак же ты, Федька, — изумился Проня. — Да за такую песню Тропин тебе свободно может карачун сделать. Чего на себе шкуру дерете?

Когда вторая бутылка подходила к концу, Проня расстегнул пуговицы на рубахе, навалился грудью на стол.

— Я так это дело понимаю… Эта милицейская душа вас давно бы к ногтю прижала. Да за семью свою побаивается. Думает, хоть здесь пусть спокойно будет. Он ведь и семью Смолина не трогает, хоть она и здесь живет. Ты меня уважаешь? Но все равно скажи своим друзьям, чтоб потише себя вели.

— Да вон они и сами идут, — припал Федька к окну. — Сейчас мы и поговорим.

Когда вернулся с сеном старший сын Федоровны, Савва, уехавший еще до света в дальнюю падь, в землянке дым шел коромыслом. Лучка играл на гармошке. Северька плясал. Проня и Федька сидели на лавке в обнимку, пели пьяными, белыми голосами. Иногда Проня останавливался, хлопал Федьку по колену.

— Как вы там пели? Сейчас вспомню.

И заливался смехом.

Девки ворожили. У Симки Ржавых. Сговорились они еще вчера. Не забыли позвать и Устю Крюкову.

— Только крадче от парней надо.

— Да я и, вообще-то, ото всех прячусь.

В зимовье у Симки стариков нет. Их она еще днем спровадила к кому-то из родственников. В землянке сейчас тишина стоит. Девки разговаривают шепотом. Нервно посмеиваются.

— Первой Солоньке будем ворожить, — распоряжается Симка.

Солонька, некрасивая, сухопарая деваха по прозвищу Оглобля, пугается:

— А может, не мне? Мне потом.

Но подругам любопытно чужую жизнь подглядеть.

— Тебе, тебе. На жениха.

Симка бросает на жестяной противень ком бумаги, поджигает его. Пламя пожирает бумагу. Высвеченные огнем лица кажутся белыми, чужими. Бумага сгорает. По черному комку пепла мечутся красные искры.

— Смотри, Солонька! — Симка сунула противень между единственной в зимовье лампой и стеной.

Тень от пепла упала на беленую стену.

— Видишь, Солонька?

Солонька таращит глаза, но ничего, кроме черной тени, не видит. Пепел, остывая, оседает, меняет свои очертания тень.

— Голова вроде, — шепчет кто-то за плечом Солоньки.

— И верно, голова. Вон нос.

Солонька и сама уже видит голову. И себя ругает: как это она сразу-то не увидела!

— Только на кого он похож? — опять шепчут сзади.

— Видела? — громко говорит Симка. — Нынче жених у тебя будет. Не наш, видно, издалека сватов пришлет.

Солонька, счастливая, похорошела. В глазах девок зависть.

— Теперь кому ворожим?

Пожелали чуть ли не все.

— Может, тебе, Устя?

— Я потом. На кольце.

— Ей чо ворожить? Она свою судьбу знает. Вон у нее Северька.

Когда надоело жечь бумагу, Устя объявила:

— Теперь я ворожить буду. На мамином обручальном кольце. Ой, только боюсь, девоньки.

Ворожба на обручальном кольце непростая. Ворожить можно только в подполье и непременно быть одной и во всем белом. Здесь смелость нужна. Не всяк решится.

Устя быстро сняла юбку, кофту, осталась в одной сорочке. Распустила волосы. И враз стала похожа на колдунью. Открыла тяжелую западню подполья. Темнота глянула снизу страшно и потаенно. По спинам побежали мурашки. Устя побледнела, отпрянула от люка, но потом решительно стала спускаться вниз. В руках трепетала свеча, горячие капли падают на пальцы, обжигают.

Темно, жутко в закрытом подполье. Ворожея поставила на бочку стакан чистой воды, опустила в воду кольцо. Зеркало укрепила так, что в него все дно стакана видно. Оглянулась: нет ли кого за спиной. Теперь в кольцо нужно смотреть. Сидеть долго и тихо.

Наверху тоже тихо. Замерли девки, нельзя разговаривать. Прикрутили пламя в лампе, чтоб сквозь щели туда, в подполье, не светило.

Скрип какой-то. Слышится или чудится?

Светлая вода в стакане. Чистое дно. Колотится сердце. Но вода вроде помутнела. А в кольце — круг. Дрожит круг, расплывается. В круге точка чернеет. Ближе, ближе. Не точка, а человек. Вот он. Лица не видно. А человек уже верхом на коне. Во весь опор скачет казак.

С грохотом упал со стола ковш. Ойкнули девки, сердце ударило в горло. Теснятся друг к дружке. Как напугались! Неловкая эта Солонька. Оглобля и есть оглобля. Неужто не знает, что ковш на краю стола стоит?

Видение пропало. Сколько ни смотрела Устя в зеркало, только стакан, до краев водой наполненный, и кольцо в нем лежит. Обручальное. Пустое.

После Устиной ворожбы девки узнавали, богат будущий муж или беден. Делается это совсем просто. Нужно только сбегать к бане и сунуть руку в окно, в темноту. Хоть и страшновато, а все ж наперед лучше знать, будет ли достаток в доме. Если коснется руки, там, за темным окном, мохнатым, быть за богатым. А голым — быть за бедным.

Хвастались девки: коснулось мохнатым, явственно так — мохнатым. Забывали только: богатых женихов в поселке мало, на всех не хватит.

За полночь девки вовсю разошлись. Вспоминали все новые и новые возможности заглянуть в судьбу. А когда стряпка Силы Данилыча, Фекла, предложила пойти в телятник хозяина и узнать, кто будет первенец — парнишка или девчонка, — согласились идти все и немедленно.

В темноте телят не углядишь. Но если первый телок, попавшийся под руки, бычок, непременно родиться сыну. Способ проверенный.

В телятник пошли прямо через снежные суметы, напрямик, перелезая через прясла. С визгом, хохотом. Неуклюжая Солонька праздничную юбку порвала.

Сила Данилыч, мучавшийся бессонницей, бродил по двору и еще издали приметил девок. «Куда это их понесло?» Потом хитро улыбнулся и опрометью кинулся в телятник. Там он вывернул полушубок шерстью наружу, накинул его на спину и, согнувшись, стал поближе к двери.

— Чтой-то телята беспокоятся, — шепнула Фекла подругам, появляясь в дверях.

Девки проворно кинулись к телятам.

— Парнишка, — радостно взвизгнули в темноте. Потом голос испуганно ойкнул, закричал по-страшному. Девки, сминая друг друга в дверях, кинулись на улицу. Запинались, раскатывались на свежем навозе. В телятнике кто-то непонятный, утробно давясь, хохотал. «Леший!»

Прыгали через жерденик. Хватали открытыми ртами промерзлый воздух. Бежали, не разбирая дороги. Ворвались в зимовье, закрылись на заложку.

Прыгали руки, искали спички.

А на дверь зимовья, с той стороны, с улицы, наваливаются, жадные руки шарят заложку.

Ужас шевелит волосы под платками.

— Ма-а-ма! — заревели за дверью голосом Солоньки.

Страхи-то какие, Господи. Заложку не снимали до утра. Домой не шли. Не спали. Боялись.

III

Федька возвращался от Лучки, где засиделся допоздна. За дни Рождества и Святок парень умотался от пьянок, вечеринок, работы по хозяйству и теперь шел медленно. На память пришла Симка. Вспомнились ее просьбы присылать сватов. Симкины просьбы радуют, но он ей сказал, что думать об этом сейчас не время, и своего решения держится твердо. Симка по дурости ударилась в слезы, два дня пыталась не разговаривать.

Федька уже шел по переулку мимо зимовья Темниковых, когда с Круглой сопки, прикрывающей заимку с севера, ударил винтовочный залп.

Парень от неожиданности присел за прясло, потом бегом бросился к своей землянке. Казалось, что пули пролетают где-то близко и не задевают его, Федьку, лишь случайно. У дверей зимовья задержался.

Теперь уже стреляли и с Крестовой, голой каменной сопки, где одиноко стоит крест с давних времен. Поговаривают, что похоронен там предок каких-то князей Гантимуровых.

Короткие злые светлячки появились и на соседней сопке.

Он понял, что заимка окружена. Если и оставался выход, так только через калтус и заросли тальника за Аргунь.

Федька нырнул в зимовье и плотно прикрыл дверь.

— Чего там, братка? — подал из теплой темноты сонный голос Савва.

— Кто-то заимку окружил. Стреляют.

На нарах заворочались, зашептали.

— Мать, не тарахти спичками, огонь не зажигай, — сказал Федька, стягивая унты.

Голос старухи дребезжит, волнуется:

— Оно со светом-то бы лучше. В темноте боязно… О, Господи, спаси и помилуй нас, грешных, рабов твоих. Опять стреляют. Кто в кого — один Бог ведает.

— Спит он, твой Бог, и ухом не ведет.

— Сожгут заимку, добогохульствуешь. Узнаешь тогда, почем сотня гребешков.

Не спали. Сидели в темноте. Ждали. Надеялись — пронесет. Когда тишина и ожидание стали тягучими и звонкими, за окнами послышались топот, голоса.

— Идут!

Дверь с шумом раскрылась, ударилась о нары, под которыми спали телята.

— Кто здесь? Огня! Да поживей, — проскрипел простуженный голос.

— Чичас, чичас, — Костишна ломала дрожащими руками спички.

Жирник затрепетал желтым огоньком, осветил двух вооруженных людей. От вошедших пахло морозом, дымным костром, конским потом.

— Живет кто здесь? — спросил кто-то удивительно знакомым голосом. И вдруг захохотал. — Не узнаешь, Федча?

Федоровна зажгла еще один жирник, и в зимовье стало совсем светло.

— Сукин ты сын, Колька! Напужал как. Нет, чтоб по-людски зайти. Все с вывертами.

Федька стоял на полу босой и радостно улыбался.

— Ну, что смотришь, как баран на новые ворота, — веселился Колька Крюков. — Не узнал? Я тебя специально решил напугать.

Оправившаяся после первого испуга Костишна бросилась собирать на стол, но партизаны от угощения отказались.

— Некогда нам, тетка. Как-нибудь в другой раз. Бельишком вы не богаты? Это я мужиков спрашиваю.

Федька, придерживая штаны рукой, открыл старенький сундучишко.

— Чего-нибудь найдется. Вот.

Достал свою новую рубаху, белые подштанники.

— Обносились, что ль? Да ты, Кольша, сюда смотри, в сундук. Может, еще что пригодится?

— Ладно, хватит. У тебя самого не густо. А вот бакарок возьму, — показал Крюков на выгнутый солдатский котелок. — Эта вещь мне нужна.

Ночные гости пробыли в зимовье недолго. Федька надернул ичиги, выбежал на улицу провожать. Около сенника остановил Николая.

— Сказывай, чего приезжали? Не чай же пить.

Николай свернул папиросу, прикурил, пряча огонь в широких ладонях.

— Знамо, не чай пить. За семьей Осипа Яковлевича. А то тут замордовали Анну совсем.

— Вроде не трогают. Но следят за ней. Даже теплую одежду отобрали, чтобы не убежала.

— Я и говорю, Вроде приманки держат.

На улице уже не стреляли. Только слышались громкие голоса, ржание лошадей.

— Вот что, — вдруг сказал Федька. — Устя пусть тоже уезжает. После вашего набега непременно заимку начнут шерстить. А Устю уже видели кому не нужно. И не раз.

— Пожалуй, дело говоришь, — Николай вдел ногу в стремя, легко прыгнул в седло. Сухой, горбоносый конь присел на задние ноги, крутнулся на месте. — Дальше не показывайся со мной.

Федька вернулся в зимовье, растирая покрасневшие руки. Там не спали, на все лады перебирали приход ночных гостей. Женщины громко жалели белье.

— Это что за хунхузы были? Штаны и рубаху забрали. Теперь парню перемыться не в чем… И Колька с ними.

— Не хунхузы, а партизаны, мать.

Женщины замолчали, но видно было, что белье им все равно жалко.

У поселка Караульного Аргунь делает крутой изгиб. Громадная голубая подкова вписалась среди степей и сопок. Поселок стоит на самой излучине многоверстовой подковы и строго следит за дорогой к своим заимкам. Чтобы попасть на Шанежную из леса — поселок миновать трудно. А в Караульном сильный гарнизон японцев, стоят белые казаки. Но Смолин для своего набега выбрал другой путь. Сотня на самых выносливых конях рванулась через китайскую территорию и к полночи вышла на Шанежную. Услышав со всех сторон пальбу, казаки, прессовавшие на заимке сено, не оказав никакого сопротивления, разбежались по приаргунским тальникам, попрятались в кочкарнике, заросшем жесткой травой. Разбежались и люди, назначенные следить за семьей Смолина.

С гиканьем и свистом понеслись партизаны по заимке. К своему зимовью Осип подскакал в сопровождении десятка всадников. Спешившись, постучал в заледенелое окошко.

— Анна, открывай.

— Надолго ли? — бросилась женщина на шею мужу. — Изболелась душа вся за тебя. А тут еще спокою не дают, житья нет. Одежу теплую отобрали, чтоб не сбежала я. Теперь живьем съедят, как уедешь.

— Не съедят, не съедят. Не бойся. Одевай сына.

Через полчаса Смолинское зимовье опустело. Опустели улицы заимки. Только собаки еще долго не могли успокоиться.

Вылезли из заснеженного кочкарника, из тальника казаки, растирали побелевшие щеки, с испугом посматривали на темные сопки.

Партизаны собрались в ближайшем распадке, проверили, нет ли отставших, и, соблюдая осторожность, двинулись на китайскую территорию. В центре отряда шла кошева, запряженная парой рослых лошадей, на которой ехали, закутанные в козьи дохи, жена Смолина, Анна, и Устя. Трехгодовалый парнишка спал. Осип Яковлевич, склонившись с седла, что-то говорил жене, улыбался.

Чуть не половина партизан ведет заводных коней — награда за набег. Кони добрые, казацкие.

К Смолину подъехал Николай Крюков.

— Осип Яковлевич, тут дядя Андрей говорит, что Нилку Софронова зарубил.

— Правда? — живо обернулся Смолин.

Нил Софронов — справный казак из Приречного. Не раз в составе поселковой дружины ходил на партизан. А недавно выдал партизанских разведчиков, оставшихся ночевать в Приречном. С тех пор лишился Нилка покоя, боялся, что зарежут его прямо в постели, и решил смотаться куда-нибудь подальше, переждать смутное время. Только прошлым вечером приехал он на Шанежную, а тут стрельба, партизаны. Нилка заседлал коня, взял двух заводных и наметом пошел в сторону Караульного.

— Срезал, значит, подлеца? — переспросил Смолин дядю Андрея.

…Багровое солнце медленно выкатилось из-за голых хребтов. Полное безветрие. Дым над печными трубами стоит столбами.

Люди обсуждают ночной набег. Ребятишки разнесли по заимке весть: «За крайним зимовьем, по верхней дороге, лежит убитый».

— Кого убили?

— Где?

— Пострадал, бедолага.

— Зря не тронут.

Бросив домашние дела, шли и бежали за крайнее зимовье, где уже чернел народ. Десятский Проня Мурашев на месте. Как-никак заимочная власть.

— Близко не подходить! — орал он на толпу. — Нужно честь по чести все сделать. Вот ты и ты — будете понятыми, — указал он на грудь двух мужиков. — Составим акт — и к поселковому атаману с нарочным.

В толпе перешептываются, качают головами. Многим убитый не знаком.

— Это дело бандитов Оськи Смолина. — Проня знал, как нужно говорить. — Зарубили невинного человека. Ведь это всеми уважаемый житель Приречного Нил Софронов.

Вперед выступил Сергей Громов, отец Северьяна, сивобородый крупный старик.

— Прокопий Иванович, я хорошо знал покойника. Непонятно, как это Нилка оказался у нас. Да не на заимке, а в степи. Я думаю, что он сам участвовал в набеге, и его наши стукнули.

— Что ты, Сергей Георгиевич! Думай, что говоришь. Чтоб Софронов да с партизанами вместе! У него с ними особые счеты.

— Ну, особые, тогда понятно, — отступил старик в толпу. — Значит, не совсем невинно зарубили. Царствие ему небесное, — и перекрестился.

Толпа зашевелилась. Многим понятны слова старика.

Нилка лежал на животе. Руки раскинуты. Правая — ладонью кверху, изрезанная. Хватался за шашку. Голова без шапки, как бы прислушиваясь, припала ухом к земле. Глубокая рана, теперь уже замерзшая — от левого уха к правому плечу. Шашка перерубила позвоночник.

В толпе переговаривались.

— Мастер рубанул мужика.

— Когда все это кончится?

— Ироды.

— По делам вору и мука.

Расходились группами. Богатые шли с богатыми, косились на тех, что победнее: все они в лес смотрят, волки.

Из тесных зимовьев говорили по-другому:

— Молодец Осип. Не испугался. Нагнал белым холоду. И жену увез у них из-под носа.

Ночью вместе со Смолиным ушли несколько парней. Ушел с партизанами и младший брат Темникова. Мурашев, увидев в толпе Федьку с друзьями, не удержался, сказал:

— А вы здесь еще?

После обеда на заимку нагрянули японцы.

— Ищи ветра в поле, — сказала мать Степанки, Костишна, глядя на солдат, неподвижно сидящих в санях.

— Они думают, что Оська дурак. Станет их здесь ждать.

Переночевав, японцы уехали в Караульный. Зачем приезжали — так и осталось для всех загадкой.

Парни дождались своего часа: завтра Петр Пинигин за сеном поедет в Дальнюю падь. Не зря падь называется Дальняя — далеко. Место глухое, лучше для серьезного разговора не найдешь. Люди там появляются редко; так что без свидетелей встреча будет.

Правда, одно смущало: Пинигина после разговора можно в овражек, в снег сунуть, а сани, лошадей куда денешь? Но Федька знал, что это дело плевое: из Дальней он сразу же за Аргунь махнет, в бакалейки. Там у него есть знакомцы, которые с большой радостью купят и лошадей, и сбрую, и сани. И будут молчать.

Утром Северька и Лучка — каждый на своих санях — выехали за сеном. За последними землянками встретили Федьку.

— Уехал уже, — сообщил он радостно. — Видите след? От самого пинигиновского зимовья идет.

Парни сели в одни сани, Лучкиного коня пустили на короткой привязи.

— Берданку взял?

Северька достал из-под соломы старую берданку, Клацнул затвором.

— Зарядов только мало. Два.

— Хватит. Хватит, Лучка?

Лучка сегодня серьезный какой-то. Не улыбнется.

Санный след уводит все дальше и дальше в сопки.

Где-то там, в конце следа, — человек. И скоро этот след оборвется. Оборвутся не две бороздки, оставленные полозьями саней, а человеческая жизнь. И по этой жизни бежит сейчас Северькин конь, с каждым мгновением отсекая от нее коваными копытами маленькие кусочки.

Разговаривать не хочется. Да и о чем? Все уже обсказано: встретить доносчика, сказать ему, что он подлюга, и убить. Из берданы.

Но Федьке не хочется, чтобы парни молчали. Когда молчишь — всякие думы в голову могут полезть. Непростое это дело — человека застрелить.

— Споем, что ли?

— Холодно.

В Дальнюю приехали, когда был уже белый день. Еще издали около второго зарода увидели темную фигуру. Федька не выдержал, выхватил у Северьки бич, хлестнул коня.

— Это вы чо втроем на двух санях за сеном ездите? — встретил Пинигин парней.

— Поздно собрались.

— Верно, поздно. Я вон уж второй воз уминаю.

Парни замолчали. Пинигин вдруг забеспокоился:

— Это вы как сюда заехали? Вашего сена вроде здесь близко нет.

— Для разговору, дядя Петра, — за всех ответил Федька. — А потом мы тебя прихлопнем.

— Эва! — ухмыльнулся мужик. — Шутники.

— А мы не шутим, — Федька шагнул вперед. — Ты ведь не шутил, когда на Иннокентия доносил.

Вот оно что. Сердцем чуял — не с добром они подъехали сюда. Пинигин оглянулся. За спиной — зарод сена. Рядом стоят равнодушные лошади. Впереди — парни. Не уйти. Затосковала душа.

— Да вы что, белены объелись? Ни на кого я не доносил. Крест на вас есть? — закричал он.

И вдруг прыгнул к саням, где, завернутый в тряпицу, лежал топор.

Но Северька поспел раньше. Ударом ноги он свалил Пинигина на мерзлую землю. Тот закрыл голову руками, ожидая новых пинков.

— Вставай!

Пинигин встал, зачем-то отряхнул прилипшее к шубе сено.

— Убивайте.

Северька сходил к своим саням, принес берданку. Сунул ее Лучке.

— Стреляй гада.

Лучка враз стал суше, угловатее лицом. Торопливо схватил бердану. Поднял ее к плечу.

Пинигин застывшими глазами уставился на черный дульный срез. Шарит по груди руками.

Сейчас Лучка нажмет курок, грохнет выстрел, вздрогнет низкое серое небо. Завалится набок ненавистный Пинигин, и отомщенная боль уйдет, исчезнет.

Федька сжал зубы, ждет выстрела.

Северька с виду спокоен, но мысленно торопит Лучку: нажми на курок, скорее.

Глаза у Пинигина безумные. Не видят глаза ни снега, ни людей, ни сопок: все заслонил собою черный винтовочный зрачок.

— А-а-а! — закричал он хрипло.

Дернули головами кони, шарахнулись в оглоблях.

— Не убивайте! — Пинигин повалился на колени.

— Стреляй, Лучка! — Федька повернул голову, зло оскалился. — Не тяни.

Шарит черный ствол по Пинигину. С груди на лоб, со лба на грудь. Мужику явственно кажется, что ведут стволом прямо по его голому телу.

— Не могу я, — неожиданно для всех сказал Лучка и опустил винтовку.

— Можешь! — озверел Федька. — Стреляй, или я тебя изувечу. Лучка дергал головой.

— Бога молить… Бес попутал… — то бормотал, то выкрикивал Пинигин. — Дети… Сироты… Бога молить…

— Северька, а ты что молчишь?

— Это Лучкино дело. Ему решать. — Северька делано спокоен, стоит прямо.

Неожиданно поднялся ветер. Сыпанул колючим снегом, взворошил сено, закосматил лошадиные гривы и хвосты.

В глазах Пинигина злобная мука и надежда.

— Отпустите его, ребята, — Лучка смотрит в землю, кривит лицо. — Пусть уезжает.

— Не выйдет! — Федька схватил доносчика за воротник полушубка, приподнял, ударил кулаком в лицо. Мужик запрокинулся, пытался подняться, но Федька, распаляясь, стал бить его ногами. Удары были глухие, плотные.

— Убью! — Федька прыгнул, выхватил винтовку у Лучки, дернул затвор. — Молись, сука!

Каменным обвалом грохнул выстрел. Но Лучка успел подтолкнуть винтовку, пуля ушла выше зарода.

Федька обмяк, бросил винтовку, медленно пошел к саням.

— Пропадешь ты так, Лучка. Плохо тебе будет жить на этом свете.

Северька поднял винтовку, подошел к Пинигину, все еще лежавшему на земле, тронул его ногой.

— Вставай, язва, и мотай отсюда. Да языком не трепли. Достанем тебя везде.

Пинигин боязливо оглянулся на Лучку — только что в руках этого парня была его жизнь, да и сейчас, скажи он слово, и не уйти ему, быстро поднялся, схватился за вожжи, тронул коня. Второй воз сена был неполный, не придавленный бастриком; сено большими клоками падало на снег. Но Пинигин торопился. И не было в его душе благодарности к Лучке, избавившему его от верной смерти.

Парни стояли молча и не глядели друг на друга.

Богатый казак Илья Каверзин ждал рождения внука. Сын Андрей служил в милиции у Тропина, бывал на Шанежной редкими наездами, и все заботы о Марине, невестке, легли на плечи будущих деда и бабки.

Илья сыном гордился. Высокий, красивый мужчина. Русоволосый, широкоплечий, в отца. И на службе его ценят.

Правда, ползли слухи, что молодой Каверзин — зверюга добрая. Вместе со своим начальником, пьяные, вывели за огороды Кеху Губина и разрядили в него по револьверу.

Илья хоть и считал, что с безбожниками, с красными бунтовщиками, церемониться нечего, но зверства не одобрял, наветам на сына не верил. Смущало одно: голова Кехи разбита не одним-двумя выстрелами. Будто молотили по голове цепом.

Старик понимал, что беременную женщину сохранить не так-то просто. Сглазить, испортить могут. Такие случаи бывали.

Ольга Евсеевна, жена Ильи, больше всего боялась вещицы. Этой нечистой силе ничего не стоит вынуть ребенка из чрева матери, да так ловко, что та и ничего не услышит. А сколько она попортила жеребят, телят. Каверзины приняли все меры предосторожности. В зимовье жгли богородскую траву, свет не гасили до первых петухов. Невестку не показывали даже соседям. На большой живот Марины надели расставленный ошкур от подштанников мужа: от сглазу спасает.

Заранее обдумали, кого позвать к роженице в свое время. Бурятского ламу отвергли сразу. Тот хоть и имеет большую силу, а нехристь. Фельдшера Кузьменко из поселка отверг сам Илья: Андрюха говорил, что Кузьменко к партизанам шибко хорошо относится. Решили, что лучше Федоровны по этому делу здесь, на Шанежной, никого нет. Бабничать она мастерица. Только на заимке ее внуков человек двадцать наберется.

Ольга Евсеевна к Стрельниковым пошла сама, такое дело работнице не доверила.

— Я к тебе, Анна Федоровна. Дело у меня.

Федоровна уже знает, зачем пришла гостья.

— Проходи, Евсеевна. Как здоровье?

Каверзина садится к столу, на лавку, вытирает рот концом платка.

— Болела, голубушка, думала, помру, да Господь не дал, оклемалась.

Хозяйка ставит на стол тарелку серых шанег.

— Не обессудь. Чайку попьем. А ты, Степанка, — кивнула она младшему сыну, — иди погуляй. К Шурке сходи. Чего тебе со старухами сидеть.

Евсеевна вытягивает губы трубочкой, шумно пьет горячий чай, рассказывает свое:

— Левое ухо болело — мочи нет. Грела и все делала. А потом Марина свечку из церкви зажгла, через огонь в ухо подула. Сняло.

Федоровна согласно кивает головой.

— Помогает. Помогает.

— Внука жду. Не откажи, ради Христа — приди, когда настанет время.

Федоровна для приличия отказываться стала.

— Помочь людям — Бог велит. Может, Андрюха фельдшера лучше бы позвал? Человек ученый, грамотный. Не нам чета.

Евсеевна замахала руками.

— Что ты! Нельзя. Андрюха не хочет его. Говорит, проси Федоровну. Платой не обидим.

— Мое хоть и вдовье дело, за платой не гонюсь.

Старая Каверзина ушла довольная, унося строгий наказ беречь невестку, особенно от дурного глаза.

У Стрельниковых гость. На короткую побывку приехал старший брат Федьки, Александр, урядник девятого казачьего полка. Саха — казак бравый. Гордо носит залихватский русый чуб, щегольские усы.

Федька проснулся, когда за маленьким окном занимался день. Жадно выпил ковш холодной, со льдом, воды. Потирая голову, силился вспомнить вчерашние разговоры.

Сквозь зыбкую пелену помнилось: гость сидит за столом, вольно расстегнув ворот, весело шутит, много пьет. Степанка с восхищением смотрит на братана, ловит каждое его слово.

Потом между Федькой и Сахой крутой разговор вышел. Но Костишна их утихомирила. О чем ругались — трудно сейчас вспомнить.

Федька оделся, посмотрел на спящего брата, поманил Степанку за дверь.

— Пойдем сена животине дадим. Сахиного коня накормим.

Степанка собрался быстро. Надел стоптанные ичиги, шею замотал материной шалью, нахлобучил до самых глаз шапку.

Кони встретили их радостным ржанием.

Взяв широкие деревянные вилы, Федька пошел в сенник.

— Чего это мы вчера с Сахой шумели, не помнишь?

— Помню, — обрадовался Степанка. — Ты пьяный был да и давай к нему приставать, что он японцам служит. Материл его.

— А он?

— А он тоже матерился. Тебя краснозадым называл. Хотел тебе морду набить.

— За что это?

— А ты велел ему к партизанам убегать… Ниче, помиритесь, — Степанка пнул мерзлый кругляк конского навоза, вытер нос мохнатой рукавицей.

— Не помиримся, братка. Вот жизнь что делает, — Федька стал серьезным. — Этого разговора у нас с тобой не было. Запомни.

Степанке грустно, что такие хорошие братаны, которыми он гордился, не будут мириться.

— Ты, Федя, сегодня на него не налетай, он ведь гость.

— Не буду, — обещал Федька.

Весь день Федька был дома. Просушил седло брата, вытряс потники, попону. Любовно вычистил винтовку и шашку.

Александр воспринял все это как раскаяние за вчерашние необдуманные слова.

— Я бы сам все это сделал, — говорил он брату, — но коли охота, так уважь.

Только за обедом Федька спросил:

— Чего ты взъелся вечером на меня? Я плохо помню, что говорил.

— Под чужую дудку поешь, вот и отругал я тебя.

— Да нет, брат, — примирительно сказал Федька, — я просто думаю, почему, кто победнее живет, в партизанах ходит. Справные — у Семенова. А мы разве справные?!

— Нет, — жестко ответил Александр, — красные — зараза. Заразу надо уничтожать. Я тебе как старший брат говорю.

В самые клящие крещенские морозы, когда замерзали на лету воробьи и даже вороны, заимка обрадованно загудела: на Аргуни пошла рыба. Об этом сообщил дежуривший на реке в прошлую ночь Северька Громов. Рыбу ждали давно, и народ валом двинулся на лед Аргуни.

Еще загодя реку перегородили решетками — бердами, сплетенными из тальника. Рубить лед, вбивать в дно реки колья, устанавливать берды выходили чуть ли не все мужики заимки. Делали громадную круглую прорубь, над прорубью ставили юрту. День и ночь дежурили, следили, не пойдет ли рыба. На берегу всегда горел костер, стояли запряженные лошади. И вот рыба пошла. Руководят работой на реке старый Громов и Илья Каверзин. Первыми к проруби встали Проня Мурашев и Савва Стрельников. Сверху через круглый срез юрты падает свет, хорошо высвечивает дно. А внизу, вдоль берд, косяком идет рыба, тычется в тальниковую перегородку. Проня и Савва без устали колют острогами рыбу, выбрасывают ее на лед. Мороз крепкий, прорубь быстро затягивает туманной корочкой: работы хватает всем.

Так продолжается два-три дня, пока мороз не ослабнет и не прекратится ход рыбы.

Улов делили на паи здесь же у реки.

Федоровна слышала, как у ее зимовья замер лошадиный топот и морозный скрип полозьев. Как угорелая, в дверь ворвалась Финка, молодая работница Каверзиных.

— Бабушка Анна, скорей! — с порога закричала она.

— Я сейчас, — заспешила Федоровна. — Дверь закрой, выстудишь все тепло, шалая. Сейчас вот, соберусь.

Финка на месте не стоит, приплясывает от возбуждения. Хлопает кнутовищем по валенку.

— Как она? — спросила Федоровна, уже усаживаясь в кошеву.

— Н-но! — тронула вожжи Финка. — Кричит. Страшно так!

В зимовье Каверзиных вся власть перешла к Федоровне.

— Дверь на заложку. Лампаду надобно зажечь перед образами. Все хорошо будет, Христос с нами.

Федоровна заправила волосы под косынку, вымыла руки горячей водой, неустанно повторяет божественно:

— Господи, помилуй, спаси рабу Твою Марину, помоги ей счастливо разрешиться от бремени.

Время шло. Федоровна все там, за ситцевой занавеской, у Марины. Евсеевна стоит на коленях, молится. Молится устало, давно. Детский крик, как кнутом, подстегнул, Евсеевна гулко об пол лбом.

Слава Те, господи. Услышал наши молитвы.

На Аргуни продолжали колоть рыбу. Уже и Федька и Северька успели отстоять свою очередь с острогами не по одному разу, а рыба все шла. На торосистый лед острогами выбрасывали сытых тайменей, крупночешуйчатых, широких, как лопаты, сазанов. Уже выросла немалая гора мороженой рыбы.

Вторые сутки Илья Каверзин не уходил от реки. Думал: «Как там Марина?» А сходить домой — времени не было. Еще издали увидел, что кто-то скачет сюда, к реке, на его Рыжке.

Финка круто осадила коня.

— С внуком тебя, дядя Илья.

Илья победно оглянулся вокруг. Потом словно спохватился, повернулся лицом к желтому пятну солнца, проступившему сквозь туман, снял шапку, трижды перекрестился.

— Слава богу. Продолжен род Каверзиных, — и крикнул: — Сергей Георгиевич, дома мне надо быть. Смотри тут один!

— Что у тебя случилось? — подошел в обледенелом полушубке Проня Мурашев.

— Счастье у меня, Проня. Внук родился. Я поеду, а ты мой пай привезешь.

Илья бросил солидного таймешка в кошевку и упал рядом с Финкой.

Назавтра у Каверзиных гуляли. Гости пришли солидные: Проня с женой, Сила Данилыч. Из Караульного прискакал Андрей, привез есаула Букина, обрадовав отца. Ко времени подоспел и поп, сиречь отец Михаил, завернувший на Шанежную крестить ребятишек, народившихся за осень и зиму.

Илья вина не пожалел. С рождением внука отмякло сердце старика. Гости тоже — не заставляли себя принуждать. Пили за здоровье внука, пили за деда, за отца, за Марину. Через час говорить уже хотелось всем.

— Жизнь идет, — философствовал Проня. — Одних убивают, другие умирают, третьи нарождаются.

— Так Господу угодно, — вторил ему отец Михаил.

Сила Данилыч гнул свое:

— Вот ты, господин есаул, и ты, Андрюха, стоите у власти, так растолкуйте мне, когда эта проклятущая война кончится. А то живи и бойся. Неужто партизаны так сильны?

Лицо у Силы глуповатое, тон простецкий, но Илья-то знает, что за человек Сила Данилыч. Он и хозяин крепкий. И грамотей. Газеты читает.

Букин сидит красный, китель расстегнул.

— Надо полагать, что к лету все будет кончено. Партизаны в тайге сидят, боятся нос высунуть. Налет на заимку не в счет. В тайге они голодают. Последних коней доедают. Правда, — это, господа, по секрету, — из России идет большевистская армия. Но здесь она неминуемо столкнется с японцами. И тогда посмотрите, кто сильнее: мужики или императорское войско.

— А потом ведь японцев отсюда не выгонишь, — пугается Сила Данилыч.

— Это другой вопрос и дело будущего, — резко говорит есаул. — Наша основная задача — выжечь красную заразу. Партизан надо искать не только в тайге, но и в поселке, и на заимках.

Сила Данилыч не унимается:

— Нет у нас на Шанежной партизан.

— Ох, Сила, — Илья грозит коричневым пальцем, — принюхиваешься ты, узнаешь, куда ветер дует. Ты ведь против ветра не попрешь.

— Гы-ы! — смеется Сила. — Против сильного ветра даже мочиться не резон.

Андрей томится, что ему не дают говорить, и, уловив паузу, объявляет:

— Есть на Шанежной партизаны.

Все поворачиваются к младшему Каверзину.

Андрей рад вниманию, и ему еще больше хочется удивить всех.

— У меня тут запопутьем еще одно дело. Сегодня ночью или завтра утром возьмем Северьяна Громова, Федьку Стрельникова и их дружка Лучку.

— Как возьмем? — не понимает Сила.

— Арестуем. Сегодня подъедут трое наших, и мы их тихонько, по одному возьмем.

— Ладно ли? — спрашивает Проня. — Мерзавцы-то они мерзавцы, но они не воюют.

— Мы о них больше знаем.

Андрей стукнул ладонью по столу. Потом словно спохватился, осторожными шагами прошел за занавеску, к Марине. Жена спала, Рядом на табуретке, прислонившись к кровати, спала уставшая от бессменного дежурства Федоровна.

— Бабушка, — потряс ее за плечо Андрей. — Пойдем с нами за стол. Слышишь, бабушка.

Зевая и крестя рот, Федоровна медленно встала.

— Стаканчик вина выпьешь?

Не дожидаясь ответа, Андрей подхватил повитуху, потащил к гостям.

На молодую бабку хозяева смотрят с лаской: ребятенка приняла, Марина не болеет.

Наполнили рюмки. Выпили. Но Федоровне не идет водка, комом в горле стоит: ишь, задумали, ироды, крестника заарестовать! И заарестуют — у них власть. А Федька и не знает, сном-духом не ведает, какая беда собирается над его дурной башкой.

За окном послышался лошадиный топот.

— Кого-то черти несут.

Федоровна осуждающе нахмурила брови, закрестилась, зашептала губами.

Андрюха понял, пьяно закрыл рот ладонью, подмигнул.

— Не буду, бабушка. Сорвалось про чертей.

Дверь открылась, вошли вооруженные милиционеры, вытянулись перед начальством.

Выслушав рапорт, Андрей хотел было поднести вошедшим по стаканчику, но, совершенно счастливый, старик Каверзин перегнулся через стол и шепотом попросил у есаула разрешения пригласить милиционеров за стол.

— Вы хозяин, — развел руками Букин.

Милиционеры смущенно сбросили полушубки, бочком подсели к столу. Но, оглушенные большими стаканами водки, легко побороли скованность, жадно набросились на еду.

У повитухи сердце болит: «Вот они, супостаты, уже приехали за крестником. Морды красные. Отъели на казенных харчах».

Делать что-то надо. Делать…

Красные морды у милиционеров. С морозу, от водки. Крепко движутся челюсти.

Федоровна посидела немного, вышла из-за стола.

— Жарко как сразу стало… Пойду охолонусь. В голову вино бросилось.

Надела на себя чей-то полушубок, набросила шаль. Вышла на улицу, оглянулась, заспешила домой. На счастье, крестника увидела на улице.

— Федя, иди-ко сюда.

— Крестная? — заулыбался тот. — Тебя и не узнаешь. А я думаю, что за девка идет?

Анна Федоровна зашептала скороговоркой:

— У Каверзиных бабничаю. Так сейчас пьяный Андрюшка болтал, что вас троих сегодня ночью или утром заберут — и к ногтю.

— Кого троих?

— Известно кого: Лучку, Северьку и тебя.

— Не путаешь, крестная? Верно говоришь? — насторожился Федька. От его веселости не осталось и следа. Глаза сузились, резче обозначились скулы.

— Христос с тобой, Федя. Рази я пьяная? Бегите куда-нибудь. Убьют они вас.

— Спасибо, крестная. И до свиданья. Не бойся. С нами ничего не случится.

Анна Федоровна пошла обратно, а Федька отправился к Северьке. Рыжий его чуб воинственно торчал из-под папахи.

На возвращение Федоровны в зимовье Каверзиных никто не обратил внимания. Сила Данилыч сидел уже рядом с Букиным и длинно рассказывал о том, как он участвовал в боях против турок. Потом объявил, что завтра же уедет в Турцию: надоела неразбериха.

— На кого ребятишек оставишь? — икал ему через стол Проня.

— Хозяйство ладное. Оставлю жене. Пусть ростит. А я уеду.

Илья на такие разговоры внимания не обращал. Знал, что пьяный Сила всегда собирается в Турцию.

Отец Михаил с преувеличенным усердием выбирал из бороды капусту. На впалой его груди висел большой крест с распятым Христом. Поп ни с кем не разговаривал, только тихо повторял одно слово: «Христопродавцы».

Евсеевна в кути угощала Федоровну чаем, настоянным на листьях дикой яблони. Женщины изредка поглядывали на мужиков и качали головами.

Лицо Федьки в красных пятнах, под кожей, как маленькие мыши, перекатываются желваки. Северька редко видел друга таким.

Старый Громов, увидев, что при нем не начинают какого-то важного разговора, обидчиво повернулся спиной, ушел во двор.

— Что-то стряслось? — спросил Северька, когда за отцом закрылась дверь. Федька выпалил одним духом:

— Сегодня ночью или завтра утром нас должны арестовать.

По пути к Громовым Федор зашел за Лучкой, но ничего дорогой ему не рассказывал, и теперь Лучка сидел, напряженно вытянув шею, настороженно прищурив глаза, и еще больше походил на поджарую хищную птицу.

— Кто тебе сказал? — усомнился Северька. — Сорока на хвосте принесла?

Федька обстоятельно рассказал о разговоре с крестной матерью, добавив, что нужно сегодня же бежать.

— Три милиционера уже приехали. Ходили к Каверзиным. Андрей у них за старшего. Не знаю, о чем они договорились. Андрей сегодня в стельку пьян.

— Если дадимся им — хорошего ждать нечего. Скорее всего пошлют караулить шипишку к Лучкиному отцу.

Парни замолчали. Думали.

Старый Громов, вернувшийся в землянку, увидел серьезные лица друзей, вопросительно посмотрел на сына.

— К партизанам сегодня бежим, отец. Милиционеры приехали за нами.

Сергей Георгиевич не удивился.

— Бежать — дело непростое. Кони вам нужны добрые. Оружие.

— Знаем, надо. Об этом и думаем. Шашку свою отдашь?

Вместо ответа старик вышел за дверь. Вернулся, обсыпанный сенной трухой. В руках длинный, обмотанный тряпками сверток. Развернул.

— Винтовка, — ахнули парни. — Японская!

Молча из кармана полушубка достал подсумок. Из подсумка желто глянули патроны.

— Возьми. И шашку возьми.

— Коня у нас доброго нет. Серко хромает, обезножил.

Отец запустил пальцы в густую бороду.

— Для казака хорошего коня украсть — не грех. Без коня казак — не человек.

К полночи Северька отправился во двор Силы Данилыча. Шел вдоль заплотов, прячась в тени. Оглянувшись, — нет ли кого в улице — перемахнул через жердяную изгородь, к лошадям. Белолобого, гривастого жеребца поймал без труда. Прошлый сенокос работал Северька по найму у Силы и хорошо изучил норов Лыски.

Мимо проскрипели размеренные шаги. Северька припал к коню, спрятался за его широкой грудью, готовый на все. Конокрада не пощадят. Рука сама ползет за голенище унта, где с сегодняшнего вечера лежит у парня отливающий синью тесачок.

Шаги затихли. Северька вздохнул и вытер пот со лба.

В заимке Стрельниковых все спят. Лишь Федька сидит впотьмах, изредка зажигает спички, и тогда видно его сосредоточенное лицо. Тихонько мурлычет:

Счастлив, кто дома остается, Живет помещиком в дому.

— Чо полуношничаешь? — подает голос мать.

— Не спится.

— Мотри. Завтра рано тебе вставать.

Богатырски храпит Саха. Под столом мышь хрустит завалившимся сухарем. На печке кот потягивается, мучается: неохота прыгать на холодный пол, мышь гонять, а надо бы. Через окно месяц светит — на полу неровное, угловатое пятно.

Не умеет, не любит Федька много думать. Да и думать особенно нечего: бежать надо, не то пулю схлопочешь за так, за здорово живешь.

И вот сейчас он, Федька, шагнет за порог. В другую жизнь. Еще свободную от привычек и чистую от грехов. Там — старые, заимочные грехи — не в счет.

Федька вздохнул и снял со стены Сахину трехлинейку.

Федька вышел во двор. Степанка, почуяв неладное, соскользнул с печки, в унтах на босу ногу выскочил следом.

Конь Александра стоял под седлом. Рядом Федька. За его спиной видна винтовка. На боку — шашка.

— Ты куда, братка?

— К партизанам.

Степанка мучительно раздумывал. «Как же так? Братка Александр говорит, партизан надо уничтожать, а братка Федя взял у него винтовку, коня и к партизанам бежит».

— Замерзнешь, Федя. Возьми доху!

Не дожидаясь ответа, Степанка кинулся в балаган. Вернулся с косматой дохой и двумя большими калачами.

— Вот. Поешь дорогой.

Федька вывел коня из ограды в поводу, без лишнего шума. Только на дороге он прыгнул в седло, махнул рукой.

— Прощай!

Степанка не замечал мороза, не замечал ярких звезд. В одной рубашке он стоял у тына и смотрел вслед всаднику.

Собрались у Северьки. Лучка приехал на коне постояльца-казака, захватив у него винтовку. Привел Пегашку.

— Не мог я его оставить, — объяснил он друзьям, похлопывая конька по крупу.

К Федьке вернулась обычная его веселость.

— У меня полная сума харчей. И спирту два банчка прихватил. Может, согреемся на дорогу?

— Мне можно, а вам нельзя, — старый Громов сказал это строго, и парни не могли его ослушаться. — У вас дорога дальняя, нелегкая. Осторожней будьте.

Федька извлек откуда-то стакан, достал из сумы банчок, налил полный стакан.

— Ну, с Богом! — старик плеснул спирт под усы, крякнул, понюхал кулак.

Парни уехали. Но Громов не спешил в пустую землянку. Он стоял и вслушивался в ночь. Заимка спала. По расчетам, сын с товарищами теперь уже в степи. Старик посмотрел в сторону, где, невидимые отсюда, стояли зимовья Каверзина и Прони Мурашева, сложил натруженные пальцы в громадную фигу, ткнул в темноту.

— Нате-ка, выкусите. Чтоб таких орлов да в силки…

Но парни не спешили покинуть заимку. Вооруженные, на хороших конях, они смело ехали пустынными переулками.

— Ускачем. А чуть чего, и шарахнуть из винтовок можем, — подбадривал дружков Федька.

Около землянки Прони Мурашева Федька с Северькой спешились, отдали поводья Лучке.

— Смотри в оба.

Лучка снял винтовку из-за плеча, клацнул затвором, положил ее на колени, поперек седла. Спешившиеся сбросили тяжелые дохи, перемахнули через плетень. В руках у Северьки уздечка. Второй раз за сегодняшнюю ночь пошел парень красть коня. Федька — к дверям землянки, сыромятным ремнем дверную скобу к палке привязывать. Проснутся хозяева — не скоро выберутся во двор. У Мурашевых на постое казак, из тех, что прессуют сено. Конь его — вон у изгороди стоит. Остальные кони, людей почуяв, сбились в кучу, но чужака к себе не подпускают. Да тот и не идет к ним: злые хозяйские кони, друг за дружку горой стоят, крепкие у них копыта, кованые.

Лает собака, бросается к ногам, но двери уже крепко привязаны, Северька уздечку уже надел на оскаленную морду лошади. Собаки успокоились быстро: чужую животину увели, не хозяйскую.

Теперь к Ванте Длинному.

Давно поселились купцы Вантя Длинный и его брат Сентя на том берегу Аргуни, против Шанежной. Старики помнят, как лепили братья своими руками фанзу, поднимали огород, помаленьку начали торговлишку. Были в их лавке соль да спички, плохонькие ситчики, синяя далемба. Купцы целыми днями копались на огороде и, лишь увидев, как переправляется кто-то на лодке с левобережья, вытирали руки о штаны, и улыбкой встречали покупателей.

Улыбаться Вантя и Сентя не разучились и сейчас, но уже много лет не сидели на корточках, пропалывая грядки; носили черные, блестящего шелка халаты, нельзя в таких дорогих халатах работать на огороде. Построили новую фанзу, просторную. Вокруг — сараи, кладовые, погреба. Все теперь можно купить у братьев. Все теперь покупали братья: птицу, коров, лошадей, тарбаганьи шкуры. Принимали золото.

Парни перешли Аргунь. Кони оказались кованными хорошо, на льду не скользили.

Федька постучал черенком нагайки в низкое окно фанзы.

— Кто там? Чего надо? — глухо донеслось через рамы.

— Гостей принимай! — крикнул Федька, узнав Вантин голос.

— А, Федя, Федя, — закивал купец, открыв ворота. — Ходи ограда. Ходи в тепло.

Было уже за полночь, но Вантя не удивился людям.

— Ходи в тепло.

Сговорились быстро. Казачьего коня, уведенного из мурашевской ограды, Вантя брал с удовольствием.

— Только конек-то того, — Федька подмигнул китайцу, — не наш конек. Приблудный.

Купец словно не слышал, продолжал улыбаться, говорил приветливо:

— Чего нада, Федя? Чего купишь? Спирта нада?

— Надо, — ухмыльнулся Федька. — Только после. Патроны нужны.

Вантя поскучнел, погладил узкую руку.

— Нету патрона.

Поскучнел и Федька.

— Тогда не продам коня. Поеду к Ванте Короткому. Хреновый ты купец.

Вантя Длинный изобразил на лице скорбь.

— Зачем так говорить? Вантя Короткий — плохой люди. А тебе патрона будет.

— Сейчас нужны.

— Будет, будет, — закивал купец.

Северька и Лучка, молча сидевшие в углу, оживились.

Патроны у Ванти нашлись не только к русской трехлинейке, но и к японской пятизарядной «Арисака», которую держал между колен Северька.

— Молодец, Вантя, — похвалил купца Федька. — Только больно ты хитрый, как тарбаган.

Когда вышли из теплой фанзы, проданного коня во дворе уже не было. Китаец провожал за ворота.

— Вантя Короткий — плохой люди, — сказал он на прощанье и поклонился.

Рассвет застал парней в тридцати верстах от заимки, уже за Караульным.

— Хитрый купчишка, — вспоминал Северька. — «Нету патрона», — передразнил он Вантин говор.

— Все у этого хунхуза есть. Заплати ему хорошо, так он хоть пушку тебе достанет, — Федька трет рукавицей лицо.

— Не найдут у купца коня?

— Ищи-свищи. Пока мы в фанзе сидели, его уже далеко угнали. Помнишь, Вантя выходил и за стенкой по-своему бормотал? Работника будил. Знаю я этого ночного работничка.

Зима стояла малоснежная. Мороз рвал голую землю. Лошади, всхрапывая, осторожно перешагивали глубокие щели-ловушки. Красное солнце освещало стылую, без единого дерева приаргунскую степь. Лишь далеко, у самого горизонта, темная полоска — лес.

Ехали не спеша, то шагом, то рысью — коней берегли. Когда впереди заметили сани и решили их догнать, перешли на галоп.

Из саней поднялся чуть побледневший Алеха Крюков.

— Стервецы, мать вашу, — закричал Алеха, признав парней. — Людей пугаете!

— Не сердись, дядя Алексей, — Северька пересел в сани. — Сам понимаешь, знать нам надо было, кто едет.

— В лес, значит?

— В лес. Больше нам некуда. Вчера арестовать нас Андрюха Каверзин приезжал.

— Дела как в поселке? — Федька свесился с седла. — Японцы не скучают?

— Говорить мне про них муторно. Все партизан ищут. В лес, значит… Кони чьи под вами? У тебя, Северька, жеребец-то вроде Силы Данилыча.

— Его, — ответил за друга Федька.

— Добрый конь.

— Упросили взять. Мы уж отказывались-отказывались, а Сила привязался: возьмите моего Лыску.

— Повесят тебя когда-нибудь, Федька.

Рыжий заметил, как завистливо щурятся глаза Крюкова, разглядывавшего тонконогого жеребца.

— Ты бы, однако, дядя Алексей, сам не прочь спереть эдакого коня.

— В лес, значит… — Алеха ушел от ответа. — А третьего дня туда убежали Филя Зарубин, Венька Мансветов, Васька Кукин. Ну, ладно, привет там передавайте, если кого знакомых встретите.

— Да уж встретим, наверное.

Вскоре Алеха свернул с дороги в узкий распадок, где у него еще оставалось сено. Парни тоже свернули: решили пробираться в лес прямиком, через сопки.

Сила Данилыч тяжело ввалился в мурашевское зимовье.

— Проня, у меня жеребца сперли.

Сила был зол, тяжело дышал и не сразу заметил понуро сидящих на лавке Александра Стрельникова и Андрюху Каверзина.

— Эта рыжая стерва не пожалела не только тебя, но и брата, — кивнул Проня на урядника. — Винтовку, шашку и коня выкрал. Под суд подвел.

— Кто подвел?

— Известно кто. Рыжий Федька с дружками. И у моего постояльца коня увели.

— И как они пронюхали, что их арестовывать приехали, ума не приложу, — сокрушался Андрюха. — Встретит меня сегодня Тропин.

Узнав, что обокрали не только его, Сила быстро успокоился.

— Погоню бесполезно организовывать. Моего Лыску не догнать, — сказал он хвастливо. — Может, похмелимся, а то голова болит.

Но Силу не поддержали.

— Тебе убыток небольшой, а нам каково! — подал голос постоялец Мурашевых и кивнул на обвиснувшего плечами Саху.

Тяжело думал урядник. «Погостил! Что делается на этом свете? С ума народ сошел. Колесом, под гору. В тартарары. В Библии сказано: поднимется брат на брата. Гадина рыжая».

За окном белый снег метет. Холодно во дворе, в зимовье — дышать тяжело, угарно. В груди у Сахи комок вязкий, жмет сердце.

Утром Федоровна домой пришла, принесла завязанные в фартук подарки. Степанка один сидел. Увидев мать, соскочил с нар, подергивая спадавшие штаны, размазывая по щекам слезы.

— Чего, Степанушка, нюни распустил? Скоро женить тебя будем. А девки слезливых не любят.

— Чо девки? Милиционеры тут приходили, матерились, Федьку искали.

Мать опустилась на лавку, к столу, щеку рукой подперла, сказала буднично:

— Приходили уже?

— Братка в партизаны убежал. Коня и винтовку у братки Саши украл и убежал.

— Ты откуда знаешь? — охнула Федоровна. — У Сахи, значит, украл. Где Саха сейчас?

— К десятскому пошел. Долаживаться.

Каверзины на подарки не поскупились. Одних леденцов отвалили пятифунтовую банку. Степанка еще никогда не видел такой горы конфет, счастливо заулыбался.

— Ты, мама, еще пойдешь к Каверзиным?

— Зачем это?

— Пойдешь, так они, может, еще монпасеек дадут.

Мать невесело засмеялась.

— Ладно, и этих хватит. Жадный какой. А про Федьку помалкивай.

— Не маленький, — согласно кивнул Степанка.

Он запустил тонкую, покрытую цыпками руку в расписную банку, горсть конфет сунул в карман.

Федоровна встала, прижалась спиной к печке, закрыла глаза.

— Я к Шурке пойду. А ты чо, заболела?

— Отвяжись от меня, репей. Не заболела… Иди, коль надо.

Степанка толкнул дверь, пулей вылетел на улицу: как бы мать не передумала.

В доме у Ямщиковых пахло кожей, потниками.

— Здорово, коли не шутишь, — отозвался на приветствие старший Шуркин брат, Васька, починявший у окна хомут. — Замерз? Лезь на нары. Твой-то дружок, пока ходил за аргалом, чуть не ознобился, на нарах сидит.

— Не ври! — обидчиво крикнул Шурка. — Ты сам ознобился, когда пьяный был. Тятька хотел тебе порку задать.

— Смотри у меня, — погрозил Васька. — Кошка скребет на свой хребет, — другим тоном спросил: — Убежал, значит, твой братан? Степанка, слышишь, тебе говорю. К партизанам, видно, а?

Шурка толкнул друга в бок.

— Не знаю, — Степанка свесил голову с нар. — Ты тоже хочешь убежать?

— Не выдумывай, — Васька испуганно оглянулся, не слушает ли кто. Поковырявшись шилом, отложил в сторону хомут, потянулся, хрустнул плечами. Вышел во двор.

На нарах ребятишки шептались.

— Мужиков много в партизаны убежало… Как будет, думаешь, когда белых разобьют?

— Тогда чай станут продавать, — Степанка хмурит лоб. — В школу будем ходить, новые книжки каждому раздадут.

— Девчонкам книг не дадут. Мой тятька говорит: бабья грамота да кобылья иноходь — едино.

— Не дадут, — соглашается Степанка.

Вернулся Васька, гулко хлопнул дверью.

— Андрюху Каверзина видел. На коне проскакал. Злой. Поймает Федьку — живым не выпустит.

— Ну да! — закричал Степанка. — Так-то он ему дался. У него, знаешь, какая винтовка? Да шашка — волос режет. Он твоему Андрюхе р-раз — и голову снесет.

— Эк, какая у вас порода, — Васька покрутил головой.

— Не слушай ты его, — дышал на ухо Степанке Шурка. — По теплу давай сами к партизанам убежим. Коней нам там дадут.

Хороший Шурка друг, настоящий.

Трудная это была зима, смутная. Где-то шли бои; большевики, идущие из России, теснили Семенова. В поселках стояли японцы. Из лесов набегали партизаны.

В лавках не было керосина и спичек. Стаканы делали из бутылок. Обрезали горлышко у бутылки — вот и стакан. Большой стакан. Мануфактура — только у китайцев. На той стороне. У купцов.

Хлеб пекли из ржаной муки. Караулы — пограничные поселения — хлеба почти не сеяли. Покупали хлеб далеко: за сто — сто пятьдесят верст. В даль такую ехать в это время непросто. Ой, непросто.

А за рекой купцы сидят. Толстые купцы, в шелковых халатах. Все у них есть.

IV

Въезжали в лес настороженно. Со всех сторон — близко совсем подступали заснеженные деревья. Это не степь. Здесь не заметишь и в десяти шагах притаившегося человека, не пришпоришь коня, не умчишься от опасности. Одна радость: и тебя не видно.

Чужой лес. За всю свою жизнь парни только несколько раз были в лесу — ездили рубить дрова. Но тогда здесь было мирно и тихо. Тихо и сейчас, да что толку в этой тишине?

В степи снегу нет, потрескалась земля. А здесь как будто специально кто навалил снегу. В стороне от дороги — коню чуть не до брюха. Нетронутый снег лежит на еловых лапах. Согнись под веткой: не задень. Не доглядишь — свалится на голову, на плечи рассыпчатый ком, просочится за ворот ледяной потек, заберет у зябкой спины остатки тепла.

День медленно клонился к вечеру. Парни устали качаться в седлах. Пора бы уже думать о ночлеге, но кругом только лес да снег. А партизан не слышно и не видно.

— Видно, у костра заночевать придется? — даже Федьку этот чужой лес сделал серьезным.

— Придется, видно, — согласился Северька.

Оставаться на ночлег в снегу — а это значит не спать — не хотелось. Холодно. Брови и ресницы в белом пушистом куржаке. То и дело приходится оставлять седло и идти пешком, не то закоченеешь.

Там, на заимке, парням казалось, что убежать в партизаны — нет ничего проще. Доскакал до леса — и вот они тебе, партизаны. А на деле все не так.

— Пусть партизаны меня сами ищут. А то так и замерзнуть можно. — Федька достал винтовку и, уставив ствол в небо, раз за разом выстрелил.

— Ты что?

— Если партизаны здесь близко, то сейчас прибегут. А далеко — так сегодня все одно их не найти. Нам до темна хоть дровами запастись надо. Да и жрать охота — сил нет.

Прав, видно, Федька.

На небольшой поляне выбрали место. Спешились, вытоптали снег для костра. Топором — благо Лучка топор захватил — свалили звонкую сушину, разрубили ее на короткие сутунки.

— Близко партизаны — так услышат, — говорил Федька, врубаясь топором в дерево.

— А если семеновцы?

— Скажем, за дровами приехали. Да в этом лесу они не появляются. Мне Колька Крюков говорил. Опасно для них тут.

Парни, привыкшие к безлесью, костер разложили маленький. Рука не поднималась завалить в огонь сразу несколько бревешек. Но холод донимал крепко. Крякнув, Федька положил в костер один сутунок, потом второй, третий. Наломал сухих веток. Костер быстро загудел, налился красной силой. Жаром пахнуло в лицо.

— Вот чем хорошо в лесу — дров много.

Пришлось отодвинуться от обжигающего огня.

Разложили на холстине мерзлый калач, сало. Подвесили над костром набитый снегом котелок. Федька, подмигнув, достал спирт. От спирта никто отказываться не стал. Погреться надо.

Выпивка сделала лес уютным и свойским. Постепенно темнело. От костра уже не видно дальних деревьев. Ярко горит костер — темнее вокруг.

Когда парни смирились с мыслью, что придется ночевать у огня, лошади вдруг подняли головы, запрядали ушами.

— Кони беспокоятся. Надо бы отойти от света, — Северька потянул к себе винтовку.

— Не двигаться! — послышалось из серой темноты.

От неожиданности Федька круто повернулся, вскочил на ноги.

— Стрелять будем, — голос из темноты жесткий, решительный. Дернешься — и теперь уж, без сомнения, схлопочешь пулю.

— Кто такие? — спросил Федька.

Краем глаза он видел, как Северька осторожно, почти без движения, вытащил нож, спрятал его в рукаве.

— А сами кто такие?

Голос слышался один и тот же, но уже было понятно, что там, за темными соснами, затаился не один человек.

— Лесорубы мы, — ответил Федька. — А вы что мирных людей пугаете? Вылазьте на свет.

Темнота зашевелилась; проваливаясь в снег выше колен, показался человек. За его спиной замаячили тени. У человека винтовка наперевес.

— Не балуйте, стрелять буду, — еще раз предупредил из темноты уже другой голос и с другой стороны.

Человек остановился неподалеку и распорядился:

— А ну, зайдите с другой стороны огня, рассмотреть вас хочу. А ты, длинный, винтовку брось. Брось, кому говорю! Прямо в снег кидай.

Северька выронил винтовку, которую все еще держал за ствол, обошел костер.

Хоть и надеялись парни, что в этом лесу могут быть только партизаны, но на душе было зябко; всем существом они чувствовали, что из темноты на них через прорези винтовок глядят люди. Пальцы — на курках.

Незнакомый мужик и парни стояли, разделенные костром, разглядывали друг друга. На мужике — лохматая шапка, короткий полушубок. На ногах — что-то вроде унтов. Лицо у мужика красное, в грубых складках.

— Андрей… Дядя Андрей, — тут же поправился Северька.

Он первый признал родственника Крюковых.

— А, караульцы. Здорово!

Дядя Андрей опустил винтовку, заулыбался. Махнул своим в темноту: вылазьте.

— Вы стреляли?

— Мы, — довольно ответил Федька.

— А чего шумели?

— Партизан приманивали. А то где вас тут в потемках искать? Знал — прибежите.

— Дошлый ты.

Из-за темных деревьев вылезли к свету костра человек десять. Иные бородатые. У иных на лицах только легкий пушок, как у Лучки. Молодые совсем. Среди них оказались и знакомцы.

— Спиртишком балуетесь, — обрадовался дядя Андрей. — Угощаете?

— А как же. Можем и угостить.

— Командир за выпивку вас не строжит? — спросил Северька.

— Мы ему докладывать про это самое не будем.

Через полчаса на маленькой лесной поляне осталось только темное пятно кострища да окурки самокруток.

Парней назначили в сотню Николая Крюкова, их посельщика. Да и вообще в сотне Николая были сплошь караульцы. Поселились в землянке, где старшим был коротконогий Филя Зарубин.

— Теперь Тропин нас ни за что не достанет.

— Скоро мы его сами достанем, — пообещал Филя.

— Прошло то времечко, когда они за партизанами по лесам гонялись.

Партизанство Федьке представлялось каждодневными засадами, стрельбой. Но командир Осип Яковлевич рассудил по-своему: новеньких пока в дело не пускать, подучить малость. Партизаны из фронтовиков обучали молодежь стрельбе, рукопашному бою. Для станичной молодежи это не внове — с детства впитывали военную науку. Но среди партизан было немало и крестьянских парней, державших шашку неумело.

— Так ты своему коню или уши, или еще чего порубишь, — сердились учителя. — Да и для врагов ты страху не представляешь.

Но Федька и его друзья видели, что нередко небольшие группы партизан седлали коней и на несколько дней исчезали из отряда. Привозили с собой раненых. Ясно — в бою были. Но на просьбу парней отправить их в дело партизанский командир хмуро улыбался.

— И вы успеете.

Вообще-то, в первые дни друзья не скучали. Ходили в гости в соседние землянки — много знакомых в отряде, вели веселые разговоры. Вроде уж всех партизан перевидели, но нет-нет, да и вывернется старый приятель.

— Здорово! — и расплывется в улыбке.

У Северьки в отряде своя радость: Устя здесь. В первый вечер не удалось встретить, хоть Филя Зарубин и рассказал, как ее найти.

— Она при нашем лазарете работает. Там и живет.

Северька отправился к просторной землянке, из окон которой пробивался слабый свет. У порога встретил рослую бабу.

— Кого тебе? — недовольно спросила баба. — Приятеля пришел проведать?

— Не. Устю мне надо увидеть.

Баба уткнула руки в бока.

— А ну, проваливай отседова. На дворе ночь, а он в гости. Много вас тут шляется. Проваливай, проваливай, кобель бесстыжий.

Северька хотел что-то сказать, объяснить, но баба стала кричать громче, и пришлось парню уйти.

«Много вас тут шляется». Смысл этих слов дошел до Северьки, лишь когда он вернулся в свою землянку. Там Федька справлял новоселье и шумно допивал с посельщиками остатки спирта. Опоздай Северька, и не видать бы ему сегодня выпивки. Северька выхватил у рыжего друга кружку. Тот было заартачился, но, взглянув на парня, смолк.

Потом Федька вытащил Северьку на улицу.

— Ты чего такой квелый?

Незнакомо и глухо вздыхали вершины сосен. Сыпало колючим снегом на разгоряченные спиртом и жарой землянки головы. Федька зябко повел плечами.

— Пустое, — сказал он успокоительно. — Не такая она девка, чтоб куры строить. А насчет того, что крутится около нее кто, так это позволь мне разобраться, ты не встревай.

Встретились Северька с Устей назавтра. Утром Филя послал парня к общему котлу за кашей для всей землянки. Северька хотел было одеться, но ему сказали: беги так.

Обжигая пальцы — котелок подсунули без дужки, а Северька не надел даже рукавицы, — парень спешил по широкой тропинке и неожиданно столкнулся с Устей.

— Северька, и ты уже здесь! — в голосе девки была такая радость, что Северька разом забыл свои страхи.

Он поставил котелок в снег и протянул Усте руку.

— Когда приехали? Ночью, поди?

— Вчера вечером.

— И меня не нашел? — в голосе Усти обида. Северька развеселился.

— Был я вчера у вашего лазарета. Там меня такая бой-баба встретила, что ночью приснится — испугаешься. И дала от ворот поворот. И налаяла еще.

Засмеялась и Устя.

— Тетка Дарья такая. Никому спуску не дает. И меня оберегает. Ты, говорит, у меня заместо дочери. Не она, так эти ухажеры совсем проходу бы не дали.

— А ты командиру скажи.

— Совестно с такими пустяками лезти. Потом вы ведь, мужики, так судите: сама девка виновата… Так ты приходи сегодня. Тетку не бойся. Иди, иди. Замерз весь. Раздетый.

Кашу Северька принес холодную. Партизаны, подсунувшие парню котелок без дужки, разочарованно свистнули. Не удалось увидеть, как пляшет новичок, обжигая пальцы.

— Тебя за смертью только посылать, — сказали они недовольно.

Друзья вживались в новое место. Постепенно человеческий муравейник в лесу перестал быть для них толчеей людей, лабиринтом троп и беспорядочным скопищем землянок. Незаметно, исподволь они увидели и почувствовали в этом муравейнике какой-то порядок.

Колька Крюков с радостью взял парней в свою сотню. Хоть и не закадычные дружки прибежали, а все ж свои люди, которым головой довериться можно.

— А я чувствовал, что недолго вы на заимке просидите. Ждал вас.

Через неделю Колька сказал, что парни от учебы освобождаются.

— Других надо учить, а вы в этом деле сами мастаки. А потом — надо в кузнице кому-то работать. Пойдете?

— Все лучше, чем затвор винтовочный разбирать да собирать, — ответил за всех Федька. — А в дело когда пойдем?

— Командир об этом сам скажет.

— Чудно. Почему у нас командир, а не атаман? Не по-казацки как-то.

— Это у белых атаман, — строго ответил Колька.

Срубленная из неошкуренных бревен кузница приютилась поодаль от табора в ельнике, около самого ключа. Вода в ключе не замерзала и в самые клящие морозы. Рядом с почерневшим срубом кузницы — станок для ковки лошадей.

Северька осмотрел станок придирчиво.

— Плохой. Да, видно, им и не пользуются.

— А коней на собственном колене подковывают, — поддержал Лучка.

Из дверей кузницы выглянул сухолицый человек. На лице топорщились темные усы.

— Это что за проверяющие? Или новый наряд?

— Так точно. Прибыли в твое распоряжение, — Федька хотел лихо щелкнуть каблуками, но мягкие унты только тихо шикнули. — Ладно, — махнул Федька рукой, — вот как-нибудь сниму с беляка хромовые сапоги, тогда и доложу по полной форме.

— Смотри не забудь. Знакомиться будем?

— Надо бы.

Кузнец назвался Тимофеем, читинским рабочим. Парням он пришелся по нраву: веселый, разговорчивый.

— Вот ты, — ткнул он пальцем Северьку в грудь, — будешь молотобойцем. Только предупреждаю: не стукни меня молотом по голове. И по рукам тоже. А теперь без шуток: сумеешь?

Северька повел плечами. Махать кувалдой — дело нехитрое. Где сильнее ударить, а где чуть-чуть.

— Ты у меха стоять будешь.

Федька согласно кивнул головой.

— А Луке — я правильно запомнил твое имя? — следить, чтоб была вода, уголь.

Хоть никогда раньше не приходилось Северьке работать молотобойцем, эту науку он освоил удивительно быстро.

— У тебя отец не из рабочих? — спросил Тимофей своего помощника, когда все сгрудились около открытых дверей покурить.

— Нет, из казаков. А чо?

— Соображаешь ты быстро.

— А казаки хуже рабочих соображают? — прищурился Федька.

— Да ты не лезь в бутылку, — примирительно сказал Тимофей. — Это я к тому, что рабочим с металлом много приходится иметь дело. Догадываешься?

После перекура Федька решительно взялся за молот.

— Теперь я.

Но Тимофей остановил парня.

— Не будем Бога гневить: у нас с Северьяном неплохо получается. Потом — работа срочная. Кончим эту работу — всем дам молотом поиграть. Сделаю из вас добрых молотобойцев. А сейчас — не ко времени.

Работа шла споро. Звонко и дробно выстукивал маленький молоток в руке сухолицего Тимофея, басисто ухала и соглашалась кувалда. Так. Так. Так! Рвались из-под молота искры. Скрипел, вздыхал мех. Огонь торопливо кидался на черные угли, высвечивал потные лица, дальние углы кузницы, захлебываясь воздухом, надсадно вздыхал: у-ух! Шипела белым паром в корыте с водой каленая подкова.

После обеда, когда кузнецы дремотно и сладко отдыхали на коротких чурбаках, в кузню вошел Иван Лапин.

— Люблю кузнецов. Я раньше хотел зайти, но у вас тут такой звон стоял, что побоялся: не нарочно зашибете.

Кузнец вскочил, показал на сосновый чурбак.

— Садись, Иван Алексеевич.

Тяжело опираясь на костыль, Иван Алексеевич прошел вперед, сел, вытянул раненую ногу.

— Не помешал вам?

Ивана Алексеевича Лапина парни уже знали. Не то бывший учитель, не то на железной дороге работал. Грамотный мужик. Но, в общем-то, он местный, урожденьем из Забайкалья. По разумению некоторых, жизнь у Ивана Алексеевича не шибко сложилась: пришлось ему понюхать каторги. Каторга простому мужику тяжела, а грамотному да образованному — вдвойне горше.

О каторге Иван Алексеевич рассказывает нечасто. Но говорит чудно: другой жизни не хочу, по совести жизнь прожил. По совести — это верно. Иван Алексеевич из образованных, а мужик правильный.

Месяца за три до прихода парней в отряд прострелили Лапину в одном из коротких боев ногу. Пуля кость не задела — на другом мужике давно бы все зажило, а Иван Алексеевич только недавно стал с палочкой ходить.

— Огневица у него чуть было не приключилась, — объясняла партизанам лазаретная тетка Дарья. — Боялась я шибко.

— Хорошо у вас тут, — Иван Алексеевич аккуратно, не просыпая ни крошки махорки, свернул цигарку.

Тимофей выхватил щипцами из горна красный уголек, услужливо протянул гостю.

— Успеете, ребята, заказ выполнить? — спросил Лапин, откашлявшись после крепкой затяжки. — Подковы нам очень нужны. Много коней некованых.

Гостю надо отвечать серьезно. Иван Алексеевич ходит у командира отряда как бы в помощниках. Комиссар.

— Должны успеть, — Тимофей смотрит на парней. — Правильно я говорю?

— Стал быть правильно, раз надо, — за всех ответил Северька.

— Лучше с избы на борону прыгнуть, чем не успеть, — ударил себя по ляжкам Федька.

Каждое утро парни уходили в кузницу. Тимофею помощники нравились. Он, видимо, сказал об этом командиру, поэтому новый наряд в кузницу не присылали. Да друзья и сами не против такого решения. Могучему Северьке нравилась игра с молотом, нравился звонкий перестук и снопы красных искр. Лучке — тому лишь бы с друзьями быть. А Федьке — везде хорошо. Тем более что он упросил Тимофея сковать нож. Тимофей мужик добрый, а потом надо как-то отблагодарить своих помощников, обещал сковать нож всем на зависть.

Федьке хотелось иметь нож массивный, с длинным и широким лезвием. Тимофей спорить не стал, только сказал улыбаясь:

— С таким разбойным кинжалом на большой дороге стоять. А потом, знаешь, как на Кавказе говорят: чем длиннее кинжал, тем храбрость короче.

Федька кавказской мудрости не поверил, рукой махнул, ответил свое.

— Значит, человек с шашкой — совсем трус. А с пикой — и того боле. Врешь ты, однако, про кавказцев.

Тимофеева работа Федьке понравилась. Лезвие отливает холодным синеватым блеском. Хищно суживается конец ножа. Парень целый вечер строгал, сделал деревянные ножны, обшил их кожей.

Потянулись к Тимофею и другие партизаны с заказами. Но кузнец разом всем отказал — материалу нет.

Как-то вечером через рассыльного вызвали Федьку в землянку к Ивану Алексеевичу. Федька пошел без большой охоты.

— Расскажи, как ты вчера вечером развлекался.

Федька сделал непонимающие глаза, но про себя подумал: «так и есть, про драку разговор пойдет».

— За что ты партизана из второй сотни избил?

— Ну, уж и избил… — Федька почувствовал, как лицо растягивает дурацкая ухмылка. — Поговорили малость.

— А ты расскажи.

— И рассказывать вроде, Иван Лексеевич, нечего. Ударил два раза и все. А он с ябедой пошел?

— Другие сказали. Не он… А за что?

— За дело. И чо вы за него заступаетесь?! — недовольно зачастил Федька. — Ну, подрались. Мало ли мы друг другу у себя в поселке носы били.

— В поселке, да не в отряде.

Дрался Федька по делу. Но как обо всем этом расскажешь Ивану Алексеевичу? Вчера вечером возвращался он от знакомцев в свою прокопченную табачным дымом землянку. Остановился под темными деревьями по малой нужде и засмотрелся на покрытое звездной изморозью небо. Хорошо слышно, как переговариваются около землянок партизаны, фыркают лошади. Вот тогда-то и услышал Федька со стороны лазарета женский голос. Парень приподнял ухо шапки, прислушался. Говорила Устя. Разобрал слова: «Пусти, отстань!» В голосе девки злое отчаяние.

«Это кто же над посельщицей изгаляется?» Федька кошачьим шажком скользнул в темноту. Меж деревьев он увидел две фигуры. Незнакомый парень хватал Устю длинными руками, тянул к себе.

— Закричу сейчас! — это опять Устин голос.

— Ах ты, гад! По чужим огородам лазить! — Федька рванул парня к себе. Схватил левой рукой за пуховый шарф, правой ударил в широкий подбородок. Парень ухнул на снег, хотел было тотчас подняться, но Федька изловчился, пнул обидчика в живот.

Устя схватила Федьку за руку.

— Не надо. Хватит ему. Больше не пристанет.

Федька оттолкнул девку, пьянея от радостной злобы, снова кинулся к парню. Тот уже был на ногах, но не успел увернуться от удара.

Остыл Федька разом. Он помог парню подняться, легонько подтолкнул его в зад.

— Ковыляй отсюда. И по этой тропинке больше не ходи. Изувечу.

Парень, всхрапывая, скрылся в темноте. Федька поднес руки к глазам, увидел на них темные пятна, принялся снегом смывать кровь.

— Пойдем к нам. Теплой водой умоешься, — позвала Устя. Но Федька отказался.

— Ничего, и так сойдет. А ты про этот шум Северьке не говори. Изведется.

— Если кто пристанет — тебе лучше скажу.

— Во-во, — обрадовался Федька. — Я их быстро отважу.

Иван Алексеевич — все-таки, видно, он учителем был — понял, что не может Федька рассказать про драку.

Федька про себя буркнул, облегчил душу: только-то догадался, короста хромая.

О причинах драки Федька так и не рассказал, но за короткую беседу успел взопреть. Иван Алексеевич вроде и не ругает, а нелегко его слушать.

— Ладно, — сказал Федька на прощание, — я понял. Драться зазря не буду. Только, вот те крест, не зазря я вчера подрался.

— Не подрался, а избил.

— Ну, уж и избил, — Федька снова почувствовал, как непрошеная ухмылка растягивает лицо.

Чуть не каждый день в лесной отряд прибегали новые люди. В землянках становилось тесно и шумно. По приказу командира партизаны перековали коней, ремонтировали седла, точили шашки. Из глубины леса охотничьи наряды привозили туши медведей, коз, сохатых. Распоясавшим кушаки при виде мяса пришлось снова подтягиваться. Мясо на кухню поступало сытной, но все же нормой. Остальное — переваривали в больших котлах, складывали про запас.

По всему чувствовалось — быть переменам.

Вскоре друзьям удалось участвовать в деле. Дело небольшое, но все же дело. Сотня Николая Крюкова отбила семеновский обоз. Партизанам повезло: запаслись хлебом, патронами. У одного из возниц отобрал Федька банчок спирта и спрятал в своих переметных сумах.

А в конце зимы, когда прибыли гонцы от главных партизанских войск, отряд Осипа Смолина вышел из леса. В два дня заняли несколько сел. Под свист и стрельбу врывались на широкие улицы, рубили семеновские гарнизоны. Можно бы гнать беляков и дальше, но командиры не рискнули далеко уходить от леса. Да и коней надо было поддержать: подотощали кони в тайге.

Через неделю семеновцы подтянули войска. Начались бои. Партизаны оставляли захваченные села, а через день-другой возвращались, лихо выбивая белых.

Но где-то совсем близко гудели большие бои. Подходили партизанские соединения, и подходила Красная Армия.

Шел последний год Гражданской войны в Забайкалье.

V

Весной, по теплу, опустели заимки. Скот угнали в поселок. Нечего больше делать на заимках. Да и в поселке сейчас работа не ахти какая. Кто хлеб сеял — уже отсеялся. Многие же посеяли столько, что пока будут молотить — съедят.

До покоса далеко. Мужики днями сидели на завалинках, дымили самосадом.

В поселке стали появляться чужие люди. Приезжали семьями, со скотом; останавливались табором на лугу, у самого берега грязной и топкой речушки, впадающей в Аргунь.

— За границу подались, — судачили на завалинках. — Что только делается на белом свете.

Вся громадная луговина пестрела палатками, телегами, яркими бабьими сарафанами. Прибывали все новые и новые обозы, зажигали дымные кизячные костры, останавливались в последней надежде: авось Бог даст, разобьют, порубают большевиков, и можно будет повернуть коней обратно к просторным крестовым домам, к уверенной стародавней жизни. Дальше-то все равно ехать некуда. Дальше чужая земля, Китай.

Мужики заходили в поселок. Большинство прохаживались по улицам в начищенных до блеска сапогах, в распущенных рубахах. Расчесанные бороды окладисто лежали на груди. Справный народ.

Но ходили и в ичигах, в жирно смазанных дегтем ичигах.

Бабы в поселке появлялись редко. Не до того. Подоткнув подолы юбок, бегали по теплому полю за удивленными ярким миром телятами, доили коров, плакали у дымных костров.

У всех было свое дело. Ребятишки безвылазно хлюпались в зарастающей зеленой ряской речке, сучили из белого конского волоса лесы, ловили карасей, во множестве здесь водившихся. Из Караульного приходили сверстники, с любопытством разглядывали приезжих. Но не дрались: дома строго запретили задирать чужих. А признакомившись, вместе сидели у костра, слушали страшные сказки, после которых хотелось непременно оглянуться, не стоит ли непонятное и темное за спиной.

Старухи молились. Вздыхали, крестились на восток, проклинали антихристов, носящих каиново клеймо, в злобе своей поднявших руку на царя. Ворожили на картах, разбрасывали бобы, радовались снам, которые сулили погибель сатанинскому воинству, дальнюю дорогу домой. И снова молились.

Беженцы прибывали. Зашевелились, заговорили о китайской стороне и в Караульном. Богомяков пригнал с дальних пастбищ, поближе к поселку, двухтысячную отару овец, косяк породистых кобылиц. Глядя на него, стали чинить телеги и другие мужики.

Около леса партизаны перекрыли почти все дороги. А по теплу придвинулись и к большим степным поселкам. На голых увалах нет-нет, да и маячили партизанские разъезды.

Последнюю дневку партизанская разведка провела уже совсем близко от Караульного, за Казачьим хребтом. Николай Крюков, ехавший за старшего, отобрал в поход в основном посельщиков.

— Места там нам всем родные. Каждую кочку знаем, — объяснял он свой выбор командиру Осипу Смолину.

— Ладно, — махнул рукой Смолин. — Понятно. Только я тебе все равно маршрут дам. Задача тебе ясна: посмотреть что к чему. Наденете казачью форму. Погоны там… У родных не ночевать. Какая-нибудь сволочь подсмотрит, родных своих больше не увидите. Белые сейчас злые.

— Согласны, — хмуро кивнул Николай. — Жалко, конечно…

— Это приказ, — напомнил Осип Яковлевич.

Николай построжал лицом.

— Сам этого не сделаю и другим не разрешу, — из-за спины показал кулак своим.

Федька расплылся в улыбке, подмигнул дружкам. Про Смолина не зря говорили, что он затылком может видеть.

— А ты, — повернулся он к Федьке, — если будешь лихачить и полезешь, куда тебя не просят, из разведки вылетишь. В кашевары пойдешь. Николай доложит.

Федька рассматривал пыльные сапоги на своих кривых ногах, поигрывал нагайкой. Командир ушел.

— Ты, паря Кольча, вот что, — сказал Федька, — если наговоришь Смолину на меня, ей-богу, морду тебе расквашу. Знай.

— Так я сейчас пойду к Осипу Яковлевичу и скажу…

— Что скажешь? — округлил Федька глаза.

— А, дескать, мне этого антихриста в отряд не надо. Тогда как?

— Не антихриста, а анархиста, — поправил Лучка, пробуя, как вынимается шашка из ножен. — С ябедой пойдешь?

— Можно и сходить.

— Ну, пошутил я, — криво ухмыльнулся Федька. — Могу же пошутить.

Выехали с наступлением темноты. Ехали осторожно, молча и, казалось, каждый ушел в свои думы. Даже Федька молчал. Ночь была спокойной, и высланные в дозор Филя Зарубин, полгода назад прибежавший в отряд, и Петр Фролов не давали о себе знать.

Ехали всю короткую ночь, спешили пройти как можно больше, а утром стали подыскивать овраг для дневки.

Никита Шмелев, мужик из Тальникового, скрипнул седлом, повернулся к Николаю, указал в сторону двухголовой сопки.

— Вот там, паря Николай, места шибко хорошие. И ключик раньше бывал. Отдохнем по-доброму.

— Врасплох нас не застанут? — Николай привстал на стременах.

— Не-е-е. За пять верст вершего видно. Чуть чего — и в сопки уйти можно.

Овраг и верно оказался хорош. Только без ключика. Но нашли большую яму, наполненную водой. В луже густо плавали синекрылые бабочки, отливающие зеленью и синью букашки. Лошади неохотно пили теплую воду, цедили ее сквозь зубы.

Николай выставил наблюдение. Люди расседлали лошадей и завалились спать.

Солнце поднималось все выше и выше, накаляло степь. Северька, вылезший на край оврага, лениво посматривал на сопки, кусал сизую длинную травинку. На мгновение ему показалось, что низкорослый кустик, росший саженях в сорока, дрогнул: «Чего бы это он?» — забеспокоился парень. Северька спрятался за кромку оврага, тронул губами ухо напарника. Потом, припадая по-кошачьи, уполз в траву. Уже близ куста он приподнялся на колени, вскинул к плечу винтовку.

За кустом притаился мужичонка, что-то высматривая.

Много по степи шаталось в эти годы народу. Встречаясь, подходили с опаской, готовые в любой момент послать друг в друга пулю. Сходились, осторожно прощупывали друг друга в разговоре. И бывало так, что после встречи уходил один, а другой оставался лежать с почерневшим лицом и неподвижными открытыми глазами. И долго еще над этим местом после кружили вороны.

— А ну, мордой в землю! — прошипел Северька. — И не брыкайся.

Мужичонка ткнулся в траву, медленно повернул злое лицо.

— Оружие есть? — Северька прижимает приклад к плечу.

— Нет. Не видишь ли чо?

— Не разговаривай и ползи к оврагу.

Когда спустились в отвилок оврага, Северька разрешил задержанному подняться на ноги.

— Куда ж ты меня, паря, ведешь? Чо со мной делать хочешь?

— Уряднику сдам, а там мое дело маленькое.

Задержанный ссутулился, пошел молча, но потом круто повернулся. Северька прыгнул назад, поднял винтовку.

— Отпусти ты, паря, меня, — слезно заговорил мужик. — Чо тебе стоит? Век буду Богу молить. Отпусти, не бери грех на душу.

В овраге уже все проснулись, разбуженные Северькиным напарником.

— Господин урядник, — доложил Северька. — Задержал вот человека. Выглядывал чего-то около нас.

— Кто такой? Откуда? Что здесь делаешь? — отрывисто задавал вопросы Николай.

— Господин урядник, — вылез вперед в распущенной нижней рубахе Федька. — Видно же, что партизан. Прячется по оврагам. Кокнуть его, да и дело с концом.

Николай внимательно вглядывался в пленного. Но лицо пленного ничего не выражало. Только чуть дрогнули набрякшие веки.

— Расстреливать его не будем… зарубим. Не то шуму много. Ты и зарубишь, — подмигнул Крюков Федьке.

Жестокая это проверка, да что делать. Федька сжал зубы, выхватил шашку.

— Я моментом, — повернулся он к товарищам. — Эй, кто хочет посмотреть настоящий казацкий удар, подходи сюда. Сейчас я эту гадину развалю от шеи до паха.

Пленный посерел, в тяжелой мужичьей злобе уставился на рыжего парня.

— Сволочи. Безоружных рубить — это вы можете… Ну, руби, чего тянешь! — крикнул он хрипло.

— Николай Алексеевич, хватит, — пыхтя трубкой, сказал Никита Шмелев, притаившийся до этого за спадами. — Знаю я этого мужика. Тальниковский он. Эпов Григорий.

— И ты, дерьмо, с ними, — взъярился мужик, признав Никиту.

Николай положил руку на плечо Григорию.

— Ты прости уж нас. Проверяли мы тебя. Сам понимаешь — нельзя без этого. Жизнь теперь такая.

— Так кто ж вы? — не удержался Эпов.

— Партизаны. Самые что ни на есть настоящие партизаны, — успокоил посельщика Шмелев.

Но Эпов обозлился еще больше:

— Так пужать человека, разрази вас гром. И ты, Никита, сволочной человек, нет, чтоб сразу сказать, свои, мол. С вывертами все, — Григорий матерно ругался, смахивая рукавом мутные слезы.

Парни смотрели на мужичьи слезы, кряхтели, отворачиваясь, лезли за махоркой.

— Ничего, — кивнул им Никита. — Это бывает. Пройдет. Я, когда с-под расстрела ушел, тоже в мокрость ударился. Лежу в буераке, знаю, что уже не возьмут меня, а сам слезьми исхожу.

Эпов поднял голову.

— Спирту дайте, христопродавцы. Душа горит. Дайте. Тогда прощу.

— Может, аракой утешишься, дядя Григорий?

— Замолчи, язва рыжая, — Эпов через силу улыбнулся. — Давай араку.

— Вернемся по домам, тогда и замоем обиду, — Федька надел рубаху. — А пока у нас даже воды нет.

Всем сразу захотелось пить.

— Да ключик же рядом, — удивился Эпов. — Вода студеная — зубы ломит.

— Я ж говорил, что ключ где-то тут, — обрадовался Шмелев.

Быстро собрали фляжки, и Эпов в сопровождении Северьки пошел вниз по оврагу.

Белое солнце повисло над каменистыми голыми сопками. Недавно прошли грозовые дожди, ожили начавшие было высыхать травы, и теперь пади и елани отливают свежей синевой острецов. Степь цвела. Удивительное это время, когда степь цветет. В неизбывной красоте качаются на ветру яркие марьины коренья, синеют чуткие колокольчики, остро поглядывает из травы волчья сарана.

Жарко. Кажется, все живое должно попрятаться от жары. Но высоко в бледной синеве неба на распластанных крыльях кружит орел. Он медленно выписывает круг за кругом и вдруг стремительно падает на землю.

Иногда на желтеющем бутане среди чутких кустиков перекати-поля появляется тарбаган. «Винь-винь, — облаивает он горячую степь. — Винь-винь».

Монотонно жужжат слепни, бьются о лошадей, кружат над мокрыми телами казаков. Лошади мотают головами, в муках секут себя жесткими хвостами. Федька наломал веник из метельника, отгоняет от лошадей паразитов. Но это помогает мало.

— Кольша, слышь, командир, может, заседлаемся?

— Только по темну пойдем.

Федька обидчиво бросает веник, ложится на попону. Всю жизнь чего-нибудь нельзя. То этого, то другого. Всю жизнь как по прочерченной линии. В сторону ступил — подзатыльник. И так с самого рождения человека. В партизанах и то… А может, еще пожестче. Северьке, Кольке Крюкову — тем легко. Прикажи — каблуками щелкать будут, навытяжку стоять. Бравые казачки.

«Дис-цип-лина! — это Колька так говорит. Словно гвозди вколачивает. — Без дис-цип-лины победы не будет».

Правильные у Кольки слова. Ведь Осип Яковлевич то же самое говорит. Ну, а сопки, реки, небо, травы, ветер? И жизнь по прочерченной линии. Это как? Как это вместе объединить? И для чего человек рождается? От мамки до ямки по линеечке протопать? А потом ручки на груди смирно сложить? Дескать, вот праведник лежит…

И надумается ж такое. От жары, видно. Федька поворачивается на бок, сплевывает вязкую слюну.

Эпов и Северька принесли воду. Партизаны быстро разобрали холодные фляжки, запрокинув головы, жадно пили. Утирались рукавом и снова пили.

— Что же нам с тобой, Григорий, делать? — задумался Николай Крюков. — Взяли бы тебя с собой, да коня заводного нет…

— Слышь, Николай, — захохотал Федька, — давай я его лучше зарублю. И мороки никакой.

Николай шутку не поддержал. Федька понял, что сказал не то, замолк.

— Не бросайте меня, — вдруг взмолился Эпов. — Ну, куды я один? В село все едино мне не вернуться. Не берите грех на душу.

И верно: Григорию домой не вернуться. Там, может, его ждут не дождутся, чтоб к стенке поставить. Потому как дезертир. Потому как в дружине не хотел ходить. Потому как про свободу горлопанил. Да мало ли еще каких грехов можно насчитать за маломощным хозяином Гришкой Эповым.

Лучка Губин, прислушивавшийся к разговору, приподнялся с земли.

— Пусть он со мной поедет. И вдвоем не задавим коня.

Эпов обрадованно заморгал глазами, подсел к Лучке и больше уже не отходил от парня.

— Дядя Григорий, — позвал Федька.

— Отвяжись от меня, репей. Племянничек нашелся.

— Ты из револьвера стрелять можешь?

— В тебя, язву моровую, попал бы обязательно.

Федька полез рукой куда-то за спину, вытащил револьвер, расплываясь в улыбке, протянул его Эпову.

— Возьми. Достанешь винтовку — отдашь. Смотри, заряжен.

— Я девятьсот четвертого года призыва, а ты меня учишь.

Но парни видели — оружие сделало Григория счастливым: разгладились морщины около губ, растаяла обида на Федьку. Эпов исподней рубахой нежно протер револьвер, сдул с него пылинки.

— Коня теперь достать — и человеком бы стал. Примет меня в отряд Осип Яковлевич?

— Примет, — успокоил его Николай.

— Эх, урядник, идол ты бурятский, до смерти не забуду доброту вашу. А то ж куды я один? — Эпов расчувствовался, достал кисет, сделанный из мошонки молодого барана, принялся угощать всех махоркой.

— Не, — отвел его руку Федька и скорчил рожу, чем вызвал смех. Смеялся и Эпов.

От Эпова партизаны узнали, что в Тальниковом вторую неделю стоит сотня баргутов. Там же банда Веньки Кармадонова.

— Это ваш, караульский, — мстительно сказал Григорий и посмотрел на Федьку.

Кармадонов имеет свой обоз. Но может быть, Венька со своим войском уже ушел к границе.

С рассветом партизанская разведка подошла к Караульному. Спешились в тальниках, густо разросшихся по излучинам речки. Последние годы тальник почти не вырубался, и теперь в его зеленых зарослях безбоязненно могли укрыться целые сотни. Местами тальник был так густ, что без топора или клинка не то что конному, а и пешему не пройти. Прибрежные балки растянулись на многие версты. В широких логах даже в самые засушливые годы наметывали громадные зароды духмяного сена.

Как и на прошлой дневке, Николай выставил наблюдателей.

— Смотрите строже, — наказывал он Филе Зарубину и Лучке Губину. — Особенно за дорогами. Пусть люди поспят. Часа через два мы с Федькой вас сменим.

И здесь земля щедро цвела. Черноголовник, ромашка, маки сплошь устилали луговину.

— Паря, красота-то какая! — не удержался Филя. — Я здесь сколько бродил, — мотнул он в сторону лугов, — и не видел. А сейчас будто прозрел.

Лучке нравятся Филины слова.

— Много красоты на земле. И видеть ее надо. А не все видят.

Филя мужик бывалый и свое суждение имеет.

— Чтоб красоту видеть, сытое брюхо надо. Наешься — тогда и душа для красоты открыта. Только и тут край есть. Когда обожрешься — тоже ничего не увидишь.

Родные места настраивали на воспоминания. Детство. Совсем недавно проскакало оно в компании сверстников на гибких таловых прутьях. Скакали лихие казаки, лихие рубаки, и горе было всем врагам царя и Отечества. Свистели деревянные шашки, летели на землю цветы черноголовника и полевого чеснока. А теперь Лучка сам выступил против царя, врага Отечества. Нет, давно прошло детство.

— Анна моя лучше всех девок казалась. Да так оно, верно, и было, — Филя задумчиво улыбается. — Смешно, как я ее первый раз провожать насмелился. Сердце, думал, выскочит, когда взял ее за руку. Смехота. А потом вроде обнять решился. Зацепил за шею, как сноп серпом. Идем. Она молчит, и я молчу…

— Теперь так же девок Леха Тумашев провожает.

— Во, я и был вроде Лехи. А таким, как Федька, легче живется.

— Это кто тут мои косточки перемывает? — Федька вылез из-за куста. — Тихо вроде?

— Тихо.

— Тогда спать катитесь.

Федька прилег в траву, снял фуражку.

— Катитесь. Сейчас Николай придет.

— Обожди, паря, — Филя поднялся на колени, — пылит вроде кто-то. Вон по дороге.

— Лучка, тащи Николахин бинокль. Поглядим.

Парень вспугнутой ящерицей скользнул в кусты: был Лучка и нет Лучки. И не слышно даже.

— Хорош пластун, — Филя одобрительно причмокнул.

Николай появился быстрее, чем его ожидали. Он поднял к глазам завезенный с германского фронта бинокль, смотрел долго, потом передал бинокль Филе.

— Отряд какой-то идет. Сотни две, не меньше.

— Беляки, — уверенно подтвердил Филя, не отрываясь от бинокля.

— Батарея шестидюймовых пушек… Обоз имеют.

— К границе подались господа, — ощерился Николай. — Ночевать, видно, в Караульном будут. А может, и сразу на ту сторону, в Маньчжурию.

Белоказаки скрылись в лощине, и только по белесой ленточке пыли можно было догадаться, что в лощине кто-то передвигается.

— А вон еще черти вершего несут.

— Где? — Николай снова схватил бинокль.

— Да не на дороге. Не туда смотришь. Вон вдоль кустов едет.

— Парнишка, — Николай прилег в траву. — Но спрятаться все едино надо.

— Чей же это парень? Не узнаю. Может, ты, Федька, знаешь?

Федьке давно хотелось подержать бинокль.

— Конечно, знаю. Я всю свою родню знаю, — Федька заулыбался. — Я не такой, чтоб от родни нос воротить. А это Степанка, братан мой.

— Ну, балаболка, — Филя толкнул парня в спину. — Степанка, значит?

— Сам. На Игренюхе.

— Показываться не будем, — сказал Николай. — Не надо, чтоб нас кто-нибудь видел.

— Да что ты, — изумился Федька. — Да Степанка про Караульный лучше взрослого знает. А про нас не болтнет.

— Хотя ладно, — согласился Крюков. — Встречай братана. Все одно мы отсюда ночью уйдем.

Прошлой осенью исполнилось Степанке двенадцать лет. В глубине души он давно уже считал себя взрослым, прячась от матери, покуривал махорку. Только вот беда: рос Степанка плохо, худое тело медленно наливалось силой. Но зато всегда удачлив был Степанка, когда ватага ребятишек, возглавляемая давно отслужившим действительную службу Филей Зарубиным, ходила на Бурдинское озеро бить линных уток. А какие там караси! С лопату есть! И карасей умел ловить Степанка.

— Степанка! — позвал Федька громким шепотом из тальников. Лошадь испуганно шарахнулась, и Степанка натянул поводья, готовый в любую минуту всадить пятки в бока Игренюхи.

— Не бойся, — из куста вылез Федька, играя довольной улыбкой. — Не ожидал?

— Братка! — Степанка слетел с лошадиного крупа. — Вернулся?

Федька протянул широкую, давно загрубевшую ладонь.

— Ох, и напужал ты меня, братка. Кобыла ушами прядет, всхрапывает, а мне и невдомек… А тут и ты крикнул…

— Да не крикнул я. Шепотом. Пойдем-ка от глаз подальше. Неровен час, кто увидит.

Братья зашли в кусты, привязали немолодую, чуть не в два раза старше Степанки, Игренюху.

— Ну, пойдем, паря Степан, — сказал Федя и пошел, пригнувшись, в глубь тальников. — Потолкуем в укромном месте.

Вскоре вышли на маленькую полянку, и Степанка замер от восторга. На яркой от солнца зеленой луговине сидели и лежали посельщики, убежавшие в партизаны. Рядом — винтовки, шашки. У куста оседланные кони привязаны. «Добрые кони», — отметил про себя подросток.

— Федя, а почему вы в погонах? К белым ушли? — опасливо шепнул он брату.

— Не выдумывай. А погоны — так надо.

— Лазутчики вы? Во здорово!

Увидев Федькиных дружков, Степанка уже не сдерживал улыбки.

Гостю, как взрослому, все подавали руки, жали крепко, по-мужски, и Степанка от удовольствия был на седьмом небе.

— Давай к нашему столу.

На попоне лежали сухари, полоски вяленого мяса, сочные стебли дикого лука-мангыра.

Степанка не заставил себя упрашивать, ел быстро, видел — у каждого посельщика в глазах вопрос.

— Ну, рассказывай, как жизнь в поселке, что нового.

— Не, — мотнул головой Степанка, — я так не умею. Лучше спрашивайте.

— Как оказался-то здесь?

— Мы с Дулэем скот пасем. А вчера митрофановского бычка потеряли. Дулэй мне и говорит: «Езжай по речке. Может, бычок где в грязи сидит, если беляки не украли».

— Воруют, сволочи?

— На это дело они мастаки.

— Ты про нас никому не говори, — Николай потрепал гостя по плечу.

— Я чо, маленький? — обиделся Степанка.

— Анну мою видел? — Филя подсел поближе, по-бурятски сложил ноги.

— Вчера видел. Она с ведрами шла. Седни утром дядю Алексея Крюкова видел. Чалый у него хромает, копыто расколол.

— Совсем, значит, обезножел отец, — нахмурился Николай. — Ну, ладно, про родных нам потом расскажешь, а сейчас службу надо выполнять. Белые есть у вас?

— Полно, — Степанка отпил воды из фляжки. — Ну вот, теперь совсем наелся. Полно, говорю, белых. Третьего дня даже к нам поставили пять человек. Злые какие-то, грязные. У некоторых раненые лежат.

Степанка рассказывал добросовестно, вспоминал все виденное, слышанное. Рассказал о беженцах, что живут на лугу, о двух неизвестно за что расстрелянных казаках, о пушках, стоящих за низовскими огородами, на взлобке.

— У Богомяковых важный атаман остановился. Вчера вечером гуляли у них, песни пели…

…Снова кустами Федька вывел братана к Игренюхе, которая, полузакрыв глаза, терпеливо ждала хозяина.

— Я совсем забыл, братка, рассказать, когда вы убежали, вас целый день искали. Проня Мурашев злой бегает, Андрюха Каверзин злой бегает.

— Пускай злятся, — Федор помог Степанке взобраться в седло. — Помни, никому ни слова. Симка как там, крутит?

— Не-е-е… Видно бы было. Не-е-е… Она девка хорошая…

Степанка выехал из кустов и затрусил через луг.

VI

Каверзин не обошел давнего приятеля Степана Белокопытова: специально работника прислал, чтобы пригласить его, Степана, на званый ужин. Причина для ужина была: в доме Каверзина изволил остановиться полковник Гантимуров, личность известная в Забайкальском казачьем войске.

Не обошел Илья. Хотя так оно и должно быть: у себя, в Куранлае, Степан считается самым крепким хозяином: табун лошадей, тысяч десять баранов, два гурта дойных коров. А что сейчас живет в таборе на пограничном лугу, так это не его вина. Это беда. Если бы все дрались, как три его оставшихся в живых сына, то давно бы всяких красных прогнали к чертовой матери и он сам, Степан Белокопытов, на старости лет вместе с невестками и внучатами не кочевал бы, как цыган.

На табор Степан вернулся только перед солнцем.

С перепоя отяжелел лицом, но голову имел светлую: успел проспаться.

— Марья!

Из палатки — Белокопытов богат, имел несколько палаток — вывернулась грудастая молодуха.

— Марья, буди мужиков. Дело есть.

— Может, отец, подождешь утра? — робко спросила, выглянув из палатки, жена Белокопытова, рыхлая старуха с седыми растрепанными волосами.

— Молчи, коли не знаешь.

— Как хочешь, — старуха перекрестила вялый рот, подвязала голову темной шалью, потянула к подбородку козью доху.

Марья пригладила волосы перед маленьким зеркальцем, надела крупные бусы, покачивая крутыми бедрами, пошла по табору.

Про Марью в народе говорили нехорошее. Рано потеряв мужа, Марья, владевшая справным хозяйством, вдруг пошла в работницы к Белокопытову. Старый Степан называл ее по-городскому — экономкой.

— И никакая она не економка, — судачили куранлаевские бабы, — а самая что ни на есть настоящая потаскуха. С хозяином спит. Энто при живой-то жене.

Но, встретив экономку на улице, бабы здоровались заискивающе: не дай бог, обидится Марья, пожалуется самому, а тот со свету сживет.

Строили в Куранлае церковь. Степан Белокопытов большие деньги отвалил на постройку храма Божьего. Когда поднимали святой крест, отец Григорий отслужил молебен. Но дело у мастеров что-то не ладилось, сноровки, видно, не хватало. Тогда отец Григорий обратился к народу с проповедью. Он говорил о грехах, всуе творимых человеком, об аде и рае, о Судном дне. Священник умел говорить. Камень бессловесный, и тот заплачет, когда этого захочет духовный пастырь.

— Большой грех — прелюбодеяние, — взывал к пастве святой отец. — Есть среди нас принявшие на душу этот грех. Господь Бог гневается.

И закончил словами, удивившими многих. Дескать, чтобы крест поднять, нужно прелюбодейщикам встать на колени и слезно просить Спасителя о милости.

— Выполним волю Божью!

Замерли прихожане.

Растолкал народ, вышел вперед и опустился на колени купец Овдей Шаборин. Чесал бороду, прятал глаза Степан Белокопытов, потом шагнул решительно и опустился в пыль рядом с Овдеем.

Отпустил, видно, батюшка грехи Степану. А экономка Марья по-прежнему голову высоко носила, щеголяла, стерва, обновками.

Мужики пришли заспанные, недовольные. С перепоя, видно, старый пес народ мутит, куражится. А может, и верно, вести какие Степан принес: у начальства его табуны в уважении.

Белокопытов молчал, тянул за душу.

— Говори, Степан Финогеныч.

— Говорить-то больно нечего. Снимать табор будем, — повысил голос. — Сегодня уйдем за Аргунь, если не хотите лишиться живота и имущества. Антихристово войско близко.

Ойкнули бабы в соседних шатрах, запричитали.

— Партизанские банды уже низовские караулы захватили, грабят.

Табор ожил. Охваченные страхом, люди суетились: табор похож на развороченный муравейник. Бабы с воем кидали в телеги узлы. Орали свиньи, взвизгивали собаки, увертываясь от хозяйских пинков. Хриплые голоса мужиков, многоэтажный мат, гулкие оплеухи. Испуганные гомоном лошади храпели, рвались из рук, бились в оглоблях.

Наконец табор снялся, и вереница телег двинулась к месту переправы. По земле ползли длинные и косые тени. Солнце взошло недавно, роса блестела крупно и ярко. С бугра видно Зааргунье — чужая немилая сторона.

На одной из белокопытовских телег заливалась слезами старуха.

— Жили — не тужили. А помирать, верно, придется на чужедальней сторонушке! Матушка, Царица Небесная, спаси и помилуй!

— Цыц ты! Не вой, как собака по покойнику, — прикрикнул на жену Степан. — Без тебя тошно.

Переправа — карбас — была китайская. Китайцы заломили цену за перевоз, момент не упустили. Но сговорились в цене быстро: последнее отдашь, лишь бы уйти от страха. Последнее отдавать не пришлось: Белокопытов трех лошадей выделил своих. Добрый он, Степан Финогеныч. На чужой стороне его надо держаться.

Переправлялся Белокопытов первым. Он осторожно повел первую упряжку. Но лошади шарахаются, не хотят входить на настил. Мужики помогают благодетелю: подталкивают телегу, щелкают бичами, тащат лошадей за повод.

Глаза у лошадей дикие, пугает их переправа. Бьется в постромках пристяжка, коренник храпит, пятится, рвет шлею. Бьется пристяжка. Неожиданно задние ноги ее срываются с настила, лошадь валится в воду, увлекая за собой телегу. Видно, дорого ценил эту подводу старик, наверняка на ней золотишко вез, если в лице переменился, закричал по-страшному:

— Постромки режь! Р-руби!

Освободившись от пут, пристяжка спиной ухнула в воду.

— Черт с ней, не утонет.

Через несколько мгновений пристяжка всплывает, жалобно ржет и, сделав большой круг, выплывает на свой берег. Там она тяжело поводит глянцевыми боками, трясет головой и бежит от страшного места, дико кося глазами.

Белокопытов успокоился сразу.

— Ну чего, дурак, испугался, — треплет он коня. — Страшного ничего нет.

На дощатый настил завели еще одну телегу, и карбас, поскрипывая, медленно двинулся к чужому берегу.

Смотреть, как уходят на ту сторону беженцы, собралось чуть не все село. Люди стояли и молчали. Лишь ребятишки с криками носились по берегу.

Скот беженцы решили перегонять вплавь. Их коровы вместе с телятами паслись на ближнем лугу. Мужики и бабы, проверив, не затерялась ли какая животина в кустах, окружили гурт, щелкая бичами, размахивая палками, погнали его в воду.

Скот был из глубинных степей, где нет больших рек, плавать не приучен. Подойдя к реке, коровы обнюхивали воду, но дальше не шли. Телята, замочив ноги, задрав хвосты, выскакивали на берег, дробно стучали копытцами, стряхивали воду. Коровы кидались вслед за телятами.

Часть гурта, правда, загнали в воду, но частокол из коровьих рогов не проплыл и пятнадцати саженей, пошел вниз по течению и снова прибился к берегу.

— Надо лодку и коня, — предложили из толпы. — Телят в лодку, коров за корму привяжите. Остальные — сами пойдут.

Поймали несколько телят, связали им тонкие ноги, положили в лодку. Трем коровам петли ременные на рога набросили. Лошадь пустили перед лодкой, держали ее за хвост.

Но коровы плыть не хотели. Валились на бок, вытягивали ноги, тащились за лодкой по мелководью.

— Надо, паря, пороза поперед сплавить, — снова сказали из толпы. — Тогда и коровы вплавь пойдут. Верное средство.

— Давайте делать, что говорят, — подтолкнул своих, вернувшихся с того берега, Степан Белокопытов. — А то до морковкина заговенья провозимся.

Опять в лодке связанные телята. За лодкой белолобый, с тяжелыми короткими рогами бык и корова. Гребцы навалились на весла.

Снова захлопали бичи, закричали люди, засвистели, стали теснить стадо к воде.

— Н-но! Гони! Эй! Ну! Жми!

Гурт пошел за лодкой.

— Слава богу, поплыли.

Стадо сопит, с шумом дышит, но плывет. И вот уже видно, как головные коровы выходят на низкий противоположный берег.

Река у переправы быстрая, коровенок послабее оторвало от стада, понесло вниз. И хотя они были ближе к чужому берегу, развернулись и поплыли назад.

— Чтоб вас чума перекурочила, жабы рогатые. Опять лодку, опять коня!

К беженцам подошел Илья Каверзин: это он из толпы подавал советы.

— Эти сами пойдут. Отдохнут и пойдут. Видишь, они на тот берег, на свое стадо смотрят.

Расходился с берега народ. Кто радовался, кто печалился, но виду никто не показывал.

А вечером в Караульный еще две казачьи сотни вошли. Снова коней отбирать будут, поговаривали в народе.

Воздух душный и вязкий. Приближалась гроза. Далеко на северо-западе, за сопками густели тучи и перекатывался гром. Разом налетел ветер, рванул вершины тополей, закружил дорожную пыль, взъерошил перья у куриц, пригнул к земле дым, ползший из труб, зашумел в траве. Створки окна со звоном раскрылись, взвилась вверх белая занавеска, с подоконника упал горшок с геранью и разбился.

Степанка одним прыжком оказался у окна, захлопнул створки. Приплющил нос к стеклу. Ба-а-льшая гроза будет.

Мимо окон груженые подводы идут. Да это Ямщиковы куда-то поехали!

Придерживая штаны, Степанка выскочил на улицу. На одном из возов сидел Шурка.

— Шурка, куда это вы?

Шурка соскочил с подводы, подбежал к приятелю. Глаза у Шурки красные, нос распух.

— Куда вы подались?

— Мы убегаем. На ту сторону, за реку, — торопился Шурка. — Тятька партизан боится. Говорят, нам мало не будет, за то, что Васька у белых стал служить. Мы всю ночь собирались. Я почти нисколечко не спал.

Да как же Шуркиному отцу надо бояться партизан, — Степанке трудно понять. Партизаны-то почти все свои. Там Федя, Северька, Лучка, дядя Филя. Степанка вспомнил о встрече с партизанами.

— А ты, Шурка, не бегай, оставайся, и твой отец останется. А?

— Нет, — замотал головой Шурка, — тяте оставаться нельзя, его партизаны расхлопают. Так Андрюха Каверзин сказал. И Проня Мурашев талдычит то же.

Шурка побежал догонять подводы.

Оказывается, уезжали не только Ямщиковы. Уже грузились на карбас Каверзины, дожидалась своей очереди на берегу семья Прони Мурашева, заколачивали окна у Богомяковых.

В пыль дороги ударили первые крупные капли дождя. Воздух стал плотный — хоть разгребай руками. Утих ветер, замерли в ожидании тополя. Только ласточки стремительно проносятся над самой землей, да старая осина мелко-мелко вздрагивает широкими листьями. Гром перекатывается ближе, уверенней.

У рыжего плетня стоят, разговаривают два старых казака.

— Видишь, — говорит Алеха Крюков могучему старику, отцу Северьки Громова, — бегут язвы.

— Вернуться хотят, — Сергей Георгиевич оглаживает бороду. — Вишь, дома заколачивают. Для сохранности.

Мимо проскакал есаул Букин. На минуту осадил коня.

— Не радуйтесь. Шибко не радуйтесь.

Не поймешь Букина. То ли пригрозил, то ли предупредил. А может, и предупредил. Не раз за долгие годы войны переходил Караульный из рук в руки. Возвращаясь, белые наводили порядок. Пороли, а кого в расход пускали. Букин тоже, видно, думает: если и уйдут белые — все одно вернутся.

— Ну, Богомяков побежал — ладно, — продолжал Крюков, — ну а Мишка Черных чего за границу дунул? Извечный батрак, а тоже капиталы спасает.

— Богомяков ему голову закрутил. Сладкую жизнь обещал.

— В работниках.

— Табуны богомяковские пасти кому-то нужно. Неужто сам Фрол Романыч этим займется?

— Снять бы с этого Миши штаны, голову в ногах зажать да крапивой… Для его пользы.

Поднимая пыль, проскакал по улице, в сопровождении двух вооруженных милиционеров, Тропин. Рот сжат. На мужиков посмотрел косо.

— Чего это они забегали?

— Пойдем-ка, паря, по домам. От греха подальше. Да и гроза начинается.

Замерло село. Замолчало, притаилось. Который уж раз. Дома с заколоченными окнами — как кресты на кладбище. А в других домах — мучаются: ехать на чужбину — душа не принимает, оставаться — боязно. В третьих все решено. Лишь бы своих дождаться, лишь бы выжить. Хорошая, говорят, жизнь будет.

Пустая улица. Но все видит улица. За каждым, кто идет по ней, следят глаза.

Сила Данилыч мучается. По всему бы — уехать надо. Хозяйство — немалое. Но чужбину Сила знает получше других. Два года в турецком плену был. Нет горше доли, когда тоска по родине душу рвет. «Останусь, — решает Сила. — Красным я ничего не сделал. Не доносил, в дружине на партизан только раз сходил».

Голова у Силы Данилыча есть, а думал долго. Решил твердо: «Останусь». Только на всякий случай продал полтора десятка коров да отару овец. Взял золотишком. Золотишко на огороде закопал, в приметном месте. Так-то оно спокойней.

VII

Партизанская разведка возвращалась домой. Ехали повеселевшие: жмут белых со всех сторон. Ехали днем. Особенно не таились. Но наткнулись на сильный семеновский разъезд. Благо кони были свежие — вынесли. Никого не потеряли, но Николай ругал себя за ротозейство. Снова пошли сторожко, высылали вперед дозоры. И не напрасно. Ехавший в дозоре Никита Шмелев прискакал возбужденный.

— Паря командир, — заикаясь и проглатывая слова, докладывал Никита. — Сейчас из-за сопочки подвода выкатит. За ней — четверо верших. Погонники.

Николай осмотрел своих.

— Надо брать. Вон в тех кустах. Оружие нам нужно. Да и кони.

Только успели партизаны укрыться в кустах, как на пустынной дороге показалась телега. Чуть сзади — четверо конных казаков. Ехали не спеша, мелкой рысью.

— В телеге-то японцы, — скрипел над самым ухом Северьки голос Федьки. — Давно я их не видел.

Японцы о чем-то весело переговаривались и чувствовали себя спокойно. Сопровождающие их казаки, казалось, дремали в седлах.

— Стой! — рявкнул Северька. Из кустов, на дорогу, — люди.

Кучер резко потянул вожжи, но в этом уже не было нужды: Григорий Эпов держал лошадей и зло визжал.

— П-попались, гады.

Казаки рванули шашки, но хлопнули выстрелы, и двое медленно стали сползать на землю, а третий, дернувшись, схватился за плечо. Четвертый, бросив шашку, поднял руки.

Японцев вязали.

— Лошадей ловите! — кричит Федька.

Японцев было трое. Два офицера и солдат. Возница равнодушно смотрел, как тащат к кустам связанных офицеров.

Про третьего — солдата, — казалось, забыли. Он без сопротивления отдал винтовку, но потом вывернулся с телеги и, быстро-быстро перебирая ногами, побежал по дороге.

— Уйдет, сволочь! Лучка — на коня! Руби его!

Лучка, не задев стремена, прыгнул на казачью лошадь, выхватил шашку. Все, даже связанные офицеры, смотрели, что будет.

Лучка взмахнул и опустил шашку. Но японец продолжал бежать. Лучка сделал круг и снова взмахнул шашкой.

— Не умеет! — взъярился Филя. — Себя и его мучает.

Через мгновение Зарубин был уже на коне и карьером летел за беглецом. Он привстал на стременах, вытянул руку вперед; пролетая мимо солдата, резко опустился в седло, рванул шашку на себя.

— До пояса, — азартно сказал казак, все еще стоящий с поднятыми руками.

— Может, с тобой так же сделать?

— Воля ваша.

— Опусти руки, — сказал ему Николай. — И сними с седла приятеля. Видишь, ранен.

— Чего ж вы за шашки хватались? — Северька строго смотрит на казаков.

— С перепугу, паря, с перепугу. Шибко вы внезапно выскочили.

— Если бы не внезапно, винтовки бы сорвали.

— Может, и сорвали бы.

— Смелый ты, — Филя закуривает трубку. — Не боишься так говорить?

— А чего бояться. Бойся не бойся — едино.

Японский офицер, старший по званию, торопливо, с хрипотцой заговорил.

— Чего ему надо? Не пойму? — развел руками Николай.

— Его хочет умереть, — спокойно сказал второй офицер. — Харакири. Живот резать.

— Как это? — не понял Николай.

— Обычай у них, у японцев, такой, — объяснил Филя. — Сам себе живот режет.

— Сам себе? Ну уж, не выйдет.

Но японец говорил торопливо и настойчиво.

— А, хрен с тобой. Развяжите ему руки.

Много за эти годы люди смерти видели. Пообвыкли, очерствели. Потеряла смерть таинство. Какое тут таинство, если вот она, каждый день промеж людей шлындает.

Смерть разная: легкая и трудная. Легкая — это та, что в бою. Летит человек на коне, машет шашкой, кричит. Грохнется о землю, перевернется несколько раз, как тряпичная кукла, и — все. Лежит казак в степи, запрокинув голову, бродит вокруг хозяина верный конь. Ржет конь призывно и встревоженно, а хозяин не слышит и не услышит больше никогда.

Раненые умирают трудно. В муках, в тоске. Хорошо еще, если кругом свои стоят, друзья-товарищи. Вот и этот, приехавший из-за моря, не больной, не раненый, сейчас умрет. Умрет среди тех, кого приехал он убивать. Не в бою, не в азарте, сжигающем душу. Каково ему?

Федька развязал японцу руки, отвел его в сторону и услужливо подал клинок.

— На тебе, морда неумытая.

Японец снял китель, опустился на колени. Лучка отвернулся.

— Не могу. Из винтовки стреляю по людям — ничего. А так не могу. И вот того догонял. Рублю его, а меня мутит.

— Обвыкнешь, — успокоил его Филя.

Смертник обмотал носовым платком лезвие клинка, чтоб удобнее было держаться, строго, отчужденно улыбнулся и всадил конец клинка в живот.

— Вот это вояка, — восхитился Федька. — Жизнь свою не пожалел. Может, ты теперь хочешь? — спросил он второго офицера.

Тот отрицательно махнул головой.

— Значит, хочешь, чтоб расстреляли?

— Отпустим мы его, — вдруг сказал Николай.

— Пусть уходит, — обрадовался Лучка.

— А потом он в нас стрелять будет, — Эпов рассердился. — Насмотрелся поротых, вешанных.

— Я переводчик, — твердо сказал японец. — Не стреляю. Я только переводчик.

— Все вы переводчики. Нашего брата переводите.

— Да, да, — обрадовался японец, — переводчик.

— Пусть уходит, — повторил Николай.

Японцу развязали руки. Федька вывел его на дорогу, подтолкнул коленом в зад.

— Пошел.

Переводчик шел медленно, оглядывался, вздрагивал спиной, опасался выстрела. И вдруг побежал.

— Не выдержала душа.

— А с вами, голуби, что делать? — спросил Николай пленного казака.

— Японца отпустили, стал быть и нас отпустите, — бесстрашно ответил казак, поднимавший руки. — Как-никак люди свои, русские.

— Отпустим, видно, — согласился Крюков. — Только оружие заберем. Не обессудьте. А насчет своих людей… Приведись, так японец тебе родней.

— Издеваешься?

— И чего это ты такой ершистый?

— Отпускаешь, значит?

— Отпускаю.

Казак расслабленно повернулся — нелегко, видно, далась ему бравада, — наклонился над товарищем. Раненый лежал на обочине дороги, морщил лицо, тяжело дышал. Казак расстегнул ремень, рванул от исподней рубахи широкий лоскут.

— Давай перевяжу. Говори спасибо, что живой. Наших-то — наповал.

Раненый приподнял голову. Глаза стали осмысленные, куда-то ушла из них боль.

— Убили… Сволочи… Стрелять вас… Как собак…

— Что он там бормочет? — настороженно спросил Северька.

— Бредит он. Не в себе, — шершавой ладонью казак закрыл рот своему товарищу.

Но тот оттолкнул руку, закричал хрипло, громко:

— Сволочи! Собаки краснозадые… Мать вашу…

Зло сощурился Федька, дернул головой Филя Зарубин.

Пленный казак медленно встал, одернул гимнастерку, надел ремень. Приготовился умирать.

Раненый откинул голову, закрыл глаза. Видно, много сил израсходовал на злой крик.

— Так что же теперь делать будем? — спросил Николай казака.

— Ваша воля, сказывал я тебе, — голос крепкий, нет в нем просьбы.

Трудно Николаю решать. И не понять, отчего трудно. Враги ведь. Но только: обещал отпустить — отпустить бы надо. Пусть идут на все четыре стороны да доброту партизанскую помнят. Опять же, после таких слов как отпустишь?.. Если раненого дострелять, так и его товарища тоже нельзя в живых оставлять.

Видел Лучка: колеблется командир. Неужели раненого прикажет добить? Неужели крови мало впитала земля?

Николай посмотрел на Лучку, сказал пленному:

— Ложи своего японского прихвостня на телегу. Катись к чертям собачьим.

Возницу тоже отпустили. Лишь пристяжку забрали.

— Больше японцев катать не будешь.

— Заставили же, душегубцы, — старик громко высморкался и хлестнул коренника.

Разведка ушла в сопки. Тихо на дороге. Пусто. Только ворон в синей тишине летит. Лениво сделал круг над кустами.

Поздним вечером огородами Степанка пробрался к громовскому дому. Таиться большой нужды не было — никто не обратил внимания на шныряющего по селу мальчишку, — но Степанка считал, что так лучше.

Избушка у Громовых неказистая, старая, смотрит на заречье мутными бельмами. Избушка вросла в землю, и кажется: присела, подобралась, хочет прыгнуть. Только не решается — впереди Аргунь.

Степанка осторожно в окно стукнул.

— Кто там? — глухо слышится из избы. — Заходи.

— Это я. Собака привязана?

Сергей Георгиевич узнал голос Степанки, вышел на крыльцо.

— Ты чего? Не бойся собаки.

Степанка одним духом выпалил:

— Северьку видел. И Федю, братана, видел. Кланяться велели. И еще наши с ними были.

Старик крепко взял парнишку за плечо, повел в дом. Закрыл дверь, завесил окно.

— Теперь рассказывай. Где ты их, окаянных, видел. Живы? Здоровы?

— Живые. Веселые. В разведку приезжали.

— Чего еще сказывали?

— Кланяться велели.

— Это ты говорил. А еще чего?

Степанка замолчал.

— А ты по порядку. Куда ездил? Как ребят увидел? Какие у них кони? Нет ли нужды у них в чем? Должен все запомнить — глаз у тебя молодой.

Степанка собрался с мыслями, подражая взрослым, обстоятельно стал рассказывать, как он искал бычка, как из тальников выскочил Федька, как угощали его партизаны и пожимали ему руки.

— Все, — сказал Степанка и посмотрел на старика: доволен ли? Сергей Георгиевич долго не отпускал бы гонца, но Степанка сказал, что ему сегодня еще к Крюковым зайти надо, и старик вывел подростка на крыльцо.

Давно ждал отец Северьки этой весточки. С самой зимы ни слуху ни духу о парнях, как сгинули. Но сердце верило: вернутся. И сегодня у Сергея Георгиевича праздник. Но один он в избе. Даже выпить не с кем. Эх! Только тараканы шуршат.

После встречи с японцами разведка пошла еще осторожнее. Пробирались падями, глубокими оврагами. Часто спешивались, вели коней в поводу.

В зеленом колке наткнулись на спящего человека. Человек сладко посапывал, сонно отбивался от мух, перебирал ногами в стоптанных ичигах, словно собираясь убежать, когда какая-нибудь муха приставала особенно нахально. В тени осины дремала рыжая брюхатая кобыла. На подъехавших она не обратила никакого внимания. Рядом лежали бурятское седло, ружье с цевьем, перевязанным проволокой, и казачья шашка в облезлых ножнах.

— Это ж посельщик наш, Ганя Чижов, — удивился Николай, присмотревшись к человеку. — Спит, как суслик. Эй! Все царство небесное проспишь.

Ганя всплыл на дыбы, как потревоженный среди зимы медведь. Волосы у мужика всклокочены, лицо от сна и испуга красное, глаза бессмысленные, руки лихорадочно шарят то за пазухой, то в карманах широких штанов.

— Вот, — и Ганя протянул ближнему всаднику кисет с махоркой.

Парни засмеялись.

Услышав смех, и совсем не грозный, свойский смех, Ганя поднял голову выше, глаза приобрели человеческое выражение.

— Здорово, Ганя. Спишь?

— Здорово, здорово. Я вас давно заметил, да притворился спящим, — пришел в себя Чижов.

Казаки смеялись.

Ганя Чижов известен в Караульном как отменный болтун, трус и лентяй. Своего хозяйства, можно сказать, Ганя не имел и годами жил в работниках то у одного хозяина, то у другого. Нанимался Чижов только в пастухи. Другую работу — копать аргал, косить сено — не без основания считал тяжелой. Давно смирился Ганя с нуждой.

— Перестрелять бы вас мог, как куропаток, паря Кольча, — признав Крюкова за старшего, хорохорился Чижов.

— Из чего это? — Федька протиснулся вперед.

— А вон винтовка лежит. Ослеп? Она на вид только старая, а бьет… На вашу трехлинейку не сменяю.

— Если я тебе придачу дам, — Федька обрадовался возможности позубоскалить, — тогда как? Может, сойдемся?

— Подумать надо.

Николай посмотрел на развеселившегося парня строго.

— Хватит изгаляться. А ты, Ганя, лучше расскажи, как очутился здесь.

— Вдали от родных мест и своей Дарьи, — не выдержал Федька.

— Замаял меня Илюха Каверзин, заторкал всего. И так ему не ладно и эдак неладно. Хотел, чтоб побежал с ним за реку. Да пугал еще. Я и послал его к чертовой матери… Теперь, ребята, как хотите, а я от вас не отстану.

— Седлай своего бегунца. Куда тебя бросишь?

— Со мной вы не пропадете, — совсем развеселился Ганя, цепляя шашку, — я, паря, тут каждый бугорок знаю.

Чижов взобрался в седло.

— Я возле тебя буду держаться, — подъехал к нему Федька. — Ты ж не молодой, с тобой не так боязно.

— Давай, — ответил Ганя, не чувствуя подвоха. — Выручу, — в его голосе — превосходство.

— Какой-то он ненормальный, — шепнул Шмелев Филе Зарубину. — Вроде не дурак, но и умным не назовешь.

VIII

Каждое утро Степанку будят до света. Жалко Федоровне своего младшего, а что поделаешь? Кормиться надо. Разве отдала бы она Степанку в наймы — и Савва этого лиха хватил, — если бы жив был Илья? Не живи как хочется, а живи как можется.

Степанка просыпается утрами тяжело. Как клещ, впивается в потники; отбивается босыми ногами. Потом сонно пьет молоко, натыкаясь на дверные косяки, идет во двор. Мать уже заседлала Игренюху.

Подъезжает Семен Дулэй, пастух, и вместе они едут по широкой улице. Скрипят ворота — бабы выгоняют скот.

Дулэй не имел ни семьи, ни дома. Жил где придется и, казалось, никогда не тяготился этим. Отец и мать его, кочевые буряты, умерли рано, и Семен еще в детстве прибился к русским. Возмужав, Семен исчез из села надолго. Где скитался — никому неизвестно. Лет двадцать назад вернулся в Караульный и нанялся в пастухи. Пожалуй, с тех пор и стали называть его Дулэй, по-бурятски значит глухой.

Степанка любил Дулэя. Старый пастух был удивительным человеком. Степь он считал живой и мог часами разговаривать с камнями, цветами, стоящим в отдалении тарбаганом. Многие считали Дулэя не в себе, но охотно прощали Семену этот недостаток: скот у Дулэя всегда сытый, выхоженный.

Дулэй относился к Степанке нежно. Может, просто жалел безотцовщину — самому пришлось хлебнуть сиротства.

— Эти, уш-уш, мешта, паря Штепа, шибко хорошо. Амбоны кругом, уш-уш. Вон амбон, уш-уш, на Чинатуе, вон амбон.

Дулэй принимался чертить на земле чернем бича план расположения амбонов — священных бурятских мест.

— Ши, Штепа, бурхан-дэ мургукей, — предлагал он молиться Степанке.

После обеда, когда жара надолго задерживала скот у воды, Дулэй обычно говорил:

— Ши, Штепа, унтыху корриктэй. Би унтыху корриктэй, укыр унтыху, уш-уш.

Понятно: Дулэй предлагает: пока коровы спят, неплохо бы и самим вздремнуть.

Степанка понимал по-бурятски, но говорить не мог.

— Семен! — кричал Степанка в самое ухо глухому другу. — Мяса охота тарбаганьего.

— Мяхо? — качал головой Семен, узкие глаза его почти прятались. — Можно. Мундулуна?

— Нет, — качал головой Степанка, — большого. Арамок сделаем. Вон тарбаган на бутане стоит.

Дулэй смотрел из-под ладони.

— Можно, уш-уш. Шкрадывать хорошо. Однако, с мяхом, уш-уш, будем.

Он подвязывал наколенники из тарбаганьей шкуры, опускал уши у шапки, с которой не расставался даже в самую жару, брал свою неизменную кисть, сделанную из белого коровьего хвоста, подтягивал старый и грязный кушак.

Степанка любил смотреть, как Семен скрадывает тарбагана.

Вот и сейчас Дулэй сразу к тарбагану не идет, идет вроде бы мимо, на зверька не смотрит. Нет, вроде к бутану подворачивает. Шаги маленькие, легкие. Левой рукой держит белую кисть, закрывает ею лицо. Сутулится, пригибается, вдвое согнулся. Совсем медленно идет. Не идет — на коленях ползет. Лег.

Тарбаган лает встревоженно: «Винь-винь». Прячется за бутаном, то снова встанет столбиком. Осторожен тарбаган, но любопытство верх берет. «Винь-винь!» Азартно вздрагивает его хвостик, бьет по спине.

Степанка мается: уйдет зверек.

Старый пастух медленно выдвигает сошки ружья, чуть колышется белый коровий хвост. Из ружья вырывается облачко и сразу же тает в нагретом воздухе. Приглушенно доносится хлопок выстрела.

Дулэй медленно поднимается, стряхивает с колен землю, подгибает к ружью сошки. Пастух обходит бутан кругом, чешет в затылке.

«Промазал», — падает духом Степанка. Он вдруг вспоминает, что на весь день у них краюха хлеба да дикий чеснок.

Но Дулэй, словно нехотя, нагибается — в руках у него рыжеватая тушка. И на этот раз не промахнулся охотник. Будет сегодня вкусный арамок — жирные у тарбагана внутренности. Степанка свалился с лошади, удало принялся собирать аргал для костра, рвать чеснок.

Обед увлек друзей, и они не заметили, как к ним подъехала телега.

— Здравствуйте, — окликнул их девичий голос. Степанка вздрогнул, резко повернулся.

— Симка! Вот испужала! Как подкралась.

— Ничего, — Симка подошла к костру, — от испуга я умею лечить. Лаженой водой умою на пороге избы и как рукой снимет.

Степанка Симку хорошо знает: с ней Федя, братан, хороводится.

Дулэй подвинулся, показал рукой рядом с собой.

— Садись, девка.

— Да некогда мне. Аргал поехала собирать. Пойдем-ка, Степа, к телеге, посекретничать надо.

— О чем это? — солидно спросил Степанка, когда они отошли от огнища.

— Хорошенький ты мой, ну-ка расскажи о Феде. Как ты с ним встречался?

И как это девка узнала? Проболтался кто-то?

— Ничего я не видел.

— Да ты не обманывай. Я от верных людей знаю. Худой он, Федя-то?

— Отвернись, — шикнул Степанка на девку. — Дулэй по губам читает.

— Разговаривал с ним? Говорит-то хоть он о чем?

Привязчивая эта Симка.

— Да рассказывай! — Симка даже ногой топает. — Каждое слово из тебя клещами тянуть нужно.

— Ладно, — сдался Степанка. — У Феди морда, что колесо.

Симка долго не отставала, мотала душу.

— Куда это, уш-уш, она поехала? — спросил Дулэй, когда Симка была уже далеко.

— Аргал собирать.

— А пошто, уш-уш, обнимала тебя? — пастух вытирает жирные после еды руки о грязный кушак.

— Нанимала аргал собирать.

Дулэй согласно кивает головой, тихо улыбается в редкие усы.

Вечером, когда солнце стало желтеть и клониться к горизонту и пора было уже гнать стадо домой, Семен подъехал к подпаску.

— Штепа, уш-уш, где у вас парень-то, Федя?

— Не знаю, — смутился Степанка. Второй раз на дню приходилось врать другу. — Не знаю! — прокричал он в самое ухо Дулэя.

Пастух погладил Степанкино плечо темной заскорузлой рукой, засмеялся беззвучно.

— Уш-уш, молодец.

Степанка скосил глаза: не насмешничает ли Дулэй, обидевшись на вранье.

— Много, уш-уш, знаешь, мало, уш-уш, говоришь. Шибко хорошо. Толчач угэй?

— Байнэ, байнэ! — теперь смеется и Степанка.

IX

Партизанский отряд Смолина подошел к Караульному.

Белые почти без боя отдавали села, освободив дорогу к границе. Охваченные паникой, японцы внезапно объявили о своем нейтралитете и ушли за кордон, они откатывались к железной дороге, за которую атаман Семенов еще продолжал цепляться, опасаясь полного разгрома.

Осторожный Смолин решил атаковать поселок с расчетом: может, белые отойдут, за последнее время не раз так бывало. А потом — гнать да рубить — милое дело.

Ночь выдалась теплая, темная. Такие ночи бывают в Забайкалье редко. Острый серпик луны торопливо скатился за хребты, словно боясь стать свидетелем людской битвы.

Партизаны чувствовали свою силу, но огней не разводили — ошалевший от страха батареец белых мог пустить снаряд. Курили в рукава.

Тихая ночь. Только изредка всхрапнет лошадь да ударит крылом встревоженная птица.

Федька лежит около Гани Чижова. Неймется парню.

— У тебя, Ганя, как с припасами? Хватит? Могу поделиться, если мои патроны подойдут для твоей кремневки.

— Не подойдут. Бестолковый ты, Федька. Я же с дула заряжаю. Невидимый в темноте, подошел Николай.

— Несознательный ты, товарищ Стрельников. Опять зубы моешь. Пойдем со мной, дело есть.

Федька поднялся, обиженный: опять его Колька называет «товарищ Стрельников», как будто и не приятели они. Правда, Колька уже объяснил, что в боевом отряде должна быть дисциплина, но что из этого.

А звали, оказывается, для интересного дела. Осип решил караульских партизан послать в поселок. Небольшими группами, в темноте они должны через огороды выйти к улицам и с рассветом, когда отряд хлынет с сопок, поднять в поселке стрельбу.

Небо на востоке собиралось уже светлеть, когда Федька, Северька и Николай, добравшись до кладбища, укрыли за часовней коней и, пригибаясь, пошли к огородам.

Спит поселок и не спит. Пусто на улицах, а в домах затаились, ждут. Чья сегодня возьмет?

Гавкнула, взвизгнула собака во дворе Алехи Крюкова. Ходит кто-то. Алеха в сенцах к двери ухом припал. Показалось. Нет, люди во дворе. На крыльцо поднимаются, шарят щеколду.

— Кто там? — голос Алехи с хрипотцой.

— Тятя, открой.

Рванулась дверь, широко распахнулась.

— Колька, сынок!

Руки у отца прыгают, трясут коробок спичек.

— Не надо огня.

В сенях — мать. Как услышала — одному Богу известно. Шарит в темноте.

— Да где же он?

Дверь закрыли. Прошли в избу. Николай позволил свет зажечь. Не раздевались.

— Ненадолго мы. Белых в поселке много?

— Какое там. Вчерась по Тальниковской дороге обозы ушли. А вслед две сотни. Мало беляков осталось.

С рассветом сопки загудели, запылили конницей. Белоказаки, не принимая боя, стали уходить. А из-за плетней и амбаров хлестали по ним злые светлячки. Алеха Крюков выцелил рослого казака напротив своих ворот. Но вначале убил коня. Грохнулся конь о затвердевшую землю, на сажень отлетел, замер на мгновение оглушенный всадник. Алеха затвор успел передернуть. Поднялся казак и повалился навзничь — между лопаток темное пятно.

Партизанская конница, развернувшись в лаву, обходила поселок, отрезая белым дорогу на Тальниковый. Метались по селу семеновцы, прорываясь к Аргуни, падали с крутого берега в воду; держась за хвосты лошадей, отплевываясь от воды, уходили на чужую сторону.

Алеха, увидев, что улица опустела, выскочил за калитку. Быстро обыскал убитого семеновца, забрал винтовку и шашку, поторопился во двор. Через минуту он появился снова, снял с лошади седло, сумы и уздечку.

Стрельба переместилась за поселок и вскоре совсем стихла.

А через час на площади около школы состоялся короткий митинг. Выступал Смолин.

— Казаки, — сказал он, — белопогонников мы выгнали. И никогда больше не пустим их сюда.

В толпе тихо переговаривались.

— Дай-то бог.

— Кончились наши мучения.

— Выгнали! Еще на воде вилами писано.

Толпа густо заполонила площадь. Пришли все, кто мог. Пришли увидеть родных. Иные — из любопытства: о чем новая власть говорить будет. Гулял над площадью табачный дым.

— Много слез и крови пролили банды Семенова, Унгерна. Я уже не говорю об японцах, — крепким голосом продолжал Смолин. — И мы клянемся, что не сложим оружия до тех пор, пока не освободим родное Забайкалье полностью.

Командир закончил свое выступление словами:

— А сейчас, дорогие земляки, принимайте гостей.

Строй партизан рассыпался. Партизанских лошадей брали под уздцы, вели во дворы.

Алеха Крюков помолодел. Шутка ли! Кольша вернулся живой, здоровый. Устя без опаски по селу пройти может.

— Гостей седни назовем, — радовался Алеха. — Гулеванить будем.

Огорчало одно: Устя привела с собой только Каурку. Гнедую пристяжку отдала кому-то из безлошадных партизан.

Алеха часто выбегал во двор, обнимал за шею Каурку, гладил его умную морду.

— Домой вернулся. Э-эх! Милай!

Мать суетилась в кути. Иногда она замирала у печки, всматривалась в сына.

— Кольша, спросить тебя хочу, — голос у матери тихий, — вот зашел ты в избу, а лба не перекрестил. Это как?

— Ты вот о чем, — усмехнулся Николай, еще раньше заметивший беспокойство матери. — Отвык я от этого в лесу. Да и ни к чему.

— Мог бы перекреститься. Четыре ж года не был.

— Мог бы, да руки были заняты. И Устя теперь не крестится.

— Ну, нет. Этому не бывать. Ты как хочешь, ты красный партизан, а Устя — девка. Замуж выйдет. Ребятенки пойдут…

Гостей у Крюковых собралось много. Пришел Федька с матерью и крестной, пришел Северька с отцом, Лучка Губин. Устя хотела сбегать за Симкой Ржавых, но Федька остановил: не надо. Устя удивилась, но промолчала.

— Не хочется мне эту волынку тянуть, — пояснил Федька.

Когда гулянка была в разгаре, ввалился Филя Зарубин с пьяным Ганей Чижовым. На фуражке у Гани огромный красный бант.

— Алеха, — крикнул он еще с порога, — поднеси партизану рюмку! Большую наливай, — куражился Ганя.

Подвыпивший хозяин шумно потащил Филю и Ганю к столу.

— И когда ты успел стать партизаном? — искренне удивился Алеха, подавая Гане рюмку.

— Завтра ровно неделя будет, — сообщил Филя.

— Послезавтра, — уточнил Федька.

— Давайте выпьем за счастливую жизнь, — предложил хозяин дома, — чтобы без белых и без коммунистов.

— Это ты про что? — удивился Николай. — Как без коммунистов? А меня ты куда денешь? Потом, мы вон Северьку в партию принимаем.

— Мы по половине не пьем, — тряхнул чубом Лучка.

— Ты, Кольша, коммунист? — ошарашенно глядел Алеха.

— С чьего-то голоса, тятя, говоришь.

Алеха выпил, но не закусывал, сидел с открытым ртом. Сдался он легко.

— Ну, если ты коммунист, тогда и с коммунистами жить можно.

Ганя говорил Федоровне:

— Нам, которые кровь за вас проливали, почет теперь должен быть.

— Лихой Ганя партизан, — скалился Федька. — Его сам Смолин в ординарцы хотел взять.

Лучка потянулся к гармони.

— Дуй, паря, плясовую, — коротконогий Филя выскочил на средину избы. — Давно не плясал.

Лучка осторожно перебирал лады, словно ощупывая гармонь, потом рванул меха, Филя вздрогнул телом, ударился вприсядку, Федька азартно потирал руки, ухал и присвистывал.

Устя вышла на крыльцо. За ней выскользнул Северька.

— Вот и вернулась ты домой.

— Вернулась.

Устя нагнула Северькину голову и, не боясь, что увидят, крепко поцеловала.

На крыльцо вышел Ганя, пьяно погрозил пальцем и, заплетаясь ногами, закачался к воротам.

В избе перестук каблуков. Федька пляшет до седьмого пота. Рыжие волосы мокрыми прядями падают на лоб, глаза блестят. Вьется волчком Филя, выбивает дробь Алеха.

— Ну, спасибо тебе, Лука, — сказала хозяйка, когда плясуны утомились. — Давно я в доме гармошки не слышала.

Поселок взбудоражила новость: в тальниках поймали начальника семеновской милиции Тропина. Не успел начальничек уйти на ту сторону.

Два дюжих партизана проволокли его по людной улице и заперли на задворках богомяковского дома, в бане. У низкой и массивной двери поставили часового — партизана крюковской сотни Григория Эпова.

Григорию поручение пришлось не по душе.

Вся сотня, чуть ли не полностью состоящая из караульцев, гуляла по родне и знакомым, а он, Эпов, только потому что из Тальникового, должен караулить эту гадину.

Григорий ходил вокруг бани, сухой бурьян похрустывал под его ногами.

— Попался, кикимора бесхвостая, — Эпов заглянул в темное и узкое окошко.

Не получив ответа, Эпов обиделся еще больше и сообщил в оконную темноту:

— Теперь не уйдешь. Слышишь аль нет?

По широкой улице ходили казаки, празднично приодетые бабы, слышалась гармошка, где-то пели песни.

Эпов сердился на Смолина и на командира своей сотни. «Цацкаются со сволочью. К стенке бы его сразу. Карауль тут». Он услышал возбужденные голоса и вышел из-за угла бани. К бане шла группа мужиков.

— Не убежал еще Тропин?

Часовой приставил винтовку к ноге.

— Не для того стою.

— Давай мы тебя заменим, — сказал горбоносый, и Григорий узнал родственника давно расстрелянного Кехи Губина.

Мужики явно что-то замышляли.

— Чего надо? — Григорий поправил на боку шашку. — Неспроста ведь пришли.

— Да откуда ты взял? — горбоносый деланно удивился. — Скучно, думаем, тебе. Вот и подошли покурить. Может, выпьешь? Все гуляют, — он достал из широких голубых штанов фляжку, взболтнул.

Григорию очень хотелось выпить. Он даже представил, как спирт обожжет горло, сделает мир веселым и легким.

— Нельзя мне. На посту. Так чего надо?

— Побег пришли Тропину устроить, — горбоносый сказал это зло и решительно.

Эпов клацнул затвором винтовки.

— Кончай шутить. Мотайте все отсюда!

Мужики, до сих пор молча курившие, заговорили.

— Ты нам не встревай.

— Защитничек нашелся.

— Свяжем тебя, да и дело с концом.

— Мы Тропину побег на небо устроим, — родственничек Губина показал прокуренные зубы. — И ты не мешай.

Григорий понял, что задумали мужики.

— Не надо это, ребята. Не позволю, — но в его голосе не было твердости… — Давайте-ка лучше покурим.

Мужики сели на сухие бревна, сваленные возле бани. Горбоносый протянул Григорию фляжку. Григорий запрокинул голову, мутный ханшин струйками бежал по подбородку.

— Х-хараша, язва. А что же я скажу командиру?

— Навалились, дескать. Скажешь, сила у них, у нас то есть. Мы ведь хочем с тобой полюбовно договориться. И ты нам едино препятствие не сделаешь.

Тропин, прислушивавшийся к жуткому разговору, припал к окошку, надрывно закричал:

— Убивают!

Не след бы Тропину кричать. Гришку Эпова не разжалобишь криком. Ненавистный голос только подстегнул. Подкатил лохматый комок к горлу караульщика, взбаламутил душу.

— Давай. Один ответ. Не то еще убежит.

Двое казаков откинули тяжелое бревно, подпирающее банную дверь, бросились в полумрак. Послышалась возня, высокий крик, и все затихло. Казаки вышли из бани, смущенно щурились на солнце, вытирали о траву широкие кинжалы.

— Как свинью, зарезали.

Через полчаса Эпова арестовали по приказу Осипа Смолина и посадили в ту же баню.

Но часового не поставили, лишь дверь придавили бревном.

Горбоносый родственник Губина и его дружки притащили в баню громадный кусок мяса, банчок спирта и устроили гулянку.

— Ты, паря, теперь наш друг, и мы тебя не бросим. За добро мы завсегда добром платим.

Подвыпив, новые приятели звали Эпова плюнуть на баню и отправиться в соседний дом, где сегодня закололи барана и варят свеженину, а пока он, Гришка, ходит по гостям, за него любой может посидеть, Но Эпов, обидевшись, объявил, что из бани он ни за что не выйдет, пока его не попросит об этом сам Осип Яковлевич.

Тогда горбоносый решил, что можно вообще никуда не ходить, и отправил одного из казаков за новым банчком.

X

Увядали, грустили травы. Срывались с места пожелтевшие шары перекати-поля, ударялись вперегонки со светлыми, возникшими из утренних холодных туманов тягучими паутинками. Догоняли уходящее лето. Табунились желтогрудые ласточки. За поселком выписывали широкие круги готовящиеся к отлету журавли. Не сегодня-завтра упадут заморозки. Степанка по наказу матери засыпал завалинку своего дома сухим навозом.

Второй месяц стоит в поселке партизанский полк. Белые тревожат, но лишь короткими наскоками, чаще по ночам.

На крестовом доме убежавшего за границу Богомякова теперь висит деревянная доска. На ней крупно написано «Ревком». У ревкома уже есть доброе дело, поддержанное всем поселком: решено открыть школу. На дрова для школы постановили разобрать старые амбары.

Недавно опять пришла тревожная весть: банда хорунжего Чипизубова, переправившаяся через Аргунь, в Степном вырезала весь ревком.

Говорили, что ходят в банде и бывшие посельщики. Среди них — Петр Пинигин. Услышав об этом, Федька недовольно глянул на Лучку. Не может забыть парень, что пришлось тогда, в Дальней пади, отпустить гада. И вот он ходит теперь по земле, пакостит. Лучка свою вину понимает.

— Теперь, ежели встречу, да еще в бою…

— Ищи ветра в поле.

Давние Федька с Лучкой друзья. Большие друзья. А трудно иногда понять Лучку. И не Лучка виноват в этом и не он, Федька. Никто не виноват.

Вот тогда, с Пинигиным. Сердцем понимает Федька, что в чем-то по-своему и только по-своему прав Лучка. Только никак он эту правоту ухватить не может. Голова же другое говорит: стрелять было надо. Нажать на курок — и все. В доносчика, в мразь. Не раздумывая. А Пинигин, он еще себя покажет. Но ладно: гора с горой не сходится, а человек…

На поиски Чипизубова выходила сотня Николая Крюкова. Но через неделю вернулась ни с чем: затаился хорунжий, затих. Но тут опять нашли на степной дороге двух порубанных партизан, ездивших за сеном.

Сотню Николая снова посадили в седло.

Грушанке Пешковой не спалось. Одолевали думы. И без того немудрящее хозяйство рушится без мужика в доме. Мать болеет, полгода почти не встает с постели. Отец, вечный охотник за тарбаганами, убежал горе мыкать в трехречье. Боязливый он, тятька-то. Остались в избе трое: мать, двенадцатилетний брат Кирька и она, Аграфена.

Сосед Петр Карауров сговаривает Грушку замуж. Думает девка, тяжело думает. Замуж давно пора. Перестарок. После Покрова двадцать два стукнет. Да и замуж как пойдешь: Петр — калека. Потерял ногу где-то на германском фронте. Только с другой стороны кинешь: кто возьмет девку, если дают за ней телку да двух овец?

Не спится Грушанке. Жарко девке. От дум жарко.

За окнами собаки залаяли. Конский топот слышится. Бухающие мужичьи голоса. «Чужие кто-то». Грушанка к окну припала, отодвинула в сторону стеклинку.

По дороге вершие едут. Один коня напротив дома придержал. Усталые кони, много верст, видно, одолели.

— Господин хорунжий… — слышится из темноты.

— Мамочки, белые! — Грушанка от окна отпрянула. — Думала, никогда больше в Тальниковый не придут.

— Господи, да когда это все кончится, — за занавеской мать ворочается. — Опять стрелять начнут. Прячься, доченька, от греха подальше.

Грушанка стоит посреди избы босая, волосы распущены.

— Нас не тронут. У нас отец за границей.

— Прячься, беги. Потом поздно будет. Х-хосподи!

Страшно чего-то стало Грушанке. Метнулась к печке, прыгая на одной ноге, надела братнины ичиги. В сенях схватила узду, брякнула удилами и с крыльца — в темноту.

Спутанные кони паслись у ключа. Грушанка поймала игреневого мерина, быстро взнуздала, вместо седла на широкую лошадиную спину бросила курмушку. Подвела коня к груде камней, с камней прыгнула на круп.

Легонько стукнув Игреньку путами, Грушанка направила коня к далекому размытому темнотой горизонту, изредка останавливалась, прислушивалась.

Поднявшись на хребет, выехала на дорогу. Отсюда уже не слышно даже лая собак. Тихо, темно, тревожно. Со стороны поселка ветер донес хлопки трех винтовочных выстрелов, и эхо отразилось в сопках.

Игренька бежал крупной рысью, весело. Встряхивал гривой, играл удилами, старался вырвать повода и перейти в галоп. Ему, видимо, нравилась эта свежая ночь и дорога, чуть прихваченная морозцем, о которую так замечательно стучат его молодые копыта.

Потом Игренька на шаг перешел. Медленно время идет. Спать охота.

В стороне огонек мелькнул, мягкий, быстрый. Или показалось только. Грушанка остановила коня, пригляделась.

Неясно видны разрушенные постройки. Вон ее куда занесло! Холодно стало спине. Резко рванула повода; Игренька крутнулся на месте, ударился махом. Надо скорее уйти от брошенной заимки.

Страшно одной в степи. Хоть в поселок возвращайся. Видно, верно водит кто-то ночью по степи, если заехала она сюда. А испугаться было чего.

Лет пятнадцать назад решил на этом месте поставить заимку справный казак из Караульного. Пастбища хорошие, вода есть. Но приглядел эту падь и другой, побогаче. И столкнулись мужики. Тот, кто побогаче, построил заимку. Не посмотрел, что кто-то уже занял это место. Второй не захотел своего упустить, пригрозил:

— Смотри теперь.

И в Тальниковом, и в Караульном знают эту историю. Рассказывают при случае.

На заимку приехали со скотом женатые сыновья мужика. Первая ночь. Ложились спать — все было спокойно. А в полночь — началось. От двери песок полетел. Да прямо в лицо. Глаза забивает, дышать не дает. Ночевщики шубы на головы натянули. И так до первых петухов. Утром встали — ни на шубах, ни на полу песка нет. Сразу сообразили: нечисто тут. И к отцу, в поселок. Дескать, так и так, и больше мы не останемся там ночевать. Отец, конечно, не поверил. Накричал. Сам приехал и винтовку с собой прихватил.

Ночью опять началось. Старик стрелять давай. Прямо через дверь. А песок еще пуще летит. И с песком — камни.

Попа привозил. Не помогло. И попу досталось.

Бросил ведь мужик заимку. Но и тому казаку, врагу своему, сказал:

— Поселишься на том месте — зарежу. Так и знай.

С тех пор зимовье брошено. Рушится потихоньку. И никто около этого нечистого места даже близко не ночует.

Правда, один раз ночевал там отец Грушанки. Теперь уж лет пять тому будет. Тятька-то тарбаганами тогда промышлял. Тоже страху натерпелся. Ночью показалось, что от двери песком понесло. А на дворе конь боязливо ржет, с привязи рвется. Выскочил тятька, а коня уже нет. Только топот слышно.

Жутко ночами около заимки. Никто не остановится на отдых около нечистого места, не возьмет на развалившемся дворе щепку для костра.

…Сотня Николая Крюкова возвращалась в полк, не выполнив задачи. Чипизубов со своей бандой как сквозь землю провалился. Настроение у всех было невеселое. Ехали медленно, оттягивая встречу с Осипом Яковлевичем.

Отставший от сотни Филя Зарубин нашел Крюкова в голове колонны.

— Товарищ командир Кольша, сзади скачет кто-то. Я по делу спешился, слышу — топотит. Один. Ухом на землю — точно, скачет. А сзади нас ведь никого нет.

Николая сообщение оставило равнодушным.

— Возьми человека три-четыре, узнай, кто там ночами шляется.

Филя, Федька, Григорий Эпов отстали от сотни, положили ружья поперек седел.

Григорий после памятной истории с Тропиным отсидел под арестом больше недели. И под настоящим арестом, с часовым. Все в поселке считали Эпова безвинно пострадавшим, а к Осипу Яковлевичу даже ходила делегация, подобранная горбоносым, просила выпустить Григория как можно скорее. Григорий мог бы крепко поплатиться за такое несение службы, но за него вступилась и тетка Смолина, Екатерина Прокопьевна: «Да я бы этого Тропина руками своими разорвала. Забыл, как меня плетьми за тебя хлестали. Такого сраму мужик не всякий выдержит. Отпусти Гришку».

Топот приближался.

— Да это баба, — разочарованно присвистнул Филя.

Грушанка ойкнула, только сейчас заметив стоящих поперек дороги темных всадников. Но людям обрадовалась. Натянула поводья.

— Ну-ка подъезжай, девка, да расскажи, куда это ночью ты едешь.

— Вы кто? — в свою очередь спросила Грушанка, осмелев. — Партизаны?

— Экая ты, партизаны…

— Мы, может, из дикой сотни барона Унгерна, — поддержал Филю Федька и тут же получил крепкий тумак от Григория, вспомнившего свою первую встречу с партизанами.

Грушанка, услышав голос Стрельникова, пригляделась к парню, обрадовалась.

— Ты ведь рыжий! Ты у нас в Тальниковом бывал и на вечерку приходил. И отца моего знаешь, Пешкова Евграфа.

— Это который за границу убежал?

— Вот-вот. Значит, партизаны?

И девка торопливо рассказала, как к ним в поселок пришли белые, как она решила скрыться от них, как она испугалась, увидев на дороге людей.

Сотню догнали быстро.

— Да что ты говоришь! — обрадовался Николай, выслушав Филю. — Где эта девка?

Но Грушанка ничего дельного не могла больше сказать.

— Не знаю, сколько белых было. Но вроде немного. Еще с хребта слышала, как стреляют. Три раза. И все. И куда мне теперь ехать?

— Погуляй по степи до света. И спокойно домой возвращайся.

— Я вас не видела.

— Ну, ясное дело.

Федька задержался около Грушанки.

— Это ты чего меня рыжим называешь?

— А какой ты?

— Не видишь — красный. Из-за того и к красным пошел. Нельзя же мне такому у белых служить.

— Выдумываешь тоже… Разговорчивый ты. У нас в Тальниковом таких нет.

Федька довольно ухмыльнулся.

— А я тебя помню.

— Ой ли?

— Тогда, на вечерке, ты все в углу сидела. Тоскливые у вас вечерки.

— Тоскливые. Народу мало, — с готовностью согласилась Грушанка. — Чуть подрастут — замуж.

— А ты замуж не собираешься?

— Нет, — Грушанка ответила и покраснела. Благо темно, не видно. Обрадовали Грушанку Федькины слова о том, что вспомнил он ее, не забыл. А забыть-то было немудрено. Не плясали вместе, не провожались. Да и виделись-то всего один раз. Только — говорят, так в жизни бывает — запал ей в душу приезжий парень. А отчего запал — непонятно. Ни красоты в нем, ни стати великой. Вот тогда и стали казаться вечерки малолюдными да скучными.

Стороной не раз слышала Грушанка, что ходит рыжий парень с партизанами. А тут встреча негаданная, нечаянная. Как колдовством навороженная. Угадай Грушанка по другой дороге — и не встретились бы, разминулись. Не случайно это. Судьба.

— Ну ладно, увидимся в Тальниковом. В гости приду, — Федька сказал это весело и, пришпорив коня, поскакал догонять свою сотню.

Через час сотня подошла к Тальниковому. В предрассветной мути неясно проглядывают его дома.

Тальниковый — поселок маленький. Дворов двадцать пять. Одна широкая улица. От северных ветров прикрывает поселок крутая сопка.

Николай решил пойти на поселок в конном строю, с двух сторон.

Размахивая клинками, завывая и свистя, сотня ворвалась на широкую улицу. Залаяли собаки, захлопали двери, гулко ударили выстрелы.

Только у дома, выбранном хорунжим для ночлега, белые оказали сопротивление. Петр Пинигин, прильнув к заплоту, торопливо вгонял в ствол патроны. Всадники приближались. Уже видны распяленные в крике рты, уже можно различить злые лица. Вон скачет на сухом жеребце сын Алехи Крюкова, вон крутит шашку красноголовый Федька.

Пинигин поймал на мушку Николая — в командирах ходит сынок Алехин, — но в это же мгновение увидел Лучку. Палец замер на спусковом крючке. Хорошо стреляет Петр. Сейчас кто-то упадет на землю. Николай или Лучка. Лучка или Николай.

Дрогнули губы у Петра, и мушка плотно приклеилась к Лучкиной груди. Хлопнул выстрел, толкнуло прикладом плечо.

Парень запрокинулся, повалился с седла. Зацепился ногой за стремя — летел по улице испуганный конь, — бился Лучка головой о землю. Но вывернулась нога, остался в стремени только унт, упал Лучка в пыльную дорогу.

Видел Федька: почти в упор, прямо с коня, стреляет хорунжий. Показалось: выстрелил погонник и сник гармонист Лучка.

С дикой матерщиной бросился Федька к хорунжему. Но Чипизубов поднял коня на дыбы, отбил Федькин удар, махнул через плетень, на заполье.

— Уйде-е-т! — не крик, а хрип.

Федькин конь не хуже чипизубовского. И свежий у него конь. Пригнулся парень, гикнул — и за хорунжим.

Ржала, кричала, сверкала шашками на утренней улице потная свалка. Рвали друг друга обезумевшие кони, брызгали кровью казачьи глотки, падали с неба чьи-то звезды.

Ослепший от ярости Федька скоро догнал хорунжего. Он не выстрелил ему в спину, не ударил шашкой. Пролетая мимо, прямо со своего седла прыгнул на круп чужого коня, жесткими пальцами сдавил шею хорунжего, вместе с ним мешком свалился в коричневую траву.

Федька душил врага, бил его головой о жесткую землю, плакал и скрипел зубами. Затем выхватил широкий и длинный кинжал, ударил несколько раз под Георгиевский крест, и кончик ножа каждый раз царапал камни.

Залитый кровью, без коня, со страшным, почерневшим лицом Федька вернулся в поселок. Бой уже кончился. Возле плетня под охраной партизан сидели четверо пленных.

— Не надо нам пленных, — сказал Федька устало. — Не должно быть сегодня пленных.

— Раз взяли, куда их теперь денешь, — возразил Николай. — Не дури.

— Не будет им теперь от меня пощады. И за границей не скроются, — Федька дышал тяжело, кусал спекшиеся губы.

Затихла стрельба, и Грушанка погнала Игреньку в поселок.

После встречи с партизанской сотней, едва стихли в ночи топот и людские голоса, она поправила на спине коня курмушку, служившую ей седлом, и тихонько потрусила в сторону Тальникового. На хребте — отсюда днем поселок уже видно — спешилась, села на холодный камень. Поводов из руки не выпускала.

Вскоре там, внизу, глухо, как из-под шубы, закричали, ударили выстрелы.

Страшно чего-то стало Грушанке. Виделось: веселый рыжий парень летит на коне, узкая улица, а парень большой, всю улицу собой занимает от плетня до плетня, и все пули в него, в него.

Девка торопливо перекрестилась: и надумается же такое. Да и потом, мало ли она за такую войнищу мертвяков видела. И рыжих, и всяких.

Шум в поселке утих быстро. По-доброму Грушанке надо бы еще немного переждать, но на камне уже не сиделось. Себе и то не сказала бы девка, что поспешила она в поселок из-за молодого знакомого партизана.

Оставила Игреньку у ключа. Забежала на минутку домой — все в порядке дома — и в улицу. Кинулась в ограду, где в тени, окруженные народом, смирно лежали убитые. Рыжего парня среди убитых не было. Не видно его и среди тех, кто снует по двору.

Тальниковый — поселок маленький. Обойти его — раз плюнуть. Грушанка нашла Федьку на заполье, около давно заброшенной кузницы. Привалясь к трухлявой стене, он курил, и лицо его было спокойно.

Бабьим сердцем поняла Грушанка, что не надо ни о чем сейчас расспрашивать парня и уходить от него не надо. Села рядом. Молчала. Мяла в зубах соломинку.

Долго так сидели. Потом Федька обнял девку за плечи, притянул к себе. Стал целовать. Но жесткие губы у парня. Не целует, а кусает. Колет щетиной усов и подбородка.

В стоге сена сидел, прислушивался к людским голосам в улице посельщик Лучки Губина, Петр Пинигин. Поджидал темноты. Сидел тихо. Даже сердцу не давал громко стучать. Найдут — не пощадят. И, странное дело, шибко доволен Петр, что выцелил он Лучку, а не кого другого. А потом почти всех порубили, повязали партизаны, а он, Петр, на свободе и сегодня ночью уйдет за реку.

Назавтра Лучку и еще двоих партизан, убитых в бою, хоронили. Полк вышел со знаменем. За гробами вели боевых коней. Опустили голову кони, понурились. А в одном из дворов ржал жалобно, нагонял тоску маленький лохматый конек.

На Караульском кладбище выросло еще три могильных холмика. Много их выросло за последние четыре года. Хватит уж хоронить молодых и крепких казаков. Редеет поселок. Но ружья еще заряжены. Нельзя еще повесить шашки на стены в беленых горницах.

Здесь, на кладбище, узнал Федька, что выцелил Лучку не хорунжий, а все тот же посельщик Петр Пинигин.

Лучше б оглохнуть ему, Федьке, чем услышать такое.

После уничтожения чипизубовской банды полк недолго простоял в Караульном. Под крик утренних петухов ворвался на поселковую улицу запыленный нарочный. Остановился у штаба. Нарочный с трудом слез с седла и на занемевших ногах поднялся на высокое крыльцо.

— Командира полка. Срочный пакет! — крикнул он дежурному по штабу вместо приветствия.

Дежурный, привыкший за полтора месяца к легкой жизни, лениво зевнул.

— Спит он еще. Может, утра подождем? Светает ведь.

— Я всю ночь скакал. Срочный пакет, — твердо сказал нарочный. — Коня чуть не угробил…

У дежурного сон прошел.

— Я мигом. Сейчас пошлю рассыльного.

Осип Яковлевич пришел скоро, минут через десять. В глазах — тревога.

Нарочный протянул мятый пакет.

Смолин торопливо разорвал пакет, быстро пробежал глазами белый листок.

А через час серебряно запела труба, играя сбор.

Полк выступал поближе к железной дороге, за которую еще продолжал цепляться покинутый японцами атаман Семенов.

— Хватит с бабами нежиться, пора дело делать, — объяснил Смолин содержание пакета сотенным командирам.

Провожать партизан сбежался чуть ли не весь поселок. Пришел даже Сила Данилыч, но стоял на отшибе, сторонясь и богатых и бедных.

Ганя Чижов, еще полтора месяца назад отчисливший себя из полка, тоже прибыл на площадь. Ганя собрался в дорогу. Ичиги смазаны тарбаганьим жиром, в тороках привязаны старая курмушка и мятый котелок.

Следом за Ганей прибежала его жена.

— Не пущу! — кричала она, хватаясь за стремя. — Как я с такой бороной останусь?

— Война, баба, — солидно отвечал Ганя, отпихивая жену унтом. — Как-нибудь проживешь. Не ты одна такая.

— Остался бы, ирод! Хлеба бы заработал! Егорша без штанов!

— В дезертиры меня уводишь? — Ганя покачал кудлатой головой. — Дура ты темная.

Но Ганина баба расстраивалась напрасно. Чижова в поход не взяли. Пользы от него все едино нет. Но Смолин пощадил Ганино самолюбие, сказав, что кому-то нужно оставаться. Было оставлено еще человек десять партизан и среди них Иван Лапин, которого по-прежнему мучила раненая нога.

С Иваном у Смолина еще раньше был особый разговор.

— Мы тебя, паря, оставляем не потому, что ты хромаешь. Был бы здоров — все равно бы оставили. Нужно, чтобы в Караульном Советская власть была. Вот и разворачивайся, ты большевик. А это, сдается мне, потруднее, чем воевать.

Партизаны хорошо отдохнули в поселке, выспались. Бабы залатали рваную одежонку; зажили у коней сбитые спины. Сытые кони теперь у партизан. Переход в пятьдесят верст — раз плюнуть.

Сила Данилыч давно узнал под Северькой своего жеребца. Жалко Силе Лыску. Но опять-таки, с другой стороны посмотреть, хорошо, что жеребца украл Северька, а не хунхуз какой-нибудь. Если партизаны останутся у власти, зачтется это Силе. Но жеребец-то, жеребец-то какой! Картинка!

Северька, увидев, как Сила разглядывает коня, подъехал к нему. Хоть и не чувствовал он за собой вины, а сказал наигранно весело:

— Вот белых разобьем и отдам тебе Лыску, дядя Сила. Хоть и привык к нему.

— Что ты, что ты, — замахал руками Сила Данилыч, — владей. Дарю я его тебе.

Сила ласково погладил Лыскину морду и пришел в хорошее настроение. «Зачтется мне жеребец, ей-бог, зачтется».

Над площадью стоял гул. Выдерживая ряды, полк выходил на дорогу.

Люди провожали своих посельщиков в новый поход. Без малого триста лет, с тех пор как стоит поселок, по десятку раз на памяти каждого поколения караульцев садили они свою молодежь на коней и отправляли в поход. Разные это были походы. Но каждый раз уходило больше, чем возвращалось.

Горько смотрели вслед уходящему полку бабы, курили крепкий самосад мужики.

XI

После ухода полка жизнь в Караульном поутихла, спряталась по избам. Вечерами не слышно на улицах гармошек, девичьих частушек. Ползал по поселку липкий слушок: «Из трехречья белые должны нагрянуть. Всем, кто якшался с партизанами, — крышка».

Опять ночами люди прислушивались к лаю собак, ждали конского топота и стрельбы.

А перед закатом солнца над Казачьим хребтом появилось блестящее продолговатое пятно. Вроде облака с резко очерченными краями. Но оно было высоко-высоко в небе и сочилось ярким светом.

Крестились люди, с испугом смотрели вверх.

— Не иначе знаменье.

И все видели: верно, знаменье.

— Смена власти будет. Конец антихристам.

— А можа, белым каюк?

— Всякая власть от Бога.

— Говорят, Семенову вместо японцев мериканцы будут помогать.

— Быть чему-то. Беде, видно.

И беда пришла. Она пришла чуть ли не через неделю, но это не помешало Костишне, Федькиной матери, сказать, что знаменье исполнилось.

В этот день Степанка вместе с Дулэем должны были пригнать стадо пораньше: суббота. По обычаям караульнинцев в субботу топили баню, раньше обычного доили коров.

Гурт скота, выгнувшись крутым полукружьем, медленно продвигался вперед к коричневым увалам. Некоторые коровы ушли так далеко, что казались игрушечными.

Дулэй и Степанка, громко разговаривая, поднялись на релку, откуда хорошо наблюдать за широко разбредшимся стадом. Дулэй курил набитую крепким самосадом ганзу, надсадно кашлял, вытирал слезящиеся глаза. Степанке хотелось спать. Солнце пригревало мягко, по-осеннему. Он лениво оглядывал степь. Но вдруг, привстав на стременах, туго подобрал повода.

— Семен, смотри, что там такое деется.

— Где? — пастух приложил руку козырьком.

— Да вон где! — крикнул Степанка. — Коров кто-то отшибает.

Далеко впереди маленькие всадники сгоняли в кучу коровенок, теснили их к реке.

— Бандиты, уш-уш!

Шапка свалилась с головы Дулэя, лицо злое, под морщинистой кожей бегают желваки. Старик сорвал берданку, низко пригнулся к луке седла и ударил коня нагайкой.

Степанка сразу же отстал от пастуха. Он хлестал Игренюху ременными путами, колотил пятками, дергал повода.

Семен выстрелил на скаку. Грабители круто повернулись в своих высоких седлах, и трое из них бросились навстречу пастуху, сбили его на землю.

Только теперь Степанка увидел на плечах у бандитов погоны. Один из них спешился, схватил Дулэеву берданку, пнул старика. Двое других прямо с седел секли пастуха нагайками.

— Штепа, домой беги! — донесся до Степанки сдавленный голос друга.

Степанка повернул Игренюху к поселку и почти тотчас услышал, как над головой свистнула нагайка, и боль судорожно схватила плечо и грудь.

— Не трожь его больше! — крикнул второй казак и схватил Игренюху под уздцы. — На такой вислобрюхой пропастине хотел убежать, — и обидно засмеялся.

От удара ситцевая рубаха на Степанке лопнула: тоненькой струйкой текла кровь, пропитывая рубаху. Подпаска сдернули с седла, толкнули к связанному Дулэю. Красивый и статный казак ременными путами стянул парнишке руки.

— Так-то спокойнее будет.

Бандиты спешили. Отделив от стада голов шестьдесят и гикая, стали грудить его к Аргуни. Но один из всадников вдруг увидел на отшибе огромного черно-белого быка и решил присоединить его к добыче.

— Смотри, пороз-то какой бравый. Я его сейчас притурю.

Черно-белый бык имел гордую кличку — Мурза. Хозяина у него определенного не было, и принадлежал он всему поселку. Зимой кормил его тот хозяин, к чьему двору он прибьется. Но пороз никогда долго у одного хозяина не жил, гулял из двора во двор. Мурзе были всегда рады: телята от него рождались крепкими.

Глубокой осенью быки покидали стадо и уходили в степь. Как-то Степанка ездил с братом Саввой за сеном и увидел картину, заставившую относиться к Мурзе с еще большим уважением.

Подъехали к зароду и увидели на его вершине собаку. «Чего она тут?» — успел подумать Степанка и в ту же секунду понял: волк. Волки окружили одинокого быка, но взять его не могли: бык залез в зарод, выставив навстречу врагам тяжелую голову с крутыми рогами.

Услышав людей, волки убежали. И пока Степанка накладывал воз, бык был рядом, дружелюбно сопел. Но идти в поселок отказался: надеялся на свою силу.

Мурза теперь стоял на пригорке и смотрел на приближающегося всадника. Всадник крикнул, но бык не двинулся. Тогда казак заехал сзади и ударил быка нагайкой по лоснящейся спине. Этого-то и не стоило делать. Никто в Караульном не ударил бы быка, не опасаясь жестоко поплатиться.

Мурза мгновенно, словно давно к этому готовился, круто повернулся — брызнула земля из-под копыт — и ударил лошадь в живот.

— Так вам, сволочи, — шептал Степанка, забыв про боль.

Лошадь упала, забилась. В широкий разрыв показались синие кишки.

Казак сорвал из-за спины винтовку, выстрелил в быка. Черно-белой громадой раненый Мурза кинулся на обидчика. И запоздай казак со вторым выстрелом, не сидеть бы ему больше в седле, не носить фуражку с желтым околышем.

Грохнувшись на колени, в страшной предсмертной муке Мурза поднял лобастую голову, заревел тоскливо, оповещая степь о своем конце.

На рев вожака десятками голосов откликнулись коровы. Они с ревом столпились вокруг побоища, шумно нюхали кровь, возбужденно рыли землю копытами.

Бандиты, прихватив Дулэевого коня и часть стада, уходили к Аргуни.

— Как бы коровы нас не затоптали, — со страхом сказал Степанка. — Сейчас друг друга на рога начнут поднимать.

Старый пастух молчал, сдерживая стоны, пытался развязать стянутые веревкой узловатые руки. Степанка выгнулся, вцепился зубами в веревку. Через минуту на деснах появилась кровь, заалела веревка, но Степанка грыз и грыз жесткую веревку, плевал на землю.

Видимо, много прошло времени, прежде чем Дулэй освободил руки. Он с трудом сел на землю, нашарил за пазухой ганзу, набил табаком, сунул ее в рот. Но потом словно опомнился, достал нож, освободил от пут Степанку и свои ноги. И заплакал. Плакал он молча. Лицо было спокойное, даже угрюмое, а из узких прорезей глаз текли слезы, скатывались по бурым морщинистым щекам, застревали в седой бороде.

— Давай, Штепа, шай пить, — Семен поднялся на ноги.

— Я за водой схожу, — тихо ответил Степанка и опасливо оглянулся на кричащих коров.

— Хороший, уш-уш, пороз был, — сказал Дулэй, глядя на Мурзу. Старый бурят стоял, опираясь на икрюк — длинную пастушескую палку, — и казался в этот миг страшно одиноким.

Степной ветер качал седой ковыль.

Назавтра Дулэй отказался гнать стадо. Он молчал, отказывался есть. А еще через день внезапно исчез. Долго тосковал Степанка о своем друге. Все надеялся — вернется Дулэй.

У Стрельниковых опять беда. Небольшая, но все ж беда: закобелил старший сын Федоровны, Савва. Хоть и не видели его ни с какой бабой, а ни один вечер дома не сидит. Приходит за полночь. На расспросы жены своей, Серафимы, отвечает невразумительно. А то просто кричит. Известное дело — у баб был. Мало ли в поселке вдов. И не удержишь его на цепи. Как вечер, так за ворота — шасть.

Серафима уж свекрови жаловалась на мужа. Федоровна обещала сломать ухват о Савкину спину.

— Господи, — вздыхала Федоровна, — да в нашей родове отродясь такого не было.

Вечером Савва остался дома, сидел у печки, чинил седло.

«Остепенился, — решила Серафима и тайком перекрестилась на передний угол. — Надолго ли?»

Чудной мужик сегодня какой-то. Видно, совесть его донимает: то задумается хмуро, и, кажется, не видит никого, то вдруг ласковым сделается.

После ужина Савва огорошил:

— На службу меня забирают.

— Да что ты, — задохнулась Серафима у печки. — Ты же освобождение имеешь.

Действительно, Савву никогда не призывали на строевую службу. Еще в детстве помял его кошерик — бычок по третьему году, — что-то сделал с ногой. С тех пор Савва прихрамывает.

— Освобождение… Начальству виднее. Потом на коне не хуже любого сидеть могу. Казаку ноги не шибко нужны. Была бы задница.

Ночью Савва спал плохо. И Серафиме — какой сон. Тяжелые у бабы думы. Только вроде жить начали. Теперь хозяйствишко прахом пойдет, если нескоро Савва возвернется.

Утром Савва и еще один казак, тоже мобилизованный, выехали по Тальниковской дороге. Ехали молча, без песен. И непонятное дело: отъехав от поселка верст десять, повернули коней к Аргуни. В тальниках у реки спешились, зябко вздрагивая на осеннем ветру, сняли верхнюю одежду. Привязали одежду к седлам, подняли стремена и свели коней в воду. Когда кони взяли направление на чужой берег и поплыли, казаки схватились за лошадиные хвосты.

Через неделю Стрельниковы узнали, что Савва до полка Смолина не доехал, убежал за границу. Плакали Серафима со свекровью. Негодное дело Савка задумал. Семью бросил. Пошел скитаться по чужой стороне. Домой теперь ему дорога заказана. Тех, кто раньше убежал, да ежели не зверь, простят. А Савку нет. Вот оно, горе-то настоящее.

После побега мужа приходили к Серафиме какие-то люди, расспрашивали о житье, лазили в подполье, под крышу, но ничего не тронули, ушли.

— Обыск у тебя, дева, был, — объясняли Серафиме бабы.

После смерти Лучки Федька ожесточился, обозлился. Лицом осунулся, в глазах — колючая размывчатая синь. Страшные у Федьки глаза.

В стычках с семеновцами зверел парень. И раньше-то не особенно любивший пленных, теперь Федька совсем не стал обращать внимания на поднятые руки. Раз в погонах — так руби его шашкой, дави конем, бей пикой, бей насквозь, не жалей порванного налокотника. Руки поднял — хитрит.

Семеновцы уходили за границу. Сила ломила силу. Под крепкими ударами красных белые оставляли поселки, разъезды, откатывались на юг.

В последнем бою повстречал Федька родного брата Саху. Сбитые красными с хребта, белоказаки падали на коней и уходили по коричневой степи в сторону границы. Их преследовала завывающая партизанская лава. В одном из беглецов, отчаянно нахлестывавшем коня, признал Федька бравого урядника Стрельникова.

Саха пригнулся к косматой гриве коня, изредка оборачивался, и Федьке казалось, что он видит красное лицо брата, крепко сжатые зубы.

— Стой, Саха! — Федька распяливал в крике рот. — Да стой же!

Но урядник кулаком погрозил. Из-под копыт его коня — короткие фонтанчики пыли. Не догнать Федьке брата. Парень осадил потного коня, прыгнул на сухую землю, сорвал винтовку. Стрелял с колена, торопливо. Но бешено колотилось сердце, тряслись руки. А широкая урядничья спина уходила все дальше и дальше. В ярости бросил Федька винтовку на землю, зубами вцепился в рукав рубахи.

— Неужто бы ты Саху убил? — спрашивал Федьку позднее сотенный командир Колька Крюков. — Не пожалел бы?

— Не знаю, — в глазах у Федьки белесая синева. — Я в коня целил.

Тоскливо у парня на душе. И Саха в этом немало виноват. Вон как оно все обернулось. Будто палкой из родного дома выгнал брат брата. Хотя, с другой стороны, враг Саха. Но худо на душе, слякотно.

— Не журись, Федька, — подбадривает Северька, — перемелется — мука будет.

Гремели последние бои у станции Мациевской. Ночами далеко окрест слышался орудийный гул. В сторону Мациевской шли отряды красных. А оттуда — телеги с ранеными. Росли около станции могильные холмы. Но то были последние бои. В поселках ждали своих, добивающих белых. Подолгу смотрели на узкие дороги бабы и старухи: не пылит ли дорога, не едут ли те, о ком болит сердце. «Матерь Божья, владычица, заступись и оборони».

Вот добьют белых красные конники, вернутся в поселки, и начнется новая жизнь. Какая она, эта новая жизнь, будет, один Бог ведает. Но не будет по-старому. Не для того седлали коней, не для того вырывали из ножен шашки.

Часть вторая

Часты в Забайкалье грозы. Сшибаются над сопками тяжелые тучи, рвет синяя молния небо, с грохотом рушится небо на камни. В ужасе никнет трава к земле, падают на колени лошади, ревут верблюды. Вспучивается, наливается чернотой Аргунь.

Чуть ли не четыре года грохотала революция по Забайкалью. Чуть ли не четыре года носил ветер по степи запахи пороха, крови, пота. Жирели вороны, множились волчьи стаи. Горела степь, горели дома.

Часты в Забайкалье грозы. Но как напоить потрескавшуюся землю, если не загустятся над сопками тучи, не ухнут небеса, не хлынет в грубые ладони вода.

Вздрагивают сопки, трещит небо, но просыпается радость.

Отгрохочет гроза. Радостно и тревожно оглядывается вокруг себя человек: все ли живы, все ли видят, как хорошо на земле.

А в сердце у человека еще не прошла гроза. Гулко бьется сердце, вспоминая, как пахло порохом и кровью.

Эй, все ли живы?

Поселок учился жить по-новому. На богомяковском доме обновили вывеску. «Ревком» — написано теперь большими и красивыми буквами. Каждое утро на крыльцо этого дома поднимается бывший партизан Филя Зарубин — председатель.

Открылась школа. Отца Михаила к школе не подпускают, Закону Божьему никто не учит. Из Сретенска приехала новая учителка. Шибко уж молодая, строгости к ребятам большой не имеет. Но учит хорошо. Надумали в помощники ей определить старика Громова, отца Северьки, чтоб за порядком в школе следил, поколотить мог при случае провинившегося, но учителка отказалась. Ответила по-чудному: «Мне фельдфебели не нужны».

Появился в селе комсомол. Федька стал комсомол. Северька тоже.

— Не комсомол, а комсомолец, — поправляла учителка Елена Петровна.

Многие партизаны вернулись к пустому двору. Жили трудно. Хоть впору иди к справным казакам, нанимайся в батраки. Как же ее, проклятущую, жизнь-то, по-новому повернуть, чтобы совсем по-новому было?

I

Степанка шел к Бурдинскому озеру. Когда-то там было русло Аргуни, но потом река отошла. Берега старицы густо поросли камышом, и летом в них таились на гнездах утки. Караульские рыбаки считали, что Бурдинское — лучшее карасиное озеро.

Степанка торопился. Срезал изгибы дороги и даже топкий, кочкастый луг не стал обходить стороной.

Прыгая с кочки на кочку, Степанка оступился и плюхнулся в зеленую, липкую грязь. Эх, если бы не торопился! Тряпичная сумка, в которой лежала краюха хлеба и бутылка молока, — в грязи. Он громко, по-взрослому выругался и оглянулся: не слышал ли кто.

Спешить к озеру у Степанки были особые причины. Где-то там сегодня рыбачит секретарь комсомольской ячейки Северька Громов. Сегодня Степанка ему прямо скажет: «Принимай в ячейку». Степанка боялся отказа и поэтому решил с секретарем поговорить с глазу на глаз. На рыбалке лучше всего.

Топкий луг закончился, справа выбежала узкая тропинка, повела к реке. Берег здесь пологий, выложен разноцветным галечником. Вода перекатывается по камням, тихонько вызванивает. Ниже по течению, за поворотом, глубокое улово. Место для рыбалки доброе.

— Бесштанник, голодранец! — услышал Степанка с той стороны. Берега здесь сошлись близко, голос из-за реки слышен хорошо. Кричали подростки, Степанкины сверстники. Вон они трое прыгают возле бревна. Один вроде на Шурку Ямщикова похож. Хотя нет, не стал бы Шурка на Степанку горло драть.

— Вернемся, на воротах всех перевешаем, — неслось с чужого берега. — Чирошники!

Степанка вспомнил предупреждение начальника пограничной заставы не ввязываться в скандалы с беженцами, не стал кричать, лишь кулаком погрозил да срамной жест сделал.

Начальник предупредил строго, особенно после случая с Лехой Тумашевым.

Леха парень тихий, никого не обидит. Девок — так тех просто боится, хотя и в провожатые навязывается. Провожает, чтоб парни над ним не смеялись.

Как-то рыбачил Леха на повороте, а с той стороны стали кричать обидное. Парень долго терпел — говорить он не мастак, а когда изгаляться те, чужаки, еще сильнее стали, сходил Леха домой и принес винтовку.

С правого берега продолжали кричать. Да не какие-нибудь малолетки — мужики. Леха поднял винтовку, поймал на мушку казачью фуражку и выстрелил. Волчком крутнулся один из горлопанов, в песок ткнулся.

Потом передавали с той стороны верные люди, что не убил Тумашев казака — только ранил: пуля задела переносицу.

Шибко обозлился тогда Петров. Леху чуть на отсидку не упекли.

Степанка пробирался тальниками, внимательно высматривал: не сидит ли Северька, случаем, здесь. Затихнет над удочкой — и пройдешь мимо.

Но вот и озеро. Около маленького костерка сидели Филя Зарубин и мальчонка, его племянник, в большом картузе, закрывавшем уши.

— Был тут твой Северька, — ответил Филя на вопрос Степанки.

— Не удавится, так явится, — ответил поговоркой племяш и тут же получил подзатыльник.

— Ну чо, еще порыбачим? — спросил Филя племянника. — И ты, паря Степан, садись рядом. Сегодня клюет хорошо.

Степанка сел на сглаженную многими рыбаками кочку, забросил удочку. Поплавок застыл на чистой воде, чуть подальше зеленой осоки. Но потом вспомнил, что забыл поплевать на червя, и быстро исправил свою оплошность.

Тихо над озером, даже воздух неподвижен. Только серый комариный столбик звенит, попискивает, да изредка сплавится рыба и пойдут по воде широкие круги.

Не зря озеро известно рыбой. Вроде только сейчас забросил удочку Степанка, а поплавок уже мелко задрожал. Там, в глубине, кто-то пробует червя.

Степанка пригнулся, уперся острыми локтями в колени, застыл в напряжении.

— Не торопись, пусть пробует, — прошипел за спиной знакомый голос.

Рыбак вздрогнул — он узнал Северьку, — но голову не повернул.

— Поддай, поддай ему еще, — шипел Северька, когда поплавок, перестав качаться, медленно поплыл вдоль осоки.

И вдруг поплавка не стало. Ушел под воду. На месте поплавка — слабенькая рябь.

— Тяни! — рявкнули за спиной.

Но Степанка и сам знает, что делать. Он резко подернул удилище, леска натянулась, удилище — дугой, вот-вот сломается. Под водой кто-то тяжелый навалился на крючок, не пускает.

Степанка вскочил, но тут же поскользнулся, упал чуть не упустив удилище. Да и упустил бы, не прыгни Северька, не приди на помощь. Северька схватил удилище и побежал с ним от берега.

Волосяная леска натянулась. А из потревоженной воды показалась большая серая рыбина. Широкая пасть, усы, маленькие глазки. Сом.

На берегу рыбина спружинила хвостом, сошла с крючка. Степанка с размаху животом на сома. Сом скользкий, извивается, уйти хочет. Подскочил Филя, схватил усатого за голову, за жабры.

— Я хотел еще утром на это место сесть, — завистливо сказал Филин племяш. — А ты пришел…

— Крепкая у тебя, паря, леска, — похвалил Северьян.

Степанка счастливо и растерянно улыбался. У него дрожали руки, торопливо билось сердце. Не верилось, что вот так, с первого заброса, можно поймать такого огромного сома. Никогда еще рыбацкое счастье не улыбалось подростку столь ласково.

— Леска, верно, добрая, — согласился с удовольствием Филя. Ведь не кто иной, а он, Филя, учил парнишку этому искусству.

Взрослые перестали удивляться такому большому сому довольно быстро. Это даже немного обидело Степанку. А Филя уже рассказывал:

— Добрую леску сучишь из двенадцати волос. Волос должен быть от молодого коня. От старого — ломкий. От кобылы — того хуже.

— Шесть четвертей! — крикнул Степанка, измерив рыбину. — Чуть не уволок меня.

К удовольствию Степанки, рыбаки снова заговорили о соме, заспорили о его весе.

Стыли на тихой воде поплавки, изредка вздрагивали, уходили под воду. И тогда вылетали на берег серебряные лопаты карасей.

Степанка забросил удочку и сел рядом с Северькой.

— Снова хочешь сома поймать? — Северька шутливо сбил фуражку со своего соседа. — Ого, какой у тебя фонарь на лбу. Подрался?

— Не, — буркнул парнишка. — Это мама меня ложкой звезданула. Седни утром.

Северька засмеялся, обхватил Степанку за плечи.

— За что она тебя? В огород чужой за огурцами полез? Так скажи: перепутал огороды.

Степанка заработал синяк не за огурцы. Когда сели чаевничать и мать замешкалась у печки, он нетерпеливо отщипнул от хлебной ковриги. И сразу получил ложкой.

— Что ж ты, настырник, хлеб щипаешь? Ну-ка дай-ко я тебя щипну. Поглянется? И хлебу тако же. Хлеб Бог нам дает!

— Мама чуть не молится на хлеб, — сказал Степанка. — Мало его у нас.

Он ощупал шишку на лбу и, искоса взглянув на Северьку, удивился: не было на лице Северьки веселости, слиняла улыбка, а меж бровей — глубокая складка.

— Ты не сердись на мать.

— Да я и не сержусь…

— В лесу мы тоже временами готовы были молиться на ковригу. Мясо есть, а хлеба мало… Ковригу делили самым острым ножом, чтобы крошек меньше было.

Северька перестал смотреть на поплавок, лег на спину. Далеко вверху медленно ползли узкие и длинные облака. Но Северьке казалось, что они стоят на месте, а плывет земля, плывет и покачивается. Посреди земли лежит он, Северька, раскинув сильные руки.

— Клюет! — Степанка схватил удочку Северьяна, выбросил на берег карася. — Чуть не проспал.

— А ты смотри, — Северька сел рывком. — Леску хорошую мне ссучишь?

— Ладно, — Степанка чувствует, что можно бы уже начинать тот важный разговор, ради которого он искал сегодня комсомольского секретаря.

Северька вытянул ногу, достал из кармана штанов кисет, стал сворачивать цигарку. Но свернуть не успел — снова задрожал поплавок, скользнул под воду — табак просыпался в траву.

— Прими меня в комсомол, — вдруг сказал Степанка, когда карася сняли с крючка и поплавок снова мирно застыл у осоки.

Северька был удивлен.

— Рановато, однако, тебе. Лет сколько?

— Нынче осенью четырнадцать будет, — парнишка сказал это солидно, с хрипотцой в голосе.

— Ну вот, — бодренько объявил Северька, — через годик и примем, — ему не хотелось обижать Степанку.

Но Степанка сник. Голова ушла в плечи, остро обозначились лопатки под ситцевой рубахой. Из порванной штанины выглянуло грязное колено. Пропал интерес к рыбалке. И даже сом не радовал.

— Ну что тебе стоит? Прими. Жалко тебе, да? — в голосе Степанки теперь уже униженная просьба.

Но комсомольский секретарь не ответил, промолчал, сделал вид, что за поплавком смотрит, да так смотрит, что и отвечать некогда.

Но Степанку в комсомол все же приняли.

Федька, узнав о разговоре с Северьяном, Степанку выругал. «Нечего трепаться о том, что четырнадцать лет тебе еще будет. Говори — шестнадцатый год. Смотри-ка, беда какая — на год соврал».

— Я тебе это дело проверну, — пообещал Федька.

Через две недели приехал инструктор УКОМа Жилин. И в этот же день Степанке велели прийти на собрание.

— Ну, паря, держись, — говорил подобревший Северька. — Отвечай как по писаному.

— А этот, из УКОМа, из-за меня приехал?

— Нет, так уж совпало. Да ты не трусь.

Степанка согласно кивнул, но в душе поопасился.

Собрание состоялось вечером в школе. К поселку приближалась гроза, раньше времени подернулись синью окна, и пришлось зажечь пузатую керосиновую лампу. Лампа была без стекла, сильно чадила: метался и вздрагивал желтый, остренький кверху огонек.

С темных стен сурово и настороженно смотрели бородатые люди — писатели.

Степанка плохо понимал, о чем говорили на собрании. Он даже плохо слышал, о чем говорили. И лишь когда назвали его фамилию, он внутренне вздрогнул и вскочил на ноги. В классе сидели все свои, смотрели подбадривающе, и только Жилин был чужой, начальственный.

В комсомол Степанке хочется не меньше, чем стать взрослым. Да хотя это для него почти одно и то же. В комсомол вступил — значит, уже большой, вырос. Опять же комсомольцы собрания свои проводят, важные собрания, никого чужих туда не пускают. Спектакли ставят, друг за дружку горой стоят. Оружье некоторые, что постарше, имеют, бандитов ловят. А еще — не молятся, не крестятся. И говорят: «Будем биться за новую жизнь».

Правда, кой-кто — есть такие — плохо о комсомольцах сказывают, да разве комсомольцы их боятся? В ячейке также добрые казаки, как братка Федя, Северька.

В общем, надо Степанке в комсомол, нельзя ему без комсомола.

— Пусть Стрельников расскажет биографию, — сказал Жилин.

Степанка мучительно думал, о чем же это нужно говорить, вглядывался в темные стены, в портреты строгих писателей и молчал.

На помощь пришел Федька. Он хрипловато хохотнул, прикурил от чадящей лампы, дунул дымным облачком на Степанку.

— Да какая у него биография. Родился, крестился, скот пас. Вот и все.

Укомовец строго взглянул на рыжего хамоватого парня, но тот не отвел глаз, не почувствовал себя виноватым.

Подал голос и Северька:

— Вообще-то, мы Стрельникова хорошо знаем. На наших глазах растет. Через год-другой настоящим комсомольцем будет.

«Опять этот Северька не хочет принимать, — взвыл в душе Степанка. — Через год-другой…» Но Северька закончил неожиданно:

— Так что принять его в комсомол нужно.

Степанка осмелел. На вопросы стал отвечать бойко.

Да и вопросы-то были пустяковые.

Но Жилин был недоволен. Он, явно кому-то подражая, постукивал белеющими костяшками пальцев по столу.

— А родственники у тебя за границу не убежали? — инструктор подался вперед.

Этот вопрос тоже пустяковый. У кого таких родственников нет?

— Старший брат за реку уехал. Потом дядя, с материнской стороны, убежал. Только он не здесь жил.

— Мне ясно, — Жилин поднялся над столом. — Нельзя с такими родственниками быть в комсомоле. Политически близоруко, товарищи.

Степанке стало жарко. Но на помощь пришел Федька. Брызгая слюной, он закричал:

— Я его родственник! Может, и меня ты в контру запишешь? У меня ведь тоже брат у белых служит. И я, значит, не красный, а белый, растудыт твою…

— Ты тише давай, — хотел успокоить Северька друга.

— Иди к черту! — Федька тряхнул рыжей головой. — А у тебя, дорогой товарищ инструктор, нет родственников за границей?

— Нет, — строго ответил Жилин. — У меня вообще родственников нет. А отца белые казаки убили.

— А мы красные казаки, — сказал Федька, остывая. — Так что примем Степанку в комсомол.

Прокатилось по степи ярким колесом жаркое лето. Утрами землю кутает промозглый туман, низко над сопками ползут серые, усталые тучи. Курлычут запоздалые косяки журавлей; сонные тарбаганы редко появляются на желтых бутанах.

— Низко летят журавли. Мало нынче снегу будет, — говорили старики, провожая взглядами зыбкие треугольники.

— Опять зима лютая…

— Лонись тяжелая зима была. Морозы чуть не до Пасхи.

Тоскливо осенью человеку, смутно у него на душе.

Федоровна работала на поденщине всю осень. То у одного крепкого хозяина, то у другого. Последние дни жала серпом ярицу у Филоса, прижимистого и хитроватого мужичонки. Филос нанимал в работники только баб: плату им можно положить меньшую. Тем более что мужиков революция шибко испортила: новой жизни хотят, на хозяина волком смотрят.

Степанка вступление в комсомол скрывал: не было случая сказать матери. Мать и так все время пасмурная, еще неизвестно, как она на все это посмотрит. Но сказать все же пришлось, хоть и время неудачное подпало.

Вечером мать вернулась поздно, в избах уже зажгли лампы. Пришла тяжело, ужинать не стала. Заварила из самовара богородской травы, выпила полкружки. Завернулась в стеганое лоскутное одеяло, легла на гобчик, прижалась спиной к печке.

— Простыла, наверно. Ты, Степа, поставь чугунок, свари картошки, потом, может, есть захочу.

Степанка с испугом смотрел на непривычно осунувшееся лицо матери, слушал ее вздохи. Скользкий тугой комочек подбирался к горлу парнишки.

Мать подняла голову.

— Отлежусь. Умирать не с руки. Мал ты еще. Сирот и так в поселке много. Мне уж вроде полегчало. Спать иди, бог с тобой. Ты хоть ел?

Степанка кивнул головой.

— Молоко пил.

Степанка бросил в угол тюфячок, укрылся козьей дохой. Тепло под дохой. Мать велела молиться святым угодникам: легче ей тогда будет, болезнь отойдет. Нельзя комсомольцу молиться. А мать жалко.

Мать, и верно, отлежалась. Но на работу не пошла.

— Встань, сынок, — услышал утром Степанка ее скрипучий от болезни голос. — Позови Костишну. Пусть коров подоит.

Костишна скоро подоила коров, затопила печку. Веселее стало в избе. Но ушла быстро, пообещав наведаться.

Степанка во двор выбежал. Там у него под навесом щенок привязан. Высокого, голенастого щенка от самой быстрой в поселке собаки дал ему Филя Зарубин. Степанка надеется, что Кайлак вырастет таким же резвым, зайца будет догонять.

Щенок слюнявил Степанкины руки, выгибал спину, радостно взвизгивал. Степанка, с удовольствием отбиваясь от щенка, налил в глиняную чашку свежей воды, достал из кармана кусок хлеба.

Федька подошел, как всегда, незаметно.

— Крестная, говорят, болеет?

— Болеет.

Федька тряхнул чубом, скрылся за дверью. Но через минуту дверь открылась, показалась рыжая голова.

— Эй, комсомол, иди-ка сюда.

У Степанки екнуло сердце. Сейчас мать все узнает. Больная мать, сердитая.

Федоровна поднялась на локте, глаза — злые. Обтянутые сухой кожей скулы побелели.

— Я болею, а ты в комсомол вступаешь? Смерти моей хочешь?

Степанка молчал.

— Гневим Всевышнего, Он и наказывает нас, — мать поджала морщинистые губы. Трижды перекрестилась на темные иконы.

Федька, не обращая внимания на слова крестной матери, скомандовал:

— Беги, братка, к нам. За печкой у меня сундучишко стоит, открой его. Там на дне мешочек, а в нем тряпками замотана бутылка спирта. Понял? Тащи ее сюда. Одна нога здесь — другая там.

Степанке повторять не надо. Задержишься — порки не миновать. А мать отходчива.

Вместе со Степанкой вернулась Костишна. Парнишка совсем взбодрился: не будут его ругать, сейчас, по крайней мере.

Федьке жалко крестную. Но говорит он нарочно громко, грубовато.

— Сейчас тряпку в спирту смочим, на грудь положишь, прогреет. И рюмочку выпьешь. Совсем хорошо станет. Я ведь лечу лучше фершала.

Федоровне от людской ласки тепло на душе.

— Степанка, лови курицу. Самую жирную.

— Зачем это? — мать снова приподнимается на локте. — Мало у меня куриц-то.

— Э-э! Не они нас, а мы их наживаем. Похлебку сварим.

Женщины знают: с Федькой спорить бесполезно. Что скажет, то и сделает.

На шестке плясал огонь. Метался по избе веселый рыжий Федька. Бурлил чугунок, плескался водой на горячие кирпичи.

— Надо бы тебе, Федя, девкой родиться, — слабо улыбнулась крестная, глядя, как ловко тот ощипывает курицу.

— И то верно, — поддержала Костишна. — А то ни у тебя, ни у меня девок нет. Все самой да самой.

— Ты, крестная, не ругай моего братана за комсомол. Ничего плохого в этом нет. Я ведь, сама знаешь, раньше его еще записался.

— Ты уже мужик. Хотя тоже непутевый. От дому отбиваешься. И этот туда же. Одна я теперь осталась, как в поле тычинка, — Федоровне жалко себя. Вытирает слезы углом шалюшки. — Видно, по миру с сумой скоро пойду.

Федька весело рассмеялся. Крестная хотела обидеться, но улыбнулась тоже.

— Темная ты у меня, мать. Ох и темная. Да разве он от тебя убегает? Никуда не денется. О! — Федька хлопнул себя по ляжкам. — Хочешь, новость расскажу?

— Если правду, то послушаю. Только правду ты редко говоришь. Балаболка ты, Федя.

— Ей-богу, правда. Вот те крест, — он сложил толстые пальцы щепотью, начал креститься.

Федоровна и Костишна осуждающе покачали головой. Но Федька внимания на это не обратил.

— Ефима Тумашева, как облупленного, конечно, знаешь. Справный мужик?

— Верно, справный.

— Леха от него ушел!

Федоровна забыла про болезнь. Даже села на постели.

— Чего это он так?

— Леха в комсомол записался. Тихий-тихий, а записался. Ефим на дыбы. Каждый день кидался на Леху с волосяными вожжами, дурь выбивать. Леха долго терпел. Нам ничего не говорил. А потом взял да и ушел.

Новость — всем новостям новость. Такого случая на памяти Федоровны в поселке не было. Если сын и уходил своим домом жить, то уходил по-хорошему: отец выделял надел, помогал дом поставить. А чтоб так, от своего доброго хозяйства в чужие люди…

Федоровна восприняла рассказ крестника с умом.

— Бог с ним, — кивнула она на Степанку, — от жизни не уйти. Надежда на тебя, Федя. Присматривай за ним. Неразумный он еще.

II

Граница была закрыта, контрабанда преследовалась, но полки в потребительской лавке стояли пустые, и контрабанда процветала волей-неволей. Караульнинцы шили штаны из синей китайской далембы; через верных людей покупали спички, керосин, соль. Пили вонючий ханшин. На противоположном берегу Аргуни по-прежнему сидели толстые купцы в шелковых халатах, торговали бойко. В ценах не стеснялись, знали: все равно приплывет покупатель, потому что некуда тому покупателю деться. Но при встречах улыбались, кланялись. Почему не улыбаться за деньги, почему не поклониться?

— За прибыток, к примеру, Вантя может дохлую кошку съесть и не побрезгает, — так толковали о купцах.

Ходил за границу и Федька. Когда ему говорили, что за такие дела можно и из комсомола вылететь, он округлял светлые глаза и удивлялся:

— Это как же меня из Советской власти выгнать можно?

Вообще-то, караульнинцы большой беды в походах за границу не видели. Контрабандистов не выдавали. Иногда пограничники гнались за возвращающимся из-за границы до самого поселка. А тому — лишь бы в поселок. В просторных дворах не найти ни привезенных товаров, ни потного коня. Никто не видел, куда проскакал контрабандист, никто не слышал. Пограничники знали об этом и у поселка поворачивали коней обратно.

Нынче повез Федька купцу Ванте Длинному две волчьи шкуры да барануху. Лежали шкуры еще с самой зимы, про черный день, а теперь край пришел. Но за две шкуры много ли возьмешь — пришлось прихватить и овцу, о чем шибко жалела Федькина мать.

Съездить было непременно нужно. Вода в Аргуни с каждым днем холодней становится. Много не наплаваешь. А там ледостава жди. Когда лед крепкий станет — гуляй не хочу. В любом месте реку перескочить можно. Был бы конь добрый.

Выехал Федька ранним утром. Проехав по дороге верст пять, круто свернул к реке. Связанная овца, лежащая поперек седла, притихла лишь на время. Когда конь вошел в кочкарник, забеспокоилась, забилась, испуганно закричала.

На берегу Федька осмотрелся. Опасность небольшая, но все ж осторожность соблюдать надо. Могут пограничники наскочить. А тут еще овца лихоматом орет.

Федька разделся, связал одежду в узел: после холодной воды хорошо в сухое завернуться. Поеживаясь, повел коня поперек течения. Когда вода дошла до пояса, Федька присел, окунулся с головой. Шумно выдохнул воздух. Холоднющая вода, дух захватывает. Но вроде сразу теплее стало.

Конь еще идет, а парню уже плыть приходится. Но вот несколько раз царапнул копытами каменистое дно, поплыл и конь. Отфыркивается, тянет шею.

Когда добрались до средины реки, на оставленном берегу послышались голоса.

— Эй! Назад поворачивай! Стрелять будем!

Но Федька вроде не слышит, даже голову не поворачивает. В этом месте течение уже к китайскому берегу бьет. Плыть легче станет. Несколько минут — и на земле.

— Поворачивай, язва! Кому говорят!

Федька скосил глаза. Так и есть — на берегу пограничники. Двое или трое.

Взвизгнула пуля, срикошетив о воду. По всплеску Федька увидел, что пограничники с умыслом целятся мимо, запугать хотят.

— Да не сам я плыву, конь меня тащит, — дурашливо завопил парень. Федька видел: вот-вот ноги коня дна коснутся.

— Смотри, рыжий гад, на обратном пути поймаем, — неслось с левого берега.

Федька дразнить пограничников больше не стал. Выбравшись на берег, увел коня в кусты. Там, прыгая на одной ноге, натянул штаны, жесткой ладонью растер плечи и грудь.

Возвращаться домой теперь осторожно надо. Пограничники обиделись. Попадешься с товаром — на отсидку угодить можно, коня лишиться.

Вантя Длинный по обычаю встретил парня приветливо. Покупатель хороший, от такого покупателя польза большая. Хоть на этой стороне и много белых недобитков, которые могут припомнить Федьке его партизанство, но в просторном Вантином дворе можно чувствовать себя в безопасности. Вантя скандала, тем более убийства, около своей бакалейки не потерпит, не потерпит, чтобы ему торговлю делать мешали. От беляков, которые бились до самого края и прибежали из-за реки без скота, без денег, польза для купца маленькая. А раз человек не может купить — нет для Ванти этого человека. На своем берегу торгаш — власть, да не маленькая. В ладах он и с таможней, и с полицией.

Вантя еще один амбар выстроил. Жиреет купец.

Вантя пригласил парня в низкую комнату:

— Кушать, Федя, надо? Пампушка. А?

После холодного купания у Федьки разыгрался аппетит.

— Давай. Жрать охота.

Вантя тоже доволен: хорошо с сытым человеком торговать. Покладистый тогда человек, довольный. Купец в ладоши хлопнул. В дверях показалась узколицая китаянка.

— Пампушка давай, — сказал Вантя по-русски. Девка поклонилась и исчезла. Не отказался Федька и от чашки спирта.

— Умеете вы готовить, — похвалил парень еду. — Только, однако, чесноку шибко много. Но под выпивку сойдет.

Федька замолчал на полуслове, отпрянул от маленького окна. Китаец забеспокоился:

— Чего тебе боится?

Федька не ответил, сгорбил спину, вздулись скулы желваками. Вантя к окну приник. За окном ничего страшного. Просто русский мужик метет широкий купеческий двор.

— Работника моя, Петра.

Парень и так видит, что работник. Завернул занавеску. Не надо, чтобы этот работничек, Петр Пинигин, увидел его раньше времени.

— Давно он у тебя?

— Две недели будет.

Купец посмотрел на Федьку внимательно. Руку свою холеную погладил. Видно, волнуется купец. Почуял что-то.

— Дай еще спирту.

Федька выпил, не морщась, не закусывая.

— Шибко мне хочется с твоим новым работником поговорить. Давно хочу поговорить.

Китаец сидел прямо, спросил бесстрастно:

— Его плохой люди?

Федьке хотелось закричать, что эта гадина друга его, Лучку, убила и нет поэтому ему, Федьке, покоя, пока ходит по земле враг, но он только прикрыл побелевшие глаза.

— Шибко плохой люди, — медленно ответил парень, — не заметив, что он впал в Вантин тон.

Когда затихли последние бои, многим казалось, что мир наступил на тысячу лет. Устали люди от стрельбы, от крови, от убийства. Но зимним волком выла в душе Федьки тоска. Не было в его душе мира. И он знал почему: Пинигин. Федьке нужен был еще один выстрел. Без этого выстрела мир оставался слишком сложным. Лучка отпустил доносчика Пинигина, человека, погубившего его отца, а Пинигин убил Лучку. Это плохо укладывалось в рыжей Федькиной голове.

Федька оценивающе посмотрел на купца.

— Жизнь не пожалею, коня отдам, лишь бы сквитаться с этим гадом.

— Кушай пампушка, Федя.

Купец прошелся по комнате, задернул занавески на других окнах.

— Тебе чего прииски не ходит? Золото не возит?

— Не приучен золотом торговать. Да и не об этом сейчас речь.

Купец встал, вышел в дверь.

Федька остался один, задумался. Довелось все-таки с Пинигиным встретиться. Только как ему должок вернуть? В этом месте без согласия купца трудно сделать. А если скараулить? Ждать случая? А ждать, может, целый месяц надо. И ведь не невидимка. Пинигин непременно заметит и поостережется. Потом, он и сам стрелять мастак.

Послышались шаги. Федька подумал, купец вернулся, поднял голову. На пороге — работник Вантин, желтоскулый маньчжур. Маньчжура Федька помнит с давних времен, хоть и встречал его мимоходом. Маньчжур — работник особый. В огороде на корточках или в ограде с метлой его не увидишь. Его дело серьезное, ночное: перегнать ворованную лошадь, переправить золотишко. Да и вообще, как Федька догадывался, дел у маньчжура было много.

— Где хозяин?

Работник показал крепкие зубы, костисто ссутулился на стуле.

— Хозяин занят. У тебя дело есть?

Федька удивился, услышав голос маньчжура, его довольно чистый русский выговор. Вспомнилось, что никогда раньше он не слышал его голоса, хоть и приходилось встречаться.

Они разглядывали друг друга, приценивались. Маньчжуру заречный гость, видимо, понравился. Он снова показал в улыбке зубы. Федька в ответ улыбнулся.

— Как тебя называть-то мне?

— А хоть Петром зови, если имя понравится.

— Понравится.

Вид у маньчжура разбойный. Сухая бычья шея, жилистые, в узлах, руки. Давни такими руками горло, и только хрящи хрустнут.

— Ты чего пришел? — спросил Федька.

— Когда коня пригонишь?

Вон за чем пожаловал купеческий работник. Не захотел Вантя упустить своего. Хорош купец. Чем угодно торговать согласен, лишь бы прибыток был. Ну что ж, он, Федька, согласен.

— Пригоню, но нескоро. Когда река станет. Хорош?

Маньчжур промолчал. Не поймешь: доволен или нет.

Федька тоже свое слово сказал, собеседника с ответом не торопит. В делах спешки не надо. Чуть отогнув занавеску, выглянул в окно.

Пинигин уже двор подмел. Сидит на амбарном приступке, курит, греется на осеннем солнце. Греется… А Лучка в земле лежит.

Федор повернулся к маньчжуру.

— Только я сам хочу рассчитаться. Своими руками. Понимаешь?

Собеседнику нравится мстительность парня. И он согласен. Пусть гость пригонит коня по льду.

Дальше разговор совсем легкий пошел. Самое главное позади: в цене сошлись. Налили в чашки спирт, выпили.

Вошел купец, прошуршал шелковым халатом, привычно приветливый. Работник гортанно что-то стал говорить хозяину. Хозяин согласно головой кивнул.

— Чего, Федя, покупать тебе будет?

— Обожди про торговлю, — Федька прервал купца бесцеремонно. — Как бы твой подметальщик моего коня не увидел, не догадался, кто здесь.

— Его сейчас поедет. Завтра вернется.

Хитрый Вантя и это предусмотрел.

В синих сумерках Федька снова подъехал к реке. Почти к тому же месту, где переправлялся накануне. Тихо сидел в кустах, прислушивался. Вспомнилось: на прощанье маньчжур сказал, что сейчас трогать Пинигина не нужно. Федьку в бакалейках ведь кой-кто видел. Пусть пройдет месяц-другой. Федьке будет сообщено. Тогда и переправится тайно, и дело свое сделает. Молчать только надо и ждать.

Федька с этим, конечно, согласен. Но понимает, что маньчжур Вантины слова передал. Купец свою выгоду соблюсти хочет: Пинигину он в это время платить не будет, а потом и платить некому. Не пахано, не сеяно, а заработок есть.

Федька хотел было закурить, но вовремя спохватился: обиженные пограничники непременно его ждут. А огонь далеко видно.

Старую переправу Федька выбрал не случайно: вряд ли пограничники надеются, что он вернется бывшим следом.

Сидел Федька не зря. На противоположном берегу, совсем близко от воды, конь заржал. Догадались-таки черти и это место закрыть.

Федька улыбнулся, взял коня в повод и пошел от берега.

Переправился парень только под утро, далеко от бакалеек. Место было малознакомое. Конь нехотя шагнул в черную воду, пошел поперек течения, внезапно оступился в глубокую промоину, ухнул с головой. Федькина одежда, привязанная к седлу, вымокла. Холодный ветер жег тело, и Федька, надев хлюпающие сапоги, подхватив коня за повод, побежал к сопкам, подальше от реки.

Пробежав с версту, парень немного согрелся. Морща лицо, надел мокрые штаны и рубаху, сел на коня. Но осенний холод донимал крепко. Где-то надо было непременно обсохнуть, согреться. Не то до беды недолго.

Перевалив небольшой хребет, Федька выехал на дорогу. И здесь место вроде незнакомое. Темно. Лишь четко вырисовываются на фоне бледнеющего неба вершины сопок. Парень замерз настолько, что, разглядев брошенную заимку, решительно повернул коня к развалившейся изгороди. И сразу понял, куда его занесло. Отсюда до Тальникового рукой подать. Федька даже удивился, что так долго не мог признать эти места.

Заимка — та самая, из-за которой разругались два казака. Всякому известно, что здесь нечисто. Но Федька не какой-нибудь трус, да и обогреться надо.

Все же Федька подошел к землянке с опаской. Осторожно тронул дверь. Тяжелая дверь давно не открывалась, заскрипела ржавыми петлями. Федька прислушался, чиркнул спичкой. Метнулись по потолку и стенам мохнатые тени. Пусто.

Парень привязал коня напротив дверей — с дороги коня теперь не видно, — острым ножом нащипал лучину. В сбитой из глины печке зажег огонь.

Землянка как землянка. Просторная, с нарами. Дощатый, вкопанный в землю стол, лавки. Уже не опасаясь нечистого, Федька выскочил во двор, наломал дров, развел в печи большой огонь. Быстро стало тепло. От мокрой одежды повалил пар. Потянуло ко сну.

Проснулся Федька, когда солнце уже было высоко. Печь давно прогорела, но одежда высохла.

При солнечном свете проклятое место показалось совсем не страшным. Здесь было даже немного грустно: запустение, тишина.

Федька решил домой не спешить. Раз уж сюда попал, то заодно сбегать и в Тальниковый. В последнее время он несколько раз бывал в Тальниковом и каждый раз ездил туда с большой охотой. И тому причина была Грушанка.

После встречи с партизанами на ночной дороге девка совсем не стала слушать речи соседа, Петра Караурова, сговаривающего ее замуж. Невмоготу ей стало слушать такие речи. Да Петр, видно, и сам кое-что понял, увидев приезжего рыжего парня.

Сумы с контрабандным товаром Федька оставил в зимовье: вряд ли кто сюда без большой нужды сунется. Проклятое место лучше всяких замков постережет.

Федька сел в седло, лихо заломил фуражку и выехал на дорогу.

III

У Северьки тоже свои дела. Важные. Пришел домой серьезный, молча ходил по избе. Половицы поскрипывали под его тяжелыми шагами.

— Я, отец, женюсь, видно, нынче.

От неожиданности старик сел на лавку.

— Да на ком же это ты? А меня ты спросил, окаянная душа?

Но Федоровна, забежавшая по делу, заступилась за друга крестника.

— Давно ему пора ожениться. Остепенится тогда. Ребятенки пойдут.

Отец сдался сразу. Да и сердился он для порядка больше, чтоб сын из-под родительской воли не выходил.

Оно и верно, женить парня надо. Только на что свадьбу справить? В амбаре хлеба нет. Сор да мышьи гомны. Корову разве продать…

— И кого же ты приглядел, сокол ясный? Не Устю ли у Крюковых? — Федоровна смотрит по-доброму, улыбается.

Северька согласно кивнул.

— Девка работящая. Из себя видная.

— И приданого за ней возьмешь, — сразу прикинула Федоровна. — Отец у нее теперь хорошо живет. Хозяйство, как на опаре, выросло.

Но Северьку приданое мало интересует, и он сказал об этом. Степанкина мать осталась при своем мнении.

— Молод ты еще, вот и не знаешь, чо говоришь. Без своего копыта как жить будешь? По наймам молодую жену пошлешь?

На другой день сватать Устю поехали Федоровна и сам отец Северьки. Сваты по такому случаю оделись во все лучшее, что годами лежало в сундуке и надевалось лишь по великим праздникам. На Громове — новая фуражка с желтым околышем, поблескивающие глянцем сапоги. На Федоровне — цветастая кофта из мануфактуры, что привез крестник из китайских бакалеек.

Хоть и недалеко до крюковского дома, а запрягли коней. Пусть все знают — сваты едут.

Алеха увидел подворачивающую к воротам пару лошадей, кинулся в дом, осторожно выглянул в окно.

— Так и есть, к нам.

— Чего ты, отец? — подала голос жена.

— К нам, говорю, едут. Сваты, видно.

За ситцевой занавеской звякнула об пол тарелка.

Алеха схватил валявшийся у печки хомут — он собирался шорничать, — быстро вытащил его в сени. Метнулся к столу, сделал будничное лицо, но сердце колотилось гулко и отдавало в ребра.

И тотчас скрипнула дверь.

— Здравствуйте, хозяева, принимайте гостей, — Сергей Громов первым шагнул через порог.

— Гостям мы завсегда рады, — Алеха придвинул неказистую своедельскую табуретку, но застеснялся, сел на табуретку сам, гостям указал на лавку.

Громов выбрал место против потолочной балки. Под маткой сел. Теперь уж дураку понятно — сваты.

Алеха прокашливается, ждет, что скажут гости. Хозяйка сидит тут же, глаза испуганные. Старик Громов бороду теребит, на сваху поглядывает: начинай, мол, не тяни душу.

Федоровна и сама видит смущение всех, старается занять разговорами. Про погоду, про нынешние травы, вообще про жизнь. Только все не о том. Так, по крайней мере, Сергей Георгиевич считает.

Северька сидит тут же, смотрит в пол. Багровое пламя прихлынуло к его лицу, сливается с новой красной рубашкой.

Устя из кухни не выходит, притаилась за ситцевой занавеской, ждет. Радостно Усте и стыдно чего-то.

Наконец Сергей Громов не выдерживает, против всяких правил бухает:

— Давайте поженим ребятишек. За тем и приехали. Как вы, хозяин с хозяюшкой?

Устя опрометью, ни на кого не глядя, кинулась из избы. Только дверь глухо стукнула, да в сенях уроненное ведро загремело. Северька — следом. Нашел ее в сараюшке, где обычно зимовали ягнята. Уткнувшись носом в подол, дуреха ревела. Парень осторожно погладил Устину голову. Устя всхлипнула и затихла.

— Экая ты. Глаза у тебя всегда на мокром месте.

Устя обхватила шею Северьки, притянула к себе.

— Боюсь я. Тятя задуреть может. Заупрямиться.

— Не ровней нас считает?

— Не про то говоришь ты. Не хочет он, чтоб я из дома уходила.

Северьке это новое.

— В вековухах тебя хочет оставить? Или как? Ты-то согласна за меня пойти?

— Спрашиваешь тоже, — Устя засмеялась. Не поймешь у этих баб, плачут и смеются — рядом.

Когда молодые вернулись в избу, на столе уже стоял расчатый банчок спирта. На первый взгляд, сватовство шло нормально. Старик Громов облапил за плечо Алеху, предлагал выпить. Алеха не отказывался. Отчего не выпить с хорошим человеком.

Но Федоровна сидела молча, постно поджав губы. Мужиков она явно не одобряла. Сватовство, можно сказать, не получилось. А значит, и спирт пить не ко времени.

Но мужики, видно, чувствовали неловкость и выходить из-за стола не спешили. Соблюдали приличия.

— Садись, парень, с нами, — пригласил Алеха Северьку.

Алехе не хотелось обижать сватов. Жених к новой власти близок. А власть вообще дразнить не надо.

— Я ж со всей радостью породниться с вами готов, — голос у хозяина добрый, ласковый. — Только как я Устю из дому сейчас отпущу? Николай служит. Помощница одна — Устя. Подождать надо.

Резонно, все правильно вроде говорит Алеха. Но чувствуется, не договаривает чего-то. Стыдно сидеть Северьке в крюковской избе. Нежданно-негаданно отказ получил. Одно успокаивает: Устю родительский отказ тоже не радует. Ушла она за занавеску, спряталась от гостей, молчит.

Федоровне тоже сидеть у Крюковых не хочется. Алеху она насквозь видит. Не хочет справный хозяин отдать дочь за ергу. Ерги — бедняки — всегда не в почете. Приехали бы сватать девку от хозяина, к примеру, от Силы Данилыча, отказу не было б.

Федоровна оказалась права. Да и не трудно было разгадать Алеху. Как только сваты отъехали от ворот, Алеха сказал притихшим женщинам:

— Худой бы я был отец, если бы отдал дочь в нужду. Да на Усте сейчас любой будет рад жениться.

Мать промолчала. А Устя жестковато сказала:

— Воля твоя, тятя, отдавать меня или не отдавать. Но за другого не хочу.

— Придет Николай, там видно будет, — Алеха не хочет бабьего скандалу. — Ты только, девка, сама подумай, да и мать спроси: позволит ли она тебе замуж идти без церковного венчания. Ведь Северька в комсомол записался. А такие в церковь не ходят.

Для матери такой довод важный.

— Неужто сватается, а сам без венчания хочет?

— А ты как, старая, думала?

— Да робятенки-то, будто набеганные, будто в подоле принесенные станут считаться. Крапивники, — пугается жена.

— То-то, — Алеха вылил в стакан остатки спирта. — А ты чего, Устя, на это скажешь?

Но Устя молча вышла за дверь.

У сватов, у тех тоже настроение неважное. Федоровна даже в телегу не села, пошла сразу домой. Глаза от Северьки спрятала, будто виновата в чем.

Сергей Георгиевич сердито крякнул, хлестнул коня.

— Не зная броду, не лезь в воду.

Северька промолчал. Неохота со стариком в разговор пускаться, душу бередить.

В этот день Северька остался дома. Не пошел ни к парням, ни на вечерку. Казалось: все знают о его позоре, смеяться будут. Не в глаза, так за спиной.

Перед вечером в избу ввалился Федька. Шумный, поворотливый.

— Тоскуешь? Плюнь. Лечить я тебя пришел.

— Где столько времени пропадал? В бакалейки бегал?

— Бегал.

Лечение у Федьки известное — выпивка. Сам достал стаканы из щелястого шкапчика, взял с полки хлеб.

— Устя тебя любит? Любит. Так мигни ей, и она убегом уйдет. Останется Алеха с носом. Ты только мигни. Устя девка решительная.

— Ладно тебе, — остановил друга Северька. — Помолчи.

— И помолчать могу, — охотно согласился Федька. — Только выпьем давай.

Федька плотно уселся за столом, опрокинул стакан, сочно захрустел соленым огурцом.

На краю стола показался крупный таракан. Непугливый, он, пошевеливая усиками, словно принюхивался.

— И тебе выпить хочется, — Федька согнул заскорузлый палец, щелчком сбил таракана.

— Тараканья у нас хватает, — голос у хозяина пустой. — Ночью аж шум на столе стоит.

— Да выпей ты! — вдруг взъярился Федька, увидев, что Северька все еще держит стакан в руках.

Северька выпил вино без удовольствия.

Федька посидел недолго. Обозвал друга бабой и ушел.

Тихо в доме, пусто. Отец с расстройства взял ружье и уехал стрелять жирных осенних тарбаганов. Когда за окном стемнело, в сенях послышались шаги. Кто-то чужой шарил дверную ручку.

«Еще кого черти несут», — подумал Северька без удовольствия. Дверь заскрипела, мигнул огонек лампы над столом.

— К вам сразу и не попадешь.

Устя! Вот ее-то Северька ждал меньше всего. Обида и радость хлынули в душу парня.

— Один сидишь?

— Один. С кем еще?

— Не рад вроде, что пришла.

Северька стоял перед гостьей растерянный, недоумевающий. Но вдруг сорвался с места — жалобно простонали половицы, — принес из кути еще одну лампу. Протер закопченное стекло, чиркнул спичкой. Но Устя дунула на огонек.

— Не надо. И одной лампы хватит. А еще лучше — впотьмах посидим.

Странный голос сегодня у девки.

Устя сняла лампу, висящую над столом, прикрутила фитиль. Острый огонек сник, налился желтизной. Из углов, из-за печки надвинулась темнота. Посветлели окна. Устя остановилась около окна, замолчала. Северька тоже не знает, о чем говорить: все вроде сказано, а других слов, к месту, нет.

— Да подойди ты, — снова услышал Северька незнакомый Устин голос. Парню вдруг стало жарко от этого голоса. Послушно он шагнул к окну, вытянул руки вперед, обнял Устю и тотчас почувствовал, как тяжелеет ее тело, как гулко стучит ее сердце.

…Они лежали на широкой деревянной кровати. Все происшедшее казалось Северьке горячим сном. Но это была правда. Рядом лежала Устя, белея в темноте телом, не скрывая, не пряча свою наготу.

— Что мы твоему отцу скажем?

— Моя забота, — Устя приподнялась на локте. — Лежи, молчи.

— Жена моя. Устя…

Удивительные слова. Устя обняла шею Северьки, прижалась головой к широкой груди парня.

Подходил к дому Федька, стучал в окно, кричал что-то пьяным голосом, но Устя, посмеивалась, закрывала Северькин рот ладошкой. Федька походил под окнами и ушел догуливать.

— Завтра снова сватов пришлю.

— Не надо пока. Глупый ты, Северюшка. Ты от меня и так никуда не денешься.

IV

Опять в Забайкалье пришла зима. Снова колется лед на Аргуни, замерзают на лету воробьи. Ревет ледяной ветер в голых сопках. Ветер уносит в овраги снег, оголяет землю, снова пришлось убирать сани под навес и ездить на телегах. Но за домами, у прясел, лежат громадные, серые, перемешанные с песком суметы снега.

Алеха Крюков сбился с ног. Хозяйство немаленькое, небедняцкое. А мужик в доме один. Устя, правда, во всем помогает. Но надолго ли? Вечерами по-прежнему крутится возле его двора Северька Громов, крутится, волк. Увести девку хочет. Увести, когда хозяйство на ноги становится.

Вчера ночью гудел над поселком ветер, выл в трубе, колотился в ставни. Утром вышел Алеха — весь двор забит снегом. В загоне для баранов — серый сугроб. А баранов и не видно, даже головы не торчат. Чуть не полдня вместе с Устей разгребали они снег, выкапывали овец. А их теперь у Крюкова с полсотни будет.

Хорошо стал жить в последние годы Алеха. И коней у него стало поболе, чем до революции. Лучшие — Каурка и конь, купленный на деньги того казака, которого свалил он метким выстрелом против своих ворот. Много теперь работы во дворе. Просыпается Алеха с первыми петухами и ложится далеко по темну. Спину разогнуть некогда. Работника бы со стороны прихватить, да нельзя. Новая власть, она на это косо смотрит.

— Что ты из себя жилы тянешь, надрываешься, — пробовала говорить Алехе жена. — Куды жадничаешь? Сыты, обуты, в достатке живем.

Но мужику эти слова не по нутру пришлись.

— Вот Колька вернется, еще не то сделаем. На тройке — все кони в масть — кататься будем. Сенокосилку купим. Как у Богомяковых была. Эх!

— Богомяков-то за границу убежал. Из-за своего богатства, — сказала Устя.

— Потому убежал, что был против Советской власти. А я за нее, за эту власть. У меня дети в партизанах были: Кольша и ты. Да и сам в стороне не сидел. Помогал, чем мог.

Николай приехал неожиданно. Даже для матери, которая ночами прислушивалась, не звякнет ли тяжелое кольцо у калитки, не заскрипит ли снег под знакомыми шагами. После обеда задремала мать, открыла глаза: перед ней Николай. В полушубке, в промерзших валенках. Стоит, улыбается. Живой, здоровый.

Крепко обрадовал Алеху приезд сына.

— Пойдут теперь дела. А то один, совсем избился.

Не успел Николай обогреться, как отец потащил его во двор хозяйством хвастаться.

За домом, под навесом от злого северного ветра, стояла пара тяжелых круторогих волов. Волы лениво и сыто пережевывали жвачку, роняли на землю светлые слюни.

— Видишь, каких красавцев добыл? А? — отец хлопает черного вола по могутной, в складках шее. — А когда я их купил, они еле копыта переставляли. Не волы — а балалайки.

Николай громко удивлялся, и это еще больше взбадривало Алеху. Но не все говорил Николай, что думал. Разросшееся хозяйство радовало его и одновременно пугало.

— На таких волах, да со своими конями весной хлеба десятины две посею, — делился планами старший Крюков.

— Не много ли? Ведь даже Богомяков не каждый год столько сеял. Да и где земли подходящей возьмешь?

— Он две десятины имел, а мне почему нельзя? И посею на богомяковых же землях.

— Заместо Богомякова в поселке хочешь стать?

Но Алеха вопроса не понял, засмеялся.

— Куды мне до него? Он счета своим овцам, поди, и не ведал, а я шарком каждую признаю. Сказал тоже.

Отец взглянул на лицо Николая.

— Да ты замерз совсем. Идем в избу. Эх, и загуляем же мы сегодня! Отметим конец твоей службы.

— Да не отслужил я еще. Просто на побывку удалось вырваться. На неделю.

Алеха разочарованно хлопнул рукавицами.

— А я-то, старый дурень… А совсем когда домой-то?

— Может, к весне приеду. Хотя рано об этом сейчас загадывать.

Ладный стал Колька. Крепкий. В плечах широкий и ростом удался. Лицом — жесткий, в отца. Совсем в мужика за эти четыре года, как ушел с партизанами, вымахал Колька. И голосом загрубел.

— А ты, сестра, все еще не замужем? — мужичий голос у Кольки. — Или никто сватов не шлет? Северька-то куда девался?

— Тут он, — вспыхнула Устя.

— Сегодня же задам стервецу трепку. Заморочил девке голову — и в кусты. Или сама отказываешь?

Устя не ответила, а отец крякнул неопределенно. Николай понял, что разговор этот продолжать сейчас не надо, замолчал.

Хорошо Николаю Крюкову в отцовском доме. Тепло душе. Привычно, спокойно. Словно вернулся в раннюю свою юность. За окном леденеет ветер, за окном бескрайние, промерзшие до звона степи, а в доме жарко, топится большая русская печь, тоненько поет желтый самовар, щурит сонные глазки кот Тимоха. Белые занавески на окнах, герани в глиняных горшках, широкие поскрипывающие половицы.

Ходит вдоль стен Колька, разглядывает давно знакомые фотографии. Все его сегодня радует, сладко тревожит. Крепко намерзся Колька за четыре года.

— Живете как?

— Ладно живем, — отец рад, что забыл парень про Устино замужество. — Сам видел.

— Ну а другие? Северька, Федька, соседи?

— Всяко, — ответил Алеха. — Бывает, беляки тревожат. Хунхузы всякие. Скот угоняют. Я винтовку всегда свою наготове держу.

Алеха правду говорил. Нет-нет, да и прорывались из-за кордона конные группы. Поселки обходили — боялись. А скот угоняли. Особенно осенью. Сейчас зима, поутихли бандиты. Не раз кричала молодежь, что надо идти на ту сторону, отбивать скот обратно. Но казаки из тех дворов, чья животина оставалась в целости, горланили не так рьяно. Больше про охрану говорили. Так ни разу и не сделали ответный набег.

Отдохнув с дороги, Николай хотел было пойти к друзьям, но Устя сказала, что Северька, Филя Зарубин и Лапин Иван, за которым укрепилась кличка Хромой, приедут из завода только сегодня к вечеру — там у них какой-то важный партизанский съезд, а Федька сейчас прибежит: видела она за воротами Степанку, тот мигом братану сообщит.

Федька и верно прибежал скоро. Тяжелой лапой, красной от мороза, толкнул своего сотенного командира в плечо. Но тоже, как и Алеха, огорчился, узнав, что приехал Николай на побывку, не совсем.

— Не надоело еще тебе служить?

— Может, и надоело. Да врагов еще много осталось.

— Есть еще, — согласился Федька.

Но приятелям поговорить по-другому, спокойно, не удалось. Узнав о приезде Николая, стали приходить посельщики, поздравлять с приездом, расспрашивая о далекой и пугающе огромной Чите, где, говорят, жулики днем подметки режут. Чуть ли не одним из первых притопал Ганя Чижов.

— Давно ли, паря Николай, геройского партизанского командира, Осипа Яковлевича, видел? Может, в гости собирается, так примем с нашим удовольствием.

Своим пятидневным пребыванием в партизанах Ганя очень гордился, подчеркивал, что он партизан, и говорил об этом к месту и не к месту. Особенно часто стал Ганя говорить о своих заслугах перед новой властью, когда уездный ревком стал выделять хлеб для маломощных партизанских семей и семей, потерявших кормильцев.

Народу в горницу набилось порядочно. Все нещадно курят, и серый махорочный дым тяжело плавает по всей избе. Пришел даже Сила Данилыч, переболевший первым страхом. Сила одет, как и большинство: в иргачах — штанах из выделанной овчины, — в полушубке, лохматой папахе. Никак не подумаешь, что у Силы двор побольше, чем у других, и золотишко припрятано в памятном месте.

За разговором, когда беспрестанно хлопали тяжелые, обитые кошмой двери, никто не заметил, как вошли в избу Северька и Иван Лапин. Только Устя встретилась с Северькой глазами, улыбнулась ласково.

Северька, перешагивая через ноги сидящих у стен казаков, прошел вперед, крепко поздоровался с Николаем.

— Говорят, Николай приехал, — Северька не выпускает руку приятеля, — мы с Иваном чаю попили и сюда.

Все замолчали: не скажут ли чего о съезде. Но Северька только охлопывал своего сотника, а Иван пристроился на лавке, вытянул больную ногу, закурил. Хотя нет, тихо! — не пропустить бы чего, комсомольский секретарь говорить начал.

— Дела у нас должны пойти, Кольша. Совсем удивительные дела.

В этот зимний вечер собравшиеся в доме Крюковых казаки были огорошены словом «коммуна». Слово многим было знакомо давно, но оно неожиданно приняло особый смысл, когда и хромой Лапин сказал, что в их поселке решили организовать коммуну.

— Пойдет в коммуну, кто хочет. Кто не хочет, пусть в своем доме сидит. Насильно никого тянуть не будем.

Многие вздохнули облегченно, но виду не подали. «Дело добровольное. Значит, и погодить можно, присмотреться».

Но заговорили враз. Дела-то какие.

— Обчее все так и будет?

— Может, и робяты?

— На моем Калюнке Ганя Чижов ездить станет? А накормит он моего коня, не запамятует?

Но Иван понял, что надо непременно самому что-то веское сказать, не дать свести разговор к злой шутке.

— Товарищи! Погодите маленько. Остыньте. Вначале я вам доложу, потом говорить будете. Только зубы мыть не надо. Запишется в коммуну только, кто хочет, добровольно. Ежели не хочешь — сиди и помалкивай.

Из кути хозяйка вынесла на деревянном подносе широкий строй рюмок; рюмки туго вызванивали, роняли короткие блики. Подошла к мужикам.

— Выпейте-ка за приезд. С морозу да с устатка.

Лапин взял рюмку толстыми от мороза пальцами, подмигнул Николаю — поддержи, командир, коль надо будет, — легко проглотил ханьшин.

— С холоду да после бани — первое дело.

Иван встал, поклонился хозяйке, отдал рюмку.

— Так я вот опять про коммуну. Такая уже существует. В Таре. И организовали ее такие же, как мы, партизаны. Не дожидались, когда их подтолкнут, как теленка к сиське. Вот. Ну, а какие выгоды может дать коммуна, судите сами. Землю поднимать артельно легче, косить легче. Да мы кучей-то такие стога наворочаем… Потом, опять же, кто машину один может купить? Да никто.

— Верно, — обрадовался Ганя, — на машине-то ой-е-ей! У Богомякова-то косилка. Так и чешет, так и чешет.

Но на Ганю шикнули: не мешай говорить.

— Правда, некоторые из вас могут сказать, — продолжал Иван напористо, — что я и сам смогу посеять хлеба достаточно. Верно, есть среди вас такие: и кони справны, и плуги во дворах стоят, и здоровьем Бог не обидел. А сосед твой еле до Рождества хлебом дотягивает. Это как? Да если так жить, так нечего и революцию было делать. Незачем помирать нашим товарищам было.

— Что-то ты не то говоришь, — подал голос подвыпивший Алеха, — революция, она, брат, нужна.

— Не нужна! Если один будет брюхо ростить, а другой пустой чай гонять.

Иван сел, огладил больную ногу и сказал уже спокойно:

— Дальше пусть Северьян говорит. Хотели завтра собрание сделать, но уж если разговор зашел…

Северьян развел руками.

— Да что тут еще скажешь? Кто хочет в коммуну — пусть записывается. Землю для коммуны нарежут. Ну, чего еще? Зерном на семена помогут. Завтра в школе проведем собрание. И начнем запись. Может, кто сегодня хочет записаться, так пожалуйста.

Северька вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и коротенький, обгрызенный карандаш.

Устя смотрела на отца. Сейчас он встанет и скажет: «Пишите меня в коммуну».

Ждал и Николай, подбадривающе улыбался. Но лицо у отца было скучное.

— Мать! — закричал он вдруг. — Неси гостям выпить.

Устя встретилась глазами с Северьяном и покраснела.

— Ладно, — махнул рукой Северьян, — приходите завтра на собрание. А перед этим подумайте.

Мужики долго не сидели. Вот так новость привезли из уезда Северька с Иваном. С такой новостью долго не усидишь.

Позднее других ушел Северька. Федька хотел было подождать друга, но, увидев, как тот переглядывается с Устей, ушел один. Парень посидел еще, но отец строго сказал Усте, что надо посмотреть ягнят, дать сена коровам, и Северька тоже стал прощаться.

Когда дверь закрылась, Николай вдруг спросил отца:

— Что ж ты молчал насчет коммуны? Нехорошо вроде получилось.

Старший Крюков ответ уже припас, обдумал.

— Коммуна, она для чего? Я так понимаю, чтоб с нуждой вместе бороться. Вместе — оно легче. А мне зачем в коммуну идти, если у меня нужды нет?

Алеха увидел, что сын хмурится, продолжал, и, как казалось ему, очень убедительно.

— Мне-то, да и тебе какая от этого выгода? Я приведу свою животину — на коней посмотреть любо-дорого, — а другой шелудивую кобыленку. Да ребятишек привезет полную телегу. Правильно это будет для меня? Чего молчишь?

— Сейчас отвечу. Дай только с мыслями собраться. Удивляешь ты меня. По-новому говоришь.

— Чего это: по-новому?

Николай махнул рукой.

— Сам должен понять. Конечно, если ты так настроен, для тебя все слова пустые будут. Только не хочу я, чтобы мне за тебя стыдно было. Не хочу краснеть.

— Кто тебя научил так говорить с отцом? — старший Крюков суровеет, теребит усы, прямо не смотрит.

Николай встал, ходит по избе, поскрипывают половицы. С печи зелеными огоньками кот Тимоха следит. За печкой теленок возится, стучит неумелыми копытцами.

— Не пойму я, что с тобой стало. Почему Советской власти поперек становишься?

Такого отец не ожидал. Стукнул кулаком по столу, из большой миски выплеснулось на стол молоко, потекло по крашеной столешнице.

— А ну, молчать, когда с тобой отец говорит. И ничего, что ты красный командир. Это я-то враг власти, который тебя к партизанам отправил? А девку чуть не на смерть посылал… Такими словами не бросайся!

Алеха налил большую рюмку, разом выплеснул спирт в рот, хрустнул соленым огурцом.

— Ладно, отец, — примирительно сказал Николай, — не будем ссориться сегодня.

Из-за занавески вышла мать, принесла еще одну зажженную лампу: на улице совсем темно стало.

— Чего впотьмах сидите?

С улицы вернулась Устя.

— Пойдем, братка, на вечерку.

Николай обрадовался, стал торопливо собираться.

— Да не спеши, — засмеялась Устя. — Успеем. А мне еще и переодеться нужно.

Старикам не хотелось отпускать Николая на вечерку — только приехал, посмотреть еще не успели, — но промолчали.

V

Только и разговору в поселке было, что о коммуне. Народу в школе набилось много. Большинство пришло раньше назначенного времени; в классной комнате стоял плотный гул. Обсуждались дела нешуточные.

Но собрание прошло быстро. И даже как бы неприметно.

Первым говорить стал Иван Лапин. Многие уже знали, о чем он будет говорить. Казаки, бывшие вчера у Крюковых, делились новостью старательно, с подробностями.

— А теперь, товарищи, прошу записываться в коммуну, — закончил свое выступление Иван. — Кое-кто из вас успел и подумать. Время для этого было.

— А сам-то запишешься? — крикнул кто-то из дальних рядов.

— Я себя уже записал. Вступает в коммуну и Северьян Громов со своим отцом.

— Им чего не вступать? Хозяйства почти что, считай, нету. Голь, — услышал Алеха негромкий голос и внутренне согласился.

— Где это видано, — снова услышал Алеха за спиной, — соберутся всякие-якие и будут жить под одной крышей. Родные братья не уживаются. Соберутся, съедят коровенок и баранов да разбегутся.

Но неожиданно поднялся горбоносый Никодим Венедиктов, родственник Кехи Губина, Лучкин дядя.

— Пиши меня, Иван. Вместе будем землю пахать и недобитых буржуев давить.

Голос за спиной Алехи замолчал.

Про Никодима не скажешь — голь перекатная. И кони у него есть, и коровенки, баранов имеет. Работать Никодим может. Жилистый. У Никодима четыре парня растут. Младшему — лет десять. Все уже работники.

После Венедиктова записались в коммуну братья Темниковы и еще три семьи.

Николай Крюков стоял у двери, ждал, что скажет отец, но тот промолчал, и Николай, не дождавшись конца собрания, ушел домой.

Только после собрания Северька вдруг вспомнил, что Федька не записался в коммуну, сидел тихо. В кусты, рыжий черт, подался.

— Ты чего такой злой? — спросил Иван Северьку, когда они остались вдвоем. — Что все сразу в коммуну не кинулись? Я иного и не ожидал. Если жизнь у нас наладится, многие еще придут к нам, попросятся. Лиха беда — начало.

— Да Федька-то Стрельников чего отсиделся? Сегодня же пойду, морду набью. Комсомолец тоже.

— Остынь, — сказал Лапин. — Не горячись. С Федькой маленько посложнее, — Иван встал, открыл дверь — нет ли кого, — вернулся к столу. — Можно ли контрабандиста в коммуну принимать? — прищурил он глаз.

Лицо у Ивана грубое, в резких морщинах.

— Не будет он у меня больше за границу шастать. Это я обещаю, — у Северьки вздрагивают крылья носа.

— Федька, видно, к легкой жизни привыкать стал.

— Отучу, парень-то ведь он наш, свойский. И революции преданный.

— Преданный-то преданный. Только он, по-моему, революцию по-своему понимает.

Не хочется Северьке такие слова о своем друге слушать, а приходится.

Северька прикрутил у лампы фитиль и дунул на огонь. В классе стало темно, и только окна четко проступали: светлей за окнами.

Вышли на крыльцо. После прокуренного класса морозный воздух удивил чистотой, свежестью. Остро смотрели с темного небосвода звезды. Смотрели строго, не мигая.

Северька отыскал Федьку дома.

— Я знал, что ты придешь, — встретил Федька друга. — Заходи, садись.

— Ты контрабанду должен бросить, — Северька остался стоять у порога.

— Вон ты как, — встал и Федька. — Ну-ну, говори.

— Все сказал.

Федька начал медленно краснеть, но вдруг улыбнулся.

— Смотри-ка, ругаться прибежал…

— Да не ругаться…

— Надо мне за границу ходить. И не заводи ты этот разговор больше. Надо мне там бывать, понимаешь?

Северька так и не сел. Прилипший к валенкам снег медленно таял — на полу сырое пятно.

— Понимаю. Легкого заработка ищешь? Хоть ты мне и друг, а еще скажу: гнать тебя надо из комсомола. Шкурничать взялся.

Федька ответил непонятно:

— Я, может, ради дружбы и хожу на ту сторону.

Из горницы выглянула Костишна.

— Поругай, поругай его, Северьян. Боюсь я, когда он уходит за Аргунь. Корысть небольшая, а страху…

— Молчи, мать.

— Ай не правду говорю? — взъелась Костишна. — Не надо нам такого прибытку! Боюсь я.

Федька нахлобучил папаху, рывком надел полушубок.

— Куда ты?

— Вот это вечно: куда, куда? Коня накормить.

Северька пошел следом.

Большими деревянными вилами Федька бросил через жердинник охапку остреца, подошел к коню, огладил его шею.

— Будем мы с ним за Аргунь ходить до тех пор, пока с Пинигиным не рассчитаемся. И потом будем.

— Знаешь, где он живет? — внутренне подобрался Северька.

— Знаю. Все знаю. И не мешай ты мне, Христа ради.

— Почему не вдвоем?

— Нельзя тебе, комсомольскому секретарю. Да я и один справлюсь.

Верный друг Федька.

— Может, теперь сядем?

Уютно хрустнул травой конь.

— Сядем.

Мороз пробирался под полушубок, покалывал в кончиках пальцев, обтягивал скулы. Выглядывала Костишна:

— Идите в избу! Ознобитесь!

Но парни отмахивались:

— Сейчас придем.

Хороший Федька парень, но дури у него много в голове. Говорит, что после того, как рассчитается с Пинигиным, все равно будет ходить за границу. Интересно это, видите ли, ему. Без контрабанды, без коня, одной работой жить скучно. А потом — это по Федькиным словам — кто из слабосильных хозяев имеет лаковые сапоги, голубые шелковые шаровары, достаток на столе? А он, Федька, имеет.

— Не нравится мне, как ты живешь, — вздохнул Северька.

У Стрельниковых уже разбирали постель, готовились спать, когда во дворе залаяла собака, заскрипели ворота.

— Кого это несет на ночь глядя? — удивилась Костишна, прилипнув к темному окну.

В сенях заскрипели половицы, чьи-то руки шарили по двери. Федька толкнул дверь, впустил в избу мужика в коротком полушубке, в серых валенках. Незнакомый мужик. Обличьем нерусский.

— Здравствуйте, хозяева, — сказал вошедший.

А для Федьки мужик оказался знакомым. Назвал он его Петром, заулыбался, пригласил раздеться, позвал к столу.

Костишна лучину стала щепать. Для печки. Федька в кладовку побежал — гость приехал, хоть и незваный, а гость. Гость в дом — Бог в дом.

Костишна никогда не видела этого мужика, но приехал он откуда-то сблизи. Она даже во двор выходила, смотрела коня. Свежий конь, мало на нем сегодня ездили.

Костишна не выдержала.

— Откуда будешь, мил человек? Не знаю, как тебя звать-величать. Нездешний, видно?

— Нездешний, мать, нездешний. А зови вон как Федор, Петром. Неразговорчивый гость.

— Коня расседлать?

— Ничего не надо. Уеду я скоро.

— Да куда же на ночь глядя ехать? Ночуй до утра.

Хороший вроде человек этот нерусский Петр, ладный, обходительный. Только Костишне неспокойно. Не с пустым ведь он приехал, а разговаривает так, ни о чем. Таится, видно.

Гость чаю напился, поблагодарил и ехать собрался. Костишна опять к нему подступает:

— Куда же на ночь-то?

А Федька молчит. Гостя не удерживает. Только проводить собрался за ворота. Хоть парень надел унты на босу ногу, а пробыл во дворе долго. Вернулся красный и сразу — к печке.

— Кто это? По чо приезжал? — подступила к нему мать. — Чует мое сердце, за неладным.

— Все ладно, — Федька ухмыляется, а глаза серьезные. — Купец это. За товаром ехать мне надо. Только нынче долго пробуду. Не ждите скоро. Тебе, мать, шаль цветастую привезу. Хочешь?

Не радует шаль. За короткую мирную жизнь Федька уж сколь раз уезжал за границу, а теперь собрался надолго.

— Не ездил бы, может, Федя. Ведь подстрелить могут. Далеко ли до беды, — мать испуганно крестится, смотрит в передний угол, на иконы. — Господи, спаси и помилуй…

Федька уехал ранним утром, задолго до света.

Давно ждал Федька гонца с той стороны, с самой осени. Дважды ездил в бакалейку сам, приезжал ночами, но маньчжур все говорил: не время, подождать надо.

Еще в первую поездку угнал Федька за кордон ворованного коня. Пришлось принять грех на душу — украсть. Хоть сильно совестью парень не мучился: конь ушел из соседнего поселка, из богатого двора. Больше недели рыскал Федька по замерзшей степи: добыча досталась нелегко. Но увел коня незаметно, следа не оставил. Вантя остался доволен: старый покупатель привел бегунца.

Сегодня в договоренном месте встретит Федьку маньчжур, выведет на Пинигина. Теперь-то уж не отвертеться ему, придется получить свое сполна. Такого, как в Дальней пади, не повторится больше. Решать — жить Лучкиному убийце или не жить — Федька сам будет. А он давно решил. Только цена неравная: косым десятком таких Пинигиных не заменишь одного Лучку. Но с паршивой овцы хоть шерсти клок. А тут не клок — жизнь.

Не раз Федьке думалось: «убийством Пинигина не вернешь Лучку». Но представлялось, как ходит Пинигин по земле, ест, пьет, смеется, и тоскливая злоба туманила голову.

Федька торопливо гнал своего коня по белой от снега и лунного света степи. Приходилось только жалеть, что не скачет сейчас рядом Северька. Но Федька правильно рассудил: нельзя впутывать в это дело Северьку.

Коммунары решили жить пока по-прежнему, в своих домах, животину в один двор не сводить. Да и нет таких просторных дворов. Ждали весны. Придет весна, выделят коммуне землю, вот уж тогда… В мечтах виделось: стоят в зеленой пади землянки, амбары, загоны для скота — коммунарские.

Все пока по-старому. Но люди, в коммуну записавшиеся, вроде внимательнее друг к другу стали.

Ну и долгая же эта зима. Дни прибывают, но медленно, ох как медленно, воробьиным скоком.

В коммунарских домах хлеб кончился. Заметали в ларях куриным крылышком, собирали остатнюю муку. Но все молчали, не жаловались. Взаймы к справным казакам просить не пойдешь — непременно пакостной ухмылкой встретят тебя. Пойдет по поселку слава: эти-то, из коммуны, побираются уже.

Тяжко думал Иван Алексеевич Лапин, председатель коммуны. Делать что? Коровенок несколько продать и хлеба купить? Когда раньше единолично жили — так и делали. Но много ли их, коров-то? Во всей коммуне меньше, чем у одного Силы Данилыча. Да и дело ли так начинать новую жизнь.

— Придумать надо что-то, Северьян.

Никодим Венедиктов, заглянувший к председателю, сказал пасмурно:

— Несознательный народ — бабы. Моя кричит: «Пропади ты пропадом со своей коммуной! Бей корову да вези, меняй на хлеб. Ребятишек жалко». А того не поймет, что нет теперь моих коров, а есть общие. С мутовкой налетает драться.

— А может, и верно забить пять-шесть старых коров? — Северька выжидающе смотрит на председателя.

— Не просто все это. С женщинами надо скандалить. Трудно отдать свою корову за хлеб, который разделят на всех. Так что еду я сегодня, вернее, завтра утром, в уезд. Может, хлеба раздобуду. Попытка — не пытка, а спрос — не беда.

Уездный ревком имел хлеб, которым он помогал нуждающимся партизанским семьям. Вот об этом-то хлебе и думал Иван Алексеевич. «Выпрошу хлеба, на колени встану, а выпрошу, не дам коммуне разбежаться».

Возвращения Лапина ждали все. Коммунары — с надеждой, что Иван привезет хлеб, другие с любопытством: поддержит ли своих новая власть.

Хлеб коммуне дали.

Не успел Иван напиться с дороги чаю, как о его приезде и о том, что хлеб получен, знал чуть ли не весь поселок. К председателеву пятистеннику потянулся народ. Пришел и Ганя Чижов.

— Ты знаешь, паря Иван, чо я пришел тебе сказать? Вчерась всю ночь думал и решил: принимай меня в коммуну. Как есть я бывший партизан…

— Не я принимаю, совет. Заявление подашь. На той неделе его рассмотрим и решим.

Ганя испугался. Хлеб до той недели привезут и разделят. Опоздать можно.

— Нет, — сказал Ганя, — я с сегодняшнего дня вступаю.

— А что ты сразу не вступил, там еще, на собрании? — хмуро спросил Северька, но, увидев, как строго взглянул на него Иван, осекся.

Новый член коммуны Северьку не радовал. Толку от такого работничка немного. Лодырь Ганя наипервейший. Хозяйство у Чижова скудное. Две дойных коровы с середины зимы от бескормицы шастали по чужим дворам. Тощие, ребрастые коровенки нахально лезли через жердинник, большими ртами хватали сено. Бить голодную животину — рука не поднимается. Вот их хозяина бы, да палкой, до крови.

«Ладно, — подумал Северька, — работать мы его научим. А не принять Ганю с его бороной — нельзя».

Не знал Северька того, что умел когда-то в своей молодости Ганя работать. Свирепо бросался на нужду. Только не хватило у Гани силенок одолеть ее, нужду-то. С тех пор много времени прошло. Опустился, опаскудился Ганя в своей нужде, привык к ней.

Иван Алексеевич улыбается коммунарам.

— Дали нам хлеба. Часть на семена пустим, часть смелем.

— Круглый хлеб дали?

— Круглый, — подтвердил Иван.

Коммунары тут же решили: хлеб на мельницу не возить — дорого это, когда каждый фунт на учете — а молоть по домам, ручными жерновами.

Веселее стало за столом в коммунарских домах.

Небо по-прежнему было белесым и размытым, лопалась от холода голая земля, звенел, посвистывал в камнях ледяной ветер. Тощали коровенки. Крючились, подбирали под себя тонкие ноги овцы. Убывал аргал, сложенный вдоль заплота. Кончится — тогда хоть матушку репку пой.

А между тем над коммуной собиралась первая гроза. Написал кто-то в Читу письмо. Все вроде правильно написал. Почерком аккуратным. Написал о том, что нет в Караульном коммуны: люди, которые называют себя коммунарами, живут каждый по себе, своим хозяйством. Общего ничего нет. Хлеб получили — и разделили. Не коммуна, а обман. Обманывают Советскую власть и над ней смеются. У правой руки председателя коммуны Северьяна Громова дружок за границей часто бывает. Подписи под письмом не было.

Из Читы нагрянуло начальство. Наняв в уезде подводу, перед закатом солнца проверяющий Ильин въехал в Караульный. Первым его встретил Ганя Чижов. Ганина избушка в поселке крайняя, и он поневоле знал: кто приехал, кто уехал.

Увидев подводу, Ганя вышел к дороге, собирая морщины у глаз, вглядывался в незнакомца.

— Здорово, товарищ, — не выдержал Ганя. — Нос вон белый. Ознобился.

Ильин схватился за нос — недоглядел в дороге. Возница остановил лошадь.

— Три скорей снегом, — скомандовал Чижов, — не то, борони бог, как болеть будет.

Ильин тер нос, разминал затекшие ноги, с любопытством поглядывал на странного мужика. Приезжий тоже вызвал в Гане законный интерес.

— Здешний вы, видать? — сказал Ильин.

— Я-то?

— Да, вы.

— Здешний я, паря, здешний, — обрадованно зачастил Чижов. — Живу в этой избе. Тебе кого надо?

— Коммунаров буду искать. Есть они у вас?

Ганя еще больше обрадовался.

— Эх, едрит твою корень! Я и есть коммунар. Пойдем в избу греться.

Ильин согласно кивнул и отпустил возницу, который еще дорогой говорил, что собирается заночевать у каких-то дальних родственников.

Изба у коммунара скорее похожа на деревенскую баню. Казалось, что от старости вот-вот развалится. Стоит она, словно на пустыре: за нынешнюю холодную зиму Ганя, не запасший аргала, сжег заплоты. А теперь, видно, за избу принялся: крыльца нет, углы сереют свежими срезами — спилены углы.

— Менять дом-то надо, — невежливо сказал Ильин, тяжело ступая в длинной дохе, — по колено уж в землю ушел.

— Чего его менять? — Ганя даже остановился. — Вот Лексеич схлопочет землю для коммуны, тогда переедем и такие хоромы отгрохаем! А этот, — он презрительно сплюнул, — на дрова пустим.

Коммуна больше месяца назад отправила в Читу письмо с просьбой нарезать ей участок. И место для будущей усадьбы уже приглядели давно. Доброе место. Только вот ни ответа, ни привета.

Ганя поспешил сообщить об этом приезжему.

— Только, паря, беда у нас. Молчат в этой управе самой про землю. Контра, видать, пробралась туда, мать иху мать!

— Вы, товарищ, не выражайтесь, — предупредил Ильин. — Вон женщина стоит.

— Да это же моя баба, — удивился Ганя.

Откровенная, ничем не прикрытая нужда щедро одарила своими милостями Ганину бабу. Баба высокая, сухопарая. Но живот огромный и кажется ненастоящим, словно сунула она под драную курму корзину и с трудом застегнулась. Из-под подола торчат тонкие ноги, обутые в короткие, разбитые валенки. На голове у бабы облезлая тарбаганья шапка, подвязанная грязным платком.

Ганя толкнул дверь избы и предупредил:

— Осторожнее, товарищ, не оступись.

Предупредил хозяин вовремя. В сыром полумраке избы не сразу увидишь, что часть пола разобрана. Половицы ушли на дрова.

Ильин разглядывал обшарпанные стены, большую печь и вдруг заметил выглядывающие из широкого зева печи две русые ребячьи головенки.

— Робята младшие мои, — пояснил Ганя. — В печи-то теплее.

Ильин присел на лавку, уже жалея, что согласился зайти в избу.

— Председатель-то ваш ничего мужик? — спросил он, чтобы не молчать. — Хороший, говорю?

— Лексеич-то? — Ганя сдернул проворно рукавицу, показал большой палец с обломанным ногтем. — Во!

— Мне бы его увидеть надо.

— Обогреемся и пойдем.

По дороге к дому Лапина Ганя без умолку болтал.

Рассказывал о коммунарских планах на весну, себя называл старым партизаном. Но к Лапину в дом Ганя не зашел. Не похоже на Ганю Чижова, но так это.

Иван был дома. Гостя встретил у порога. Поздоровался, попросил проходить, вспоминая, кто бы это мог быть: голос знаком.

Ильин сбросил тяжелую козью доху, размотал башлык, снял полушубок.

— Лапин! — вдруг сказал он радостно, и Иван тотчас признал вошедшего: ведь это Костя Ильин. Видел он Костю давно, в арестантской одежде, а вот, поди ж ты, признал.

Иван перед приходом Ильина возился с ребятишками на полу, раскраснелся, запыхался. Ребятишки теперь, отступив за отца, смотрели на гостя исподлобья, заинтересованные.

— Твои?

— Мои. Видишь, похожие? Только что не хромают.

— Вот не ожидал тебя здесь увидеть, — Ильин возбужденно потирает руки, крупными шагами ходит по горнице.

— Отчего это?

— Не любят казаки чужих.

— Ну, паря, плохо ты их знаешь. Ты казаков-то видел только с нагайками, на конях.

— Не только.

— Потом — я ведь сам из казаков. Хотя ты вряд ли об этом знал.

Хозяйка стол приготовила быстро — гость с дороги. После первой рюмки Ильин снова спросил:

— Как ты сюда попал?

— Попал просто. Оставили. Вот из-за нее, — Иван вытянул больную ногу, хлопнул по ноге ладонью. — А потом это место мне еще раньше понравилось. Я когда с этапа бежал, помнишь? — Ильин помнил и кивнул головой. — Две недели в тальниках около этого поселка отсиживался. Оголодал крепко. И погнал меня ночью голод. Подхожу к избе. Собака не лает. Около сеней на полке молоко нашел. Целую кринку выпил. Следующей ночью опять туда же. Смотрю, кринка стоит, рядом с кринкой коврига хлеба и ножик. Так и ходил я каждую ночь. Потом даже махорка на полке стала появляться.

— Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой… Совсем как в песне. Теперь о себе рассказывай. Каким ветром тебя сюда занесло? В начальниках, поди, больших ходишь? Вишь, с портфелем.

— В начальниках, — усмехнулся Ильин. — В Чите сейчас живу. А приехал сюда коммуну разгонять, — взглянул на Лапина.

Иван ничего не ответил, взял графин, наполнил рюмки медленно. Но скулы побелели и в голосе хрипотца.

— Почему разгонять?

Ильин поднял рюмку, на правах старого знакомого сам предложил выпить. Потом потянулся к портфелю, щелкнул большим замком, достал письмо.

— На, почитай.

Иван большую грамоту имеет, а читал долго, словно по складам.

— И какая же это подлюка так написала?

Жена Лапина подсела к столу, с тревогой посмотрела на мужа.

— Фамилии он там своей не оставил… — гость улыбается.

— Убил бы я его.

— Эк, какие замашки в тебе появились. Просто знай, что не все твою коммуну любят.

— Это я знаю, — и спросил напрямик: — Веришь письму? Клевете?

Многое бы мог сказать Иван Лапин. Да разве все скажешь, хоть и слушает тебя давний знакомый, Костя Ильин. Но попытаться можно, даже если и нет у людей еще таких слов, чтоб душу свою вывернуть — показать, провести человека по самым дальним уголкам души.

Иван говорил сумбурно. Боялся, что его не поймут. Но Костя слушал внимательно, не перебивал.

А Иван говорил о мировой революции, о хлебе, о силе, которую дает человеку хлеб и общество. Грамотный Иван, такие слова выковыривает. Говорил о себе, о казаках, о грамоте, о человеческой зависти, о злобе.

— До тех пор человек человеку волк, пока не будет у людей общего, понятного, направленного на добро, дела.

— Сумасшедший он, когда дело коммуны коснется, — жене вроде скучно слушать Ивана. — Для него коммуна дороже и своего хозяйства, и своих ребятишек. Я уж про себя не говорю.

— Создадим коммуну. Хлеб всем народом сеять будем. Скот породный разводить. Бедные — все бедные. Богатые — все богатые. Да что тебе, Костя, говорить — ты сам большевик.

Иван недоволен. Не то он вроде говорил. Слова круглые, катятся одно за другим. Как стеклянные шарики. Но Костя как будто понял. Все понял.

Иван добавил уже спокойно:

— А письмо — клевета. Хоть и на правду похожая.

— Клевета, — согласился Ильин и заставил Лапина улыбнуться. — Я тут уже кой с кем поговорил.

— Да разве можно сейчас скот в один двор согнать? Погубить чтобы? А весной выедем за поселок. Дома поставим. Только нам землемера что-то не шлют, участок нарезать.

Ильин встал, прошелся по комнате из угла в угол, посмотрел на синеющее окно, задернул занавеску.

— Еще напишут, что ты меня споил. Тогда нового проверяющего пришлют нервы тебе трепать.

Ильин устал с дороги, позевывал. На разобранную кровать смотрел с удовольствием.

— Гость спать хочет, — забеспокоилась хозяйка, — Не томи ты его, Иван.

Уже в кровати Костя сказал:

— Плюнь ты на письмо. Этот враг, что написал, тихий. В других местах в командиров стреляют, хлеб у них жгут, скот угоняют.

Последние слова Ильин говорил уже невнятно и через минуту захрапел. Иван притушил лампу, долго сидел у стола. Думал.

Наутро читинский начальник решил встретиться с коммунарами.

— Пойдем вместе. В два-три дома зайдем. Посмотрим, как живут. Поговорим.

Иван повел гостя к Громовым. Повел с умыслом: старый Громов — мужик серьезный и ответить может как следует. Опять же там Северька. Помощь добрая.

Сергей Георгиевич был во дворе.

— Принимай гостей, — приветствовал его Лапин.

Старик не спеша поздоровался, позвал в избу. Он уже знал о приезде начальника и теперь разглядывал Ильина внимательно, настороженно, хотя и прятал свой интерес. В избе он показал мужикам на передний угол, а сам занялся самоваром.

— Один живу, без хозяйки.

— Не надо, дорогой товарищ, чаю. Мы только что из-за стола. Поговорить зашли.

— А я не спрашиваю, сыты вы или голодны, — старик принес три стакана и не сел, пока не поставил на стол отливающий горячей желтизной самовар.

— Вот теперь и поговорим.

— Неторопливо живете, — не удержался Ильин.

Лапин наступил приятелю на ногу.

Но старик на замечание гостя не обиделся.

— Когда торопятся — слепые рождаются.

— Верно, — неожиданно согласился Ильин. — Так вот, я хочу спросить, Сергей Георгиевич — так, кажется, вас зовут, не ошибся? — Отчего коммунары раздельно живут? Называется коммуна, а в коммуне — единоличники? А ты, председатель, молчи. Тебя я уже слышал.

«Ну и зануда же ты, Костя», — неуютно подумал Лапин.

Сергей Георгиевич поставил пустой стакан к самовару, повернул резной краник, серьезно смотрел, как наполняется водой стакан.

— Ты опять про слепых… Если человек без понятия, ему никак не втолкуешь. Неужто Иван Алексеевич тебе не разобъяснил?.. Прости, ежели что не так сказал.

— Все так, хозяин, — ответил Ильин и старательно занялся чаем.

Потом разговор мягче пошел, добрее. Сергей Георгиевич увидел, что Ильин — человек городской и не все сразу может понять, — опять же, нет в нем начальственного зла, — говорил спокойно, объяснял обстоятельно.

— Вот и посуди теперь: коммуна мы или нет. Постарайся в нашу шкуру залезть. Тогда тебе все сразу понятно станет.

— Я и так понял.

Уже за воротами Лапин сказал приятелю:

— Теперь к Темниковым пойдем. Их тут два брата одним домом живут. Мужики хорошие. Только горячие маленько.

— Хватит на сегодня. Домой пойдем.

— Смотри. Дело твое. А то, может, еще что не ясно?

— Все ясно, — Ильин поглубже натянул шапку. — Неужели ты думаешь, что я тебе не верю? Верю! Только должен же я и свою работу выполнять. И чтоб с этим делом покончить — еще один вопрос. Из письма же. Что тут у вас за комсомолец, который контрабандой занимается? Дело, конечно, не мое, но раз в письме написано — должен выяснить.

— С этим делом посложнее, — Лапин потер подбородок. — Местные условия. Походы за границу никогда зазором не считались. Да потом — какая это заграница, если на той стороне и сено косили и скот держали? Земли-то там пустуют.

— Но теперь-то условия изменились.

— Условия — да, но не сознание. Контрабандиста у нас не выдают. А захочешь дознаться — врагом станешь.

— А ты этому парню возьми и запрети неположенным заниматься. Он комсомолец — понять должен.

— Не просто это. Сотни лет было можно и вдруг нельзя.

…Гость уехал через три дня, твердо пообещав прислать в ближайшее время землемера. И еще обещал похлопотать ссуду для коммуны.

А ссуда была очень нужна. Лапин, помотавшийся по белу свету, видел немало. Забайкальские низкорослые коровенки, дающие по три-четыре литра молока, его не устраивали. Дадут ссуду — купит коммуна породистый молодняк, разведет стадо на удивление всем.

Три дня прожил Ильин. Три дня прошло. Идет ведь время. А зиме конца-краю не видно. Небо белесо. Воет в трубах ветер. Тощает, вымерзает скот. Трескается земля. Рыщут по степи волчьи свадебные поезда. Берегись, путник.

VI

Неуютно стало в крюковском доме. После тяжелого разговора с Николаем отец ходит хмурый, покрикивает — все ему не так. Уехал Николай раньше срока — так, по крайней мере, всем кажется, — мог бы еще дома пожить. Обиделся, видно.

Усте особенно тяжело. Ни с того, ни с сего отцу поперек дороги Северька стал. Николай уехал — без Северьки, дескать, тут не обошлось.

А у Усти не идет парень из головы. Коров ли доит, хлеб ли стряпает — видит глаза Северькины, слышит его губы. И только, странное дело, не может вызвать в памяти лицо Северьки. Как улыбаются губы — видит. Как набегают к его глазам веселые лучики — видит. Подумает, к примеру, о Федьке, сразу же появляется перед глазами рыжий Федька. О Северьке подумает — только губы, только глаза. Это мучило и пугало.

Мать замечать за Устей стала: тоскует девка. Жалко дочь. Поговорить бы о ней надо, да как к мужу подступишься. Хозяйства во дворе прибавилось, и отяжелел Алеха характером.

Устя подоила вечером коров, процедила молоко сквозь частое сито, разлила по мискам, вынесла в сени морозить. Вернулась раскрасневшаяся: показалось ей, что мимо их двора проскрипели по снегу Северькины шаги. На вечерку пошел.

Усте тоже надо на вечерку спешить. Хорошо ей там, в дымной и жаркой избе, где пол и стены дрожат от молодого бездумного веселья. И Северька весел, и она, Устя, забывает свой хмурый дом.

Устя скинула старенькие унты, надела валенки. Из сундука вытянула шаль: по синему полю большие красные цветы.

— Опять на вечерку, — сказал отец. Усталый, он сидел около стола и дымно чадил самокруткой. Узловатые руки тяжело лежали на коленях, из-под рубахи остро выпирали лопатки. — Не болит душа…

Ничего вроде обидного не сказал отец, а Устя вдруг заревела в голос, бросилась в горницу.

Алеха в досаде окурок на пол бросил. Пнул кота Тимоху, подвернувшегося под ноги. Кот утробно мяукнул, вздыбил шерсть, метнулся под печь.

— Чего ревешь, дура? Не держу я тебя, иди.

Устя и сама думает, — к чему в слезы ударилась? Ничего вроде обидного отец не сказал. Видно, просто время реветь пришло. Или душа обиду накопила. Но как теперь на вечерку зареванная пойдешь?

Мать у печи стоит.

— Неладно что-то у нас в доме.

— Хватит тебе, — Алехе самому непонятна своя злоба. — Выпить у тебя найдется?

Северьке на вечерке нет веселья без Усти. Визжит, поет гармошка, пляшут разгоряченные девки и парни. А Северька в углу сидит. А тут еще одно переживанье: вторую неделю рыжего Федьки нет. Всегда возвращался из-за границы через день-другой, а нынче как сгинул. Где его черти носят? А может, попался кому-нибудь на той стороне. Ведь многие о Федькином партизанстве помнят.

Больше часа просидел Северька на вечерке. Устя не пришла. Нечего здесь делать парню. Северька отыскал в куче одежды свой полушубок, потихоньку оделся, незаметно вышел на улицу.

— Ты уже уходишь, Северька? Совсем?

Парень оглянулся, увидел рядом с собой тоненькую девчонку в старом полушубке. Северька узнал ее: Санька, дочь Силы Данилыча. Санька подросла за последний год. На вечерку стала приходить недавно. Сидела в углу, глядела с интересом. Девчонка заметная, парни на нее посматривают.

— Домой, Саня.

Тихо на улице, морозно. Пустынно. Желтые окна бросают на снег тени. Над сопками — синие звезды. Под тяжелыми валенками снег поскрипывает. Северька и не заметил, как дошел до крюковского дома.

Крюковы уже ставни закрыли. Но в щели ставней свет виден: не спят еще. Северька постоял у ворот и хотел было уходить, как услышал шаги на крыльце и понял — Устя.

Он негромко кашлянул. На крыльце ойкнули, звякнула щеколда.

— Может, в избу зайдешь? — спросила Устя, сама того не желая. — Замерз, поди.

Северька не ответил. Он торопливо расстегнул полушубок, привлек Устю к себе.

— Чего ты раздетая на улицу выходишь?

— Я собаку отвязать, ненадолго.

— Капитал с отцом бережете?

Устя недовольно двинулась под полушубком, но не оттолкнула парня и осердиться не смогла: уютно, тепло под одним полушубком с Северькой. Весь век бы так простояла.

Оба тихо молчали, прислушиваясь друг к другу. Устино сердце часто бьется, Северькино — глухо, размеренно, тугими толчками.

— Украду я тебя, — говорит вдруг Северька то ли шуткой, то ли всерьез.

Налетел короткий ветер, сыпанул снегом. Видно, опять метель разгуляется. Луна торопливо мелькает среди разорванных туч, будто за ней кто гонится. А ведь только что небо было чистое, в звездах.

Устя выскользнула из рук парня.

— Пойду курмушку наброшу. Не то мама хватится.

Устя только до крыльца успела дойти, как из дверей свет показался и сердитый голос послышался. Вернулась Устя скоро, но предупредила:

— Я ненадолго.

Северьке неприятны эти слова.

— Доколь прятаться будем? Выходи за меня замуж. Снова сватов зашлю. А то убегом…

Задохнулась Устя. Припала к парню.

— Северюшка!

Стариков Крюковых действительно не поймешь: Устиного жениха они не хают. Что девке замуж идти пора — вроде бы согласны. А как до дела коснулось, будто им фигу показали — нос отворотили.

Устя ушла скоро. Но на прощанье сказала:

— До осени все равно отдаст меня тятя тебе. Вот увидишь.

Хоть и далеко до осени, но слова ее Северьку радуют. В этих словах Устин характер слышится.

А ветер уже разыгрался, чуть не с ног валит. Снег метет — в десяти шагах ничего не видно. Северька решил было вернуться на вечерку — не хотелось сейчас идти домой — дошел до вздрагивающей от веселья избы, но входить раздумал. Наваливаясь грудью на ветер, сбычив голову, пошел по улице. Тугой воздух обжигал лицо, мешал дышать. Но все лучше, чем сейчас дома сидеть.

Из снежной круговерти вдруг вывернулась лошадиная морда. Северька еле успел отскочить, успел подумать: «Кого это черти в такую погоду гоняют?» Но тут же признал Федькиного коня. Конь не выглядит усталым, но видно, что его быстро гнали. В кошеве, набросив на колени тулуп, сидел Федька.

— Ну, паря, где ты болтался столько времени? — обрадованно закричал Северька. — Мы уже потеряли тебя.

Федька тоже признал друга, остановил коня, выскочил из кошевки. Рука у Федьки странно подвернута, вроде согнул он ее, а разогнуть боится. Неуклюже стал сдирать заметенный снегом башлык. Но лицо у парня веселое.

— Потеряли, что ли, меня? Забыли: я ведь купец. В Хайларе торговлишкой занимался.

— Эк куда тебя нелегкая носила, — и снова Северьке весело и спокойно. А делов-то всего: Федька вернулся.

— Чего по улице один бродишь?

— У тебя с рукой неладно.

— А, — Федька сплюнул, — не поладил я там нынче немного. Один лавочник меня прикладом двинул, — и предложил неожиданно: — Поедем ко мне?

Друзья сели в кошевку, конь легко двинул сани и завернул в знакомый переулок.

Северьке неудобно расспрашивать друга, не такие у того дела, чтоб сразу рассказывать, но не удержался.

— Что-то ты сегодня без товару?

— А вот, — кивнул Федька ногой мешок. — Ослеп?

— Ну, а съездилось как?

— Лучше и не надо. А рука — пустяк.

У Федьки действительно поездка была удачной. Маньчжур в укромном месте вывел его на Петра. Все получилось так, как грезилось в горячечных мечтах. Нет теперь Пинигина. Но вместо того, чтобы возвращаться домой, решил Федька махнуть в Хайлар. В Хайларе, сплошь забитом белогвардейцами, наткнулся он на Андрюху Каверзина. Был Андрюха не один, в сопровождении трех пеших казаков. Федьку тут же сбили на землю и с рукой что-то сделали: мозжит рука. Увидев Андрюху, понял Федька, что терять ему нечего: Каверзину хорошо известно Федькино партизанство. Благо что левую руку повредили. Парень выхватил из-под полушубка наган, прямо с земли стал стрелять. Стрелял в Андрюху, потому что даже в волчьей стае главное — выбить вожака. Убил ли он семеновского милиционера, ранил ли, но видел, как сунулся Андрюха в снег. А Федька вскочил на ноги, бросился в темноту большого двора.

Отпрянувшие от нагана казаки опомнились, стали стрелять. Видно, небольшого рвения были казаки, если упустили одного человека.

Несколько дней отсиживался Федька на известной ему заимке, шел к границе ночами, где у него, тоже на заимке, стоял конь. И снова сидел несколько дней, дожидался непогоды. А сегодня, часа полтора назад, когда потемнело и закрутила пурга, верные люди запрягли коня, и Федька бросился к Аргуни. Эти же люди сказали парню, что на границе его ждут и надо быть осторожным.

— Не дают житья честному контрабандисту, — усмехнулся Федька, когда лошадь уперлась в ворота. — За рекой семеновцев недобитых опасайся. На нашей стороне свои, пограничники, пугают.

Северька по привычке хотел крепко толкнуть друга, но вспомнил о его руке.

— Ну, ты, честный контрабандист, вылазь да беги в дом. Заждались тебя, неумытого. Беги, коня я распрягу.

Северька подольше задержался во дворе и вошел в избу, когда Федька, уже раздетый, сидел за столом. Радостная Костишна возилась у печки. За долгую поездку Федька осунулся, остро выступили скулы. Во всю левую скулу — желтое набрякшее пятно, видно, синяк был. А глаза по-прежнему нахально-веселые.

Про руку Федька так сказал:

— Конь, зараза, лягнул.

Северьку встретили приветливо, потащили за стол.

Федька, не одеваясь, сходил во двор, забрал из кошевы мешок, развязал. Из мешка достал пачки чаю, большой кусок неизменной далембы, леденцы, банчок спирта.

— Давай, коммунар, выпьем, — предложил Федька.

— Мне сегодня выпить ой как хочется.

Тепло Северьке у Стрельниковых.

Возвратился домой Северька навеселе. Около Крюковых неизвестно зачем остановился. Но тихо у Крюковых, темно за ставнями. Во всей улице тихо. Только скрипит на брошенном дворе сорвавшаяся с петли калитка.

VII

И без того трудно Усте в отцовском доме, а месяца полтора назад почувствовала она, что нужно ожидать ребенка. И ведь еще раньше знала, может такое случиться, но обмерла от страха. Быть в доме беде, большому скандалу быть. Пока постороннему ничего не видно, незаметно. А надолго ли? Пройдет еще время, и каждому понятно — с девкой грех приключился. Пристанет липкая слава, не отмоешься.

Последние дни Устя подвязывала туже живот, но мать вроде замечать что-то стала. Лицо испуганное, смотрит на дочь с опаской. Будто спросить хочет, а не решается. Мать хоть и заметит, но отцу все равно ничего не скажет — испугается. Да что толку из этого: тятька сам с глазами. А как-то он сказал:

— Раздобрела, что ли, ты за последнее время? — и посмотрел недобро, внимательно.

Устя задохнулась, ушла за перегородку. Вышла оттуда уже спокойной, под взглядом отца прошла независимо.

А потом себя корила: чего не открылась, доколь в страхе жить? Ведь все одно узнается. Так лучше скорей ответ держать. А там видно будет.

Открыться пришлось.

Отец устало сидел на лавке под божничкой, муслил бумажный обрывок на самокрутку. Опять сказал Усте давешнее.

— Добреть что-то ты стала.

Устя к разговору была готова.

— Все в такое время добреют.

— В какое такое время? — отец поднял голову, напружинил шею, кольнул глазами.

Смелости Усте не занимать. Но и ей страшно отвечать. И не так страшно, сколь стыдно. Сказала, словно в воду ледяную кинулась:

— Когда ребенка ждут.

— Ты ждешь? — голос у отца тихий и хриплый. Устя отступила на шаг, прижалась спиной к печке.

— Жду.

— Су-у-ка! — выкрикнул отец, но остался сидеть на лавке, словно силился встать и не мог.

— Су-у-ка!

Потом, будто его толкнули, сорвался с места, остановился — как налетел на невидимую стену, — перекосил лицо, сорвал со стены короткий, витый из сыромяти бич.

Алеха хлестал дочь исступленно, брызгал слюной, корчился в злобе.

— У-убью! Растудыт… Осрамила… С-сука!

Устя не защищалась, только подставляла под удары руки. И не было у нее страха. И себя и отца видела, как во сне, как со стороны. Наяву — только боль.

В двери ворвалась мать, кинулась к мужу, рвала из рук Алехи бич.

Алеха коротко размахнулся, хрустнул мосластым кулаком; жена запрокинулась, задохнулась, рухнула в угол.

— Потатчица! Сводня!

Пиная ведра, Алеха кинулся из избы.

— Что же ты наделала, доченька, — всхлипывала из угла мать. — Жить-то как теперь будем?

Во дворе Алеха опомнился, увидел в руках бич, бросил его на землю. Искоса глянул на бич — непорядок, — поднял, повесил около крыльца на гвоздик.

Как славно налаживалась жизнь, а теперь все колесом пойдет. Уличная молва не пожалеет. Истаскают радостные кумушки по грязи доброе Алехино имя. Будут здороваться с пакостной масляной улыбкой.

И Усте не дадут прохода. Эх, девка, натворила-то ты что.

Алеха тучей вернулся в избу, надел полушубок, шапку. Хлопнул дверью — зашлись звоном в шкапчике рюмки. Уже за воротами подумал: «куда идти?» И тут же решил: «Северьку найду, изувечу гада. Опаскудил девку и в кусты», — мужик снова наливался злобой, сжимал кулаки. Принесет Устя крапивника. Ославит себя и семью на весь поселок. Кому не лень будут зубы мыть. И ничего не сделаешь: на чужой роток не накинешь платок. Хоть кричи, хоть головой о стену бейся — не поможет. Со всех сторон ты в дерьме, в саже.

Такие случаи в поселке бывали. Кто не помнит Шароглазовых. Шароглазовым дом бросить пришлось, уехать. Только славу прилипчивую не удалось оставить на старом месте. Она, слава-то, поперед коня на новое место прибежала да и затаилась до времени.

Сыто жил Иван Шароглазов. Троих парней вырастил. Двоих женил. Все одним домом жили. За девкой — одна девка была — смотрели, как за породистой кобылой, глаз не спускали. На вечерку пойдет — с братьями. С вечерки — с братьями. Летом девка спала в амбаре, так на амбар замок вешали для спокою. Строгости, конечно, большие, но для них, видно, причины были: у Ивана росла не девка — холява.

А потом замечать стали: у девки брюхо пухнет. Бабку привели. Бабка руками развела: червяк у девки внутри, солитер. Ну, солитер да солитер. Только время пришло, солитер-то с ножками оказался. Было смеху.

Что тут думать: от святого духа понесла девка? Потом узнали: со стороны проулка на крыше сарая доска сорвана. Парень через эту дыру каждую ночь и лазил. Не удержал замок.

Иван к родителям парня. А те: ты нашего Петьку ловил? Твоя беспутница теперь рада кого хошь оговорить. Нас на мякине не проведешь. Ищи зятя в другом дворе.

Раньше Алеха вспоминал этот случай весело, любил при случае о нем рассказывать. Теперь вспомнил — душу окатило холодом. А ну как и с ним такую штуку сыграют?

Алеха здоровался со встречными, старался здороваться приветливо, с достоинством, как всегда, но получалось худо. Каждому понятно — неладно что-то с мужиком.

Поскрипывала улица под ногами Алехи, туманились холодом сопки окрест поселка; сейчас бы Алехе ружье в руки и стрелять, стрелять по стылым сопкам, по собакам, стрелять по людям, по своей боли.

К Громовым — чуть ли не через весь поселок идти. Длинная сегодня для Крюкова эта дорога. Сколько домов в улице! Каждый дом тремя-пятью окнами на прохожего пялится. Подпалить бы дома. То-то бы заплясали людишки, забегали. Некогда бы глазеть: кто идет да куда, и зачем идет, да как идет. Легче, кажется, воз на себе в гору затащить, чем такую дорогу одолеть. Каторга.

Дома у Громовых Крюков застал только Сергея Георгиевича.

— Сынок твой где? — спросил Алеха с порога. Сергей Георгиевич почувствовал неладное, но сказал спокойно, радушно:

— Разболакайся да проходи к столу. А Северька известное дело — коммунией занимается.

Алеха полушубок не скинул, но прошел вперед. Снял шапку. Сел. Натруженные руки положил на колени. Сказал тихо:

— Удавил бы я твоего сынка вот этими самыми руками, — хоть и кричать охота, а не закричишь.

Неладно отцу такие речи слушать.

— Пошто так?

А когда узнал, сам сжал кулаки. Здоровый мужик Северька, а выпороть надо. Позор-то какой. И Алеха теперь — враг. Правильно говорят: маленькие детки — маленькие бедки, большие детки — большие бедки. Расхлебывай теперь. Но одновременно в душе шевельнулся теплый червячок: забегал Алеха. Когда приезжали свататься — нос воротил, а теперь забегал. Но червячок тотчас спрятался, исчез: у Алехи беда настоящая, неподдельная.

Сергей Георгиевич поспешил сказать:

— А может, сват, и беды никакой нет?

Алеха поднял голову. Старик его сватом вроде назвал. Или издевается? Для Громовых сейчас самое лучшее время обиду при сватовстве вспомнить, отыграться.

Но Сергей Георгиевич не шутил.

— Хоть и тяжело мне второй раз такие слова говорить, сам понимаешь, а скажу: давай поженим ребятишек. И грех — был да весь сплыл.

Алеха мысленно перекрестился. Хозяин сходил за занавеску, принес в бутылке спирт и два стакана. Налил.

— Ну, так как?

Алеха стакан взял — хороший признак, — звякнул тихонько о стакан хозяина, выпил.

— От судьбы, видно, не уйдешь… Седни Устю я бичом исполосовал.

— И от моего кобеля бич не уйдет.

Алеха собирался идти домой, когда под окнами заскрипел снег и в избу вошел Северька. Вместе с ним появился и Федька. Парни поздоровались с гостем, но Алеха промолчал.

Не успел Северька раздеться, как почувствовал на спине жгучий удар. Он резко повернулся и увидел красное лицо отца. Сергей Георгиевич снова поднял руку. Бич свистел, обжигая Северькины руки, грудь, лицо. Северька увертывался, но старик загородил дверь — не убежать.

Федька захохотал было, но, увидев, что бьют друга не в шутку, замолк.

Старик остановился, сунул бич в руки Алехе.

— Бей!

— За что? — крикнул Северька.

— Сам знаешь, за что. Бей, Алексей!

Но Алеха не ударил.

— Хватит ему, — сказал он, разглядывая на парне мокрые красные полосы. — А то на люди нельзя будет показаться.

— До свадьбы заживет, — старик шумно дышал. Северька отошел к стене, спросил настороженно:

— Еще драться будешь?

— Надо бы. Но может, и этого хватит.

Алеха сидел довольный. Хороший мужик этот Сергей Громов.

— Хватит, хватит.

Сергей Георгиевич успокоился быстро. Хоть и бил он крепко, но бил не со злобы, для порядка.

— Ну, а теперь, Северьян, к столу садись. И ты, Федор, садись. О деле нужно поговорить.

Федька еще толком не знал, за что били друга, но догадывался: не зря Алеха здесь.

— Через две недели свадьбу играть будем, — хозяин дома огладил бороду. — Мы тут уже кой о чем с Алексеем переговорили.

Северька не удержался, придержал рассеченную щеку рукой, лицо так и поплыло в улыбке. За такую новость любое битье выдержать можно.

— Винись перед Алексеем. Чтоб зла у него на тебя не было.

— Я и так зла не держу, — ответил Алеха.

Все хорошо устроилось. И Северька парень не бросовый, хоть и голь перекатная. Но душа тосковала: уйдет Устя из дому, а с кем хозяйство поднимать, с кем хлеб сеять? Один как перст. Николая из армии нескоро, видно, дождешься. Да и дождешься — толку не много. Уйдет парень в коммунию. Обратная дорога была для Алехи полегше. И вроде не было у встречных людей любопытных, понимающих глаз, не пялились дома бельмастыми окнами.

Вспоминался разговор с Сергеем Георгиевичем. Правильно старик говорит: со свадьбой поспешить надо, время не терпит.

Коммунары обрадовались случаю погулять. Давненько в поселке веселых хмельных гульбищ не было. Громовы на свадьбу пригласили всех коммунаров: как не пригласить — свои люди, одна семья.

Первая в поселке свадьба без попа удивила многих. Посмеивались в платочки девки из справных семей, качали головами, вздыхали старухи, пророчили всяческие беды. Но Иван Лапин, секретарь большевистской ячейки, наказывал Северьке стоять на своем.

— Если выдержишь и все хорошо будет, отучим потихоньку молодежь от церковного венчания. Лиха беда — начало. А там и другие по этому пути пойдут. Скоро дружка твоего, Федора, женим. Верно, Федька?

Свадьбу решили играть побогаче. Хоть и нелегко жилось коммунарам, а нельзя лицом в грязь ударить, нельзя допустить, чтоб кумушки по подворотням шептались, глядя, как комсомольцы-голодранцы женятся.

— Поможем мы тебе, Северьян, — сказал Иван Лапин, — всей коммуной поможем.

Алеха, решивший, что свадьбу придется ему одному поднимать, раскошеливаться, этим словам обрадовался. Но про себя подумал: «Не свадьбу, а агитацию решили устроить».

Срок установили — две недели. Приготовиться надо, животину на мясо забить, муки белой, крупчатки, купить, спирту. Все это не просто сделать. Не достанешь деньги из узелка, не пойдешь в лавку да купишь. Ни узелка нет, ни лавки. Спирту Федька обещал привезти. Конечно, опять из-за границы, контрабандный.

— Только, Федор, последний раз за границу идешь. Нельзя тебя пускать. Но и дело у нас такое — хоть укради, а достань. Не воду же в рюмки разливать, — это Северька сказал.

— Понятно, не воду. А строгости эти ты сам вместе с Лапиным выдумываешь.

— Не выдумываю. Надо так. И сейчас ты в бакалейки поедешь — грех на моей душе. Но это для большого дела, для людей, для всех. А если еще будут походы такие — накажем.

— Меня поймать надо, чтоб наказать.

Синие глаза у Федьки, веселые.

Две недели до свадьбы. Дни для Усти тянулись то слишком медленно, как старая лошадь с тяжелым возом, то неслись вскачь, без удержу. Надо сшить подвенечное платье — только название «подвенечное», венчаться Северька все одно не будет. Надо постель изготовить, пару кофточек сшить. Не в гости идет — замуж. Красивая она, Устя, на свадьбе будет: глазастая, в белом платье.

Дома вроде все уладилось, утряслось. Отец отмяк, хоть и не может простить дочериного своевольства. Мать только о венчании вздыхает, а так со всем согласна.

Время пришло, и грохнули свадьбу. Десять троек собрали Северькины друзья-приятели… В гривы лошадям вплели ленты, под дугу навязали колокольчиков. Филя Зарубин встретил молодых на крыльце ревсовета, широко открыл дверь. А потом, как записал их в книгу, согнал с лица строгость и торжественность, упал в одну из кошевок, прямо на ноги Федьке. Под звон колокольцев, дробный перестук копыт, под ямщицкий свист, в ярких лентах промчался свадебный поезд по улицам.

Припадали старухи к замерзшим окнам, хоть одним глазком взглянуть на пролетающую мимо свадьбу, слабо дышали на заледеневшие стекла. Кто помоложе — выскакивали за ворота. Жались к плетням люди, уступали дорогу тройкам, улыбались. «Слава богу, опять мирная жизнь пришла, опять в поселке свадьбы начались».

Не все, конечно, радовались. Сосед Силы Данилыча, Петр Баженов, сказал с усмешкой:

— Вон сколько троек запрягли, уймищу народу назвали, а у жениха в доме, почитай, и тарелки хорошей не найдешь.

Сила буркнул что-то неопределенное, ушел в свой двор. «Ну, его, соседушку, к лешему с такими разговорами». Умный мужик Сила. Зачем шкуру на себе драть. Старую жизнь теперь не вернешь, значит, к новой надо присматриваться, привыкать. А потом, в этой новой власти, видно, что-то есть, если за нее вон сколько народу билось.

Напрасно ухмылялся Баженов: тарелок хватило на всех. И стол был непустой, небедный. Не подвели коммунары своего товарища.

До утра плясали гости. До утра пели и пили. Только взгрустнули ненадолго, когда неумелый гармонист не мог по-настоящему рвануть «Барыню», и вспомнили Лучку и других погибших. Но прогнали тоску, залили вином — негоже грустить на свадьбе. На первой свадьбе после грозных лет.

Алеха веселился вместе со всеми. Но про себя который раз подсчитывал убытки. И еще подумывал: нельзя ли коня, обещанного в приданое, в своем дворе оставить. В коммуну дочь отдал. Да теперь еще коня. Коню там много хозяев будет. Отдашь — как в прорву.

Иван Алексеевич предупреждал Федьку:

— Ты, Федор, сильно не налегай на выпивку. Твой друг, партизан, женится, да еще без попа. Не всем это нравится. Как бы кто хулиганства не допустил. Народ ведь разный.

— Не будет хулиганства, — истово заверил Федька, — чуть чего, любому морду набью и на снег выкину.

— Не так бы надо, Федя.

— А я так. По-нашему, по-простому.

Костишна Федоровне на ухо новость поверяла.

— Курица ноне у меня петухом запела. К чему бы это?

Федоровна испуганно перекрестилась.

— Господь с тобой. К худому это. Руби ты эту курицу скорей.

— Несушка она хорошая.

— Руби, руби. Не знаешь, где потеряешь, не знаешь, где найдешь. А так спокойнее.

Завистливо поглядывали девки на Устю: вон какой бравый ей жених достался. Девки рьяно плясали, пронзительно пели частушки, поглядывали на парней.

В избе жарко, весело, угарно. Льется на скатерть спирт, скрипят и вздрагивают под каблуками половицы, желто мигают лампы. Строго смотрят с киота на вероотступников постные лица святых.

Под громкие крики торопливо целуются жених и невеста.

После отъезда Ильина состоялось заседание совета коммуны, на которое пришли все коммунары — мужики. Горячий Венедиктов, узнав о письме, тут же предложил начать дознание и вывести контру на чистую воду, но Никодима успокоили: найдем контру.

Иван Лапин сказал, что Ильин — его старый знакомый и обещал как можно скорее прислать землемера и похлопотать о ссуде.

Мужики оживились: нет худа без добра. Не написала бы сволочь худого письма, не приехал бы Ильин. А теперь знакомец у председателя в самой Чите есть. Жить можно. А без знакомцев да своих людей много ли сделаешь?

Лапин зачитал заявление дьякона Акима, сказал, что грамотные люди коммуне нужны. Мужики опешили. Мыслимое ли дело: дьякон в коммуну просится.

— А отец Михаил не хочет вместе с нами хлеб сеять? — спросил из угла младший брат Темниковых, Митрий.

— Поп такого заявления не напишет, — остановил Митрия Иван. — Да и не примем мы его. Не примем и таких, как Баженов. А здесь подумать надо.

Дьякон сидел, опустив голову, рассматривая носок скомканного валенка.

— Только я хочу сказать, — опять встал Иван, — Аким помог нам составить баланс.

Баланс. Слово-то какое! Мудреное.

— А чего такое баланс?

— Ну, записи. Бумаги наши. Дескать, сколько чего нам надо. Когда и чем можем рассчитаться. В общем, всякое такое.

— А с верой как? — вдруг спросил Никодим, и все поняли, что это и есть главный вопрос, который нужно задать дьякону.

Акима разглядывали десятки любопытных глаз. Дьякона помнят многие чуть ли не с малых лет, а теперь с любопытством разглядывают руки, лицо, синюю рубаху.

— Я так думаю: моя вера коммуне не мешает. И как на духу говорю, сомнения давят меня. Нет во мне твердой веры, ни твердого безверия. Прискорбно сие. А работать буду честно. Могу, — Аким протянул вперед грубые руки.

Мужики курили, думали. Им в коммуне быть — куда ни шло. Дьякон — как ни крути — духовного звания. Но опять же — грамотный. Без грамоты нынче никуда.

— Так какие будут предложения? — спросил Иван.

Платон Катонков, сухопарый мужик, недавно принятый в коммуну, сказал неопределенно:

— Подожди, Иван, подумаем.

Лицо у Платона худое, варначье. Еще в детстве крыса отгрызла ему крыло носа, и обычно новые люди посматривают на него с опаской: не каторжный ли.

Дьякон сидел, потупившись, руки, положенные на колени, вздрагивали.

— Принять, — сказал старый Громов. — И думать тут нечего.

Аким благодарно поднял глаза. Зашумели все враз: принять, принять.

— Я тоже так думаю, — сказал Лапин. — Конечно, при условии, что он не будет учить церковному.

— Можно ли учить тому, в чем сам некрепок? — сурово спросил Аким.

— Не сердись, Аким Яковлевич, — улыбнулся председатель. — Я к тому, чтоб между нами все ясно было.

— Это я понимаю, — согласился дьякон.

После собрания, когда уже по темну все расходились, Платон догнал Лапина.

— Все-таки ладно ли сделали, что приняли дьякона? — Платон старался идти в ногу, но Иван хромал, и идти в ногу не удавалось. — Скажут нам: классового чутья нет.

— Быстро же ты стал политически грамотным, — Иван ответил то ли всерьез, то ли с издевкой. — Вредить нам Аким будет? Камень за пазухой держит?

— Не-е. Аким пакостить не станет. Не такой он.

— Тогда чего же?

— Церковник он.

Так и разошлись они, не поняв друг друга.

Весть о вступлении дьякона в коммуну разнеслась быстро. Казаки посмеивались, но в разговорах с Акимом стали проще, доброжелательнее.

— Винтовку мы тебе, Аким Яковлевич, достанем. Шашку. Настоящий казак будешь.

Но старики и особенно старухи плевались, называли вероотступником.

Федька спрашивал крестную мать:

— Чего ты ругаешь Акима? Другие ж тоже записываются в коммуну.

Но Федоровна свое мнение имела.

— Другие — простые люди. Да и нужда гонит. А тут дьякон в коммуну записался. Тьфу. Конец света.

Больше стояла за молитвой, истовей била поклоны.

Выполнил свое обещание Ильин, прислал землемера. Дружок ведь он Лапину. А старый друг — не нужно новых двух.

Никодим Венедиктов предложил подарить землемеру жеребчика, чтоб тот подобрее к коммуне стал, — мужики поддержали Никодима, — но председатель даже думать об этом запретил. Коммунары только потом уж сообразили: можно землемеру и не подмазывать. Видать, этот самый землемер там, в Чите, под Ильиным ходит, под дружком Лапина.

Иван сказал, что новая власть не любит таких подарков. Наша власть.

Но мужиков не переубедишь: наша-то наша, но начальству тоже ить-пить надо.

— Сухая-то ложка рот дерет.

Землемер нарезал коммуне всю падь за вторым хребтом — земли там добрые, — все ближние елани, наделил выпасом.

Хоть и далеко это от поселка, верст восемнадцать будет, и земли там почти не использовались, многие коммунарам позавидовали. Особенно обозлился Баженов, собиравшийся в тех местах поставить свою заимку. Неизвестно почему, посчитал себя обиженным и Алеха Крюков.

Узнав о хорошем наделе, в коммуну вступили еще три семьи.

VIII

На приобретение инвентаря коммуне выдали ссуду. Северька, вспомнивший мечту председателя о породистом скоте, спросил Филю Зарубина, нельзя ли, дескать, эти деньги на животину истратить.

— Нельзя, однако, паря.

Но через час Филя сам прибежал к Северьке домой. Филя возбужденно улыбался, потирая руки.

— Знаешь, паря, что я придумал, — зашептал он азартно. — Можно скот купить. Только язык за зубами надо держать. Вот что. Чтоб до Читы не дошло, — от возбуждения короткие Филины ноги не могли стоять на месте.

— Машины ведь нужны. Потом отчитываться.

— Есть машины! — выдохнул Филя. — Кое-кто из богатеев убежал, а косилки там, плуги не успел захватить. Даже богомяковская косилка в нашем сарае стоит. Берите это все и купчую оформите. Вроде купили. Вот и на животину деньги останутся.

— Боязно чего-то. Надо, видно, еще кой с кем поговорить. Потом Ивана обхаживать начнем. Он ведь строгий насчет такого.

Никодим Венедиктов, узнав о такой возможности, заявил, что тут и думать нечего. Нужно идти к Ивану и все обсказать.

Иван сдался нелегко. Но ведь, как-никак, о породном скоте он сам первый мысль подал.

Никодим, ездивший в уезд, купил по случаю, на те же деньги, полученные по ссуде, двадцать брезентовых дождевиков. Чуть ли не все мужики ходили теперь на зависть посельщикам в новеньких дождевиках. Посельщики останавливали коммунаров, щупали толстую ткань, вздыхали. Красота-то какая! Ни дождь тебе, ни ветер не страшны. В таком дождевике как у Христа за пазухой. Умирать не надо. Живи.

И сразу же в коммуну принесли заявления чуть ли не десять семей. Свое решение объяснили бесхитростно:

— Вон у вас какая одежда-то, паря.

— Нам нужно, чтоб в коммуну вступали сознательно, — говорил Иван.

— Мы сознательно. Мы это понимаем, — объясняли казаки. — Вон у вас какая одежда. А у нас чего?

Долгожданная весна пришла внезапно. Трубило радостью небо, пенились между сопок ручьи; тягуче кричали стосковавшиеся о зеленой траве коровы, раздували влажные ноздри, дичали жеребцы.

Коммуна готовилась к переезду на новые места. Как только подсохла дорога, первый обоз отправился в путь. Вначале решили отправить только мужиков — пусть хоть землянки выроют, загон для скота загородят.

Но Сергей Громов сказал убедительно:

— Без баб какая работа? Глину месить, варить, за скотом смотреть. Без бабы, что без поганого ведра — в доме не обойтись.

Провожал первый коммунарский обоз чуть ли не весь поселок. Кто с радостью, кто с грустью.

— Старайтесь скорей да нас забирайте.

— Пусть катятся. Воздух в поселке чище будет.

— Домов-то сколько пустых остается.

— Боится коммуния на границе жить.

Обоз медленно поднимался на перевал. Старый Громов обещал после перевала остановиться на обед. Скрипели колеса, тянули шею, шумно дышали лошади. В клетках, полузакрыв глаза, томились куры, испуганно встопорщивались, вскрикивали, когда колесо наезжало на камень. Поверх узлов лежали винтовки. Хоть и мирное время, а с винтовкой всегда спокойней. Кое-где за возами шли оседланные кони. По обочине гнали скот.

Степь начинала цвести ургуем, и овцы азартно, всем скопом, бежали от цветка к цветку. Меж возов бегали подростки: и усталость их не берет. Дымили самосадом казаки. Бабы жевали серу, терпеливо дожидаясь, когда снова можно сесть на телегу.

— Надо, паря Авдей, однако, останавливать обоз? — спросил Сергей Георгиевич старшего Темникова.

— Роздых коням на хребте дадим. Сам же сказывал, — Авдей запрокинул голову, наблюдает за жаворонком, свечой взлетевшим в светлое небо.

— Надо останавливаться, как бы грех не случился, — Громов нахмурил брови. — Неужто не слышишь? Ось у кого-то горит. Проверь-ка.

Темников зашевелил ноздрями, побежал вдоль обоза.

— Стой, стой! — закричал Авдей уже в голове обоза.

Тянигус еще не кончился, но перед последним крутым подъемом дорога пошла ровней. Здесь можно, не распрягая коней, дать им короткий роздых.

— А, язви тебя! — закричал Авдей около воза Гани Чижова. — Заснул, что ли? Ось горит у тебя.

Сергей Георгиевич поспешил туда.

— Замечтался, паря, — виновато собрал Ганя на лице морщины. — Благодать-то какая.

— Мог бы перед дорогой смазать оси, — недовольно сказал старый Громов. — Полетит у тебя ось к чертовой матери, куда мы твое барахло денем?

— Дак дегтю же у меня нет, — зачастил Ганя.

Но старик слушать не стал.

— Взять у своих, коммунаров, мог бы?

— А и верно, — обрадовался Ганя. — Мог бы, мог бы.

Из трубицы заднего колеса выползла слабая струйка едкого дыма.

— Давайте снимать колесо. Северька, иди сюда. Лагушок захвати.

— Тянигус, язви его, версты три, однако, будет, — разогнулся Авдей. — Не люблю я это место.

До вершины остался крутой взлобок, саженей сто, не больше. Но тяжело достался лошадям этот подъем: потемнели от пота спины, подрагивали ноги, шумно вздымались бока. Снова дали лошадям короткий роздых. Теперь можно дать роздых и себе.

Можно закурить, сесть на обочину дороги, посмотреть на размывчатую синь далеких сопок, послушать жаворонков. Невзрачная на земле эта птичка — жаворонок. Серенькая, пугливая. А поднимется в небо да ударит песню — мать ты моя! Поет у человека душа. И радость неуемная, беспричинная, как в детстве. Человек по-настоящему счастлив бывает только весной. Осенняя радость, когда хлебом амбары наполнены, когда скот тучный, — расчетливая радость.

Звенит степь жаворонками. Добрая степь. Своя степь. Доверчиво улыбаются мужики, притихли бабы.

Спуск с перевала с груженым возом нелегкий. Оседали назад коренники; наползали хомуты на головы коней. Не дай бог — лопнет шлея, не собрать черепков. Мужики и бабы навалились на оглобли, помогали лошадям сдерживать возы. Белели узловатые пальцы, напрягались шеи.

До места добрались к обеду. Без поломок, без долгих задержек. И это казалось добрым знаменьем.

Многие приехали в эту падь впервые и жадно рассматривали новое место. Долина всем понравилась: широкая, вольная. Речки нет, но зато есть ключ. Вода в нем холодная, чистая.

Старый Громов остановил обоз и пошел вперед один. Ребятишки хотели кинуться к ручью, но их никуда не пустили, заставили замолчать. Лица взрослых строги.

Сергей Георгиевич остановился недалеко от ручья, снял казачий картуз, разгладил бороду, заговорил проникновенно.

— Хозяин, — говорил он крутым сопкам, небу, траве, — разреши мне жить здесь, всем нашим людям, животине нашей. Прими нас под свою защиту.

От возов не слышно, что говорит Сергей Георгиевич, но говорит он нужное, важное. Но вот он повернулся, надел фуражку, махнул рукой. Распрягай!

Коней распрягли быстро. Надели путы и пустили пастись на прошлогоднюю, пролежавшую зиму под снегом траву.

Ребятишки принесли из ближайшего сиверка охапки сухих веток. Развели костер. Запахло дымом, жильем. На таганках подвесили ведра с ключевой водой. Всем захотелось есть. Ведь за дорогу никто ничего не ел, хоть и собирались сделать большой привал.

— Место коммуне дали хорошее, — подсел к Северьке Леха Тумашев.

Всю дорогу Леха молчал, с обозом шел мало, брал коня, выезжал на сопки, смотрел, не отстали ли, не разбежались ли овцы, не нужна ли пастухам помощь.

С тех пор как ушел Леха от отца, прибился он к коммуне. Ездил в лес, заготовлял бревна для землянок, амбаров, рубил жерди. Чуть не ползимы провел Леха в лесу. На месте будущей коммуны бывал он еще по снегу и теперь удивился весенней красоте долины.

— Вот эта сопка хорошо нас будет от ветра укрывать. Мокрый угол-то ведь в той стороне.

— Хозяйственный ты, Леха, мужик, — подошел покурить к парням Авдей Темников. — Я тоже гляжу, место доброе. Выпасов-то сколько.

Широкая, начинающая зеленеть травами долина уходила к югу. Километров через семь она сужалась и выходила к Аргуни узким коридором. Видимо, по всей долине были подземные ключи, они-то и не давали высохнуть даже в самые жаркие дни широкому ручью. Скот водой будет обеспечен.

Место для поселка всем понравилось: понимали, что здесь и хлеб можно будет сеять, распахать земли вдоль ручья. Зимой около ключей можно наморозить горы льда, а весной, когда часты засухи, пустить воду на поля. Под соломой лед пролежит до самых петровок.

После чая, приготовленного на скорую руку, стали делать просторные балаганы, ремонтировать выложенную дерном крышу зимовья, давно поставленного кем-то в этих местах. В зимовье была даже растрескавшаяся печка, сбитая из серой глины. Два узких окошка — бойницы — были затянуты мутными бычьими пузырями.

— Как, Сергей Георгиевич, жить будем в этих «дворцах»?

Но старик ответил по-молодому, беспечно:

— Скоро лето. Каждый кустик ночевать пустит. А к осени такие хоромы отгрохаем! А потом, видишь ли, паря, мало нынешним летом нам спать придется… Завтра молодежь поставим ямы под землянки копать.

Старый Громов отдыхать после дороги долго никому не дал. Подростков за сушняком послал.

— Обойдите всю забоку, хворост соберите. Чтоб на неделю хватило.

С первым обозом двое подростков пришло: Мишка Венедиктов и сын Гани Чижова, Егорша. Мишка был драчливый, подвижный. За проказы Никодим часто сек его ременным чересседельником, но Мишка набирался разума ненадолго. Егорша же был, наоборот, тихий, запуганный. В поселке они друг с другом почти не водились, но теперь твердо решили держаться вместе. Ведь свои же, коммунарские.

Ребятишки, прихватив топоры, кинулись к сопке, где рос по ее северному склону густой березнячок.

— Опосля мы еще в тальник сбегаем.

Телеги разгружали. Топоры, пилы, лопаты, ломы сносили в одно место. Теперь все это общее. Продукты несли к балагану. Посуду — тоже к балагану. На своих телегах — Господи, да ведь не свои они теперь — оставили сундучишки с барахлом, в каждом из них, в самом низу, завернутые в чистые тряпки, лежали иконы.

В одно место принесли ящики с курами. За дорогу куры устали, просились на волю. Но петухи, оказывается, не хотели объединяться. Едва почистив перья и напившись воды, кинулись в драку друг с другом.

— Ишь, как дерутся, — заинтересованно остановился Ганя около петухов.

Он, вытянув шею, топал ногами, и казалось, что он вот сейчас взмахнет руками и ввяжется в драку с петухами.

Старый Громов тоже остановился. Но только чтобы сказать:

— Придется сегодня этим молодцам головы порубить. Оставим двух петухов — и хватит.

Бабы враз притихли, посмотрели вслед широкой стариковской спине. Задумались, украдкой завздыхали. Вот она, коммуна-то, началась. Как своего петуха под топор толкнешь?

— А я не дам рубить, — вдруг сказала жена младшего Темникова, Аграфена. — Мы, может, завтра разъедемся по своим домам, мне петуха покупай. На какие шиши?

— Моего можно съесть, — вдруг весело махнула рукой Ворониха, как в глаза и за глаза звали жену бывшего дьякона Акима. Но видно, что трудно Воронихе дается это веселье. — Только мой-то самый боевой, кажется.

Аграфене вроде бы стыдно стало своих слов. Поправила выбившиеся из-под платка волосы, опустила голову, сказала тихо:

— Простите меня, бабы. Не подумала я. Опосля решим, каких петухов оставить.

— Вот это разговор, по-коммунарски.

К вечеру подошло стадо коров, оставленное верстах в пяти на отдых. Северька, ездивший встречать стадо, привез на телеге родившегося в дороге теленка. Корова, как на привязи, шла за телегой, тихо мычала, старалась лизнуть детеныша.

Сергей Георгиевич со стыдом узнал свою корову.

— Эх, не доглядел я, за столько верст погнал животину…

Пастухи рассказывали:

— А мы еще утром заметили, что с коровой что-то неладно. Ну, конешно, глаз с нее не спускаем. А она, матушка моя, все в сторону да в сторону.

Когда солнце повисло уже над самыми сопками, люди сели за общий стол. Правда, вместо стола на земле вокруг небольшого костра разостлали мешки, потники. Первый ужин коммуны.

Вниз по ручью плыли разноцветные петушиные перья.

Табор долго не спал. Сейчас, когда у огня сидели только свои, о делах, о жизни можно было говорить без конца.

Временами разговор утихал и было слышно, как бьются привязанные к колесам телег телята, как вздыхают в темноте коровы, как фыркают лошади, как глухо гремят жестяные боталы на шеях кобыл, пасущихся с жеребятами.

Потом костер погас. Ночь приникла к земле. Перемигивались в вышине звезды. Иногда звезды срывались и, прочертив короткий след, гасли. Чья звезда? В темноте лениво грызлись собаки, разыскивали сладкие петушиные кости.

Весной солнце рано всходит. Но оно уже застало людей на ногах. Мужики готовились рыть котлованы для землянок. Леха Тумашев запряг несколько подвод, собрался ехать в поселок. Коммунары, оставшиеся в поселке, разберут амбары, нагрузят подводы бревнами, и Леха к вечеру вернется на табор.

— Ах ты мать моя, — удивлялся Ганя Чижов через неделю. — Смотри, что деется. Сколько амбаров понаставили, — Ганя с удивлением рассматривал на ладонях вспухшие мозоли.

Действительно, за неделю коммунары поставили пять просторных, врытых в землю по окна землянок, привезли из поселка и собрали около десятка амбаров, загородили загон для лошадей.

Вечером люди не сидели у костра, а сразу после ужина валились спать. Но просыпались радостные, хоть и ждала их работа на целый день, без роздыху.

В каждой землянке поселилось по нескольку семей. В самой крайней стали жить Громовы и Костишна — Федькина мать. Сам Федька в коммуну не вступил, от дома, от хозяйства совсем отбился. Съездит за границу — тем и живет. А когда мать сказала, что не может она смотреть, как скот чахнет, и лучше всего ей, видно, вступить в коммуну, Федька только молча головой кивнул.

По соседству землянка братьев Темниковых и Ивана Лапина с семьей. Больше туда никого не поселили: много ребятишек.

Еще дальше живут Никодим Венедиктов, дьякон Аким, Ганя Чижов и Григорий Эпов, приехавший несколько дней назад.

— Куда я от своих, от партизан, денусь, — объяснил он свой приезд.

Леха Тумашев переспал в одной землянке, в другой и прижился в громовской.

После отъезда коммунаров в поселке еще больше стало заколоченных домов. В ином переулке все дома пустые стоят: из этого дома за границу убежали, из этого — в коммуну уехали. Словно мор по поселку прошел.

Тяжко живется Силе Данилычу. Бессонными ночами думает: куда жизнь идет? Как бы здесь не с той ноги не пойти, не поскользнуться. Умный мужик Сила, а все одно: ума не хватает, чтоб всю жизнь по полочкам разложить. Ведь не будет по-старому. А как будет? Как, черт побери?! Пухнет голова.

Дружбу теперь Сила Данилыч ни с кем не ведет, но и нос ни от кого не воротит. Приходит соседушка, мать его в душу, Баженов. Разговоры про новую власть ведет злые. От такого соседушки подальше держаться надо.

Хозяйство у Силы немалое, да кому за ним ходить? Жена какой год болеет. Ребятишек полон двор, да какие они помощники — малы еще. Старшей дочери, Саньке, семнадцатый год только зимой пошел.

Одна слава, что хозяйство большое. Даже доброй одежонки у ребятишек нет. Курмушки от старших к младшим переходят. Знобятся в холодное время ребятишки. А что сделаешь? Даже девятилетку Маньку приходится посылать из-под коров чистить.

— Мать, может, в коммуну эту самую вступим?

Жена Силы пришла из небогатой семьи. Сосватали ее за красоту, за веселый нрав. Родила она Силе восемь детей и вот уже третий год болеет, с постели не поднимается.

— Смотри, Сила. Тебе жить. А я согласна.

Сила хмурится.

— Это ты брось: «тебе жить». На кого хочешь такую ораву оставить?

— Так я, — жена смотрит темными провалами больших глаз. — Только примут ли нас?

— И я об этом думаю. Но должны. Худого я новой власти ничего не сделал.

— Хорошего тоже.

— Жеребца, Лыску, Северьке подарил… Правда, украл он его, но потом я все же сказал, что дарю.

Назавтра после разговора Сила запряг в ходок хорошего коня и уехал в коммуну. Не было Силы три дня. Вернулся он довольный.

— Мать, приняли нас. А ничего они там живут, весело.

— Тебе бы веселье… Долго чего был?

Коммунары встретили Силу не то чтобы очень радостно, скорее настороженно, но по-хорошему. Еще неизвестно, зачем он, Сила, приехал. Может, на нужду, на землянки посмотреть. Но мужик очень серьезно сказал, что хочет вступить в коммуну. Понравилось и то, что Сила без утайки рассказал, отчего и для него белый свет клином на коммуне сошелся. Нового члена коммуны приняли в первый же вечер, когда собрались посидеть около общего костра. Приняли единогласно. Только Ганя Чижов, осмелевший за последние дни, сказал ядовитое:

— Это ты хочешь, чтоб мы за твоим скотом ходили. Оттого и приехал.

Ганины речи дурацкие. Всякому ясно. Бабы и те в сердцах сплюнули. Леха Тумашев не удержался, шепнул Гане доверительно:

— Надо бы Ивану Лексеичу сказать, чтоб не покупал он больше коров. Да еще породных. Ходить ведь за ними нужно. Морока.

Ганя подвох почувствовал, от зубоскала в темноту отодвинулся. А наутро чуть не половина мужиков коммуны стала новую землянку строить. Так и прошло еще два дня.

— Не жалко из дома в землянку переезжать? — спросил Сила жену.

— Не живала я в землянках, что ли? Было б тепло да сухо.

— Дом зимой можно будет перевезти. Сейчас работы в коммуне много.

Через день приехали люди описывать имущество. За писаря — бывший дьякон Аким.

— Так, значит, паря Аким, пиши, — диктовал Авдей Темников, — коров дойных — двенадцать… Записал? Телят, барокчанов, нетелей — двадцать семь… Тоже записал. Семь лошадей.

Дальше пошли овцы, свиньи, куры. Плуги, бороны, телеги.

— И это хозяйство крепкого середняка? — прочитал Иван Алексеевич опись. — Да в России такого хозяйства на трех кулаков хватит. А тут — середняк.

Коммунарам это интересно. Вон как в России живут. Там три коровы имеешь — кулак, а здесь бедняк худой.

Бывалый мужик Иван Алексеевич.

— Сколько наша забайкальская корова дает с отела? — председатель смотрит на всех с улыбкой. — Четыре литра, так шибко хорошо. А там тридцать.

Мужики слушают, но верят с трудом. Такой корове вымя-то какое надо иметь? По земле потащится.

— Зато наши кони выносливей, — не выдержал Авдей. — Не хуже дончаков. Хоть тот и картина, а упадет быстрей.

— Верно, — Лапин кивает головой. — Кони лучше. И коров бы хороших развести. То ли за одной коровой ходить, то ли за целым десятком. Сена сколько надо.

И еще один заколоченный дом появился в поселке. Большой дом, пятистенный. Дом Силы Данилыча. На нескольких подводах уехал его хозяин в коммуну. Правда — целая телега ребятишек.

— В коммунию Сила поперся, — плюнул вслед Силе Баженов, украдкой плюнул. — Быстро же тебя, Сила, голодранцы по-своему петь научили.

Не пошла Федоровна сразу в коммуну. Присматривалась, выжидала. Самой ведь все решить надо. Без промашки. Добро бы еще повременить, посмотреть, не разбежится ли коммуна, не раздерутся ли бабы из-за горшков, только беда — ждать некогда. Хозяйство рушится. От Саввы ни слуху ни духу. Мается где-то за Аргунью меж чужих людей. Взаправду все: не живи как хочется, а живи как можется.

Вот и сейчас она вошла в избу в широкой с файборой юбке, с подолом, подоткнутым за пояс. В одной руке ведро, в котором плещется на дне молоко, в другой волосяная вязка. Со вздохом — всегда мать вздыхает — села на скамейку, положила тяжелые, загрубевшие руки на обтянутые юбкой острые колени.

— О Господи, за что наказываешь рабов Своих, чем Тебя разгневали, Всевышнего?

Тяжело Степанке слушать эти вздохи.

— Может, мама, поедем смотреть коммуну? Худо нам тут будет.

Разговор этот старый. Боится мать коммуны. Не хочет понять, что здесь, в поселке, не будет для них жизни.

— Поедем, что ли, сын? Поглядим.

Удивился Степанка: неужто мать согласна?

А Степанке лишь бы ехать. В свои четырнадцать лет он еще дальше своего поселка нигде не бывал.

— Только ты покамест помалкивай.

Большое дело с утра начинать надо. Степанка с матерью выехали еще до света.

— Проситесь в коммуну. Чего смотреть-то нам, — наказывала Серафима, Саввина жена. — Это им смотреть нас надо: им же работники нужны.

Лошаденки у Федоровны ледащие, косматые. Гривы скатались. Сбруя чинитая-перечинитая. Телега скрипучая.

День выдался жаркий. Белесое небо нависло над степью. Воздух не движется, застыл, отяжелел. Лето пришло.

Перевалив хребет, пыльная дорога пошла вдоль узкой речонки, потом вдоль хребта, на уклонах которого кой-где грудились низкорослые березки и осины.

Мать догадалась захватить с собой литовку. Остановившись около прогретой солнцем речки, накосила зеленой травы, и теперь в телеге удобно лежать. Сырая трава холодит, пряно и горько пахнет. Степанка иногда спрыгивает с телеги и, сорвав веселый цветок, возвращается на место.

— Это девки любят цветы, — только и скажет мать.

Лошадей и тех разморило жарой. Они терпеливо мотают головами, идут лениво, полузакрыв глаза, вздрагивают кожей, отгоняя остервеневших паутов.

Над дальней сопкой, как вражеский дозор, появилось темное облачко. Оно осторожно выглянуло из-за вершины и, не заметив ничего опасного, стало расти. А за ним плотно, напирая друг на друга и на ходу разворачиваясь в лаву, поползли тучи. Они быстро закрыли полнеба.

Дохнуло горячим ветром. По придорожной траве, редким кустикам прошла дрожь. Вот тучи прочертила белая и стремительная полоса, и там, наверху, среди клубящейся кутерьмы, кто-то ударил по пустой железной бочке и, наклонившись над бочкой, захохотал.

— Сворачивай скорей с дороги, — велела мать. Она часто крестилась, шептала молитву. — Останавливай.

Степанка знает: нельзя в грозу по дороге ездить. Опасно. Мать рассказывала. В грозу по дорогам Бог гоняет черта. Боится черт огненных стрел. Увидит человека, спрячется за него. Дескать, жалко будет Богу убивать Своего раба. Конечно, Богу жалко Своего раба жизни лишать, но Он так говорит черту: «Не пощажу Я человека. И тебя вместе с ним. Только Я этому человеку все грехи отпущу».

Хлынул дождь, и крапивные мешки, наброшенные на плечи, быстро промокли насквозь. Вода холодными струйками бежала за ворот. Одежонка — хоть выжимай. Временами небо рушилось, заполняя долины и распадки тяжелым грохотом.

Но гроза так же быстро прошла, как и началась. Опять выглянуло солнце, но уже не было той давящей духоты. Даже косматые лошаденки и те пошли веселее. Засверкала водой и солнцем трава, вылезли на песчаные бутаны любопытные тарбаганы, запищали в траве птицы.

Гроза ворчала где-то далеко на востоке и была уже совсем нестрашной. Одежда быстро высохла, и Степанке снова стало весело. Перевалили еще один хребет и сверху увидели коммунарскую усадьбу: землянки, амбары, скотные дворы.

Перед въездом в коммуну Стрельниковых встретила разномастная свора собак. С громким лаем они кидались к лошадиным мордам, крутились возле колес, и Степанке с матерью пришлось подобрать ноги.

— Куда такую прорву собак держат? — вслух удивилась мать. — Сколько еды-то им надо.

Собаки не давали сойти с телеги. Во дворе было безлюдно, и лишь стайка ребятишек, увидев приезжих, бежала от ручья.

Из землянки выскочил Северька, накинулся на собак.

— Цыц вы, бешеные! Пошли!

Собаки быстро успокоились и, поскучнев, разбрелись по углам, легли в тень.

Северька цвел улыбкой, тормошил Степанку:

— Надумали? Молодцы.

В открытую дверь землянки выглянула Костишна.

— Зови людей в избу.

— Собак вы теперь не бойтесь, — успокоил приезжих Северька. — Это они только вначале кидаются. Идите, вон вас зовут. Я коней распрягу.

Костишна пошла навстречу свояченице, раскинув руки. У Федоровны на глазах слезы: сродственники, так они и есть сродственники. Вон как обрадовались.

Федоровна осторожно переступила порог, увидев в переднем углу иконы, радостно перекрестилась.

— А говорят, в коммуне молиться не велят.

— Это какой же срамник так говорит? — воинственно всполошилась Костишна. — Много же народу бессовестного.

Землянка гостье нравится: бедная, но чистая. Посредине стоит вкопанный в землю большой стол. С потолка на шнуре свешивается керосиновая лампа. Нары отгорожены ситцевыми занавесками. Вдоль стены — грубые лавки.

— Не холодно зимовать тут?

— Не зимовали еще. Откуда ему, холоду-то, быть? Печь эвон какая.

Степанка хмурится: не то мать спрашивает. Примут их или нет — вот про что говорить надо.

— Ты иди на улку, погуляй, — посылает Степанку мать. — Признакомься.

Но Костишна остановила:

— Чай сейчас пить будем. С дороги никак.

Хозяйка поставила на стол горку темных шанег, сваренные вкрутую яйца, миску сливок.

— Нет у нас пока белой муки, — извинилась за бедность Костишна. — И до нового хлеба еще далеко.

Муки в коммуне, можно сказать, уже совсем не было. Ни белой, ни черной. Но Костишна все шаньги на стол поставила, все, какие были в землянке. Свои на старых сухарях перебьются. А перед гостями нельзя себя уронить.

— Народ-то где у вас? — спрашивает свояченица.

— Да работы-то у нас сколько. Непочатый край. Тут покос вплоть подошел. Сколь ден до Петрова дня осталось? Оглянуться не успеешь. Северька на час только с поля прибежал.

Не допив первый стакан, хозяйка вдруг отодвинула его, скривила лицо.

— Опять зуб, — заохала Костишна. — Уж так времем болит — спасу нет. Чего только не делала: и курила табак с сухим навозом, и солью полоскала.

— У нас в поселке, сама знаешь, бабушка Вера хорошо зубы заговаривает, — Федоровна жалостливо смотрит на родственницу.

— Так и токает, так и рвет…

— Какой зуб болит-то?

Костишна открыла рот, ткнула пальцем. Федоровна вытерла руки о запон, потерла зуб.

— Этот, что ли?

— Этот, — охнула родственница.

— Степанка, ссучи-ка постигонку. Коноплю я вижу, эвон, за трубой. Без кострики только сделай.

Костишна раскачивалась, тихо подвывала.

— Потерпи, милая. Сейчас мы его тебе вырвем.

Степанка закатал штанину, сучил на голой ноге толстую конопляную нитку. Когда постигонка была готова, Федоровна решительно подошла к больной.

— Открой рот, милая.

Федоровна петлей закрепила бечевку на больном зубе.

— Степанка! — позвала она сына. — Иди сюда. У тебя силы поболе моего. Дерни, да посильней.

— Крепче дергай, — прошепелявила Костишна. Из угла рта у нее стекает тоненькая струйка слюны, падает на юбку. Глаза больные, испуганные.

— Позвать мужиков, мам? — Степанка и сам боится.

— Дергай, — хмурится мать.

Степанка уперся левой рукой тетке в лоб, на правую намотал бечевку. Выдохнул воздух и, закрыв глаза, рванул.

— Йох! — взвизгнула Костишна и стала шарить вокруг себя руками. На ее губах появилась кровь.

Степанка боязливо отскочил в угол и только тогда увидел на конце крепкой вязки желтый раздвоенный зуб.

— Чуть голову мне не оторвал, — плача и улыбаясь, запричитала тетка. — Я думала, санки вылетят.

Домой мать возвращалась довольная. Степанка это чувствовал.

— Ничего, — говорила она, — и там жить можно. Народ приветливый, работящий. И я им при случае пригожусь, полечить кого надо.

Степанка тоже доволен.

Через несколько дней Федоровна уложила в телегу немудрящее свое барахлишко. Перед тем как покинуть дом, долго стояла на коленях, крестилась на пустой угол — иконы уже лежали в сундуке, — била поклоны. Потом старыми досками, крест-накрест, заколотила окна, на низкую дверь повесила большой замок. Прикрыла развалившиеся скрипучие ворота, замотала калитку проволокой.

— Вернуться хочешь? — спросили из толпы провожающих.

— Куда там, — махнула рукой Федоровна. — За гриву не удержался, за хвост не цепляйся.

Потом она повернулась к провожающим, вытерла слезы концом фартука, низко поклонилась.

— Простите, люди добрые, если кому чем не угодила. Осуждаете меня за коммуну. Ну да бог с вами.

Уже поднимаясь на перевал, мать последний раз оглянулась на дом, на черемуховый куст, стоящий в палисаднике. И долго еще ее лицо оставалось тоскливым.

— Э, мать, не скучай. В новую жизнь едешь. Не пропадешь, — сказал выделенный в провожатые Леха Тумашев и, засвистев, щелкнул кнутом.

IX

В первую свою весну коммуна посеяла хлеб на старых клочках, около поселка. С такой работой всем миром в несколько дней управились. Те поля на будущий год решили бросить и уже нынче поднимать целину в своей пади.

На эту работу назначили целую бригаду. Подобрали парней да мужиков покрепче: Северьку, Леху Тумашева, Григория Эпова. Старшим поставили Митрия Темникова.

Митрию к сорока годам. Мужик бравый, отчаянный. Северьке он нравится. Военную службу провел на стыке маньчжуро-монгольской и русской границ. В девятьсот пятом отозвали их полк с границы и направили в Читу, на защиту веры, царя и Отечества от бунтовщиков. Летели по Чите казачьи кони, свистели нагайки, как тараканы, разбегались с тесных и кривых улиц людишки. Но были и другие: те, что перегораживали улицу телегами и мешками с песком и оттуда стреляли, кидали тяжелые булыжники в них, в защитников царя. Помнит, ухнула такая булыжина по фуражке с желтым околышем казака, что скакал рядом с Митрием, и запрокинулся казак, остался конь без хозяина.

На японский фронт Митрий не попал. На джигитовке его лошадь оступилась в тарбаганью нору, перевернулась через голову, подмяла седока. Доктора выходили Митрия. Срослись его поломанные ребра, зажила подвернутая нога. Вернулся казак домой прихрамывая — сколько их, хромых, за последние годы расплодилось, — но с Георгиевским крестом, заработанным еще в Чите.

— Добрая ты, видать, сволочь был, Митя, — сказал ему как-то потом Кольша Крюков.

— Добрая, — согласился Темников. — Только если б тебя, молокососа, под присягу подвести да на коня посадить, шашечку тебе в руки сунуть, ты бы куда делся? Теперь-то мы все грамотные да сознательные.

А когда пришли в Забайкалье японцы, подался младший Темников в лес, в партизаны.

Залоги драть — работа тяжелая. И людям и животине. Всех коммунарских волов пахарям отдали. Получилось четыре упряжки.

Хоть и не далеко от релки, где решили поднимать землю, до коммунарской усадьбы, но пахари решили ночевать на месте, в балагане. Благо дровишки близко есть, вода рядом. Хозяйственный Эпов туески со сметаной в холодный ключ опустил — долго там сметана не закиснет. Мясо обсыпал мукой и солью, подвесил на высокий рогатый кол.

— Завтра надо пораньше встать да уповод длиннее сделать, — сказал вечером Эпов.

— Знамо, надо, — согласился Митрий. — Кто теперь долго спит. Но Григорию случай хочется рассказать.

— Жил я в работниках у Родова. Это наш, местный благодетель. Вроде вашего Богомякова. Тоже на быках пахали. Красота, паря. Ну, пашем. Быки идут хорошо, не уросят. Не знай отчего, но первый уповод решили покороче сделать. Иглы выдернули, ярмо сбросили, быков из борозды. Паситесь. В общем, день прошел хорошо. А назавтра надо было до обеда одну пашню закончить. Ведь не могли, паря.

Ребятишки-погонычи в рот рассказчику смотрят.

— Почему, дядя?

— А потому, что быки не захотели работать. Запомнили, во сколь мы вчерась их распрягли, и остановились. Хоть лихоматом кричи, не идут, холеры. Бились, бились… И ведь точно в то время, во вчерашнее, остановились.

— С часами ваши быки были? — спросил Северька, потягиваясь, похрустывая спиной.

Хороший парень Северька, но не любит Григорий его голос, сразу вспоминается его дружок Федька, первая встреча с партизанами.

— Ладно, — согласился Митрий, — завтра пашем подольше. Бык — животина с норовом. А сейчас давайте ночь делить.

Темников встряхнул собачью доху и полез в балаган. Потянулись к балагану и остальные.

Пахари вставали до солнца. А ночь и так короткая: заря с зарей сходится. Мальчишки-погонщики носами клюют. Жалко парнишек, да что поделаешь.

Митрий встряхнул плуг, перекрестился.

— Вот они, какие дела. Общую пашню поднимем.

И навалился на чапыги.

Быки свежие, тащат плуг легко. Поскрежетывают камешки о лемех. Тянется из-под плуга темная борозда. Прямая, глубокая. Буграми вздулись лопатки на спине Митрия.

Мужики пошли к своим упряжкам. Защелкали бичи, закричали погонщики. День начался. Митрий идет, с быками разговаривает.

— Н-но, милые, д-давай, родные!

Первый уповод сделали длинным. Как договаривались. Быки устали. Сперва Митрию пришлось побрасывать в погонщика, одиннадцатилетнего ребятенка Силы Данилыча, комками земли, чтоб тот не спал. Но потом дело пошло совсем хорошо. Ременный бич мирно покачивался на руке.

— Ты чего, дядя Митрий, с быками говоришь? — удивился разломавшийся ото сна погоныч. — Неужто они понимают?

— Стало быть, понимают.

Дни тянулись медленно, натужно, но к концу недели зеленая елань покрылась большими заплатами вспаханной земли.

Недалеко от пашен проходила дорога на уездный центр. Изредка проскрипит по дороге деревянными осями телега или проскачет верховой, приподнявшись на стременах, вглядываясь из под ладони на пахарей. Иногда подъезжали к самому балагану, спрашивали о житье-бытье. Как-то раз были даже пограничники, узнавали, не было ли здесь чужих людей, да ихний командир с Северькой о чем-то толковал в сторонке.

Погоныч у Митрия попался глазастый и с удовольствием кричал о каждом человеке, появившемся на дороге. Погонщик первый заметил пешего человека.

— Дядя Митрий! Эвон с дороги человек к нам свернул. Пехом дует. Чудно!

Пеших здесь не бывало, и Митрий даже быков остановил. Перестали пахать и другие мужики.

Митрий полез в карман за кисетом: раз остановился, так хоть покурить. Время дорого. Он внимательно вглядывался в чужого, муслил бумажку, свертывал цигарку.

Чужой подошел уже близко, бросил на землю котомку, снял фуражку. Митрий, как лунатик, медленно шагнул вперед.

— Илюшка, — сказал он неуверенно. — Да ты же, Илюха! — крикнул вдруг Митрий. — Стрельников!

Мужики медленно, теперь уже молча, сходились, выставив руки вперед. Обнялись. Оставив волов в борозде, прибежали Северька, Григорий, Леха.

Было чему удивляться: вернулся Илюха Стрельников, муж Федоровны, которую все давно считают вдовой. Ушел, сколько уж лет тому, Илюха за Аргунь, в погоню за хунхузами, угнавшими скот, да так и сгинул. А теперь вот он, живой. Только постарел мужик, увял.

— Баба моя как? Ребятишки? — не спросил, а выдохнул.

— Живые, здоровые, — успокоили Илюху. — В коммуне в нашей живут.

Илюха поднял глаза.

— Не бросили, значит. А про коммуны я слыхал уже.

Повезло Илюхе. Столько времени пропадал, а вернулся. Не всякому удается. Не зря в поселках старух много, а стариков меньше. Много меньше.

Мужики уже по третьей самокрутке выкурили. А разговор все идет. Стрельников про дом, про поселок, про новую жизнь спрашивает, пахари заграницей интересуются, где мотало посельщика шесть лет.

— Дай, — вдруг сказал Илюха и шагнул к плугу. Навалился на отполированные ладонями чапыги. — Пошел! — крикнул быкам. Быки послушно заскрипели ярмом, запыхтели, лемех врезался в землю. На лбу у Ильи вскоре выступили капли пота, на рубахе, меж острых лопаток, темная бороздка появилась. Но мужик плуг не оставляет. Идет круг за кругом.

Несколько лет назад отбили хунхузы у караульнинцев десяток лошадей.

Время было горячее, покос, и желающих гнаться за хунхузами нашлось еще только двое. Но и они вскоре вернулись. А Илья пошел дальше в глубь Китая. Илюхе не след бы ехать одному, но мужик он упрямый.

И повезло вначале казаку. Нашел он и признал двух своих коней на хайларском базаре. Не вытерпел и кинулся на обидчика. И упекли избитого Илюху Стрельникова в кутузку. Только через несколько лет удалось Илье вырваться из проклятой ямы. И опять скитания. На родину вернулся с другого конца — через Владивосток. Месяца три жил на станции Океанской. И вот теперь только железной дорогой добрался до своих степей. Добрался, а не верится.

Тяжело сопящие быки вдруг встали. Но Илья только в работу вошел. Жалко ему бросать пахоту. Привычно размахнулся, стегнул бичом по крутым бычьим спинам. Но быки будто того и ждали, легли на землю.

— Выпрягай, паря. Шабаш. Время пришло.

Но шибко, видно, наскучил Илья по работе. Поднимает быков ременным бичом. Быки уткнули рога в землю, глаза смотрят тускло, наливаются краснотой. Северька уже пустил свою упряжку пастись, теперь смотрит, как радостно мается Стрельников.

— Пустое дело, — подошел Эпов. — Эта животина свое время хорошо помнит. Да и обедать пора.

У балагана опять разговор про Илюхины мытарства пошел, про его редкую удачу.

— Притащили меня в тюрьму. Только на другой день дали краюху хлеба да селедку. А воды не дали.

— Забыли?

— Забудут. Специально не дали. А потом расспросы: кто такой да зачем, да откуда. Я им говорю: коней моих помогите вернуть… Куда там. А у меня во рту все пересохло. Кажется, зубы начнут сейчас колотиться. Мука. Потом увезли меня в Харбин. Там полегче стало.

Уже не били. Кормили раз в день. Сунут чашку чумизы…

Илья заночевал вместе с пахарями. Хоть и близко до семьи идти осталось, а решил заночевать. Пообвыкнуть немного надо: себе поверить, что дома. Столько лет ждал встречи с семьей, еще одна ночь осталась — немного.

Утром, прощаясь с пахарями, спросил:

— А самого меня в коммуну примут?

— Примут, примут, — успокаивали его. — Чего не принять?

Долго стояли казаки, смотрели вслед Илье, пока не скрылся он за зеленым увалом.

X

Илья вернулся. Не гадала Федоровна, не ждала его уже давно. Сколько лет свечки ставила за упокой мужниной души, писала в поминальники — грех-то какой! — а он живой все это время был.

Кружится Федоровна у печки с чугунками, вдруг затихнет, вспомнит про мужа: да верно ли он вернулся, не приблазнилось ли все? По душе — холодком. Федоровна тихонько из двери выглянет: да нет, не приблазнилось, вон он, Илья, телеги коммунарские чинит. Худой только, старый уже, а он, Илья. Крестится Федоровна: не умом ли она трогается?

Илья стал ласковым: крепко, видно, его жизнь обломала. Несладко было на чужой стороне. И боязливый какой-то. Отказаковал, видно, Илья. Боится мужик заграницы, хоть и злобу имеет за свои муки большую. Недаром по ночам кричит, зубами скрегочет.

Народ то уж как-то пообвык в коммуне, а Илье все внове. И тут он чего-то боится. Присматривается. Федоровне известно, что у него на уме. Думает Илья: «А ладно ли, когда все общее?» Видно, никак мужик в толк не возьмет, что вернулся бы он к пустому двору, не будь коммуны. Не знает Илья, как горбатили его недоросший сын Савва и она, Федоровна, у чужих людей, на чужом поле.

Степанке — тому все просто. А значит — хорошо. У многих есть отцы, и у него теперь есть.

Первые дни отец Степанку ни на шаг от себя не отпускал. Все ему казалось — не помнит его младший сын, забыл.

Степанка грубел голосом.

— Я, тятя, помню. И как жили, и как за хунхузами ты ушел.

— А сивого жеребца помнишь?

— Помню.

— Хороший жеребец был. Последний раз я его на Хайларском базаре видел. Меня углядел — заржал. Остарел, поди, теперь Сивый.

В один из первых дней появления в коммуне Илья решил съездить в Караульный, к своему старому приятелю Алехе Крюкову. Да заодно и в поселке побывать, взглянуть на свой старый дом. Хоть и заколочен теперь дом, закрыты его окна щелястыми досками и двор порос бурьяном, душа Ильи никогда не покидала этот дом.

Алеха встретил Илью радушно. Облапил мосластыми руками, мокро сунулся в усы, в небритые щеки.

— Ждал я тебя. Виню себя всегда, что не уговорил тебя тогда уехать из-за Аргуни.

Илья знал, что Алеха начнет этот разговор.

— Вины твоей здесь нет.

За эти годы подкачал и Алеха. Несладкая жизнь в революцию эту самую, видно, была. Узкими овражками морщин изрыто лицо. Только глаза по-прежнему синие, неуспокаивающиеся.

Мужики сидели за широким столом, пригладывались друг к другу — времени-то сколько прошло, — прощупывали осторожным разговором. После первых рюмок, когда безбоязненно распахнулась душа — не забылась старая дружба, — Алеха спросил напрямик:

— Как жить думаешь? В коммуне или своим хозяйством?

Илью и самого этот вопрос донимает не первый день. И так вроде плохо, и эдак нехорошо. Ответил осторожно:

— Там видно будет.

Трудно Илье решиться. Хотя вроде и решать нечего, все решено. Из коммуны уйдешь — от голода взвоешь. Непривычно это — коммуной, вместе всем жить, а придется.

— А я сам хозяйствовать решил, — Алеха снова наполняет рюмки. Наливает вровень с краями, щедро.

Хорошо под водку разговор вести. В дымной от многих самокруток горнице плавают добрые, ласковые слова — вспоминают казаки давнюю молодость, легкие походы, гульбища. Тяжело падают на пол, разбиваются в тоске и обиде слова о мытарствах на чужой стороне, об Усте, против отцовской воли покинувшей дом, о Николае, забывшем в этот дом дорогу.

— Вот так и живем со своей старухой, — Алеха медленно пьянеет.

Пьянеет и Илья. Расстегнул ворот на жилистой шее, навалился грудью на столешницу.

— А народ там ничего. Это я тебе про коммуну говорю. Только вот мне непонятно: зачем Ганю Чижова там приголубили. Его ж никакой хороший хозяин держать не будет.

— Споем, что ли? — Алеха поднял голову. Не дожидаясь ответа, повел хриплым голосом:

Н-не-ве-ейтеся, ч-чайки, над мо-о-орем, В-вам некуда б-бедненьким се-е-сть…

Только в коммуне услышал Илья эту новую песню. Но для него она по-особому понятна, близка.

Лет-ти-ите в страну Забайка-а-алье, Н-несите печа-альную ве-е-сть.

Хорошая эта песня. В ней и тоска, и удаль, и отрешенность. Воины окружены врагами. Но не будет плена, не будет позора.

…Погибнуть здесь на-а-ам суждено-о.

Дребезжат оконные стекла, плывет сивый махорочный дым, багровеют в натужном реве шеи мужиков, липнут к мокрым лбам спутанные, поредевшие чубы.

…Па-атр-роны у нас на исхо-о-оде, С-снаря-ады уж вышли давно-о…

— Люди работают, а они ханшин лакают, — сказал, картинно появившись в дверях, Федька. Лицо его цветет улыбкой.

— Федька! — обрадовался хозяин. — Мы тебя ждем.

— Смотри-ка, ждем, — тихо изумилась жена. — Бутылку у парня заметил в кармане, вот и ждем.

Но Алеха расслышал.

— У меня и своей выпивки хватит, баба, — а Федька мне заместо сына. Как друг.

«С чем это парень приехал? — забеспокоилась старая Крючиха. — Не иначе в коммуне был. Об Усте, видно, что привез».

Крючихе есть о чем беспокоиться: ее Устя там у себя в коммунии в какой-то женотдел записалась. Да мало записалась — в старших ходит. Бабье ли это дело? Сказывали люди: с Северькой, мужем своим, даже ругается, нрав свой женотдельский показывает. Какому мужику такое дело поглянется? А председатель коммунский, партейный Иван Лапин, хвалит вроде бы Устю.

Но Федька слова о коммунарском житье не сказал — нечего, видно, сказать, — успокаивающе кивнул головой, шумно полез за стол.

Илья запьяневшими радостными глазами уставился на Федьку.

— Бравый из тебя казак, Федча, получился. Я когда уезжал за реку, ты ведь еще и не брился и за девками не бегал.

— Бегал уже, дядя, бегал.

— Ну а сейчас?

— Чего сейчас? А! Бреюсь, бреюсь.

Илья погрозил пальцем.

Хозяйка взяла из рассохшегося шкапчика стакан, оттерла его белой тряпицей, поставила на стол.

— И закуски добавь, — распорядился Алеха.

Гостеприимный Алехин дом племянник и дядя оставили поздно. Пьяный хозяин потянулся было за ними, но тихая его жена вдруг воспротивилась:

— Ложись-ка спать, гулеван.

— Илюха, друг! — Крюков стоял посредине горницы босой. Желтоватая бязевая рубаха широко расстегнута на груди, вылезла из-под ошкура шаровар. — Плясать будем…

— Ты и верно спи, — посоветовал ему Стрельников. Федька повел ночевать дядю в свой пустой дом. Они шли темным переулком, останавливались беспричинно, охлопывали друг друга по спине.

Федькин дом в запустении. Во дворе на месте амбара короткие столбики и высокая крапива.

— Бесприютно живешь, — сказал Илья с пьяной откровенностью. — Плохо живешь.

В избе Федька засветил лампу.

Илья повернулся было в передний угол, поднес сложенные щепотью пальцы ко лбу — давно не переступал он порог этого дома, — но сразу опустил руку.

— Не держишь икон?

— Всех Богородиц мать в коммуну уперла. Без образов живу.

— А и не надо, — легко согласился Илья.

— Выпить еще хочешь, дядя Илья?

— Да кто ж от выпивки отказывается? Налей. Уважь.

Они просидели еще долго, почти до первых петухов. Разговор был сумбурный, пьяный, и была в нем какая-то болезненная обнаженность. Это был разговор людей, спешащих высказать друг другу в порыве откровенности все наболевшее, сумрачное. Это был разговор людей, наперед знающих, что утром все забудется.

Наступали минуты просветления.

— Неправильно живешь, Федча, — грозил тогда пальцем Илья. — Хоть и весело живешь, с риском, а неправильно.

— А что мне делать?

— Да хоть в коммуну вступай, — сказал Илья неожиданно для себя. — От своих не надо отрываться.

— Дядь Илья! — Федька проводит короткопалой рукой по груди: — Не могу я так, как раз плюнуть, жизнь прожить…

— Как так?

— А так. Помру я когда-нибудь. А никогда в жизни не поношу хромовых сапог, плисовых шаровар. Всю жизнь прогорбачу на чужого дядю. Так? А я нет, не хочу так, слышишь?

XI

Не успела бригада отдохнуть после тяжелой пахоты, как подкатило время сенокоса. Опустела коммунарская усадьба. Дома остались пастухи да несколько баб. Ребятишек-десятилеток — и тех на покос взяли — будет кому волокуши возить.

На общем собрании решили — каждый день барана резать. Для многих свежее мясо летом — диковинка. Правильно собрание решило: работа тяжелая, еда добрая должна быть.

Степанке, Мишке Венедиктову, Егорше Чижову на нынешний покос впервые выдали литовки, как у взрослых. И покос нарезали отдельный. На Степанке короткая, в белые горошины ситцевая рубаха. Когда он поднимает затекшие руки, рубаха задирается и виден тощий живот, почерневший от сенной трухи. Голова, как и у взрослых, повязана платком. Жилистые ноги обтянуты старыми ичигами. Хоть и тяжко просыпаться ранними утрами, но Степанка встает сразу и начинает тормошить свою бригаду.

Попросился в косцы и новенький, Кирька Эпов. Подростки присмотрелись к Кирьке и решили взять его к себе.

Никто не выбирал Сергея Громова старшим. Как-то уж так само собою получилось, что он говорил, где начинать косить, когда копнить сено, кому из баб сегодня кашеварить.

— Ты, Сергей Георгиевич, хлеб у нашего председателя отбиваешь, — как-то ухмыльнулся у костра Никодим Венедиктов.

— Ему и так забот хватает. За всем не усмотришь.

Иван Алексеевич тоже сказал серьезно:

— Всем надо быть хозяевами. Не в работниках живем.

Чуть ли не каждую неделю случались грозы. Но Бог миловал — в валках сена уже не было. А копне или зароду дождь не страшен.

Как только на долину наползали кипящие тучи, а земля и небо наполнялись грохотом, волокушники, сидя верхом на лошадях, летели к балаганам. Страшны грозы в Забайкалье. Косцы прятали литовки под сено и тоже бежали к балагану. В балагане набивались тесно. Даже собаки и те прятались от грозы среди людей. Иногда кто-нибудь вспоминал о неприбранном хомуте и под общий смех пулей вылетал под дождь. Грянет гром, высветит все зеленая молния, приникнет к земле человек, выскочивший под дождь. Страшно.

Земля уродила хорошие травы. После обильных дождей ярко зеленели пади, синью острецов отливали елани; зеленое марево уходило за горизонт.

Старый Громов будил народ по серенькому свету. Косцы, сонно позевывая, вылазили из балаганов, с хрустом потягивались.

— Рано бы вроде еще.

Но молодежь помалкивала: скажи слово — старик вечером не даст посидеть у костра, спать погонит. Но зато до солнца самая работа. По росе литовки берут хорошо, с тугой сочностью.

Когда солнце поднималось над хребтом и рубаха начинала прилипать к спине, по сигналу того же Громова клали косы под валок травы и шли к дымным кострам.

Пили чай торопливо. До большой жары нужно еще не один прокос сделать.

— Ах ты, черт, — каждый вечер радовался Сергей Георгиевич. И, закрыв глаза, загибал узловатые пальцы — считал зароды. — Хватит нынче сена. Продать, в крайнем случае, можем.

Иван Лапин вытягивал больную ногу, гладил ее — тяжело косить председателю, лет десять не держал в руке косы, — подмигивал:

— Еще коров купим.

И так каждый вечер.

Гудела у мужиков в груди радость; слушая такие разговоры, цвели бабы счастливыми хозяйскими улыбками.

Бешено скачущую лошадь заметили еще издали. Всадник что-то кричал и махал свободной рукой. От вести, принесенной Авдеем Темниковым, затихли на минуту люди: опять переправлялась с той стороны банда и отбила у пастухов большой гурт скота. Выпали косы из рук мужиков, в голос заревели бабы, испуганно притихли ребятишки.

Остановилась работа. Кому теперь косить траву, ради чего надрываться, набивать мозоли? Вот она, петля-то. Насидится теперь голодом коммуна. И не пойдешь из коммуны своим домом жить — нет твоих коров, твоих коней, за границей они.

Ярились мужики. Но злобой зимой сыт не будешь. Кабы знать, так хлеба хоть бы побольше посеяли. Кусай теперь локти. Иные поговаривали, что придется, видно, сколачивать артели и подаваться на золотые прииски. Какой ни есть, а заработок будет.

А через день стало известно, что поживились коммунарским добром казаки из Озерного поселка, что стоит в двадцати верстах от границы. Живут в Озерном семеновские недобитки, караульские беженцы. Здравствует там и караульнинский купчина Богомяков, убежавший за границу вместе с добром еще загодя.

На коммунарском дворе снова забурлили страсти. Не любит мужик, когда его обворовывают. Никодим Венедиктов пришел во двор подвыпившим. Давно такого в коммуне не было, пьянок. Хотя что с Никодима возьмешь: не святой он. А в горе да в безделье всегда к хмельному тянет.

Венедиктов вылез на приступок амбара.

— Казаки мы или не казаки? — закричал он на высокой ноте. — Неужто каждая сволочь нас обворовывать будет? А ты молчи? Отбить свою животину надо.

Верно в народе говорят: пьян да умен — два угодья в нем. Доброе дело сказывает Никодим. Только обсудить надо по-трезвому. Северька сам понимает: без драки не обойтись. Толкнул в бок Григория Эпова.

— А ты как думаешь?

Григорий ответил:

— И думать нечего. Надо отбивать.

— У нас дети. Об них думать надо! — кричал от амбара Никодим. — Ежели не пойдете в набег, один проберусь к Озерному, спалю весь поселок.

Казаки были настроены воинственно: идти в набег. И нужда заставляла решительными быть. Только вот закавыка, как обойтись с пограничниками? Полсотни конных — не иголка, не спрячешь. Ежели обратно с удачей пойдут, переправа через Аргунь немало времени займет. Увидят пограничники.

— Это как же, — удивлялся Митрий Темников, — бандитов проглядели, а нас за своим добром на ту сторону не пустят? Это контра такое только может придумать.

К набегу решили готовиться основательно. Чтоб идти наверняка. Бабы молчали, но было видно: попробуй мужики отказаться от похода, хорошего пусть не ждут. Чистили казаки винтовки, считали патроны, точили шашки: не отдадут ведь озеринцы скот добром.

В своем углу молилась Федоровна. Шелестели слова:

— Господи… Даруй победу… Упаси от пули…

Федька, завернувший в коммуну попроведовать родных, застал мужиков за военными сборами.

— Воевать, что ли, кого хотите? — закричал он с коня.

— Беда, паря, у нас.

Федька слушал, хмурился. К серьезному делу принудили коммунаров заречные бандиты. Без стрельбы не обойтись. И тут же решил:

— Я с вами пойду.

Многим, особенно Северьке, Федькино решение пришлось по душе. В таком деле Федька всегда может пригодиться. В поле — две воли: чья сильней. И надо, чтоб наша была сильней. Нельзя иначе.

Идти в набег решились все мужики. Даже осторожный Сила Данилыч. И только Илья Стрельников, все еще не веривший, что он наконец-то дома, наотрез отказался. Да его и не неволили. Кому-то надо дома оставаться. Оставили еще Авдея Темникова, Сергея Громова и еще человек пять.

Иван Лапин о набеге молчал. Негоже председателю в таком деле власть показывать. Пусть народ решит. Но доброму своему помощнику, Сергею Георгиевичу, все же сказал:

— Идти надо. И я сам седни вечером коня заседлаю.

— Нельзя тебе.

Готовых идти в набег собралось чуть больше тридцати человек.

Отряд разделили на две группы. Старшим выбрали Никодима Венедиктова, помощником Северьку. Народ подобрался обстрелянный. Из новичков — только бывший дьякон Аким да старший сын Никодима, восемнадцатилетний Кузьма.

Мать Кузьмы, конечно, поднялась на дыбы, не хотела пускать сына. Но у Никодима слово твердое.

— Пусть привыкает казаковать. Не маленький. Эта наука всегда сгодится.

Кузьма радовался больше всех. Он с удовольствием прицепил к поясу шашку, клацал затвором винтовки. Подростки на него смотрели с завистью.

К Аргуни подошли в сумерках. Перекатывалась по невидимым камешкам черная вода, настороженно шумели тальники. Впереди — чужой берег. Будто не было мирных дней — приснились они, — не прошла еще война.

Противоположный берег был пуст, и можно было начинать переправу, не дожидаясь глухой ночи. Да и все одно: скоро луна взойдет.

Кони тронули губами воду и, чуть позванивая удилами, пошли к противоположному берегу. Река здесь неглубокая — казаки даже с седел не сошли, только ноги повыше подобрали.

Никодим вел отряд уверенно. Места знакомые. Шли без дорог. Редкие заимки обходили стороной. Может, пустые эти заимки, может, косцы в них живут, но лучше держаться пока от них подальше.

Издали слышится лай собак да иногда с перевалов были видны огоньки костров.

— И здесь косят.

Воздух ночной, прохладный, но временами наплывали теплые волны, и тогда вспоминался жаркий день.

Верст через пятнадцать, в глубоком логу, Никодим приказал спешиться, дать коням короткий отдых.

К Озерному подошли под утро. Отряд остановился на склоне сопки, люди разглядывали поселок.

— Доброе место стервецы выбрали.

Озерное расположено в большом котле. Один край у котла выломан, и туда течет ручей, берущий начало под горой. На склоне в одну улицу вытянулись чуть больше двух десятков домов, землянок. Ниже — ближе к ручью — огороженные жердями скотные дворы.

— Сколько проехали, а китайских фанз не видели, — удивлялся сын Никодима, Кузьма. — Одни русские заимки.

— В наших краях, Кузя, только торгаши живут, — вполголоса ответил Федька. — Пустует земля здесь. Зато в самом Китае, говорят, теснота.

— Чего они тут не селятся? Вон какие травы.

— Холоду, видно, боятся. Там у них на юге круглый год лето. Штанов теплых не надо.

— Остановись, паря, — подъехал к Федьке Никодим. — Какой дом Богомякова?

— Не видишь, что ли? Самый большой. Вон посредине стоит. Две трубы.

— И Богомяков у нас скот угнал? — Кузьма чувствует себя совсем взрослым и поправляет шашку.

— Этот всю жизнь угонял.

Кузька не понял, но переспрашивать не стал. Никодим оставил Северьку и еще четырех казаков следить за дорогой.

— Смотрите, чтоб никто не убежал. Не то беда будет.

Отряд медленно стал спускаться вниз, к поселку. Десяток всадников остался на улице, остальные, разделившись по трое, пошли к домам.

Федька ткнул дверь, — она оказалась незапертой, — и шагнул в избу. За спиной он слышал шумное дыхание Лехи Тумашева и Митрия Темникова.

— Здравствуйте, хозяева.

С широкой деревянной кровати свесил босые ноги кудлатый мужик.

— Здравствуйте. Кто такие? — но, разглядев в сером свете вооруженных людей, осекся.

— Фамилия как?

— Родовы, — с готовностью ответил кудлатый и стал натягивать штаны. Из-за его плеча бледным пятном выглядывало бабье лицо.

— Родовы? Землячок, значит, нашему Григорию Эпову, — подал голос Алеха.

Мужик сразу понял, откуда приехали ранние гости, и опустил руки.

Митрий шагнул вперед, с любопытством разглядывая широкое горло граммофона, стоящего на столе. Баба за спиной хозяина взвизгнула, отпрянула в дальний угол кровати.

— Убивать будете? — вдруг спросил Родов.

— На кой ты нам леший нужен. Наше отдай. Есть у тебя коммунарский скот?

— Говорила я тебе! — заголосила баба. — Не трожь их коровенок. Своего хватит.

— Есть, значит, — Митрий вдруг озлобился, схватил мужика за бороду, потянул к двери. — Ну-ка пойдем, пес шелудивый, показывай, где наша животина.

Во дворе было уже совсем светло. Звезды торопливо гасли, и вот-вот должно взойти солнце.

Федька широко распахнул ворота, а Леха Тумашев и Митрий бросились к скотному двору. Толкаясь и шумно дыша, подгоняемые нагайками, коровы и лошади хлынули на ставшую тесной улицу.

— Да тут половина коров-то моих! — закричал вдруг Родов. — Вы же сказали, за своим приехали.

— И твои к нам попали? — удивился Федька. — Это какие же?

Не заметил Родов, какие синие, застывшие глаза стали у парня.

— Вон пестрая корова с большими рогами — моя. Вон с красным боком…

— А когда ты наш скот угонял, не думал, что он не твой? Долг платить собираешься? — крикнул он озлобленно.

Митрий, оказавшийся рядом, снова схватил Родова за бороду, рванул к себе.

Скрипели ворота, ржали лошади, мычали коровы. Пылила улица. Казаки размахивали бичами, хрипло орали, теснили скот в заполье.

Тяжкий день сегодня будет у Озерного. Не думали, не гадали в поселке, что придут хозяева за своим добром с того берега. Ведь двадцать верст до границы. И ведь говорил кой-кто из трезвых голов, что не надо коммунаров трогать: народ там злой да дружный, сбиться в отряд им ничего не стоит. Благо что никого не убили.

Когда стадо скрылось за первым перевалом, Родов кинулся к соседям. Матерясь и сплевывая кровь, он сбивал мужиков на погоню.

— Накинемся на краснозадых. Перебьем. Ежели внезапно, так совсем хорошо. Скот вернем.

— Ну их к лешему. Еще вернутся — поселок сожгут.

Но Родов собрал все же отряд сабель в тридцать.

Такой же почти, как у красных. Правда, не все в погоню пошли с охотой. Работников, так тех припугнуть даже пришлось.

Погоня вернулась скоро. На одном из увалов оставили коммунары засаду и, не подпустив близко, открыли огонь. Хоть никого и не задели пули, а повернули казаки коней назад.

Около стада крутились на конях человек пять. Остальные маячили на увалах, на сопках, осматривали степи, опасались нападения.

Не жалели казаки глоток, но коровы шли медленно, и стадо подошло к Аргуни только к вечеру. Люди измучились — сутки в седле. Без сна.

Тревожно ждали и коммунарки своих мужиков. Чуть не в полдень Сергей Громов велел запрягать коней и ехать к реке, встречать отряд. Разрешил старик ехать к Аргуни и подросткам. Степанка, Кирька и Мишка Венедиктов быстрее всех запрягли коня в легкий ходок Силы Данилыча и полетели к реке. На берегу они срубили тальниковые удилища, решили порыбачить, но часто забывали о поплавках, вглядывались в синий размытый горизонт. Они и увидели раньше других темное облачко пыли.

— Гонят, кажись.

Берег пришел в движение.

Облако приближалось, стало выше и плотнее. Уже можно различить идущих впереди коровенок.

Увидев реку, стадо заторопилось и вскоре перешло на бег. Поднимая брызги, коровы кидались в воду, жадно пили. Услышав с противоположного берега голоса хозяек, коровы поднимали головы, протяжно ревели.

Долго пить стаду не дали. Заулюлюкали, закричали казаки. Стали теснить конями глубже в воду. Коровы поплыли.

Когда Аргунь опустела, и Никодим приказал снять с сопок охрану, в сопровождении двух пограничников примчался начальник заставы. Он был зол. Несколько казаков, среди которых были Федька, Северька и Никодим, отдыхали, спрятав коней в тальниках. Никодим еще не был уверен, что озернинцы, оправившись от испуга, не организуют погоню.

— В сорочке кто-то из вас родился! — закричал Петров, соскакивая с седла. — Пользуетесь, что народу у меня мало! Нет чтоб помочь границу оберегать… Еще разберемся!

— Границу защитить мы всегда готовы, — ответил за всех Северька. — А разбираться — разбирайся. Ищи виноватых. Только в том, что бандиты чуть всю коммуну не оголодили, и твоя вина есть.

— Закурить дайте, — хмуро сказал начальник заставы. Он подсел к казакам, устало сгорбил спину. — Народу у меня мало…

На другой день коммуна снова выехала на покос. Только в пастухи выделили еще трех мужиков. У каждого пастуха теперь винтовка. С десяток винтовок у косарей. Пусть приходят озернинцы. Пуля-то, она далеко достанет.

XII

Сена заготовили много, но покосы покидать не спешили: на базе сейчас работы почти нет, а тут за день все лишний десяток копен наскребешь. В полдень Северька решил съездить пострелять тарбаганов. Уговорил ехать с собой и Федьку, прижившегося около коммуны.

— К утру вернемся. Может, ночью на барсуков поохотимся.

Старик возражать не стал: скучно парням.

— Только ты запопутьем к сватам заверни. Знаешь ведь, где они косят? А то нехорошо получается.

Северька и сам так думает. Тем более Устя у своих родителей гостит. Усте скоро рожать. От всех работ ее освободили. Уехала она неделю назад.

Друзья заседлали коней получше, закинули за плечи винтовки.

— Чего новую рубаху ты нацепил? — удивился Федька. — Не на вечерку едешь.

Но Северька промолчал. Кому хочется перед справным тестем голодранцем показаться?

Когда жара спала, на бутанах появились любопытные тарбаганы. Пора начинать охоту. Прячась за конями, парни пытались подобраться к зверькам на выстрел, но терпения не хватало. Тарбаган замечал человека, оскорбленно и тревожно взлаивал, прятался в норе. Теперь тарбаган вылезет на свет нескоро; будет лежать под землей, чутко прислушиваться к глухим шагам наверху.

— Давай в соседнюю падь махнем, — сказал Северька. — Через эту сопку перевалим…

— Там ведь крюковский покос нынче. Не туда ли ты метишь?

— И туда надо. Попроведовать.

— А я все думаю, — Федька развеселился, — чего он меня все в эту сторону жмет? Так бы сразу и сказал.

— Ну, а еще о чем ты думаешь?

Федьку лучше не спрашивать. Ответил с готовностью:

— Что забыл Северьян Сергеевич Устю. Стал на своих, на коммунарских, девок заглядываться.

— На кого это еще?

Федька повернулся в седле.

— Говорят, ты на Саньку Силы Данилыча глаза лупишь.

— Мало ли что говорят.

Заметная Санька у Силы Данилыча. Бравая девка. Косища у нее в руку толщиной, до пояса. Лицом аккуратная. Стеснительная больно, но когда признакомится, всем видно: веселый у Саньки нрав. Смешливая. От народа ведь ничего не скроешь. Ласково глядит Санька на Северьку. И парень не отворачивается. Хотя зазря не наговаривали, языками не трепали: никогда их вместе не видели. Только, по разумению баб, все это будет, придет час.

Северьку такие домыслы сердили: лишнее болтают бабы. Все время перед глазами жена стоит. А Санька — Санькой. Малолеток по сравнению с Северькой она. А что верно — то верно: без Саньки скучно у костра, где молодняк собирается вечерами плясать и петь.

Кони постукивали копытами о камни, поднимались в гору не спеша. Да парни и не торопили их. Крюковский балаган увидели издали, сверху. Стоит он одиноко, в небольшом распадке, странно смотреть на это одиночество после коммунарского многолюдия.

Балаган пустовал. Рядом стояла телега, лежали потники, большая лохматая доха. От кострища тянет чуть заметная струйка дыма: спрятавшись в золе, тлеет аргал.

Людей нашли около зарода: Крюковы метали сено. Наверху с деревянными трехрогими вилами стоял почерневший от жары и работы Алеха. Он давно уже заметил всадников, узнал их и теперь с преувеличенным вниманием укладывал сено.

— Бог помощь, — поздоровались парни.

Алеха буркнул неопределенное, но Устя и мать встретили приезжих приветливо. Больше недели не видел Северька Устю. Эх, и дуры же коммунарские бабы: да разве такую забудешь!

— Держись, дядя Алексей, — Федька спрыгнул с коня, — сейчас я тебя сеном завалю.

Он схватил лежавшие на земле вилы и стал подавать на зарод большие охапки остреца.

— Поворачивайся, поворачивайся, — подбадривал Алеху Федька.

Северька тоже не стал глазеть, как другие работают, взялся за вилы.

С помощью парней зарод завершили быстро. Алеха спустился с зарода подобревшим, отошел, осмотрел глыбищу сена со стороны, остался доволен — вершить зарод уметь надо! — и совсем пришел в хорошее настроение.

— Пойдемте чай пить, — пригласил он парней.

Федька пристроился к Алехе, пошел рядом внимательный и добрый — пусть Северька с Устей останутся, поговорят. А мать — не помеха, понимает.

— Чего вы по степи в такое время шлындаете? — не удержался Алеха. — Покос ведь.

— За тарбаганами послали охотиться. Видите ли, баранина надоела. Подавай им тарбагана. А косить они, можно сказать, закончили, — Федька отвечает длинно и обстоятельно.

Алеха глядит на свои порыжевшие ичиги, с хрустом мнет подросшую стерню.

— Быстро откосились, — то ли осуждает, то ли в одобренье говорит. — А я тут толкусь один с бабой.

— Николай пишет? Как он там?

— Давно не писал. Я слышал, за границу коммунары ходили. Скот свой отбивать. И чужих коровенок пригрудили. Много?

Ишь, как мужику это интересно. Даже шею вытянул.

— Так, малость самую. Десяток ледащих приблудился, — у Федьки глаза играют. — А потом, ежели подумать, чужая ли животина прибилась? В Озерном-то чуть не через двор живут богатеи. Мало ли коммунаров на них раньше батрачило за фунт чая да аршин сарпинки?

Алеха не отвечает, и Федьке кажется, что он еще не все объяснил, не оправдал коммунаров.

— Вон у тебя бы, дядя Алексей, всю животину угнали бы. Ну, ты бы нашел вора, пришел к нему, а тот от страха под кровать спрятался. Ты во двор, свой скот забирать. А из-за одной коровенки у тебя сомнение вышло: твоя она и вроде не твоя. Тогда ты к тому ворюге в избу опять идешь. Выйди, дескать, на минутку, охолонись и заодно посмотри, моя это корова или твоя, дескать, как бы тебя, ворюгу, ненароком не обидеть. Не бойся, что ты меня под корень резал, с сумой хотел отправить, я зла на тебя не имею. Так, дядя Алексей?

— Не так, однако. Постреляли бы вы их — и то правы.

У балагана Алеха тяжело опустился на прогретый солнцем потник — устал мужик. Потянулся к закопченному чайнику, налил полную кружку, выпил жадно, взахлеб.

Подошли Северька с Устей. Позже всех приплелась мать.

— Давай-ка, девка, костер разводи, — Алеха вытирает мокрую грудь. — Седни больше не будем работать — не каторжные.

Долго просидели парни в гостях у Крюковых. Интересует Алеху коммунарское житье, хотя о вступлении он и слышать не хочет.

— Мы ведь тоже от темна до темна работаем, вот только сейчас полегче маленько стало, — не хочет Северька, чтоб позавидовал Крюков легкому коммунарскому житью, раз в единоличниках твердо решил ходить. Зависть и злоба близко ходят.

— В гости к нам приезжайте, — прощался Северька, — Может, понравится вам у нас.

— Ладно, приедем. И вы нас не забывайте.

Устя проводила мужа подальше от костра, прижалась к стремени.

— Соскучился или так приезжал?

— Шибко соскучился. Ждать тебя домой скоро?

— Скоро.

Худо в темноте ехать, но лошади сами дорогу выбирают, идут осторожно. Злобится Северька на Алеху: от жадности и себя, и бабу замотал. Хоть и хорошо разговаривал сегодня, а все же в душе у него камень припрятан, глядит на зятя, как на вора ночного. Одурел совсем.

После покоса выпала людям небольшая передышка. С самой весны, почитай, жилы рвали. Хоть и опять работа ждет: стайки зимние для скота делать, — но все же хоть ненадолго разогнуться можно.

Снова людно в землянках стало: вместе народ собрался. Молодежь на ночь брала тулупы и до утра забиралась в телеги. Но за столом видно было, как много живет народу в землянках.

— Ничего, — говорил Иван Алексеевич, — еще землянок нароем, дома привезем из поселка, просторно будет.

Народ в коммуне живет дружно. Ссоры возникали пустяшные, среди баб. Бабы хозяйствовали в землянках понедельно, и в свою очередь каждая старалась накормить свой народ получше.

Костишне — Федькиной матери — всегда мясо доставалось костлявое. Так, по крайней мере, ей казалось. В кладовой она настороженно следит за руками Авдея Темникова, — не обманул бы, не подсунул бы похуже, чем другим.

Авдей отказывался от этой должности — выдавать каждое утро продукты, злобился на баб. Костишна прилетала в землянку, вконец изобиженная. Сморкалась в запон, смахивала слезы. Костишну не спрашивали. И так понятно: опять кому-то лучше кусок достался. Посморкавшись, Костишна выбросила из корзинки на стол четырех крупных сомов.

— Посмотрите, что деется, — запричитала она, ища сочувствия. — Головы сомам пообрубали и в свою землянку уперли, видно. А нам хвосты!

Степанка недоуменно смотрел на тетку, хотел что-то сказать, но почувствовал на плече тяжелую Федькину лапу. Федька медленно подошел к столу, грохнул кулаком по доскам, выпучил глаза и вдруг захохотал.

— Ой, не могу, мать! Уморишь ты нас!

Чего это с Федькой: то вроде обозлился, то смеется? Непонятно смеется Федька: ржет, как стоялый жеребец, и кулаком стучит.

— Да ты, мать, до старости на Аргуни прожила и не знаешь, что у сома голову хоть собакам отдай, хоть выброси — не жалко. Это же не сазан.

Рыбаки, ездившие с неводом на реку, еще на берегу отрубили сомам головы, чтоб не везти лишнюю тяжесть.

— Так ты у Авдея головы сомьи требовала? — Федька перестал смеяться. — Придется идти к Авдею, прощенья просить.

Костишна молчала. Про себя думала: Темников специально не разъяснил ей про сомьи головы, чтоб посмеяться над ней. А мясо все одно в свою землянку пожирнее дает.

Был и еще в коммуне один недовольный — Ганя Чижов. Но обиду свою выражал особым способом: заворачивался в тулуп и ложился в землянке, под лавку, дня на три-четыре, хмуро выходя лишь к столу. Обижался Ганя часто: на тяжелую работу, на то, что давно праздников не было.

Молодежь, соскучившись за весну и лето по гармошке, по пляскам, по игрищам, давно уж собиралась съездить на вечерку в поселок Тальниковый. Некоторые предлагали поехать в Караульний, но Тальниковый ближе, верст пятнадцать всего. А потом интересно — никто на вечерке там еще не бывал.

Запрягли шесть телег. А некоторые парни поехали верхом. Взяли и Степанку, и Мишку Венедиктова, и Егоршу Чижова. Большие уж ребята стали. Не удержался, потянулся за молодежью и Северька. Устя все еще жила у матери в поселке. В землянке тесно, а тут пора рожать.

— Мы еще нескоро с Северькой плясать разучимся, — сказал Федька. — Верно, Северьян?

Молодежь радуется поездке. Парни горласто, озорно. Девчонки посмеиваются, перешептываются. Тоненькая Санька закрыла глаза, прижалась к подругам. Улыбается тихонько.

Федька сел в телегу к подросткам.

— А ну-ка, ребята, с ветерком!

Степка привстал на телеге, щелкнул бичом.

Сытые лошади рванули, Степанка повалился на хохочущих подростков.

— Догоня-я-йте!

Дорога была веселая. На телегах, где было больше девок, часто пели. В телеге у подростков врал Федька:

— Вот у нас один партизан в полку был. Семеновцы его стали ловить, а он в воду прыгнул, камышинку в рот взял и дышит. А потом, мать ты моя, конь-то его на берегу стоит. Под седлом. Увидят ведь враги, догадаются. Конь у него такой верный был — от хозяина никуда. Тогда этот знакомец мой выскочил, коня в воду завел. В одну норку ему камышинку вставил, а другую ладонью зажал. Сам на голову коню навалился, под воду его утянул. Тем и спасся.

Северька, Леха Тумашев ехали верхом. То вперед ускачут, то подождут телеги, едут рядом. Чаще всего Северькин конь идет около телеги, на которой Санька. Краснеет Санька, глядит на ноги Северькиного коня, на серую дорогу. Хихикают девчонки.

Потом Северька решил в телегу к ребятам-подросткам сесть ненадолго, но пришлось ехать в телеге до самого Тальникового. Только сел, как Федька вырвал из рук повода и вскочил в седло. Все засмеялись. Ловкий же этот Федька. И нашкодить мастер. Северька сделал сердитое лицо, но Федька пятками толкнул жеребца — пойди теперь, поймай его.

В Тальниковый приехали рано: вечерка еще не собиралась. Не спеша проехали по чужой улице, с интересом разглядывали дома, выглядывающих из калиток людей. Хотя и смотреть-то не на что: все как в Караульном.

Остановились на заполье, на вытоптанной поляне: Федька знает, где собирается вечерами молодежь.

У Федьки и здесь есть знакомцы. Сидеть на поляне, дожидаться вечерки не стал. Сам пошел в поселок и потянул за собой Северьку.

— Зайдем к Петьке Михайлову, — сказал он, когда поравнялись с высоким домом, разглядывающим улицу тремя окнами. — Отдохнем в холодке.

Петьку застали дома. Он сунул гостям широкую ладонь, крепко пожал протянутые руки.

В горнице у Петьки сидел худой белый старик. Тоже, видно, гость, но гость привычный. Он плотно осмотрел, как ощупал, парней, разгладил усы чубуком разлапистой, словно ложка, трубки.

— Из коммуны, значит?

По тону старика было понятно, что ответа он не ждет.

— В гости, значит. На вечерку.

— Это хорошо, что вы зашли ко мне, — радовался Петька, поворотливый парень с розовым и бугристым шрамом по подбородку. — У меня и спирт найдется.

Федька повеселел, но Северька кашлянул строго. Петька понял сразу.

— Это что же, комсомольский секретарь — так и выпить не может?

Федька легко махнул рукой.

— Может.

Старик от спирта отказался. Посидел, помолчал и, не простившись, ушел.

— Строгий старик, видать, — кивнул на дверь Северька.

— Он у нас здесь заместо поселкового атамана. Строгий. Любого в поселке парня виноватого в кровь исхлестать может.

— А как к новой власти относится? — Северька уже выпил большую рюмку.

— Никак. Молчит больше. Только порядку требует. Его все у нас боятся. А потом, это такой старик…

Выпивки у Петьки Михайлова оказалось много. Но даже Федька скоро отказался.

— На вечерку мне еще надо.

— Иди-иди, — ухмыльнулся Петька. — Грушка-то заждалась тебя.

Северька разглядывал избу. Справно живет Федькин знакомец. В переднем углу стоят часы с боем. В кути, на деревянной столешнице, — сепаратор. На хозяине — голубые праздничные шаровары, новая, с множеством мелких пуговиц, рубашка. И сапоги хромовые, блестящие, такие же, как на Федьке.

— Откуда это у него все? — шепнул Северька приятелю, когда Петька ненадолго оставил их одних.

— Оттуда все, — подмигнул Федька.

— Контрабанда?

— Тише. Потом, если хочешь, поговорим.

У Федьки настроение хорошее. Выпил — душу повеселил. Сегодня вечерка будет. Грушка придет. Северька рядом. Что еще надо человеку?

Друзья сразу на поляну, где уже повизгивала гармошка, не пошли. За крайним домом сели на пригретый солнцем пригорок, закурили. На пригорке трава пожухла, выгорела. Конец лета. Вот-вот ударят заморозки. Полетит по синему воздуху блеклая паутина, закачаются в вышине стаи уток.

— Друг твой новый, Петька этот, не контрабандой промышляет? — Северька искоса смотрит на Федьку. — Живет хорошо, а животины во дворе негусто, кажется.

— Промышляет торговлишкой помаленьку. Потом, никакой он мне не друг. Ты — друг, хоть и разные у нас с тобой дорожки получаются. А Петька — товарищ хороший. В контрабанде в той самой зазору не вижу. И работа нелегкая. Видел у Петьки рубец на морде? Многие бы, паря, за границу бегали, да кишка тонка. Боятся.

Федька рассказывает обстоятельно. Пусть Северька не думает, что новый друг дороже старого. А потом, пусть все знает. Так лучше.

— Старика запомнил? Это такой старик… До сих пор за границу ходит. Конями больше промышляет. На путах, без уздечки по три коня уводит. Не веришь?

— Верю. Только худо мне тебя слушать. Муторно. Друг ты мне, и не хочу я, чтобы ты к классовым врагам переметнулся.

— Это ты брось — к врагам переметнулся, — Федька недоволен. — Я ж плохого никому не делаю.

— Контрабандой занимаешься…

— Твой хромоногий, Иван Алексеич, мало нам про свободу в отряде говорил? Победили мы. А теперь того нельзя, другого.

— Комсомолец ты.

Трудно с Федькой говорить. Себя правым со всех сторон считает.

— Обожди. Начальник заставы говорил: скоро ему пополнение пришлют. Тогда лавочку контрабандистам прикроют.

— Бабка надвое сказала. Слушай, — Федька вдруг радостно хлопнул себя по колену, — может, мы так сделаем? И как это мне в голову раньше не приходило?

Товары из-за границы я к вам, в коммуну, привозить буду.

— Как это в коммуну привозить?

— А так, — распалялся Федька. — Для коммуны буду привозить. У вас же чаю нет, керосину в лампах нет, товару нет. Обносились все. А я все привезу. Здорово, а?

Видно, как Федька обрадовался. На глазах вот-вот слезы покажутся.

— Нельзя этого.

— Да ты что — нельзя? Сразу коммуна заживет. Оденется лучше других. Один не справлюсь — помощника мне выделите. Я уж и знаю кого. У Никодима Венедиктова хороший парень вырос. Для нашего дела пойдет.

— Нельзя этого, — сказал Северька тем же бесцветным тоном.

— Да почему нельзя?

— Нельзя и весь сказ.

Гармошку на поляне давно уже что-то не слышно. Плотный гул, крики. Неладно что-то на поляне.

Тальниковцы пришли на вечерку сразу большой группой: знали о приезде гостей из коммуны и по одному идти на полянку не решились. Хозяева сгрудились вокруг своего гармониста, приезжих вроде не замечают, но все видят, все слышат.

Первыми начали знакомиться девки — боевые в Тальниковом девки. Расшевелились парни. Протягивали руки, остро приглядывались. Жали руки крепко, до боли — знай наших, неслабые.

Особенно старался сутуловатый углолицый парень с давно не стриженными и не чесанными волосами. Парень назвал себя Сашкой. Обойдя гостей, он сел около гармониста, говорил ему что-то вполголоса, поглядывая на приезжих, презрительно сплевывал сквозь зубы. Гармонист чуть заметно кивал, поощрительно улыбался.

Степанке гармонист не нравился: мордочка узенькая, хитрая. Но остальные парни были настроены доброжелательно. А потом — любопытно: как это коммунары все вместе живут, вместе животиной владеют.

Около Степанки — новый приятель, черноголовый парнишка с литыми бурятскими скулами.

Гармонист заиграл польку. Тальниковские парни с гордо поднятой головой подходили к девкам, хватали их за руки, тащили в круг. Коммунарок пока не приглашали, приглядывались.

— А ты чего стоишь, — толкал Степанку новый приятель. — Вон видишь, девка в белой кофте? Свободная.

— Не-е, — краснел Степанка, — я потом.

Гости постепенно смелели, выводили своих девок в круг.

Когда вечерка была в разгаре, тальниковцы о чем-то весело пошептались, один из парней вышел в круг и громкоголосо крикнул:

— Пусть коммунары выставят своего плясуна, а мы своего!

Парень по-особому сказал слово «коммунары», и гости поняли: осрамиться ни в коем роде нельзя. Это не просто соревнование.

Еще собираясь в чужой поселок на вечерку, договорились: если будут предлагать плясать один на один, выставить старшего сына Никодима Венедиктова, Кузьму. Кузька парень смелый и плясать мастак.

При первых звуках «Сербиянки» Кузька вылетел на пыльный круг. Сейчас он покажет единоличникам, как пляшут коммунары.

На Кузьке унты, но он лихо, будто на нем лаковые сапоги, выбивает дробь, истово бьет себя по ляжкам и голенищам унтов, кружится и приседает. Пляшет долго, до обильного пота. Тальниковские девки смотрят на ловкого Кузьку с удовольствием. Глянется им гость.

Кузьма пляшет и пляшет. Двужильный он, что ли? Но вот он закружился на одной ноге, резко остановился, раскинул руки. Все! Не переплясать единоличникам.

И тальниковский плясун тоже хорош. Тоже лихой парень. И плясал долго.

— Еще пусть ваш плясун выходит! — крикнул тот же громкоголосый парень. — И наш потом выйдет. В два захода плясать будут.

Кузька снова вылетел в круг. Не надо Кузьку упрашивать. Но гармонист — зараза — рвет гармошку, сбивается с такта. Не иначе как специально.

Кузьма сбивается, лохматый тальниковский парень оскорбительно хохочет.

После Кузьмы — снова тальниковец выделывает в круге коленца. А гармошка играет чисто, не сбивается. Коммунары поскучнели: нечестно ведут себя хозяева.

Леха Тумашев насупился: ковыряет землю носком унта, пнул круглый камешек-голыш. И надо же — камешек плясуну под ноги. Крутнулся тот камешек под ногой и бряк на землю.

Гармонист толкнул угрюмого парня в бок. Парень поднялся, ссутулил плечи, сунул руку в карман и медленно пошел к Лехе. На полянке стало тихо.

Леха стоял и виновато улыбался.

— Нечаянно я. Не хотел.

Угрюмый тальниковец широко размахнулся — в руке у него свинчатка, — но ударить не успел. Прыгнул ловкий Кузька Венедиктов, головой ударил лохматого в подбородок. И где только Кузьма этому удару выучился.

Поляна разом взорвалась крутым матом, тяжелыми ударами, визгом девок. Коммунары сбились поближе друг к дружке. Поплотней. Со спины на них не набросишься. А спереди — вот он, кулак.

По-бычьи согнув голову, Федька врезался в толпу.

— А ну, разойдись! А ну, в сторону! — бил направо и налево.

Местные парни Федьку знали и, видимо, побаивались. Тронь его — платить придется. Добро еще — разбитой мордой. Драка быстро утихла.

Чуть в стороне стояла с гордо поднятой головой нарядная Грушанка Пешкова.

Хоть и многим досталось в драке — уезжали домой, в коммуну, весело. Эка беда — подрались. За это старики ругать не станут. Хуже — если б от драки отказались, разбежались. Только Северька ехал на телеге молча. Неладно получилось. Скажут: коммуна единоличников бьет. Как в лицо плюнут. Попробуй от плевка вытрись. Ночи уже стали прохладными, гляди — иней ударит. Северька зябко поводит плечами.

На крутом увале, где серая ночная дорога стремительно уходит вниз, остановились. Тут уж дома. Уклон, несколько лихих поворотов и — дом. Землянки, амбары, собаки — все свое.

Собаки причуяли людей на увале или их потревожило другое, — подняли предупреждающий лай. Внизу, у ключа, ожила светлая точка — костер. Кто-то, видно, подложил сухой щепы, дунул на подернутые белым пеплом угли и теперь отошел от костра, слушает ночь. Если свои — видите костер, не заблудитесь. Враги — много в пограничной степи врагов — мы готовы.

Спать не хотелось. Не хотелось расходиться по телегам, по землянкам, по предамбарьям — спать. Было как-то хорошо, что вот они все свои — не то что родные, а все же таки по-настоящему свои — живут справно, не хуже людей — и кони и одежда есть, — и тронуть их, обидеть запросто так никому не удастся. Тальниковцев много сегодня было — все село, — а и им досталось. Хорошая — просто и не скажешь словами, не найдешь этих самых слов — получилась драка. И даже не в самой драке дело, в чем-то другом, но от драки неотделимом.

Степанка хлопнул ладошками по ичигам — музыки нет, а плясать охота, — выбил ногами дробь на пожухлой траве. Парни грохнули плясовую.

Вилки, ложки, две метелки, два цепа…

Дрогнули, закачались звезды, дружней залаяли собаки в темной низине. Хорошо Степанке плясать, как взрослому, всенародно, на тугой и гулкой, как новый барабан, земле.

— Может, за сеном поедем? — предложил парням Леха Тумашев.

И всем понятно: правильно Леха сказал. Не расходиться же в такую хорошую ночь по своим закуткам.

От парней — к общей радости — не отстали и девки. Куда они отстанут. Молодежь спустилась к коммунарским постройкам, забрала все телеги и, как была в праздничном, уехала на луга.

Возвратились со светом.

Просыпалась коммуна. Зовуще мычали коровы: дымили кизячные костры под большими артельными котлами, перекликались люди.

Пахло парным молоком, свежим хлебом; горько дымили степные костры.

XIII

По мнению бывшего соседа Силы Данилыча — Баженова, собралась в коммуне в основном голь перекатная, а недавно выстроили еще три хлебных амбара. Амбары не пустуют. В стаде у коммунаров ходит два десятка породистых коров — нашлись у голодранцев деньги. Откуда все это?

Живут коммунары в трех часах езды от поселка, живут как в военном поселении. Тронуть их не всяк решится. Как-то тронули озернинцы, так до сих пор локти кусают.

Между коммунарами и поселковыми единоличниками вроде все тихо-мирно. Никто друг друга вслух не задирает. Эти по себе и те по себе. Коммунары свои ворота для тех, кто хочет к ним перебраться, открытыми держат. Милости просим.

Но нет еще в мире спокойствия. И в душе еще не у всех тишь да благодать. Да бывает ли она у человека, благодать эта, хоть когда-нибудь?

Начальник заставы ночей недосыпает из-за бандитских шаек, нет-нет, да налетающих из-за реки, недосыпает из-за чертовых контрабандистов, обнаглевших вконец. Контрабандисты взяли новую моду: когда идут из-за кордона с товаром, сбиваются в небольшие группы и чуть ли не с боем переходят границу. По крайней мере, стрельбы-то хватает. А что будет, когда река встанет?

Ивана Лапина, Северьку, коммунаров свои заботы давят: как бы за жизнь покрепче ухватиться. Чтобы все были сыты, все одеты, чтоб поселковые могли коммунарскому житью позавидовать. Чтоб, к примеру, тот же Алеха Крюков на совете коммуны шапку снял: примите меня, дескать, дурака темного. Такого, как Алеха, словами не сагитируешь. Его своим достатком агитируй.

А недавно совет коммуны надумал: послать пятерых ребят в Читу, учиться. Поселковые единоличники только головой покрутили: сами на праздники из куля в рогожу одеваются, а туда же, как богатые, ребятишек в большой город учиться посылают.

Устя, верховодящая в женсовете, настояла: послать только трех парней и двух девок. Поедет учиться и Санька Силы Данилыча. На этом тоже Устя настояла. Поговаривают: хочет она Саньку с Северькиных глаз утурить. Хотя болтают так, однако, зря.

Степанка, Егорша Чижов и Мишка, младший сын Никодима Венедиктова, второй день сидят на сопке и время от времени пристально всматриваются в размытый синью горизонт. Вчера они спустились с сопки только по темну, а сегодня с рассветом снова заняли наблюдательный пост. Второй день коммуна почти не работала. И было от чего оставить всякую работу: сюда, к ним в сопки, должна прийти диковинная машина — трактор. Собственность коммуны. Как исхитрился выбить в Чите эту машину хромой председатель — одному Богу известно.

Несколько дней назад отправил председатель Никодима Венедиктова и Северьяна Громова на станцию встречать трактор. Диковинную машину ждали еще вчера, хоть и понимали: дорога дальняя. Но сегодня трактор непременно должен быть дома. Подростки получили строгий наказ смотреть в оба и, как только покажется трактор, лететь в коммуну, оповещать народ.

За трактор, конечно, придется платить деньги немалые, и многих сомнение берет: ладно ли сделали, вбухав такую уймищу еще не заработанных денег. Но всегда мягкий Иван Алексеевич на своем настоял. Хотя что ж, ему виднее: председатель и грамотный к тому.

Несколько раз шкодливый Мишка, увидев вдалеке темную точку, истошно кричал:

— Едут!

Молодые коммунары до слез всматривались в узкий распадок и, поняв, что обманулись, пытались задать Мишке трепку. Но Мишка парень ловкий, увертливый.

День выдался тихий, теплый. Солнце пригрело камни; выползли из редкой пожухлой травы букашки, деловито копошатся на ласковой земле. Легко прощенный Мишка рассказывает забавное. Он насмешливый, этот Мишка.

— …Когда фельдшер приехал в коммуну, все больные и не больные — к нему. А вперед всех, конечно, Лукерья.

— Лукерья любит лечиться, — заулыбался Степанка, мысленно увидев крупную, щекастую, немолодую уже бабу.

— Обожди, не мешай. Так вот, пришла она к фельдшеру, а тот спрашивает: «На что жалуетесь, красавица?» Лукерья губы скривила. «Вот тут, дохтур, болит, вот тут болит». И за бока свои толстомясые хватается. В общем, везде у нее болит.

Фельдшер посадил Лукерью на лавку, градусник ей за пазуху сунул. Сидит это она, довольная такая. Сидела, сидела, а потом и говорит: «Вот спасибо, дохтур. Век благодарить буду. Отлегчило. Так это хорошо струмент твой жар из меня вытянул. В голове даже светло стало». А фельдшер, видно, дошлый мужик — виду даже не подал, не улыбнулся.

Степанка весело смеялся. Только Егорша сидел молчком. Егорша не ходил в школу и одной зимы — непонятно ему, над чем смеются сверстники.

Тепло на сопке, уютно. Воздух светлый — далеко видно. Где-то там, далеко за остроголовыми сопками, — станция и железная дорога. По этой дороге железной скоро уедет он, Степанка, в громадную, чужую Читу. Страшно ехать и интересно.

— Едут! — снова закричал Мишка. Подростки вскочили, как от удара. И верно, в узкой лощине показалась черная точка. Вполне может быть — трактор.

Трактор парнишки видели только в книге на рисунке. Сзади колеса больше, спереди маленькие. На тракторе человек сидит, улыбается. Одет человек, как городское начальство: в шляпе, в белой рубахе с галстуком.

Точка в лощине постепенно росла. Вот она уже стала похожа на букашку. Верно, трактор!

Стремглав кинулись с сопки. Сопка крутая, быстро не всяк побежит. Осыпались под ногами мелкие камешки. Бежали прямо, не разбирая дороги. Только один раз отпрянули в сторону: на серой каменной плите пригрелась большая змея.

Ожил коммунарский поселок. Мужики одергивали рубахи, не спеша доставали кисеты с махоркой, свертывали цигарки. Негоже им свое любопытство показывать и бежать сломя голову к дороге. Бабы — те торопливо подвязывали платки, подтыкали за пояс подолы широких юбок, старались не отстать от молодежи, перекликались возбужденно и радостно.

Усадьба опустела.

У землянок остались лишь древние старухи. Протирали слезящиеся глаза, всматривались в пыльный клубок, катящийся по дороге. Крестились.

— Бегут, будто на пожар… — шамкали мать Никодима Венедиктова. — От мала до велика… Будто Спасителя нашего Иисуса Христа встречать.

— Али Николая Чудотворца, али Матушку Иверскую.

— …Трахтер какой-то. Боюсь я за Кольку. Беды бы не было.

Жена Силы Данилыча хоть и в небольших годах, а здоровья Бог ей не дал, осталась со старухами.

— Ничего, бабушка. В городах давно машины ездиют. И не боятся.

— Много ты знаешь, — сердится старуха. — Те городские, а мы… Насидимся без хлебушка. Хлеб — он пот любит, а не карасин.

Машина резво бежала по дороге. За трактором прицеплена большая телега.

— Смотри-ка! Сам едет и еще телегу везет.

В телеге — пропыленные, улыбающиеся Северька и Никодим. Им трудно сдержать хвастливую радость, и они еще издали стали что-то кричать, размахивать руками.

Трактор остановился на поляне, неподалеку от крайних землянок. Но внутри трактора по-прежнему громыхало, трещало, из трубы шел синий дымок. Потом затрещало еще громче — народ хлынул в стороны. Но грохот внезапно оборвался, с трактора спрыгнул худощавый легкий человек, снял кожаный картуз и громко сказал в оглохшей от шума тишине:

— Здравствуйте, товарищи.

Плыли по лицам растерянные, счастливые, испуганные улыбки. Улыбался даже Алеха Крюков, приехавший навестить дочь и недавно родившегося внука. Будет о чем рассказать Алехе в поселке.

К человеку, который только что сидел на тракторе, подошли Северька и Никодим.

— Это, земляки, Семен. Механик, — сказал Никодим. — Фамилию я запамятовал. Да он вам ее сам скажет. Будет наших мужиков учить ездить на тракторе. Будет жить здесь, пока не обучит. А может, и совсем останется, если мы его женим. Смотри, — по-свойски толкнул он Семена, — сколько у нас девок.

Степанка радовался и тосковал: дома такая интересная жизнь начинается, парни на тракторе будут ездить, а ему — в Читу.

На ночь трактор загнали в сарай, а у ворот поставили часового.

— Гляди в оба. Не баранов пасешь.

На завтра назначили первый выезд трактора в поле.

— Нечего тянуть, — сказал приезжий Семен. — Северька и еще несколько мужиков начнут учиться работать на тракторе.

— Сразу несколько человек будем к машине приучать, — объявил Иван Алексеевич, председатель коммуны. — Глядишь, через год-другой еще трактор достанем…

Но завтра Северьке нашлось другое дело. Поздно ночью прискакал нарочный от пограничников. А через полчаса коммунары-комсомольцы заседлали коней и умчались на заставу. Опять, видно, какая-то банда перешла границу, решили в коммуне.

На погранзаставе народу собралось много. Дело серьезное. Начальник заставы весь в ремнях, при шапке и маузере рубил фразы:

— Контрабандисты обнаглели. Обнаглели вконец. Отстреливаются. Утром большая группа этих негодяев пойдет на нашу сторону. Место нам известно.

На начальнике скрипели сапоги.

— Мы пропустим их на нашу территорию. Тут и задержим. Силы теперь у нас есть. Если завяжется перестрелка — вина не наша.

Снова в эту ночь вернулся Северька в свое партизанство. Будто выпала, откололась эта ночь от давно прошедшего года и вот теперь выкатилась, как завалявшаяся под столом горошина. И не обойти эту ночь, не объехать — прожить надо.

Северька лежит в камнях на склоне сопки. Рядом винтовка, из которой он будет стрелять. А будет стрелять непременно.

Впереди дорога, а еще дальше лунно поблескивает река.

Задача у группы, в которую вошел Северька, несложная. Стрелять по контрабандистам, если кто-нибудь из них прорвется по Тальниковской дороге.

Только не полностью, не целиком прикатилась ночь из давнего года. Прилипло к ней и от нынешнего времени немало. Иначе как объяснишь — нет Федьки рядом. Скорее всего, Федька там, на той стороне.

Северька понял это внезапно и затосковал. Ему стало одиноко, стыло: холодная винтовка лежала рядом, из нее сегодня надо будет стрелять.

Северька подтянул к себе винтовку, положил голову на приклад и закрыл глаза. Ему вдруг привиделся Лучка, рьяно играющий на гармошке. Перед Лучкой вьется рыжий круглоголовый Федька, вьется чертом, ухает и свистит.

Под утро захолодало. Вдоль реки поползла серая пелена — туман. Туман становился все плотнее, и вот ему уже мало места над рекой; туман вспучивался, как перекисшее тесто, вползал в приречные распадки, забивал тальники.

В небе медленно таяли звезды. Стало совсем светло, но ни реки, ни дороги, по которой, возможно, кинутся контрабандисты, не видно. Все придавил туман. Только над сопками воздух чистый и прозрачный.

— Зря мы тут сидим, — сказал кто-то из чоновцев. — Контрабандисты, как тараканы, в таком тумане разбегутся.

Внизу, где-то у реки, глухо, как из-под шубы, раз за разом ударило несколько выстрелов. Потом, через тягучий перерыв, еще один выстрел.

Парни тревожно прислушались, поднимались на колени, ждали. Но плотный туман поглотил все.

Через некоторое время из серой пелены беззвучно, как привидение, вынырнул всадник на высоком коне. Он вынырнул неожиданно, и еще никто из засады не успел поднять винтовки, как всадник круто повернул лошадь и снова исчез в тумане.

— Не стреляйте! — крикнул Северька. — Своих можем задеть.

Но стрелять никто и не собирался.

— Это ведь Федька был, — услышал Северька за своей спиной негромкий голос. Он оглянулся и увидел Леху Тумашева.

Северька встретился глазами с Лехой.

— Он. Я узнал.

Прошло еще длинных полчаса. Потом приехал связной от начальника заставы и сказал, что можно разъехаться по домам. От связного узнали: контрабандисты, как только вступили на этот берег, наткнулись на пограничников. Обнаружили они пограничников слишком рано и тотчас скрылись в тальниках и тумане. Начальник на чем свет материт туман, зол как сто чертей и ни с кем говорить даже не хочет.

Степь просыпалась. Со свистом пронеслась над головами сбившаяся для осеннего перелета стая уток — полетела на места кормежки. Потом пролетела еще стая и еще. Вылезли на желтые бутаны готовые залечь на зиму тарбаганы. Они кажутся сонными, малоподвижными.

С сопок потянуло свежим ветром. Закачался, закивал земле белесый ковыль. Над речной долиной зашевелился, поплыл туман.

Домой комсомольцы вернулись, когда все коммунары уже были на ногах. Около трактора в окружении ребятишек копался приезжий Семен. Увидев среди вооруженных парней Северьку, он выпрямился, приветственно махнул рукой.

— Куда это вы коней гоняли?

Северька спешился, протянул Семену широкую ладонь.

— Контрабандистов ловить бегали.

— Поймали?

— Туман над рекой, — неопределенно ответил Северька. — А ты что рано поднялся? Отдыхал бы с дороги.

— Людям интересно, как трактор работает. А отдыхать успею.

Хоть у комсомольцев и была бессонная ночь, но спать никто не лег: сегодня трактор начнет работать, а такое событие пропустить нельзя.

В загоне для коров Северька увидел Устю. Сидя на низенькой скамеечке, она доила крупную черно-белую корову. Звонко били в дно подойника тугие струйки молока. Неподалеку от Усти стоит, широко расставив ноги и обидчиво наклонив голову, полугодовалый теленок. Теленок роняет светлые слюни; его, видимо, только что оттолкнули от теплого вымени, и теперь в круглых глазах теленка недоумение. Сделав шаг, другой, он вдруг решительно кидается к обидчице. Но Устя наготове. Короткой палкой она бьет телка по лобастой голове, тот отскакивает и становится в прежнюю позу.

Северька легко перемахнул через жерди и, тихонько подойдя к жене, толкнул ее в спину. Устя бросила доить, ловко схватила палку, но Северька успел отскочить.

— И ты туда же, — Устя не удивилась появлению мужа, видно, что она ждала его и рада ему. Она чуть заметно, расслабленно вздохнула. — Помоги лучше телка привязать. Вон он какой вымахал. Одна с ним не справлюсь. Только палки и боится.

Северька изловчился, поймал бычишку за нашейную вязку, повел к плетню. Теленок теплый, с мягкой шерстью, дурашливый.

Еще совсем недавно, час-другой назад, лежал Северька в засаде, готовился стрелять. И не было тогда на земле мира. А сейчас нет войны. Телята, запах парного молока, мычание коров. Мир. На всем белом свете мир. Только надолго ли? Может, пока идет Северька до плетня, и кончится мир.

После скорого чая вся коммуна высыпала на луговину. Всем интересно, как будет трактор поднимать не паханную с сотворения мира степь.

Трактор зафырчал, загрохотал мотором. Сергей Громов кинулся разгонять зевак: негоже стоять впереди трактора, до беды недалеко. Вон какая тяжесть у этой железной громадины.

Медленно двинулись большие, утыканные шпорами колеса. Двухлемешный плуг врезался в землю и поплыл за трактором. Потянулись из-под плуга две черные борозды.

Трактор, отфыркиваясь дымом, шел легко и ровно. Рядом с двух сторон клубилась толпа. На Семена мужики поглядывали с завистью: едет себе, а машина сама пашет. Не надо упираться ногами, наваливаться на чапычи. Красота! А пашет-то быстро как!

Северька и мужики другие, которых решили учить тракторному делу, посматривают на всех гордо — будто это уже они пашут, но в душе опасаются: да как же на нем, на тракторе, они ездить научатся? Не конь ведь это, не волы.

Борозду трактор провел длинную, прямую. В конце луговины Семен обернулся, потянул за веревку, что к плугу идет. Щелкнула шестеренка — плуг поднялся. Трактор круто развернулся, Семен снова за веревку дернул, и опять из-под плуга черная борозда плывет.

Семен заглушил машину, спрыгнул на землю.

— Ну, как, товарищи, пойдет?

Ах, Семен ты, Семен, ласковый мужик, светлая голова, золотые руки. В ноги тебе поклонятся мужики, только учи скорее да понятливее своему ремеслу.

До обеда Семен вспахал такой клин, что его и за день не одолеть на четырех упряжках лошадей. Да и лошадь-то: дрожат от каторжной работы ее ноги, а из глаз к вечеру слезы, самые настоящие слезы катятся.

Мужики бродили по черным отворотам земли, мерили глубину вспашки. Становились на четвереньки, нюхали землю: не пахнет ли керосином. Нет, не пахнет.

Вечером Семен объявил приятное:

— Недели три-четыре, до больших заморозков пахать буду. Потихоньку мужики к рулю привыкнут. А потом разберем — соберем трактор, вот и вся наука. Когда каждую деталь руками ощупаешь — надолго запомнишь и все поймешь.

Добрые слова Семен говорит. Мужики опасались: как бы приезжий мастер раньше времени домой не смотался. А теперь все хорошо выходит, все правильно. Потом — не зазря он будет стараться. Отблагодарить коммуна сумеет.

XIV

Зима обещала быть сытой, теплой. Сена запасли вдосталь. Чуть ли не от самых построек начинаются коммунарские зароды. Плотные и островерхие, стоят они по всей пади и уходят за горизонт. Хлеб свезли с полей, уложили в скирды. Скоро начнется обмолот, скоро много будет на столах крутых калачей, творожных шанег, больших, пахнущих теплом и уютом караваев хлеба. Вот ударят настоящие заморозки, и начнется обмолот…

Ничто не предвещало беды. А беда пришла. Какой уж раз за последние годы. Пришла она ночью, темной и безлунной, когда коммунарский поселок, умотавшийся за день от нелегкой работы, спал.

За полночь всполошились собаки. Лай выкатился на заполье, не умолкал, становился все озлобленнее и озлобленнее. Чуткая Устя, по нескольку раз в ночь встававшая к ребенку, растолкала Северьяна.

— Посмотреть надо, Северюшка. Боюсь я что-то.

Северька в полусне теплой рукой обнял жену, потянул к себе.

— Какая ты боязливая стала…

Но не договорил до конца. Взгляд его упал на окно: окно слабо розовело.

Северька прыжком слетел с топчана, надернул ичиги, рванул со стены винтовку.

— Теплушку одень! — успела крикнуть Устя.

За окном ударил одинокий выстрел. Северька, пригнувшись, выскочил за дверь. Хлопали двери в других землянках, выскакивали полураздетые люди. Большинство с винтовками. Вслушивались, вглядывались в ночь. Хотя и глядеть-то нечего, все ясно: в пади горят коммунарские зароды. Над белым пламенем клубится дым. Вот запылал еще один зарод, и еще один. Стоять здесь да смотреть — нечего.

Мужики кинулись в завозню, хватали впотьмах седла, ловили лошадей. Кто-то громко, на высокой ноте кричал:

— Ма-ать! Шашку тащи-и!

В этот момент загорелась скирда. Теперь уже видно, как чужие люди, на конях, мечутся около скирд, поджигают смоляные факелы на коротких палках и бросают их на хлеб.

Хлопнули выстрелы. Тени исчезли. А скирды горят. Белый огонь гудит, скачет.

— Хлеб, хле-еб спасайте!

Кинулись к скирдам. Обжигали руки, лица. Тащили из огня огненные снопы. А из темноты выстрелы. Удивленно повернулся Митрий Темников и упал на горящий сноп, придавил его своим телом. Погас огонь под Митрием, только ватная теплушка тлеет. Не слышит, не чувствует этого теперь Митрий.

Во дворе светло, как днем. От огня, от людской ярости. И нельзя показаться на свету. Оттуда, из темноты, следят за коммунарами чужие глаза. Воют, лают собаки: чужие близко.

Видно, много бандитов, если позволили они обнаружить себя раньше времени, подожгли сено. Или от злобы подожгли — все равно собаки не дали бы подойти незаметно.

Просчитались гады. Коммунаров голой рукой не возьмешь. Прошли минуты паники, коммунары сумели организовать круговую оборону: наука нехитрая, всем казакам известная. Люди лежали за горбами земляник, за амбарными приступками, сжимали винтовки.

Бандиты, видно, поняли: поселок в конном строю не возьмешь. Да и дорого это может обойтись. Но затаились в темноте, ждут, не появится ли кто на свету.

С тяжким гудом догорали скирды. Внизу скирд по черной золе мечутся искры.

А в степи светлее стало. Меж облаков прорывается луна. Упустили свое время бандиты. Теперь и их видно. Вот они сгрудились в кучу. И, верно, много бандитов.

От коммунарских построек разом, как по команде, хлестнули короткие злые язычки выстрелов. Нападающие рассеялись, но далеко не уходят. Что-то выжидают.

Вскоре все стало понятно. С севера, в приеме между сопок, прорисовались на фоне серого неба силуэты всадников. Тактика нападавших понятна: окружить поселение и ударить с двух сторон. Теперь держись.

Северька лежал на крыше землянки, за печной трубой, и стрелял. Он понимал, что стрельба не наносит урона нападающим, но не мог остановиться. Под ним, в землянке, в мучительном ожидании сидят женщины, ребятишки, Устя с ребенком на руках, его, Северьяна, ребенком. И он должен стрелять, стрелять, чтобы те, из темноты, не могли ворваться в эту землянку.

— Па-атроны беречь! — услышал Северька голос председателя.

Северька ощупал подсумок, карманы и похолодел: патронов оставалось не больше десяти штук. А ведь как только задернет луну тучами, потемнеет степь, и бандиты пойдут на приступ. Нынче им, видно, нужен не только коммунарский скот, но и жизнь коммунаров. Иначе чего им крутиться вокруг поселка.

Но бандиты, те, что обложили поселок с юга, вдруг смешались и быстро стали отходить к сопкам. Северька поднял голову: что бы это значило? Но тут же все стало ясно. Какая-то группа всадников подошла незаметно и ударила по бандитам. Не иначе как пограничники. Теперь уж наша берет! Не таясь, выскакивали коммунары из-за укрытий, кидались к лошадям, торопливо седлали лошадей. Прыгали в седла. Торжество, злоба и ярость давили горло. Пусть бандиты не ждут пощады. Храпели возбужденные огнем и стрельбой кони.

Вовремя начальник заставы привел свой отряд. Запоздай еще немного, и кто знает, чем бы закончилась эта ночь.

Коммуна понесла немалый урон: тяжело ранен Митрий Темников, сгорела чуть ли не треть заготовленного сена, стала золой половина не обмолоченного хлеба.

Утром Иван Алексеевич, хромая больше обычного, прошел по землякам, сказал людям нужные слова.

— Большую беду принесли нам бандиты. Но если бы по одному жили, единолично, совсем бы это большая беда была. А мы — коммуна. И отбиться сумели, и часть хлеба спасли. Не бойтесь, с сумой не пойдем. Начнется зима — отправим в извоз тридцать подвод, заработаем хлеба. Рыбалкой займемся — опять хлеб будет. Только дружней надо держаться.

Люди слушали председателя, согласно кивали головами.

Федька весело гнал коня, спешил в коммуну. Ночь он провел в Тальниковом, и теперь ему все нравилось: и легкий бег коня, и осенняя степь, и беспокойные кустики перекати-поля, и неяркое солнце. Путь он выбрал прямой, через сопки, без дороги и поэтому не видел черных пятен в коммунарской пади, оставшихся на месте сожженных стогов. Но пожар на гумне заметил сразу, как только показался коммунарский поселок. «Какая это разиня хлеб спалила, — подумал Федька. — Видно, ребятишки крадче от взрослых табак в скирде курили».

Около ручья Федька встретил Устю. С полными ведрами воды она медленно шла к землянкам.

— Здорово, посельщица! Гостей не ждали?

Устя поставила ведра на землю, распрямила спину. Устало улыбнулась.

— А, Федя.

— Ты чо такая пасмурная, разве так гостей встречают?

— Ты не езди к нам сегодня, Федя, — вдруг сказала Устя. — У нас горе. Свое горе.

— Как это свое? — Федька непонимающе смотрел на Устю. Лицо его бледнело, резче выступили веснушки.

Устя никогда не видела парня бледным. Обычно он краснел, краснел густо, когда злился.

Федька медленно вынул ногу из стремени и тяжело сошел на землю. Устя хотела еще что-то сказать, но лишь вздохнула, не глядя на Федьку, подняла ведра и пошла к землянкам, пошла, не оглядываясь.

Не выпуская поводьев, Федька сел на камень и закрыл глаза.

По долине потянуло ветром, ветер подхватил круглый куст перекати-поля, погнал его к сопкам. Где этот куст теперь остановится?

Content

Альберт Гурулев
РОССТАНЬ

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV