Бакин Виктор Семенович

Блокадные девочки

Представляя свою книгу

Мы обязаны знать и помнить.

Так порой случается. Зацепит какая-то мысль или тема и долго не отпускает. Не отпускает, пока не переживешь ее, не перестрадаешь, не перемучишь, не выложишь на чистый лист бумаги, не сложишь рукопись в очерк, рассказ или документальное повествование. Так однажды получилось и со мной.

В середине восьмидесятых годов прошлого века на одной из встреч с блокадниками услышал я рассказ о том, как после прорыва блокады юных ленинградцев возвращали их родителям. В городе Кирове тогда был сформирован специальный детский эшелон. Ребятишек в дороге сопровождали взрослые воспитатели. В основном из вятских. Естественно, оповестили заранее и родителей: когда, в какой день и час прибудут в город на Неве их дети… И вот на перроне вокзала целое столпотворение встречающих. Поезд останавливается. Из вагонов начинают выходить малыши. И тут к полной неожиданности прибывших практически весь перрон, все взрослые — эти мужественные и стойкие ленинградцы-блокадники — опускаются на колени, отдавая дань бесконечной признательности и благодарности вятским женщинам за то, что в страшную военную годину они сберегли и сохранили их детей.

Памятный потрясающий эпизод.

Много у меня было встреч за последнее время с ленинградцами, которые в детстве были эвакуированы в Кировскую область. Кто-то из них со временем вернулся на родину, кто-то остался. Но все эти люди с неизменной теплотой и волнением говорили о душевном отношении к ним со стороны местных жителей. А еще со слезами на глазах вспоминали о блокаде — о немыслимых страданиях и человеческой стойкости, о страшной бесконечной дороге в эвакуацию. Пронзительны, незабываемы были их рассказы.

Прочтите «Блокадных девочек» внимательно, вдумчиво, неторопливо, переживите книгу сердцем и душой.

Каждый из нас должен знать и помнить, какую страшную войну в середине двадцатого века перенесло, перемогло старшее поколение.

Мы просто обязаны это знать и помнить!

На то мы и люди!..

Виктор Бакин

Блокадные девочки

Документальная повесть

Они не были солдатами…

(вместо предисловия)

Скорый поезд притормозил в Котельниче.

Сквозь подернутое морозцем стекло вагона я цеплял взглядом окружную территорию вокзала, где по левую руку, на крутом взгорке, на очищенном от снега малом пятачке, к которому вели от железнодорожного полотна несколько пологих ступенек, траурным черным прямоугольником встали гранитные плиты, а над ними под порывами январского ветра чуть покачивался под белой аркой-звонницей горящий золотом медный поминальный колокол.

Мемориал памяти погибшим по дороге в эвакуацию.

2768 фамилий…

От мала до велика…

Они не были солдатами, но их жизни унесла война…

Русские, эстонцы, латыши… Мирные жители западных регионов великой страны…

Поезд постоял с минуту, а потом медленно, словно нехотя, через силу, поплыл в сторону моста, все жестче постукивая колесами по рельсам, все стремительнее набирая ход. А я все высматривал исчезающий в дымке непогодного зимнего дня скромный мемориал, вспоминая встречи с жителями стойкого города Ленинграда, большинство из которых было вырвано из блокады и вывезено на Вятку именно по этой северной железнодорожной ветке…

Подумаю о Великой Отечественной, и один эпизод непременно всплывает в памяти, один короткий отрывок из множества прежде прочитанных книг и услышанных воспоминаний — пронзительный, по-детски бесхитростный — начинает бередить сердце томительным холодом.

«…На Новый 1942 год нам выдали по карточкам вместо хлеба по маленькому кубику соевого шоколада. Бабушка лежала уже недвижимая в кровати, но мама и ей сунула в рот этот маленький кусочек. В новогоднюю ночь бабушка умерла, а шоколадка так и осталась у нее, зажатая зубами. Мы перенесли бабушку в другую комнату и положили на стол. Я очень боялась войти в эту комнату, но брат не побоялся ночью войти туда и вытащить у бабушки изо рта шоколадку.

Через день к нам пришла тетя Тина, жена маминого брата, привезла на санках дядю Женю, чтобы бабушка могла проститься с сыном. Узнав, что и бабушка умерла, мама с тетей Тиной решили положить их в одностворчатый шкаф, который стоял в прихожей, и вдвоем повезли их на санках на пустырь, который находился на Голодае Васильевского острова. Там рыли траншеи недалеко от школы, в которые хоронили штабелями трупы. Мама отдала бабушкину хлебную карточку могильщикам, чтобы при ней в могилу положили бабушку и дядю Женю…»

Эти воспоминания о блокадном Ленинграде Вера Петровна Зеферова, живущая позднее в Кирове, писала для своей внучки к ее десятилетию, но однажды они были опубликованы и в сборнике «Мы из блокады». Почему к десятилетию? Потому что и Вере Петровне в 1941 году, когда началась война, было 10 лет… Ее и прежде часто просили рассказать о пережитом, но она всегда отмалчивалась, боялась, что люди, не перенесшие страданий блокадного Ленинграда, могут не поверить в ту страшную правду, о которой она могла им поведать без всяких прикрас. Взялась же за перо, чтобы внучка прочитала эти строки и знала настоящую цену и хлебу, и миру…

Так и я, прочитав однажды эти горькие странички, запомнил на все последующие дни и этот кусочек соевого шоколада, стянутый украдкой голодным мальчиком у умершей бабушки, и одностворчатый шкаф-домовину…

Еще одну выписку сделаю — из воспоминаний о блокаде академика Дмитрия Сергеевича Лихачева:

«…Помню, как подъехала к моргу машина в то время, когда мы привезли отца. Мы просили, чтобы отца погрузили на машину сразу же, но рабочие просили денег, которых у нас в этот момент не было. Мы боялись, что, пока отец лежит, его разденут, простыни срежут, золотые зубы выломают. Машина не взяла отца.

Впоследствии я несколько раз видел, как проезжали по улицам машины с умершими. Трупы грузили на машины „с верхом“. Чтобы больше могло уместиться трупов, часть из них у бортов ставили стоймя: так грузили когда-то непиленые дрова. Машина, которую я запомнил, была нагружена трупами, оледеневшими в самых фантастических положениях. Они, казалось, застыли, когда ораторствовали, кричали, гримасничали, скакали. Поднятые руки, открытые стеклянные глаза. Некоторые из трупов голые. Мне запомнился труп женщины, она была голая, коричневая, худая, стояла стояком в машине, поддерживая другие трупы, не давая им скатиться с машины. Машина неслась полным ходом, и волосы женщины развевались на веру, а трупы за ее спиной скакали, подпрыгивали на ухабах. Женщина ораторствовала, призывала, размахивала руками: ужасный, оскверненный труп с остекленевшими открытыми глазами!..»

Приводя в своих записках примеры величайшей подлости и величайшего самопожертвования, Дмитрий Сергеевич со скорбью заключает: «Правда о ленинградской блокаде никогда не будет напечатана…»

Хочется верить, что целый ряд пронзительно честных произведений о войне, начиная с «Блокадной книги», все же опровергает это горькое утверждение уважаемого академика Лихачева.

Красный кисель блокады

Дети войны. Как цепка у них память, как болезненна, не отпускает.

Сколько мы проговорили — час, два часа, а может быть, даже больше? Не знаю, за горькими воспоминаниями моей собеседницы о прожитом и пережитом не следил совершенно за временем.

— Вам про начало войны рассказать? — как бы спрашивала моего согласия жительница блокадного Ленинграда Зинаида Киприяновна Охапкина. — А как нас в Ярославль вывозили? А как рядом с домом бомба упала, но почему-то не взорвалась? А как Новый 1942 год в блокадном городе встречали? А как наша мама с голода умерла, и мы с младшей сестренкой остались совершенно одни? А как я хлеб по карточкам получала, а его у меня чуть не отобрали? А как в эвакуацию на Урал ехали? А как. А как.

Словно в некой растерянности, я каждый раз согласно кивал головой.

Ловим шпионов

Родилась Зиночка Корбан в Ленинграде в 1932 году, 6 октября. Сестренка ее, Галина, была на пять лет моложе. Отец работал на Кировском заводе, а когда началась война, сразу записался в ополчение. Хотя было ему в ту пору уже за сорок лет. Звали отца Киприян Клементьевич Корбан.

— У мамы летом отпуск, поэтому папа снимал в Дудергофе дачу. Это недалеко от города, — вспоминает Зинаида Киприяновна. — Там, где Воронья гора. А в тот выходной день, 22 июня, папа был на рыбалке. Услышал, что началась война, и тут же собрался, уехал на завод. А мы еще остались.

Как-то с мамой пошли в магазин. Пошли через гору, которая вся в ореховом кустарнике. И уже стали спускаться, как вдруг к нам подходит мужчина в военной форме. Высокий такой, в руках ветка. Я почему-то до сих пор его зрительно помню. Стал подробно расспрашивать маму, местная ли она и где из учреждений что находится?.. А уже разговоры шли, что в окрестностях появились диверсанты. Потому что рядом располагался аэродром. Имама указала военному неправильное направление, отправила его совсем в иную сторону, не туда, куда он просил. А тут навстречу две женщины. Мама сразу к ним и говорит: «Я пойду тихонько за шпионом. А вы бегите в милицию. Надо же его остановить…» И, уже обращаясь к нам, строго-настрого наказала: «Стойте на месте. Не крутитесь. Ждите меня…» А сестренке четыре годика, мне уже девять — можем и подождать.

Вот какие бдительные люди тогда были. Впрочем я сейчас не помню, поймали или нет того подозрительного человека в военной форме…

Через неделю папа за нами приехал и говорить: «Что дальше будет — неизвестно. Надо возвращаться…» И мы вернулись в Ленинград.

Когда ополчение готовили к отправке на фронт, все собирались в клубе около Кировского вокзала. Играла музыка. У папы уже было воинское звание. Он же еще во время финской войны после работы обучал молодежь, как надо стрелять.

Как-то мама вернулась из магазина и говорит: «Что-то военные все идут и идут куда-то? Куда? Или случилось что?» А тут ночью заявляется папа. Прибежал нас проведать, поцеловать. Мама к нему с вопросом: «Вы что, нас оставляете? Сами уходите?» А он: «Ну, что ты. Мы идем вас спасать…» У него была свободная минутка, вот он и заглянул. Еще сказал маме: «Догоняй. Я пойду по асфальту. Найдешь…» Мама пальто набросила, кинулась следом. Потом возвращается, плачет. Не смогла его найти. Так они расстались — у родителей это была последняя встреча.

Отправили ополчение, но и нас сходу решили вывезти в Ярославль. Наверное думали, что так безопаснее. От завода отправили на автобусах, потом на вокзале пересадили на поезд — поезда тогда еще ходили. Прожили в Ярославле недолго, недели две или три. Там в школе парты составили, на них, на мешочках, в которые сами набирали сено, мы и спали. А тут мама приехала. Слухи пошли, что какой-то пароход немец разбил, что дети погибают. Вот она и забеспокоилась, забрала нас с сестрой обратно.

Как мы ехали в Ленинград — отдельная история. Дорогу уже обстреливали. Билетов на поезд поначалу не хватило, ночевали на вокзале в детской комнате. На второй день билеты все же взяли. А в поезде перед отправлением строгий инструктаж: если последует гудок и поезд остановится — следует бежать от вагона как можно дальше. Значит обстрел или немец налетел. Вот поезд, на который мы не попали, так и разбили, несколько сгоревших вагонов валялось рядом с железнодорожным полотном.

С нами на второй полке ехала пожилая соседка с маленькой внучкой. Внучке годика три. И что? Отъехали сколько-то — и вдруг команда. Свисток — и надо бежать. Мама решила помочь бабушке: сунула мне сумку, сама схватила на руки девочку. А старушка первым делом за корзинку — там яички. Надо бежать, спасаться, мама ей втолковывает: «Бросьте вы эти яйца. Самим бы уцелеть…» А старушка резонно возражает в ответ: «Да? А чем же я тогда буду внучку кормить?..» Так и семенила с этой корзинкой в руках по полю, пока до какой-то канавы не добежали, не укрылись. Дождались команды отбой — надо скорее обратно. Мама девочку несет, к груди прижимает, я за старушку крепко ухватилась, а сестренка рядом бежит. Ух, успели.

Стали подъезжать к Ленинграду — два наших самолета навстречу. Летели — один впереди состава, второй — сзади. Охрана.

Страха не было

Вспоминая те давние годы, Зинаида Киприяновна с уверенностью говорит, что никакой паники не было, люди не чувствовали страха:

— Начали бомбить, по-моему, с сентября. А мы вернулись в середине июля. Еще с сестрой ходили во двор гулять. Когда горели Бадаевские склады, ребята со двора забирались на крышу и оттуда глядели на эти огни. Интересно же. Мы жили в коммунальной квартире на проспекте Стачек около Кировского завода. До складов далеко. Но все равно ходили позже туда и собирали рассыпанный сахарный песок. Прямо с землей его брали.

Расскажу один эпизод. У папы было много книжек, в том числе и о Ленине, о коммунизме. И когда немец уже стал наступать на Ленинград, соседка настойчиво советовала маме: «Аня, сожги ты эти книги. От греха подальше. Ну мало ли. Город захватят, что тогда?..» Но мама возражала: «Как это? У меня муж на фронте, а я буду его книги сжигать? Еще чего не хватало!..» Представляете, вот так ответила. И книги папы остались в целости.

Первый класс я окончила до войны. А тут второй класс. И мы учились в бомбоубежище, куда приходил учитель. Один педагог на два класса — первый и второй, которые сидели вместе в одной небольшой комнатке. Человек пятнадцать учеников набиралось.

Но позанимались мы немного. Сентябрь, октябрь, ноябрь. Каких-то два-три месяца всего. А в декабре уже началась блокада. И больше в школу мы не ходили.

Про бомбоубежище еще скажу. Вот бежишь в него со второго этажа, а на лестнице от стрельбы зениток окна дребезжат. Вот-вот стекла полетят — этого я боялась. Когда мама задержится, замешкается где-то, я уже кричу: «Мама, вы где там с Галей? Давай скорее…» Потом, помню, пошла такая странная идея, мол, во время обстрела между дверями можно постоять. Когда идет тревога — даже так можно прятаться. Якобы уцелеешь. Ничего с тобой не случится, если между входными дверями встать. Двери — это вход в квартиру, расстояние между ними большое. И я как-то не нашла маму и сестру в бомбоубежище, вернулась обратно — гляжу: они стоят в этих дверях. Говорят: «Ждем, когда зенитчики закончат…» И такое было.

И еще эпизод. Нам показывали в каком-то зале фильм. Шел «Чапаев». И на экране Василий Иванович как-то очень громко кричал. Вдруг началась бомбежка. И кто-то объявляет: «Выбирайте. Пойдем в бомбоубежище или „Чапаева“ будем смотреть?» И все ребята дружно закричали: «„Чапаева“, будем смотреть „Чапаева“…» А все потому, что уже привыкли к обстрелам.

Но это еще блокады не было. А в блокаду — тишина, никто не выходил никуда. Не до кино стало.

Помню, в конце декабря к нам пришла учительница и принесла билеты на Новый год. И мы с сестренкой ходили в Дом культуры имени Горького. Мама нас туда отвела. Это недалеко от Кировского завода. Нас встретили, раздели, провели в зал. А там выступали два партизана и рассказывали, как они воевали. Настоящие были партизаны — на голове шапка с красной лентой наискосок. Они нас поздравили. Заверили, что скоро мы победим, надо только немного потерпеть. В зале посередине стояла елка. И мы по команде встали вкруг. И немного покружились около елочки. Потом нам стали раздавать подарки. А в подарках — конфеты, печенье.

Выдали эти нехитрые подарки и организованно повели вниз, в подвал. Там столовая. И столы уже были накрыты к обеду. Но из того праздничного обеда я почему-то запомнила один красный кисель. Идо сих пор этот красный кисель для меня напрямую связан с блокадой.

Мама умерла

— Сестренка у меня ходила в детский сад — он недалеко от нашего дома. А когда война началась, это здание отдали зенитчикам. Декабрь, немцы уже бомбят город. И одна бомба упала около нашего окна. Метра три до стены дома. И около зенитчиков тоже упало две бомбы. Но почему-то ни одна не взорвалась.

А мы в то время были в бомбоубежище — там уже давно стояли раскладушки. У окна стоял стол. И вдруг стол повалился, а стена тоже как будто стала падать. От воздушной волны. Поднялась паника. Суета. Взрослые бросились искать детей, чтобы их вперед в двери пропустить. Но такая ошибка — все кинулись к одному выходу. Хотя дверей было две. Вот и получилась толчея, неразбериха. Что поделаешь: раз кто-то побежал, то давай и все туда же, следом. Кое-как выскочили на улицу. Боялись еще, что бомбы взорвутся. Но оказалось, что там нет взрывчатки.

С питанием плохо стало. И у меня на языке начали появляться нарывы. Но мама меня ни в какие поликлиники не таскала. А в эти дни выдали паек: капусту в сухом виде и картошку в сухом виде. Вот эта капуста меня и спасла. Мама сварила ее, я поела и у меня эти нарывы стали понемногу проходить.

Еще мама меняла вещи на рынке. Может, что и покупала — папа ей деньги посылал. Ту же дуранду.

Еще нас спасала соседка. Она на мясокомбинате работала и приносила кости. А тогда как: кто работает — отпускают только проверить, стоит дом или нет. На один день домой. Вот она приносила кости и порой с нами делилась. Не мясо, а именно кости. Имама эти кости варила до состояния муки. Чтобы хоть бульон можно было поесть.

Когда сильные морозы — мы лежали в постелях. Света не было, воды не было. Мама лучинки делала. Вокруг было много деревянных домов, и кто не работал из жильцов — того мобилизовали на разборки. И этими дровами топили печи, потому что парового отопления уже не стало. А воду в ведрах возили с реки на саночках: мама впереди, я сзади. Мылись снегом. Или в одном из ближайших домов воду доводили до кипячения и об этом развешивали объявления. И мы с мамой брали бидончики и ходили за этим кипятком.

Однажды к нам пришла папина сестра: ее муж с первых дней войны вместе с заводом был эвакуирован в Свердловск. Она тогда с ним не поехала, а сейчас все же решила имаму с собой звала: «Открыли дорогу на Тихвин. Можно уже ехать. Поедем вместе…» У этой тети было три сына. Двое ушли на фронт, один с десятого класса, сразу после выпускного вечера. А третьему было только 14 лет, вот его она и хотела спасти. Но мама отказалась. Сказала: «Вот и норму хлеба увеличили до 350 грамм. Да и вообще стало получше. Ничего, как-нибудь переживем…»

Позже уже, после войны эта тетка рассказывала: «Пока собиралась к отъезду — прошло какое-то время. Наконец приехали на вокзал, разместились в товарном вагоне. Еще поезд не тронулся, тут одна женщина мне и говорит: „Ваша невестка умерла“. Но я не поверила: „Не может быть! Не верю. Я недавно у нее была, звала с собой, но она отказалась. Все было нормально, она еще ходила. Я ей на сохранение даже перину оставила. Так что вы что-то путаете…“» Не поверила, одним словом.

После нового года действительно немного получше с продуктами стало. Но тут у нас мама слегла. У нее что-то случилось с желудком. Ушла с кровати, легла отдельно на раскладушку. А однажды все что-то говорила-говорила всю ночь. Невнятно, не разберешь. Видимо, уже предсмертное. Я еще пожаловалась: «Мама, я хочу спать, я очень хочу спать. А ты мешаешь…» Утром встаем — мама молчит. Все, умерла.

Мама умерла 17 февраля. 1942 года. Но как-то все спокойно было, почти равнодушно. Потому что мы сами ходили, как худые тени. Я просыпалась и глядела на свои руки. Целы ли они? В сохранности ли? Такие они были худые. Одни косточки.

Пришли дворники — две женщины из нашего дома. Завернули маму в белую простыню и увезли. Только позже, уже после войны, я встретила одну из этих женщин испросила: «Куда вы маму увезли?» Она ответила: «Всех тогда свозили в ближайшую больницу. А потом на машинах на Пискаревское кладбище…»

Так мы остались с сестрой одни — две маленькие девочки.

Живые покойники

— Маму увезли, а я взяла хлебные карточки — они лежали на столе. И когда хлеб получила, пошла закоулками. Чтобы побыстрее дойти до дома — сестра-то одна осталась. И тут на меня напал парень. Хотел вырвать полученный хлеб. А я не сдалась, начала с ним бороться. К счастью, какой-то мужчина это увидел и налетчика отогнал. Так я после этого, даже уже война кончилась, не ходила этими дворами. Не могла даже на тот дом глядеть, из которого парень выбежал. Такое было потрясение, воспоминание очень нехорошее.

И что же: подхожу к дверям квартиры — и они передо мной захлопнулись. А сестренка внутри. И я ей кричу: «Галя, возьми табуреточку. Залезь на нее. И покрути там замок…» А вообще-то все двери были всегда открыты. Видимо такая общая команда была — двери в квартиры не закрывать. Как иначе ходить и покойников собирать?

Что было со мной в эти дни — не помню. Не помню даже, чтобы я плакала. Не помню своих слез. Не я была — одна тень.

Скоро пришла проведать свою комнату соседка. Может через день или через два после смерти мамы. И увидела, что мы остались одни. Стала искать наших родственников. Нашла в итоге нашего дяди жену, которая работала на молококомбинате. Все ей подробно рассказала. И тетя приехала, даже у нас ночевала.

А тут вдруг приходит еще одна папина сестра. Четыре сестры всего у папы было. У ней муж ушел на работу и пропал. Оказалось, по дороге умер. От голода. А она подумала, что он к нам зашел — проведать и погреться. Вот она к нам заглянула и увидела наше положение. А у ней у самой мальчик погиб в блокаду и еще осталось три девочки. И она взяла своих детей и переехала к нам. Сказала только: «Никого в детский дом не отдам. Будем вместе жить. И что будет с нами — то и будет…»

Так мы и жили вместе с двоюродными сестрами.

А папа лежал в это время в госпитале, его ранило. И к ним пришел однажды какой-то высокий начальник и спросил, кому какую помощь оказать? И папа попросил: «Семью бы спасти…» Тогда начальник дал команду вывезти семьи заводчан, специально выделил автобус. Это по весне уже было, ближе к концу марта. Приезжает к нам военный, спрашивает маму. Тетя его впустила в большую комнату и сказала, что наша мама умерла еще в феврале. Остались ее дети, две девочки. — «А вы кто?» — «А я сестра ее мужа. А эти трое — мои дочери». — «Хорошо. Собирайтесь тогда все. Возьмите документы и теплые вещи, которые необходимы — у нас автобус. И вас повезут к Тихвину…»

И мы взяли с собой только то, что можно было на себя надеть. А любимую куклу с закрывающимися глазами — подарок на мой день рождения от дяди Андрея, минера, погибшего впервые дни войны на Ленинградском фронте, — как ни прискорбно, пришлось оставить.

Закрыли на ключ квартиру и поехали. Невменяемые. Как живые покойники.

Вот так мы отбыли блокаду.

С отцом на восток

Папа потом вспоминал: «Вызвали меня к командиру. Являюсь, докладываю. А мне неожиданно наливают стакан спирту и приказывают: „Пей“. Я в растерянности, ничего понять не могу: что такое? Выпить, бывало, давали перед боем, а тут затишье кругом. Никакого боя нет. Ладно, выполнил приказ, выпил. Тут-то мне и говорят: „Крепитесь, Корбан. Ваша жена умерла“. — „А дети? Что с детьми?“ — вырвалось невольно у меня. — „С детьми все хорошо. Девочки живы…“ А мы как в сторону Ленинграда посмотрим — сердце кровью обливается: там наши семьи голодные сидят. Дети изможденные, жены. А мы тут хлеб едим, еда нормальная. Не бедствуем. Подумаешь так, и в глотку ничего не лезет…»

На дворе был уже конец марта 42-го. По Ладоге, по проталинам, по уже слабому льду, на автобусе добрались до Тихвина. Здесь эвакуированных попридержали, поселили в избу. Решили подкормить. И десять дней приходила медсестра, следила за здоровьем, за самочувствием.

Потом товарный поезд, нары в четыре полки — спали вповалку. А в середине печурка. И папу моего, о счастье, назначили сопровождающим. И он по дороге выкупал продукты, получал паек, заботился о питании.

Так добрались до Свердловска. Тут я и вспомнила, что где-то здесь живет тетя Шура, которая нас зазывала вместе сюда ехать, но мама отказалась. А муж у нее на эвакуированном заводе работал. Фамилия у них была редкая, запоминающаяся — Сопливенко.

По этой фамилии папа родственников скоро и отыскал. Тетя Шура приехала на вокзал, папа ее и попросил: «Помоги. Возьми моих детей…» Она и взяла.

В конце войны, когда папа после ранения получил третью группу инвалидности и его отпустили из армии, он нас с сестрой забрал обратно в Ленинград. Квартира была уже занята новыми жильцами, но две комнаты с голыми стенами нам все же выделили. На полу одной из них лежал «Пятнадцатилетний капитан» — книжка Жюля Верна, которую мама мне подарила на первый класс. Но любимой куклы я так и не обнаружила.

Блокадный Ленинград. Хроника

Сентябрь 1941 г.

С захватом Шлиссельбурга немецкими войсками связь со страной осталась только по Ладожскому озеру.

Первый массированный налет на Ленинград: сброшено 6327 зажигательных и 48 фугасных бомб. Результатом налета стали 178 пожаров. В том числе сгорели Бадаевские продуктовые склады.

11 сентября в городе последовало снижение норм продовольствия, выдаваемого по карточкам: рабочим и инженерно-техническим работникам стали отпускать по 500 граммов хлеба в день, служащим и детям до 12 лет — по 300, иждивенцам — по 250 граммов.

19 сентября совершен один из самых крупных налетов на город: в бомбежках участвовало 276 самолетов.

Одновременно с бомбежкой немецкая артиллерия 18 часов обстреливала Ленинград.

О будущем города на Неве в фашистских директивах заявлялось однозначно:

— Фюрер решил стереть город Петербург с лица земли. После поражения Советской России дальнейшее существование этого крупнейшего населенного пункта не представляет никакого интереса.

— Требования военно-морского флота о сохранении судостроительных, портовых и прочих сооружений, важных для военно-морского флота, известны. Однако удовлетворение их не представляется возможным ввиду общей линии, принятой в отношении Петербурга.

— В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения.

«Лягушка» с Арсенальной набережной

Родилась она в Ленинграде: Арсенальная набережная, дом № 7 — вот домашний адрес ее детства. Это пятьсот метров от Финляндского вокзала, рядом с Литейным мостом. И до Невы по гранитной брусчатке рукой подать, асам берег тогда, перед войной, был пологий, песчаный, под тремя раскидистыми тополями устраивались веселые ребячьи игры, замки строили, «куличи» пекли. Лишь много позже мостовую значительно подняли, заложили парапет, так что прямого подхода к воде сейчас нет…

— В семье я была одна, — рассказывала мне Лилия Семеновна Широкова. — Мама и отец работали на Кировском заводе. Мама — Елена Титовна, папа — Дмитрий Александрович Земской. Так что я по детской фамилии — Земская Лиля. При этом у меня два года рождения. Ленинградский — 1936-й, а слободской — 1937-й. Откуда так получилось? Сейчас объясню. Нас привезли в Кировскую область в 1942 году, привезли дистрофиками. Вот и я не ходила, лежачая была.

Документов никаких, а в списках простое перечисление — Иванов, Петров, Сидоров. Вот местные медики по внешнему виду, по нашим косточкам и составляли возрастную группу. А я дистрофик, ручки-ножки по ниточке — соответственно, и дали возрастную группу 37-ю. Ошиблись в итоге на год. И у меня сейчас две метрики. Ленинградская метрика — как реликвия. Я ей нигде не пользуюсь, храню, как память. А по слободской вышла на пенсию. У меня, если заметили, и отчества два, а фамилии по жизни вообще три.

Древесный клей, как награда

Детсад № 33, из которого она уже ходила в подготовительный класс, даже неплохо читала и писала, тоже располагался на берегу Невы, прямо на речном повороте. И когда объявляли по радио: «Внимание! Внимание! Воздушная тревога!», все были обязаны бежать в бомбоубежище. Под него наскоро приспособили машинное отделение железнодорожного вокзала — расставили по периметру дощатые лавочки.

Бомбежки, град зажигалок, крутящихся, как вьюнок фейерверка, и разбрасывающих во все стороны горящий гель, летящие с воем на низкой высоте серо-черные самолеты с белыми крестами — было так страшно, что словами не передать. Но со временем сил бегать и прятаться по бомбоубежищам просто не осталось…

Всех взрослых скоро мобилизовали, на Кировском заводе работали теперь круглосуточно — дети остались беспризорными. Маму Лиля практически не видела. (Только после войны дочь узнает о голодной смерти матери прямо у станка.) Отца, как военнообязанного, сразу призвали на защиту родного города (Он тоже погибнет год спустя.) Пятилетняя девочка осталась одна. Она бы точно погибла, но выручила соседка по дому, тетя Лиза, воспитательница детского сада. Сама истощенная донельзя, передвигающая ноги, как поленья, — она и стала постоянно присматривать за девочкой. Позже и в эвакуацию Лилю привезет тоже она.

А на пороге зима — мороз под сорок градусов, в пустой комнате лютый холод, взрывной волной давно выбиты стекла, от постоянных сквозняков нет спасения, а печку топить абсолютно нечем. Все заборы, табуретки, лавки и шкафы уже сломали и сожгли. Чтобы как-то побороть неотступную дрожь, Лиля, как маленькая старушка, надевывала на себя все, что могло хоть немного согреть: на ноги — разбитые валенки, поверх легкого пальтишки крест-накрест наматывалась расползающаяся — дыра на дыре — серая шаль. Один матрас под себя, лежаком, второй — шалашом, куда можно забраться всей этажной детворой и даже накрыться одеялом. И попробовать как-то утолкаться, согреться и чуть-чуть подремать, размазывая по щекам сопли и слезы.

— Немытые, грязнущие, руки черные. Мы все были во вшах. Мы же много месяцев не мылись, — продолжает рассказ Лилия Семеновна. — Ничего ведь не работало. Воды нет, канализации нет. И есть нечего. Нам выдавали месячные карточки в домоуправлении. А карточки — именной квадратик размером сантиметр на сантиметр. И по датам — от 1 числа до 30-го или 31-го. И если ты эту карточку сегодня не отоваривал, назавтра она уже теряла смысл. Поэтому мы ночами стояли в очереди, чтобы эту карточку отоварить. Когда ужесточили норматив карточек, и стало совсем невмоготу, мы всех кошек и собак поели. Людоедство даже было. Конфеткой поманят — и нет ребенка.

Беспризорную дворовую ребятню от пустого шараханья объединил в эти скорбные дни старый сосед — дед Видякин. Борода у него была длинная, до пупа, но, что несколько странно, вся черная, в ней едва проглядывался редкий седой волос… За жилыми домами угловым порядком стояли тогда хозяйственные постройки, и самый первый сарайчик значился Видякинским. По утрам, как на зарядку, вся шумливая ватага устремлялась гурьбой к нему в очередь. А дед посиживал уже в своей сарайке: перед ним громоздился здоровенный противень, на котором, как студень, был разлит древесный клей. Резал старик Видякин этот самодельный клей на ровные кусочки и на алюминиевой вилочке раздавал, как угощение или награду за будущие благородные труды, каждому подходившему. И малыши этот клеевой брусочек клали в рот и жмурились от удовольствия.

После этого дед Видякин раздавал задания на день. На лестничных площадках, на чердаке стояли тогда бочки с водой, ящики с песком — на чрезвычайный случай пожара. Вот и нужно было их оперативно наполнить, наносить с Невы в ведрах, в чайниках, в бидонах… Мальчишки — а им всего-то по одиннадцать-двенадцать лет — если проволокой разживутся, тут же гнули из нее щипцы. И когда зажигалка вьюнком закрутится, хвать ее этими щипцами и сразу в песок…

Раз в неделю к дому приезжала похоронная санитарная машина. И тогда подростки шли на поквартирный обход: почти без эмоций, привычно и буднично вытаскивали из комнат покойников и грузили их в кузов… Помогали отоваривать и хлебные карточки, особенно тем, кто немогутной. А немогутных было сплошь и рядом. Есть-то нечего — питались одной водой. И вот идет человек за водой, поскользнулся, упал и больше не встал… Или кто-то присел на корточки в очереди, а выпрямиться, подняться нет сил. Все — уже и хлеба не надо, и ничего не надо. Замерзали в очередях и от голода, и от холода.

Дорога жизни № 2

Девочка-дистрофик, ручки-ножки, как ниточки — изможденной до крайности эвакуировали Лилю Земскую с 33-м детсадом Приморского района Ленинграда по Ладоге только летом 1942-го года. В это же время вывезли ребятишек 1, 11 и 16-го дошкольных учреждений. А катерок маленький, а детей и взрослых с перебором — перегруз страшный, борта почти вровень с водой. И почти всю дорогу бомбили, и суденышко ходуном ходило — жуть непередаваемая!..

В эвакопункте в Кобоне грязнущих, завшивленных малышей, как кирпичики, из рук в руки, перекидали с парома в вагоны-теплушки, рассадили гуськом на солому. А она колючая, хуже вшей донимает. Исчесались тогда донельзя.

Воспитатели паек получили — там четвертинка хлебной буханки и конфетки-квадратики.

Месяц добирались до Кирова — вторая дорога жизни. Потому что все время бомбили. А потом пути ремонтируют, вагоны собирают в состав.

— В вагоне было битком, четыре детсада водном вагоне, — вспоминает Лилия Семеновна — Обычный вагон — на полу солома. И мы гуськом, и воспитатели здесь же. Когда случалась бомбежка, нас из вагона вытаскивали и укладывали прямо в кювете. Тревога пройдет — обратно запихивали… А кормили нас как — у нас рты-то не открывались. И у меня словно все засохло: челюсти не двигаются, кишечник не работает. К тому же предупредили, как пользоваться пайком. Целиком его есть нельзя. Надо по чуть-чуть… Впрочем пайку мы в руках и не держали — воспитатели распоряжались. Они ответственны за нас, за каждую единицу. Поэтому отрежут ломоть побольше, делают обход и каждому малышу пихают в зубы по кусочку. Интервал определенный выдержат — опять обход, опять по кусочку. А челюсти у нас не работали, жевать не могли — так этот хлебный комочек у нас от слюны растворялся. Да и хлеб — одно название. Сплошь целлюлоза, разные отходы. По внешнему виду — черный, как земля. И сыроватый. И пекли этот хлеб не как сейчас, не килограммовыми маленькими буханочками, а большими караваями. И потому воспитательница одним куском полвагона обслуживала… Вот так накормят, а мы скоро в туалет запросимся. И нас всех высадит на ближайшей остановке. Все дела справили — всех обратно в теплушку.

Потом на десяти лошадиных подводах привезли утомленных ленинградцев в город Слободской. И прямым ходом в прачечную — выстроили все четыре детсада рядком и всех наголо обрили. Волосы, одежду — все в топку. Помыли маленьких блокадников основательно с жидким дегтярным мылом — месяц от каждого этим дегтем пахло. Вот такая обязательная дезинфекция.

В селе Первомайском, на берегу реки Вятки, в небольшом лесном массиве возведены были специально три двухэтажных дома: два отдали под детей, по этажу на детсад, в третьем расположились нянечки да воспитатели. Теперь это был один интернат № 110.

В первые же дни маленькие голодные ленинградцы кинулись собирать со стен выступившую смолу — жевали ее безостановочно все поголовно. В результате зубы склеивались, язык прилипал к небу — и рот не открывался. Ужас и кошмар для взрослого персонала.

Скоро Облшвейбыт одел всех интернатовских девочек в ситцевые синие платья в белый горошек, кожевенный комбинат предоставил партию своей обуви. Вот и «щеголяли» нередко малыши в кирзовых сапогах в постоянных поисках съестного.

Кушать, действительно, хотелось всегда. Таких, как Лиля Земская, неходячих от слабости и истощения, было очень много — их сразу поместили в изолятор. Но и здесь паек существовал весьма ограниченный: нельзя сразу усиленно кормить изголодавшегося человека, не выдержит его организм. Впрочем, и не было никогда в достатке продуктов. Потому местные жители, как гособязанность, несли в интернат плоды своего подворья. Или кто что может, вплоть до капустных лопухов, из которых варили на кухне жиденькие щи… А еще в изоляторе давали дополнительно 30 грамм рыбьего жира в месяц. Считай, столовую ложку. И в чай добавляли чуть-чуть молока…

— У меня постоянное рвотное состояние было, не могла я этот рыбий жир глотать. Так воспитатели шли на хитрость. Мокнут хлеб в этот рыбий жир и заставляют рот открывать. И таким методом поставили на ноги. Методом насилия, можно сказать, — улыбается бывшая блокадница.

Новая семья

Сколько времени прошло — целые десятилетия, а Лилия Семеновна Широкова до сих пор помнит, как однажды приехала за дочерью соседка по дому в Ленинграде и тайком от всех сунула ей гостинцем гороховую лепешку. И эта лепешка «пролетела вмиг». Такая вкуснятина — не передать.

А еще не забывается гнутый пряник — «бананчик» розового цвета. Наверное год-два где-то в закутке пролежала эта сладкая кондитерка, потому что совсем не жевалась. Как кирпич. Сухущий-пресухущий был тот пряник… Его принесла тетя Лиза, ленинградская знакомая, когда почти все ребята готовились возвращаться домой, а Лилю с собой не брали. Не к кому было ее возвращать, не было больше у нее родителей.

Это была настоящая катастрофа: с десяток остающихся зареванных малышей такой тогда вой подняли — никакое сердце не выдержит. Все в растерянности — что делать, как успокоить? Вот тут и появился счастливым образом этот черствый пряник, немножко отвлек маленькую девочку от горьких мыслей о покинутости и одиночестве.

Вскоре привели Лилю на второй этаж — передавать в новую семью. А по всему этажу — запах настоящей домашней еды. От одного этого умопомрачительного запаха слюни до пола. Заводят в комнату — за столом приемный отец, приемная мать, воспитатели, еще кто-то. А Лиля людей почти не замечает и не слышит практически, о чем ей сейчас говорят, — прямо перед глазами притягательная сковорода сантиметров 70 в диаметре, а на ней жареная на рыбьем жире картошка, порезанная хрустящими желтыми колечками с хрустящей корочкой! Ну как тут слюну удержишь, крепись-не крепись — бесполезно. И когда положили ей ровно три штучки — не заметила, как проглотила.

Потом на белой лошади с плетеной корзиной на подводе ехала Лиля Земская в Слободской, в приемную семью Семена Ивановича Кисельникова, начальника местной милиции.

Увидела впервые девочку бабушка Оля (мать приемной матери), только руками взмахнула: «Ой-ой, что за лягушку-то вы привезли? Где ж так миленькую измождили?..» И верно, в синем платье да в кирзовых сапогах, вся высохшая до косточек Лиля напоминала бедную старушку… Кинулась баба Оля шить новой внучке фланелевое красное платьице — от обновки на щеках сиротки вроде даже румянец загорел. Следом решила девочку хорошенько накормить. Наложила пельмени с горкой, рядом большущий срезок каравайного хлеба. Все от доброй души — кушай, милая, кушай и поправляйся.

У Лили после интернатского измора глаза распахнулись — мигом сметала все до последней крошки. И тут же заумирала — раздуло ее, как откормленную свинюшку, сверху и снизу разом потекло… Бабушка переполошилась, кинулась «скорую» вызывать. Приехали медики, новенькое платье безжалостно ножницами распороли, сделали промывание желудка. А иначе неизвестно, чем бы дело кончилось…

Лиле и потом все время хотелось есть, но еду давали только с выдачи, лишний кусок хлеба тут же убирался. Хотя…

— У отца были две собаки — немецкая овчарка Берко и Мирта — беленькая цирковая собачка.

И он нередко возвращался с какого-нибудь ЧП в три-четыре часа утра и ложился спать. А я утром встаю — у меня завтрак на блюдечке. Собака рядом сядет — у нее морда на уровне стола. И я — раз себе, раз собаке… И маленькая тут же сидит, тоже угощения ждет. То есть я свою норму на троих делила… — вспоминает Широкова. — Однажды отец это зафиксировал, что я не ем, а собакам даю, взял ремень: раз — собаке, раз — около меня: «Еще раз увижу, что ты свою порцию собаке отдаешь — выпорю!» Вот это был страх. И все равно я собак кормила… Да и сейчас без собак не живу…

Ностальгия

Война, интернатское житье — все это убивало внутреннее «я». Все были на одно лицо, никто не выделялся. Все делалось коллективно и соразмерно… Но с другой стороны перенесенное и пережитое закрепили непростой характер, привнесли мужскую энергетику — себя в обиду не дам.

Отца скоро перевели в Киров, дочь начальника отделения милиции Лилия Кисельникова пошла учиться в привилегированную женскую гимназию и… начала шкодить по-черному. Еще совсем соплявка, училась она средне, зато дралась «на отлично» — на квартале ее знали жесткой. В друзьях были одни мальчишки, а девчонок она просто поколачивала. Или схватит в охапку и сунет головой в снег. Мать одной такой страдалицы нередко кричала вдогонку: «Бандитка! Бандитка!» Лилю это слово обижало — какая же она бандитка?! А то встретит одного мальчугана, который белого песика замучил, размахнется портфелем и по морде — фьюить! А портфель из мешковины пошит, в нем пенал металлический, куча книг — тяжелый…

После школы пошла в лесотехникум, позже закончила политехнический институт, долго работала в строительной отрасли. По мужу она теперь была Широкова. И часто ездила в Ленинград — искала свои родовые корни.

Однажды ехала по городу на трамвае, и словно что-то кольнуло внутри, подсказало: «Вставай, выходи — твоя остановка». Вышла и точно — родное место! На внутреннем дворике стоял стол — мужики-пенсионеры жучили в домино. Подошла, представилась, разговорились. Спросила про старика Видякина. Оказалось он погиб от фугасной бомбы… Потом доминошники показали, где расположено домоуправление. Там подняли домовую книгу довоенного времени, где значилось, что Земская Лилия Дмитриевна родилась 5 марта 1936 года в Ленинграде, ее отец Земский Дмитрий Александрович, мать — Чайкина Елена Титовна…

— Во флигеле как раз был ЖЭК. И там сразу отыскали домовую книгу… А война выбила из памяти — и как маму зовут, и как папу зовут. Ну напрочь все выбито. Но в домовой книге все отмечено. И мне сразу дали выписку. А до этого у меня вообще на руках никакого документа не было, — рассказывает Лилия Семеновна. — А еще я целую неделю ходила на Пискаревку. Каждый надгробный камешек прочитала. Кто похоронен… Потом одна женщина говорит: «Девушка, вы каждый день ходите. Кого-то ищете?» — «Да, я ищу могилу отца…» — «Что вы, милая-дорогая, на Пискаревском кладбище много безымянных могил. Бесполезно вы ищете…» Да, тут и я вспомнила, как собирали трупы, как вывозили. По отцу потом делала запросы в несколько архивов. Только один ответил, что погиб в марте 1942 года на обороне Ленинграда. Захоронение неизвестно. Но блокадники Ленинграда сделали очень хорошее дело. Все — от детей до пенсионеров — кто попал в этот котел, кто погиб в Ленинграде или за Ленинград, занесены в Книгу Памяти. Книга в 33 томах. Все тома большие, красные по цвету, с золотыми буквами на обложке. И в 10 томе, на 367 страница значится Дмитрий Александрович Земской. Я и маму искала на Пискаревке, но мне посоветовали: ищите на Кировском заводе. И я пошла на Кировский завод — а это такая махина. Километр туда, километр сюда… От Кировского завода идет красненькое кладбище. Там хоронили тех, кто на заводе умер. Но до 1946 года все документы сгорели. Что меня там удивило — это кладбище, словно парк. Часовенку проходишь, и все асфальтные дорожки под номерами. У смотрителя план кладбища на стене. А оно очень большое — за речкой все продолжается и продолжается. Заходишь — первый памятник офицерам. Второе захоронение — летчиков… А третье — гражданское захоронение рабочих Кировского завода. Там тьма людей — но захоронение безымянное.

Теперь у нее было не только три фамилии (Земская, Кисельникова и Широкова), но даже две даты рождения (по интернатской выписке, составленной визуально, в Слободском, год рождения — 1937) и два отчества. И чтобы доказать, что Земская и Кисельникова — одно лицо, пришлось обращаться в суд.

Сирена!!!

…Безумный страх и инстинктивное желание бежать, прятаться — эта коренная память о пережитом преследовала ее еще долго, очень долго.

Как-то в пионерском лагере, где отдыхала десятилетняя Лиля, вздумали играть в войну. Разделились на две команды. Красненькие лоскуточки вечерами шили — по числу этих захваченных тряпочек в итоге будет определен победитель. А еще надо найти горн, знамя и барабан — прямые атрибуты победы…

И вот вначале соревнований завели сирену!

И сразу все всколыхнулось, сразу померкла мирная жизнь. Какая игра, какие лоскутки и барабаны?! Куда, зачем? Одна мысль бьет в висок: надо бежать, надо где-то схорониться. И она сломя голову помчалась куда-то в поле, как жучок, зарылась в солому и напрочь забыла о времени.

Искали ее трое суток…

Блокадный Ленинград. Хроника

Октябрь 1941 г.

В городе прошло очередное снижение продовольственных норм по карточкам: рабочие и ИТР стали получать по 400 граммов хлеба в день, служащие, иждивенцы и дети — по 200.

Руководство Ленинграда опасалось: если немцы устроят диверсию, забросят в город фальшивые хлебные карточки, в условиях начавшегося голода и нехватки продовольствия это приведет к катастрофе. Поэтому принимается решение: «В целях пресечения злоупотреблений продовольственными карточками и недопущения получения продовольственных товаров по возможным фальшивым карточкам провести с 12 по 18 октября 1941 года перерегистрацию выданных карточек на октябрь месяц».

В итоге число хлебных карточек уменьшилось на 80 тысяч.

С 20 октября состав ленинградского хлеба следующий: 63 процента ржаной муки, 4 — льняного жмыха, 4 — отрубей, 8 — овсяной муки, 4 — соевой муки, 12 — солодовой муки, 5 процентов заплесневелой муки.

Чтобы увеличить объем продукции, к муке добавляли в два раза больше воды, чем было предусмотрено нормами — в итоге хлеб на ощупь напоминал глину.

Ноябрь 1941 г.

Гибель от бомбежки судна «Конструктор», на борту которого находились в основном эвакуируемые из города женщины и дети. В ледяной воде погибли более 200 человек.

7 ноября в честь праздника выдали дополнительно: детям по 200 граммов сметаны и по 100 граммов картофельной муки, взрослым — по 5 соленых помидоров.

Но неделю спустя вновь снижены продовольственные нормы: по рабочей карточке стали отпускать 300 граммов хлеба, по карточкам остальных категорий — 150.

К середине месяца, к концу навигации в город было доставлено 24 тысячи тонн зерна, муки и крупы, 1 130 тонн мясных и молочных продуктов. Это продовольствие растянули на 20 дней.

20 ноября уже в пятый раз за войну снижены нормы выдачи продовольствия: по карточке рабочего стали отпускать 150 граммов хлеба в день, по карточкам служащего и иждивенца — 125.

22 ноября начала работу ледовая трасса на Ладожском озере — «Дорога жизни». До двадцатых чисел апреля по ней в блокадный город было доставлено 360 тысяч тонн грузов, из которых почти 80 процентов — продовольствие.

В ноябре в Ленинграде от голода умерли 11 тысяч человек.

Заморыш… из Кировского района

…Долго добирался, долго искал по записанному на клочке бумаги адресу нужный дом в поселке Оричи, потом удобное место для парковки. А время неумолимо текло и текло. Предупрежденная звонком Надежда Михайловна Мартьянова меня, пожалуй, уже заждалась, потеряла.

Но ничего. Затянувшиеся адресные хлопоты, наконец, благополучно закончились, мы радушно встретились, познакомились. И потянулся не спеша разговор-воспоминание.

Играли в «зубарики», в «маялку»

— Нас, детей, в семье было четверо: три старших брата, а я самая маленькая. Порождению — с октября 1931 года… Отец работал машинистом на поезде. А мама. Мама у меня была дворянкой. И она вышла замуж не за того человека, кого ей сватали. А вышла наперекор, по любви. И ее сразу от семьи отстранили. Отодвинули. Все, нет ее для прежней семьи. Ее родные сестры, мои тетки — они и меня не признавали. Вот у тети Насти напротив нас дом был, через дорогу. И еще бабушка была жива, мамина мама. А мы в казаки-разбойники играем, прибежим туда, прячемся. А бабушка любила у окна сидеть. Но как только нас увидит, сразу — раз: закрывает, занавешивает все окна и уходит в комнату. Чтобы только на нас не смотреть.

Жили мы в Ленинграде, в Кировском районе, недалеко от Нарвских ворот. Жили бедно, водной комнате. Как уж там все размещались — ума не приложу. Впрочем, больше во дворе бегали — я все с парнями была, братья всегда меня с собой таскали. Словно бандюгу какую.

На этих словах Надежда Михайловна рассмеялась, давая понять, что ее высказывание надо, естественно, принимать за шутку.

— В «зубарики» играли. Вот отыщем кучу песка, засунем туда палку. И надо ртом ее вырыть и достать. Хочешь — дыши, хочешь — не дыши, но достань палку губами. Так пока ее достаешь — песка наешься! О-го-го! А что делать — тогда не берись. Еще с мальчишками играли в «маялки». Какую-нибудь железочку тряпкой обматывали, потом ногами — сколько намаешь. Набьешь. У кого больше — тот и победитель. Однажды ребята притащили мне тряпичную куклу. Кукла — как цыганка, но с косичками. А раньше на лошадях возили трикотажные отходы в больших тюках. Вторсырье. Мальчишки заметят такую подводу, вооружатся железными крюками и начинают дергать из поклажи разного цвета лоскутки и обрезки. Потом мне несут. Вот в эти красивые тряпочки я куклу и наряжала. Единственную свою куклу в детстве.

Из школьной поры запомнилось, как на своей сумке из мешковины, в которой на уроки книжки носила, съезжала с веселым шумом и криком по широким поручням лестницы. Ох, здорово! А вот как училась в Ленинграде — память почему-то не сохранила.

Мы жили в Сергиевском переулке. А на улице Шкапина был магазин с керосином. И я брала специальную фляжку и шагала за этим пахучим керосином. Такая у меня была домашняя нагрузка. Однажды возвращаюсь из магазина и вижу: около столба, на котором был повешен большой квадратный рупор, собирается народ. Многие плачут. Остановилась в любопытстве: что такое? Оказалось, война началась без предупреждения, Левитан об этом сказал. Домой прихожу, а дома все все уже знают, слышали эту прискорбную новость.

Отца в первый же день забрали в армию. У меня даже фотокарточки его не осталось. А ведь он был хороший, никого из нас пальцем не тронул. Мама — и та один раз меня отшлепала. Купили мне родители новые сандалии. А мы в тот день в лапту играли, и я на гвоздь наступила. И сандалию пропорола, и ногу поранила. Так больно было, хоть плачь. Прибежала домой, чтобы пожалели, а мама меня еще ремнем приголубила. За то, что новый сандалий испортила.

Умер Коля. Потом Павлик. Потом мама

— В школу мы уже не ходили, какая школа? Теперь за водой надо было ходить. Саночки мне мать где-то раздобыла, флягу небольшую. И я ездила за водой на Неву. Далеко.

С подружкой Ниной порой вместе ходили за водой. А потом был обстрел — с четырех сторон обстреливали. И сверху тоже летело. И я зашла за Ниной — а у нее ножки оторвало. Еще, кажется, живая была. И что характерно — я не заплакала. Взяла свои саночки, повернулась и механически пошла на Неву одна.

И страшно, вроде, а вот так. Ко всему человек привыкает. Равнодушным становится. Порой идешь, а рядом с тобой прохожий упал. И умер. Несколько раз было подобное на моих глазах. Лежит человек, уже не живой. А я дальше иду — внимания не обращаю.

Когда началось подступление немцев к Ленинграду, маму каждый день посылали на окопы. В район Кировского завода, чтобы танки не проходили через ров. А мы с братьями дома командовали. И моя задача — занимать ночью очередь за хлебом. Почему ночью? Потому что надо было отыскать булочную, где карточки вперед отоварят. Ну и что эти 125 грамм? Представляете, такой сырой кусочек. Еще неизвестно, из чего он был испечен. Но мы и этому были рады. Больше же ничего не было — за сутки вот только этот хлебный кусок.

— Ане боялись, что вырвут, отнимут?

— Нет, не боялась — кому я нужна. Но карточки прятала далеко. Знала: украдут карточки — это все, верная смерть. Но хлеб все же один раз парень у меня отобрал. Я уже обратно шла, когда он налетел. Но не бил — выхватил. Пришла домой, реву вовсю, братьям о случившемся рассказываю. А они этого парня, оказывается, знали. И как с ним потом разбирались — не помню. Но хлеба-то все равно не вернешь. А больше и покушать нечего — асфальт в городе кругом да голые камни.

Когда брат Коля устроился на завод — приносил дуранду. Это такие плитки, спрессованные из отходов семечек. Мы и им были рады. Впрочем короткой радость была. Мы на кухне уже спали, чтобы теплее было, а Коля в комнате. И как-то мама мне говорит: «Иди, разбуди брата. На работу ему пора. Пусть встает…» Я пошла — а он уже холодный. Во сне умер. От голода.

Это была первая смерть в нашей семье. Потом Павлик умер. Потом мама. Это уже в 42-м.

Павлик тоже дома во сне умер. Видимо сердце остановилось. А мама от голода. Она работала на окопах, им давали побольше хлеба. Но она не съедала, приносила в семью, делила на всех. А потом и она не смогла ходить на работы, силы покинули.

Мамы не стало весной, и я осталась одна. Не было уже ни страха, ничего. Механически как-то жили.

А потом кто-то меня отвел в детский дом.

«Надья. Пошишишевелями…»

В детском доме в Ленинграде десятилетняя Надя пробыла, впрочем, недолго.

— Помню, привели меня в здание моей бывшей школы и сразу вымыли. И там все чистенько, беленько. Потом завели в столовую, дали манной каши две ложки. Много сразу нельзя. Но с настоящим маслом. На другой день дали какао и кусочек хлеба. Вот этот запах какао я до сих пор помню, — на глазах Надежды Михайловны выступили слезы, она надолго замолчала. Потом, преодолев волнение, продолжила рассказ. — Набрали нас, какое-то количество, человек двадцать, наверное, прислали тетеньку из РОНО — Вера Ивановна и сопровождал нас в эвакуацию. Ехали в телячьих вагонах, на соломе. Очень страшно было на Ладоге. Весна, лед уже рыхлый, подтаивает. Перед нами машина с ребятишками утонула. Нас специально чем-то прикрыли, чтобы мы ничего не видели. Но такой крик стоял. Такой крик! Ну а наш шофер как-то вывернулся, миновал благополучно все проталины.

Приехали в Краснодарский край, станица Родниковская.

Как там встречали — никогда не забыть. Даже воды не давали — только парное молоко. И все с уговором: «Пейте, детки! Пейте, поправляйтесь!..» И одно несут поесть, и другое. Рядом сад фруктовый — нам разрешили свободный вход. И одели в платьица такие красивенькие.

Но потом немцы к станице подошли, и сказка кончилась. Вера Ивановна спешно побросала ленинградскую малышню в машину, на железнодорожной станции перетаскали их на платформу с углем — больше мест не было. И только отъехали, как все станционные постройки были взорваны.

На этот раз путь лежал еще дальше на юг — в Киргизию. Там и прожили все страшное военное лихолетье — 42-й, 43-й и 44-й годы.

Детдом здесь был большой, смешанный, мальчиков и девочек общим числом человек сто с лишним. Поэтому помещений не хватало, на кровати по двое спали.

— Сейчас школу вспомнила — училась я хорошо. Не отличница была, но хорошистка. Мне даже подшефных назначали, чтобы я с ними занималась. Один раз сижу на уроке — все знаю, спокойна. А сзади сидит киргизенок и шепчет: «Надья. Надья…» Я говорю потихонечку: «Че тебе надо?» — «А пошишишевелями». Как он сказал это — я расхохоталась. Не смогла стерпеть. А я ушами шевелила — вот он и сказал «пошишишевелями». И за этот свой хохот получила двойку. За то, что урок сорвала. Возвращаюсь в детдом, воспитательница спрашивает: «Ты почему получила двойку?» — «Киргизенок меня рассмешил». — «Так могла бы сдержаться». — «Не могла…» — «Так я тебе тогда два наряда». — Я: «А почему два? Обычно положен один. Ведь я же один проступок сделала…» В общем заставили меня туалет мыть два раза и без обеда оставили.

— Даже так?

— Ага. Но когда все спать легли, тихий час у нас был — подходит: «Надя, пойдем, я тебя покормлю» — «Ну уж нет. Наказали — так наказали. Никуда я не пойду, ничего мне не надо». — «Ты же голодная?» — «Пусть. Буду голодная, но не пойду…»

— Гордая были?

— Гордая.

Или еще случай. Как-то отличникам и хорошистам выдали к празднику новые наряды: отличникам — платья красивые, мне дали кофту с юбкой. Тоже красивые. А отличнице платье не подошло. Воспитательница подходит ко мне и говорит: «Надя, поменяйся с Гульсарой. Тебе платье подойдет, а ей юбка…» Я обиделась: «Забирайте тогда все, не надо мне ничего». И ушла с вечера. Ушла в конюшню. А меня потеряли, везде искали. Я же без ужина остаюсь. Потом пошла домой. Спрашивают: «Ты где была?» — «В конюшне». — «Че там делала?» — «Серу колупала. Ужина-то мне нет, так серу жевала…»

Не голодный. Но кушать хочется

— В Киргизии поля большие. Там мак и пшеница — зернышки прямо светятся. Так мы что делали, чтобы еще покушать. Берем наволочку и потихоньку туда. Ползком — нас и не видно. Нашелушим уголок и на курае, на всяких веточках эту пшеницу жарим. Очень сытно. Потом мак. Головки оторвем — и тоже в наволочку. Потом расщепим головки, зернышки пожарим — мак такой пышный становится. Такой вкусный. Опять наедимся. И травы много ели. Вернее, веточки молодые — они очень мягкие и очень сочные. Лопухи ели. Сам лопух, когда большой вырастет, — сам стержень. Мы его срежем, очистим — потом рот весь черный.

Надежда Михайловна задорно смеется.

— Порой отрывали от простыни тряпочку и сшивали куклу. Набьем ее чем-нибудь при этом — той же соломкой. И киргизам меняли на фрукты: на абрикосы, на урюк. На яблоки. Кто чего даст. И они довольны игрушечной куклой, и мы в выигрыше.

Еще мы любили прилататься к кому-то, подружиться. Вот и я думаю: к кому же мне-то прилататься. Вроде не к кому, все разобраны. А потом в столовой в окошко заглянула — а там повариха. Ну, назвала ее вежливо, уважительно, по имени и отчеству. И говорю: «Можно я к вам прилатаюсь?» Она не понимает: «Это как?» — «Ну что непонятно? Значит я буду вашей латкой...» — «А что мы будем делать? Лататься — это как?» Я ей рассказала, что это означает дружить… Так она потом все время мне то горбушку хлеба даст, то супу нальет, то каши. Я хвалюсь подругам: «Вот прилаталась, так прилаталась с прямой выгодой…» А девчонки хохочут…

В детдоме нас научили порядку. До самой старости я дожила и как бы ни была больна — но дома у меня всегда должен быть порядок. Это закон. Научили прясть. Дали для начала шерсть — вот ее растребушите. Спрядите. А как прясть-то? Дали палочки кругленькие. Картошенку. Туда гвоздик воткнули. И мы начали учиться прясть. Научились. Потом стали учить вязать. Рукавицы, носки. И вдруг у нас шерсти не хватило. А в Киргизии, как известно, много баранов. Мы и поймали такого барана, мальчишек попросили, — они нам его и остригли. В общем облысили начисто. И отпустили с миром — иди, барашек. Жарко было в «шубе», сейчас будет прохладно. Шерсть эту сначала спрятали. Неровен час, придут искать и найдут — что тогда? Попадет ведь. Вдруг видим: бегут киргизы. Ай так-так. Что-то там бормочут. Ругаются. Воспитатели приходят: «Кто сделал? Кто барана обстриг?» — «Не знаем ничего. Не видели…» В общем, не признались. А шерсть потом распределили. И все довязали. Все, что надо было.

— Детдомовское братство? Никогда не выдавать товарища.

— Даже и говорить нечего. Никто никого не выдавал. Что бы кто-то ни совершил. Это уже как закон.

Домой. В Ленинград

— В Ленинград очень хотелось. Даже разговора никогда не было, чтобы кто-то не хотел в Ленинград.

В 45-м, когда война кончилась, нас быстро привезли обратно в родной город. И сразу в санобработку. Намыли, начистили. Пока мылись, и юбочку, и свитерочек беленький трикотажный — всю мою одежду обжигали. И никуда не пустили, пока санобработку не прошли. Потом на Лиговку — в распределитель.

Нам даже сознательно лишний год прибавили, ведь в 14 лет уже на работу могли брать. А в тринадцать еще нет. Со всех мест ленинградских ребят привезли, где были детские дома. Но мы были самые поганые.

— Как это — поганые? — не сдержал я невольный вопрос.

— А вот поганые. — Надежда Михайловна смеется. — Во-первых, мы все были лысые. Нас постоянно налысо стригли, чтобы вши не бегали. А вшей там было — о-го-го. И были на всех белые трикотажные костюмчики. Это на дохлом-то ребенке.

Плюс на ногах какие-то лапоточки. И вот приходили «купцы», всех ребят постепенно разобрали. Остались мы одни, киргизская группа. Никому, похоже, не глянемся. Наконец идет маленькая косолапенькая женщина. Подходит к нам и сразу: «Ну, что заморыши? Никто вас не взял?» — «Нет» — отвечаем. — «Тогда пошли со мной».

Так я попала на прядильную фабрику, стала прядильщицей.

Работали напряженно, на три смены. В комнате общежития сорок человек: одни уходят, другие приходят, третьи спят. Все сироты. Не считались, что нам только 14 лет. Если твоя смена выпала на ночь — иди и работай. Иной раз так охота поспать, что станок выключишь, пока мастера рядом нет, на цементный пол ляжешь, головку положишь на ручки. Уснешь. Мастер скоро придет: «Надя, девочка, надо же работать. Пойдем, миленькая, включать станок. Пойдем». И ты бежишь, глаза протираешь…

Девятнадцать лет отработала я на фабрике. И нисколько не жалею.

Блокадный Ленинград. Хроника

Декабрь 1941 г.

Из-за нехватки электроэнергии в городе прекратилось трамвайное и троллейбусное движение.

Несмотря на блокаду город сражался: с начала войны до середины декабря заводы Ленинграда изготовили 318 самолетов, 713 танков, 480 бронемашин, 6 бронепоездов, 52 бронеплощадки, свыше 3 тысяч артиллерийских орудий, 10 тысяч минометов, свыше 3 миллионов снарядов и мин, достроено 84 и переоборудовано 186 кораблей.

22 декабря по «Дороге жизни» в город доставили 700 тонн продовольствия, на следующий день — 800 тонн. Завоз стал несколько превышать дневной расход.

С 25 декабря нормы выдачи хлеба немного увеличили: рабочие стали получать 350 граммов хлеба в день, иждивенцы и дети — 200 граммов.

Указом Президиума Верховного Совета СССР рабочие и служащие военной промышленности и смежных с ней производств, не подлежащие призыву, объявлены мобилизованными на весь период войны и закреплены для постоянной работы на этих предприятиях. Самовольный уход с предприятия приравнивался к дезертирству.

В декабре от голода умерли 55 881 человек…

Создаются комсомольско-молодежные бытовые отряды для обхода квартир и оказания медицинской помощи.

Наступили сильные морозы — температура доходила до минус 42 градусов.

В семи километрах от детства

…Хранится у меня журнал «Нева» за восемьдесят пятый год с повестью Идилии Овчинниковой «Дорога в детство». Как попал он в руки, по какой счастливой случайности, точно уже не скажу, но с той поры имя автора в памяти осталось…

«…Нина достала полиэтиленовый пакетик из сумочки и осторожно вынула посеревший и пожелтевший от времени лоскут с вылинявшим, расплывшимся текстом:

„Люди добрыя. Помагите сиротки Нины Огородниковой 10 год. добраца до Кировской обл. села Шестакова Ленинграцкий энтернат…“

Вот с таким потрясающим, пришитым накрепко к рукаву шубы путеводителем добиралась десятилетняя девочка до своего интерната…»

Это лишь маленький отрывок из повести. И таких эпизодов — как добирались до интерната, как нелегкую свою жизнь строили — у автора много. Но, пожалуй, даже не это заставляло вчитываться в каждое предложение, в каждую страницу. Главное для меня заключалось в том, что о Кировской области шел рассказ, о моих земляках — вятских крестьянках и горожанках, об их незаметной героической работе по спасению сирот.

Мог ли я предполагать тогда, в январе 1985 года, что пройдет совсем немного времени и встретимся мы по весне с Идилией Ганеевной Овчинниковой. И не просто посидим, поговорим в тиши редакционного кабинета, но и предпримем попытку добраться до села, где находился эвакуированный интернат.

* * *

…А дорога такая: размытая многодневной непогодой — дождь-то вон не прекращается, разбитая мощными тракторами, что не езда по ней — мучение одно. А деревни Конкино нет уже, да и в Башарове едва ли кто живет, если одна-две семьи только, остальные подались на центральную усадьбу совхоза. И домов целых, считай, не осталось: одни развалились, о других лишь поросший травой фундамент напоминает. Что вспомнишь там, что узнаешь?

Так отсоветовывали, отговаривали, да разве причины это, чтобы остановиться, обратно повернуть, когда позади тысяча километров: далек город Ленинград от Кировской области, а осталось едва ли километров тридцать. Да и когда еще такая возможность выпадет, чтобы от работы свободна и болезни в сторону отошли. Что бы ни случилось, что бы ни стало препятствием, а надеялась Идилия Ганеевна: доберемся, увидим те места, куда эвакуированы были ленинградские дети, где находился их интернат, называвшийся сначала Башаровским, а потом с переводом в Конкино — Конкинским, где прошли три памятных года.

Так и ехали от районного центра — города Слободского: дождик поругивая да колею глубокую на дороге кляня. Добрались до села Совье, дальше «уазик» нам уже не в помощь: хоть и сильная машина, но и для нее не все пути посильны. Дальше только трактором. Можно было, конечно, и пешком — семь километров остаточек, только это по асфальту немного или по накатанной грунтовке, а когда грязь по колено, тут и молодому нелегко.

Трактор нам совхозное руководство обещало. Пока же остановились у Федора Андреевича Долгих. Жена его, Татьяна Яковлевна, в военную пору тоже привечала ленинградских ребятишек, поила молоком. Если что у ребят было, какая надобность, непременно к ней шли.

Как говорят: ждать и догонять — самое трудное. Вот пока трактор ждали, чтобы как-то время занять, разговорились Идилия Ганеевна и Татьяна Яковлевна, вспомнили то суровое время. Больше, пожалуй, Овчинникова вспоминала: девять лет ей было, когда привезли сюда из сражающегося Ленинграда, а что в детстве видел, пережил — на всю жизнь память. Порой, словно дополняя память, она вынимала из дорожной сумки литературный журнал со своей повестью и зачитывала из него отдельные куски.

Вот ее рассказы.

Колина фамилия

Со станции Лычково мы уезжали с последним эшелоном. Перед этим разбомбили состав, в котором находились дети Дзержинского района Ленинграда, уцелело всего несколько десятков малышей… Бомбили часто, когда же в эшелон стали грузиться мы, немцы с самолета выбросили десант. Что тут началось, словами не передать! Крики, паника, беженцы устремляются к составу, бросают вещи, которые успели захватить из дома. А, видя, что в вагонах мест нет, молили об одном — увезите детей.

Рядом с нашим вагоном лежала убитая молодая женщина, около нее присела на корточки и кричала девочка лет трех. Когда поезд тронулся, Коля Таранов выпрыгнул, схватил девочку и подал нам.

Несколько дней пути девочка молчала. И только около Вологды сказала свое имя — Линна. Была она из Прибалтики и речь нашу не понимала. Видела только, что Коля ее оберегает. Заботится о ней, как старший брат. Всю дорогу она от него не отходила.

Когда в Кирове девочку от нас отделяли — ее направляли в дошкольный детдом, — Коля сказал: «Ее зовут Линна. А фамилия… Запишите ее на мою фамилию — Таранова. Война кончится, я ее разыщу…» Где та девочка с Колиной фамилией, жива ли? А Коли уже нет — в 1946 году он погиб от рук бандеровцев.

Жажда

Пить хотелось постоянно, да и жарища в том военном июле стояла ужасная! Что еды не было — не так страшно: подкармливали солдаты из встречных эшелонов, делились пайками и домашними припасами. А вода!..

Тянулись из окон и тамбуров вагонов руки с эмалированными и алюминиевыми кружками.

— Пи-и-ить!

Помню: молодой солдат, чем-то похожий на моего брата, сокрушенно разводит руками, переворачивает свою флягу: дескать, ничего больше, ну ни капли!..

Но когда эшелон останавливался вблизи леса, вся ватага высыпала из вагонов в поисках любых водоемов. Радовались любой канаве, любому лесному болотцу, подернутому зеленой ряской.

Отчетливо помню себя стоящей на коленях в лесном болотце и раздвигающей ряску руками. Я долго-долго пила коричневато-красноватую воду, а потом так же долго вглядывалась в собственное отражение. На меня смотрела незнакомая девчонка: худое лицо, огромные глазницы, в которых утонули ставшие совсем маленькими глаза.

Если поезд останавливался где-нибудь у реки, то влезали в воду прямо в одежде, в обуви, пили и никак не могли напиться. Вот было настоящее блаженство!

Из реки вылезали лишь тогда, когда заполняли до отказа желудки, потом ведра, чайники, чашки.

За минуты блаженства пришла расплата: дизентерия не щадила ни детей, ни взрослых. А из лекарств почему-то была одна касторка. И воспитательницы, вряд ли что понимающие в медицине, заставляли нас глотать эту мерзость.

На очередной остановке высыпали все на насыпь, подставляя белые зады ветру и солнцу.

Конкурентка

Правда войны смотрела на нас глазами измученных беженок и раненых из длинных составов с красными крестами на вагонах.

— Ребятки! Идите сюда! Спели бы что-нибудь, а?! — кричали раненые, высовываясь из окон.

И мы пели. Пели много, вразнобой, что называется, кто в лес, кто по дрова. Но с душой. «Три танкиста», «В далекий край товарищ улетает…», «Вышел в степь донецкую парень молодой…», «Дан приказ — ему на запад…», «Катюшу» и, конечно, «Священную войну». Пели, как умели. И растроганные бойцы наперебой угощали нас, чем могли. А мы не гнушались подбирать гостинцы даже с земли.

На одной из станций у нас вдруг обнаружилась серьезная конкурентка. Худенькая, тщедушная девчонка приятным голосом пела «Чайку»:

Ну-ка, чайка, отвечай-ка,

Друг ты мне иль нет?..

Ты возьми-ка отнеси-ка

Милому привет!..

Ребята с явным недоброжелательством смотрели на пришелицу, вторгшуюся в пределы территории нашего интерната. По никем не писанному закону того времени право поборов со «своих» бойцов строго лимитировалось: каждому вагону-интернату принадлежал лишь один вагон с бойцами, следовавшими на фронт, или вагон с ранеными. За пределы своих границ лучше не соваться — могут дать взбучку. Там действовали другие интернаты. И вдруг — на тебе!

Девчонка не захотела считаться ни с какими законами — пела себе и пела. И солдаты щедро ее одаривали.

Потом откуда-то появились две тетки с эмалированными ведрами, от которых исходили вкусные запахи. Одна из них алюминиевой миской зачерпнула из ведра гречневую кашу с мясом и отдала ее растерявшейся певице.

Этого я уже стерпеть не могла. Подскочила к наглой пришелице, выхватила из ее рук изогнутый в виде подковы круг колбасы и плитку шоколада и, ударив опешившую девчонку по голове жесткой колбасиной, опрометью кинулась в свой вагон.

— Ах ты, арестантка этакая! — визгливо закричала тетка. — Ворюга несчастная. Счас же отдай дитю заработанное!..

Я кое-как взгромоздилась на высокую ступеньку вагона и, чувствуя себя в безопасности, высунула язык и дурашливо заблеяла.

Когда ребята вернулись в вагон, в этот раз не солоно хлебавши, я успела уже расправиться с шоколадом и откусить изрядный кусок колбасы.

Тут Коля Таранов, ни слова не говоря, вырвал колбасу из моих рук и так же молча вышел. Ребята угрюмо молчали. Я высунулась из окна, чтобы разглядеть, куда он побежал.

А Коля догнал девчонку, которая, опустив голову, медленно брела между составами. Руки ее были заняты всякой снедью, а на плече висела связка баранок. И Коля сунул девчонке колбасу под мышку и что-то сказал.

Ребята, как сговорились, — никто со мной ни слова. Как только я к кому-нибудь обращалась, все молча отворачивались. Но почему? Разве я неправильно сделала? Я ведь только наказала пришелицу, забравшуюся на нашу территорию. Меня ведь тоже на днях выдворили из чужих владений: летела носом так, что и сейчас ссадила не зажила…

Гаденькое, мелкое чувство злорадства и непогрешимости одновременно вдруг захлестнуло меня, и я зло заорала:

— Что, завидно стало?! Съела шоколад, да? С вами не поделилась, да? Чего же вы-то ушами хлопали? У нее же много всего было!..

На меня посмотрели с откровенным презрением.

— Подождите, ребята! Ведь она ничего не знает! — сказала тут молоденькая воспитательница. — Понимаешь, мать у нее здесь в больнице лежит, и на Ирочкиных руках оказались трое малышей. Она их в детдом не отдает. Люди помогают, да вот пением зарабатывает. Маму ждут. Все вещи растеряли во время бомбежки, сами чудом спаслись.

Воспитательница говорила тихо, спотыкаясь и краснея.

А я стояла пунцовая от стыда. Слова отдавались гулкими ударами колокола в моей голове.

— Дрянь!

Я словно отчетливо услышала самое страшное слово, которое иногда, когда я уж очень, бывало, провинюсь, произносила мама.

Вставочка

Проезжали через поселок Вахруши, а там почта. Обрадовались, конечно: можно домой написать, что живы-невредимы, что приехали в Киров, сейчас следуем в Слободской, куда дальше — пока не знаем. Попрыгали с телег и всей ватагой, человек тридцать пять, давай к зданию бежать. А денег ни у кого нет. Мне мама давала немного, рассчитывала, что буду мороженое покупать, деньги в сумочке лежали, а я ее обронила. Да что там скрывать, просто бросила в болоте, когда выходили из окружения к железнодорожной станции.

На почте работала пожилая тетя. Выслушала она наши сбивчивые рассказы, выдала каждому линованный листочек, показала, как треугольники делать. И наказала, чтобы писали с одной стороны, на другой адрес будет, выдала еще химические карандаши. Карандашей всего несколько штук, всем не хватило, стали их друг у дружки вырывать — каждому написать хочется, а времени мало. А Эдик Гром подходит к женщине и говорит: «Дайте мне, пожалуйста, вставочку». Та понять не может, что мальчик просит. А «вставочка» — это типичное ленинградское выражение, так ручку называют, в которую вставляется перо. Наконец поняла женщина, дает ручку, чернила и говорит: «Это, мальчик, ручка». А Эдик все на своем: «Нет, вставочка…»

Написали мы письма, треугольником свернули, и по доброте душевной тетя на каждое марку приклеила. Можно было, конечно, и без марки отправить, доплатным, нонам обязательно хотелось с маркой. Написали адрес. Взглянула женщина на адреса, удивилась — одинаковые они у всех: «Ленинград, улица Калинина, рабочий городок…» «Зачем же, — говорит, — вы все писали? Написал бы кто-то один, и достаточно». Нет, нам всем хотелось написать. И малы были, а понимали, как волнуются за нас родные, как это первое письмо ждут.

Дедушка Яша

Переночевали в Слободском, в училище. Девочки в классе русского языка и литературы, где разнокалиберные кровати стояли, мальчишки на матах в физкультурном зале. Утром к входу подогнали с десяток подвод, стали грузить на них ведра, бутылки, мешки с крупой, хлеб. Нам, чтобы как-то в дороге занять, выдали маленькие черненькие мячики. Сборы были недолгие, скоро тронулись.

С возницей нашим, добрым суетливым старичком, познакомились сразу. Я ему о Ленинграде рассказываю, он свои места живописует, нахваливает: и речка здесь хорошая, много грибов и ягод. Жбанчик кваса достал, огурцы — сидим, хрумкаем. А тут дорога в гору пошла, дедушка Яша командует: «А ну, слазь с подводы. Ноги у лошадки не казенные…» «Вот тебе и добрый старичок», — думаю.

Ладно. Села вновь на подводу, как на взгорку поднялись, молчу. Глаза в небо вытаращила. Потом заявляю: «Когда у вас тут бомбят? В полдень или к вечеру ближе?..» Испугался старичок, замахал руками: «Свят, свят… Не приведи…» Так и ехали.

Когда на месте обустраиваться стали, дедушка Яша очень нам помог. Пришел на следующий день после приезда, кое-какой инструмент принес: «Надо топчаны ладить. Спать-то как думаете?» Показал старшим мальчикам, как это делается, а потом сам за главного работника… Подошло время матрасы набивать, снарядились мы за сеном, даже копешку присмотрели. Снова дедушка Яша с советом: «Сено вы, ребята, не трожьте, негоже оно для такого дела, все себе протрете. Пойдемте, покажу, где можно соломку взять…»

Святое дело

Вообще-то, что братья Тарановы из интерната на фронт бежать собираются, я давно догадывалась. Еще когда ехали, приметила: чаще других они оглядываются, словно дорогу запоминают. С Веркой Колобовой о чем-то подозрительно шепчутся. Вот Верка потом мне о подготовке к побегу и сказала.

Нужен был ребятам запас продуктов, котелок, а из интернатского пайка разве скопишь. Я же подружилась с местной девчонкой Лидой Седых: она из дома по штучке огурцы таскала, репу, брюкву, мясо носила и хлеб. Однажды даже большой кусок соленой свинины принесла. Котелка у них в доме не оказалось, заменили его ковшом.

День побега братьями был заранее назначен, я же о нем не знала. Хоть и доверяли мне, но, видимо, конспирировались. До конца не открывались — мало ли что. И когда ночью стали меня тормошить — «вставай», — не могла в толк взять, что случилось… Спали мы тогда все в одной комнате, вповалку, группировались по принципу: ты с моего дома, ложись рядом…

Так вот. Чтобы кого-то из непосвященных не разбудить, собирались осторожно. Тихонько я открыла окно, какое-то время около него для отвода глаз постояла — все тихо, никто не проснулся. Тогда Коля и Ваня из окна вылезли, мы с Веркой перекинули им узелок с едой, сами выбрались проводить. Вера с Колей-то не просто друзьями были, пожалуй, уж и любили друг друга, хоть и было им всего по 13–14 лет… Скоро попрощались. Пошли мальчишки по дороге, за поворотом повернули — больше мы их не видели.

На следующее утро о побеге говорил весь интернат. Директор собрала общее собрание и заявила: «Считаю Тарановых дезертирами, потому что они покинули трудовой фронт…» Я не выдержала тут и возразила: «Какие же они дезертиры? Они из тыла на передовую пошли, на фронт отправились, а это дело святое…» Проговорилась, словом. Поняла директор, что о побеге я раньше знала, и за то, что молчала, мне здорово попало.

Позднее из писем мы узнали, что Ваня и Коля до фронта все же добрались, стали сынами полков.

Лидка Берлин

Фамилию себе человек не выбирает. Нравится или не нравится — ничего не поделаешь. Какая есть, такая и есть.

Была среди нас девочка, фамилия ее Берлин. Много она из-за нее натерпелась: и насмешки слышала, и грубости видела. Не упускали ребята случая, чтобы ее как-то обидеть. Ведь Берлин — это что? Столица фашистского государства, которое на нашу страну напало. Наше горе, слезы, смерть близких — это ведь оттуда. От извергов этих — фашистов, от главного их начальника Гитлера. Слова «Берлин» и «Гитлер» в нашем понимании отождествлялись. И хотя не бывала никогда Лида в Германии и национальности не немецкой, а скоро ее никто иначе как Лидка Гитлер и не звал.

Мы из Ленинграда выехали в начале июля 1941-го, а где-то к осени, когда родной город был окружен, потеряли с ним всякую связь. Даже письма от родителей приходить перестали. Молчание это длилось долго, до апреля 42-го года. А в апреле приходит к нам почтальон и приносит многим ребятам целые пачки писем. Видимо где-то в Ленинграде скопились, и как возможность представилась, отправили их адресатам все сразу.

Так вот, Лидке пришло сразу пять писем. Прочитала она одно, второе, третье, помеченные сентябрем и октябрем, заулыбалась: мама пишет, что все у них хорошо, чтобы за них не волновалась, берегла себя. Потом последнее письмо в руки взяла, декабрьское, увидела сразу — почерк незнакомый. Стала его читать: пишет соседка, что у Лиды сначала умерла от голода старшая сестра, через день мама, а вскоре и бабушка. Словом, никого больше у нее из родных нет… Не дочитала Лида письмо до конца, выпало оно из дрожащих рук. Заплакала, закричала. Мы от своих писем оторвались, удивляемся: надо же, Лидка, которой столько от нас доставалось и которая все наши выходки сносила без слез, вдруг плачет. Кто-то попробовал даже ей что-то обидное сказать. Тут встал Борька Лугин, письмо поднял, прочел и сразу оскорблявшему по губам шлепнул. Потом громко, чтобы все слышали, заявил: «Если я еще раз услышу, что кто-то Лиду обижает, фашистским Гитлером обзывает, уши тому пакостнику выдерну и назад не поставлю…»

С того дня мы Лиду и не обижали. И хотя Борька такой: если что скажет — обязательно выполнит, — причина была не в нем.

«Люди добрыя. Помагите сиротки Нины…»

Нину привезли к нам уже по весне сорок второго… А войну она встретила в больнице. Вскоре они с сестрой погрузились в эшелон, следовавший в Челябинск. Но в пути, где-то недалеко от Волхова, их состав разбомбили.

Бескровное лицо Нины — последнее, наверное, что увидела старшая сестра-семиклассница Лена. Инстинктивно пригнула ее голову к себе на колени, накрыла хрупкое тельце своим.

Нину, совершенно обезумевшую, всю в сестриной крови, с трудом оттащили от мертвой Лены. Стой поры она стала заикаться.

Оставшиеся в живых после бомбежки разделились. Одни решили идти в сторону Волхова. Другие пошли назад, домой. Нина пошла с женщиной, которой мать поручила доглядывать за девочками. У тети Кати у самой было трое детей. На обратном пути их стало двое. Погибла трехлетняя щебетунья Тая. И тете Кате на насыпи ведром пришлось рыть сразу две могилы. Для Лены и Таи.

Когда через неделю Нина, грязная и оборванная, перешагнула порог родной коммуналки, сбежались все оставшиеся соседи.

Мама не плакала. Она словно окаменела. Даже их неугомонный кот Марсик, словно почувствовав горе хозяев, весь взъерошился и залез под кровать.

Как пережили в Ленинграде самое тяжелое время: декабрь, январь, февраль, Нина почти не помнила. Уже после войны соседский мальчик признался, что это они с матерью съели их веселого Марсика. Нина тогда плакала навзрыд и лупила обидчика по щекам. Тот даже не защищался.

А маму Нины, упавшую прямо в цехе, скоро поместили в стационар для дистрофиков. Из больницы она уже не вышла. Опеку над осиротевшей девочкой взяла соседка, тетя Аня: забрала с собой на хлебозавод. Там в теплой комнате Нина и прожила до середины марта, исполняя обязанности уборщицы.

Тетя Аня и эвакуационный лист девочке справила. Собрала воедино еще какие-то документы, вложила во внутренний карман цигейковой шубки Нины. А еще химическим карандашом на белом лоскуте от льняного полотенца написала сопроводиловку:

«Люди добрыя Помагите сиротки Нины Огородниковой 10 год. добраца до Кировской обл села Шестакова Ленинграцкий энтернат…»

Последняя служба Тихони

Раньше она была черной, или, как о лошадях говорят, вороной, а сейчас, к старости, вся седая: и на хребтине, и на боках плешинки. Может когда-то и отличалась она резвостью, но это в прошлом, а тут ходила едва-едва, словно задумавшись, ноги тяжело переставляла. Но всегда была в работе, в действии.

Мы с ней встретились впервые, когда совершали переезд от Совья до Башарова, затем возили на ней навоз, золу из печки, а еще соломку. Когда в поле работали: снопы навяжем, нагрузим телегу, заберемся в нее, готовые в путь, директор наша пугалась: «Куда же вы поедете, дороги не зная?..» А ее местные бабы успокаивали: «Не тревожься, Петровна. Ребятишки не знают, так Тихоня-то умная…» И точно: управлять Тихоней не нужно, она сама до места довезет, где снопы сгружать предстоит. Тихо так шла, но с пути никогда не сбивалась…

Очень ее пауты донимали. Так мы с телеги спрыгивали, шли рядом, паутов веточками отгоняли. Хотелось нам чем-то ее угостить, но ведь ни хлеба, ни сахара нет, сами частенько голодные. Так мы ей соли даем: она аккуратно ее с ладони слизывает, а мы в это время ее гладим.

Первого мая 1942 года, известно, день праздничный. И настроение приподнятое, хоть и война… Пришли в столовую, а нам — виданное ли дело — котлеты подают. Обрадовались, конечно, сколько уже мяса не кушали, но все же у каждого вопрос: откуда? А повариха остановилась у раздачи и говорит: «Кушайте, дети, котлеты. Последнюю службу сослужила вам Тихонечка. Кушайте котлетки и помните ее…»

После этих слов у меня разом аппетит отшибло, отказалась наотрез. И котлетку мою Борька съел…

Тайное молоко

Вспомнилось. Брела я по узкой тропке меж огромными сугробами. На мне серое, на вырост, пальто и серая армейская ушанка. На ногах ботинки большого размера. И это хорошо — можно навертеть побольше тряпья. Не беда, что портянки торчат из ботинок. Тепло, и ладно! В руках бутылка парного молока. Купила у необъятной тетки с жирными пальцами, которыми она проворно выхватила у меня три красненькие тридцатки.

На ходу, захлебываясь, я пила из горлышка, лишь бы успеть опорожнить бутылку до дому. А потом, оправдываясь перед девчонками, я убедительно врала о каком-то происшествии, случившимся со мной и, естественно, со злополучной бутылкой. Врала с упоением, так, что и сама начинала верить. И девчонки верили.

Не верила Зойка-цыганка и ловила меня просто:

— Вытри сначала бороду, а потом и ври.

Я принималась тереть подбородок, хотя точно знала: никаких следов оставить не могла. Но Зойка! Утаить от нее что-нибудь было невозможно.

— Ну, попомнишь еще меня! — вещала она проникновенно.

И тайное становилось явным: несчастные пол-литра поднимали в моем животе такие боли, что я ничком валилась на топчан и дико выла, пока не прибегала «скорая помощь» — медсестра Катя, из местных, и не давала мне какого-то пахучего пойла.

После очередного моего исцеления Зойка тихо, чтобы слышала я одна, прошипела:

— Что? Больно? Так будет всегда, если будешь жрать втихаря.

Больше «жрать втихаря» я уже не решалась и честно делила все на всех. Молока приходилось каждому по глоточку. Может и к лучшему: один глоток не причинял особого вреда моему больному желудку.

Миленьки вы, миленьки…

Начальная наша школа находилась в другой деревне, в Обухове. Идти до нее два километра лесом. Это для взрослого человека два километра пустяк, а для ребенка — очень даже большое расстояние. К тому же война, мы голодные, мороз частенько под сорок, а одежда худенькая: старенькое какое-нибудь пальтецо (позднее шубки появились), шапки навроде солдатских (мальчишки завязывали их так, на затылке, а мы — на подбородке) и ботиночки на толстой подошве. А на ногах лишь тоненькие хлопчатобумажные чулочки… Женщины местные очень нас жалели: «Миленьки вы, миленьки. И как это вы только ходите?..» Случалось, давали кому-нибудь из наших валенки, но это не часто: у них у самих ничего лишнего, все, что было, старались на фронт отправить. Да так вот, чтоб хоть как-то ноги уберечь, обертывали их поверх чулок газетами. А еще байковое одеяло полосовали — получались портянки. Хоть одеяло и казенное имущество, жалко, да что поделаешь: холод — не тетка…

Учился с нами один мальчик, Толя Федоров. Вот ему в мороз хуже всех приходилось: как ни исхитрялся, что только на обмотки ни пускал, все без толку — застывали ноги. И вот придет он в школу и просит учительницу: «Евдокия Ивановна, оторвите мне ноги от ботинок. Опять пристыли…» Ну а как отрывать, у него на ногах и так кожа содрана. Порой помучаются-помучаются и бросят. И пока первый урок идет, сидит Толя на печке — ноги отогревает…

С поэзией на «ты»

Готовились идти в госпиталь, выступать перед ранеными. Я решила, что прочту укороченных «Скифов», всего пять первых строф, а под шумок выдам другую концовку, подходящую, так сказать, для нынешнего политического момента.

Сочинила быстро. Показала воспитательнице. Та рассмеялась, поправила кое-что и сказала: «Валяй!»

И вот вышла я на середину большой комнаты, заставленной койками. Молодые, стриженные одинаково парни, кто с перевязанной рукой, кто с костылями — все вежливо слушали. Томик Блока, прихваченный в Лычковской библиотеке, я держала в руке, для страховки.

Я успела прочесть лишь три строфы, когда в комнату вошла санитарка и коротко бросила:

— Обедать!

Раненые зашевелились, поднимаясь, а мне еще далеко до своей «концовки». Я уже почти кричала, огорченная своим провалом и обиженная на Аню Долгушину: распелась тут, да все на «бис». И без продыху выдала: «И вскоре, им как раз не привыкать, попятятся назад, в свои Европы, не успевая трупы подбирать, лишь прикрывая головы и ж…» Тут я выразительно похлопала себя по тощему заду.

Произошла заминка, а потом раздался дружный хохот. Кто-то, перегнувшись, схватился за живот и застонал, молоденький солдат повалился на койку и задрыгал ногами. В комнату начали заглядывать раненые из других палат, вбежала всполошившаяся медсестра, показался высокий пожилой врач. Раненые гоготали так, что звенели стекла в окнах и дребезжал графин на тумбочке.

Я стояла по-прежнему на середине палаты и озиралась по сторонам, не зная, уйти или остаться: обычно труд самодеятельных артистов вознаграждался.

Меня попросили повторить концовку еще раз, потом потащили в соседнюю палату тяжелых. Там я еще раз выдала «Скифов» со своим вариантом окончания поэмы. Реакция была та же.

И лишь один не смеялся. Он лежал на спине как-то слишком прямо. Именно он подозвал меня к себе и велел наклониться.

— Запомни, девочка, с поэзией надо быть на «вы», — с трудом выговорил он, в груди его что-то клокотало. — И никогда не забывать снимать шляпу, когда имеешь дело с русской поэзией!..

Когда мы уже выходили из госпиталя, меня окликнули:

— Эй, скифа, погоди!..

Ко мне подошел смешливый молоденький солдат и стал пихать впустую корзину (в ней мы принесли раненым ягоды) кульки и кулечки с разной снедью: колотый сахар, леденцы и даже селедку.

Ёлка

Узнали о разгроме немецко-фашистских войск под Москвой. Вот это событие, радости-то сколько было! Думали и верили очень: раз из-под столицы фашистов турнули, значит, и от Ленинграда скоро погонят. Чуть-чуть еще подождем и домой поедем.

В таком приподнятом настроении и Новый год встретили. Елку устроили замечательную. Вместо настоящих игрушек — в деревне их откуда взять? — развесили маленькие репки, морковку, лучок. Знали взрослые, что очень любим мы леденцы. Когда сахар был, сами их готовили. Наберем маленькую ложку сахара — и на «буржуйку». Сахар на печке плавится, потом, когда остынет, выбиваем его из ложки — чем не конфета. Но леденцов найти не смогли, не было и сахара. Тогда наш повар стушила белую кормовую свеклу, растолкла, посыпала клюквой. Изумительное праздничное блюдо вышло.

Шутили, смеялись много, встречая тот 1942 год. Надеялись скоро войне конец. А она, проклятая, вон еще сколько длилась.

Соль

Соль тогда представляла большую ценность. Эквивалентом соли был хлеб, эквивалентом хлеба — жизнь. Так что соль стала равнозначна жизни.

Завтракали и обедали мы всегда в столовой, в помещении, где жили мальчишки и располагались все наши хозяйственные службы. Наш девчачий дом находился от этого здания на приличном расстоянии, в центре деревни. На ужин мы не ходили, носили его поочередно все девчонки. Огромный медный чайник, правда, не доверяли никому: еще ошпаримся. Его носила в дом дежурная воспитательница. Ужин состоял из куска хлеба, крупной желтой соли и горячего чая из заготовленных летом цветов иван-чая и листьев смородины.

Бывало, в комнате потрескивает огонь в круглой, совсем городской печке, а ты сидишь за длинным столом и долго-долго ешь-пьешь, растягивая удовольствие. И блаженно думаешь: вот окончится война, купишь целую буханку хлеба да посыплешь большущий ломоть солью и будешь есть, пока живот не лопнет…

Это произошло в декабре сорок второго. Однажды вечером мы ужинали, как обычно, хлебом с солью, вошла немолодая женщина и униженно попросила, протянув кусок хлеба:

— Сольки маненько, дочушки!

Мы знали эту женщину. С ее дочкой Маней мы учились в одном классе. В школе, на переменах, Маня, нагнувшись под парту, ела картошку. Ела не очищая, жадно подбирая крошки даже с пола. Мне почему-то было жаль Маню, но ее повадки — потихоньку, под партой, чтобы мы, не дай Бог, не выпросили — озлобляли нас, вечно несытых, интернатских, и мы дружно испытывали к ней нечто вроде презрения. Жадюга!..

И поэтому, нисколько не задумываясь, я забрала горбушку и ссыпала в ладонь женщины соль со своего куска хлеба. Зойка отдала ей и свою порцию.

И женщина, униженно сгорбившись, спрятала горсточку соли за пазуху.

Только когда она ушла, мне стало необъяснимо стыдно и неловко, будто я нечаянно заглянула за ситцевую соседскую перегородку. Вспомнилось бледное, всегда сонное лицо Мани, ее вялая походка. Нет, не жадюга она. Она голодная, вот что!..

После этого случая я подсовывала соль Мане: клала рядом с портфелем в парту маленький газетный кулечек, но так, чтобы Маня сразу его заметила.

Подарки из блокадного города

С марта сорок третьего года мать стала часто присылать мне деньги, реже — посылки: конфеты, шоколад и однажды кулечек изюма. В каждую посылку вкладывались книги.

Первая посылка из Ленинграда стала событием для интерната и, пожалуй, всей деревни. Ее торжественно внес в комнату председатель колхоза, пожилой мужчина с деревяшкой вместо левой ноги. В порыве бурного изумления ребята бросились потрошить посылку. Там оказались изюм, жестяная коробочка с монпансье и книги «Марийкино детство», «Пятнадцатилетний капитан» и два учебника для второго класса. С обидой подумалось: неужели мама забыла, что я уже в четвертом? Сообразительная Зойка схватила книгу, раскрыла — все ахнули: из нее вывалилась толстая плитка шоколада. Раскрыли второй учебник. Вместо вырезанных по центру страниц лежал такой же шоколад, замаскированный нетронутыми листами.

Так шоколад прорвался через фронт. После войны мама рассказывала, что с сорок третьего года карточки на сахар часто отоваривались конфетами, преимущественно, монпансье. Однажды повезло: выдали изюм. А шоколад?.. Платой за него стала донорская кровь истощенной от голода матери.

Посылка тогда воспринималась, как должное: мама прислала — а как же иначе? Лишь через много лет оценила я материнские подарки из блокадного города.

* * *

…В тот вечер трактора мы так и не дождались. Пришел из совхоза ответственный товарищ, сказал: «Застрял трактор, сегодня уже не вытащить…» Следующий день ждать стали, на лучшее надеялись. К утру вытащили трактор, только вот колесо оторвали, теперь для движения он не пригоден.

Семь километров до Башарова оставалось, всего только семь, а так и не смогли мы их преодолеть. Не получилось. Так и не увидела в тот раз Идилия Ганеевна Овчинникова те места, где был расположен ленинградский интернат, не посидела, как загадывала, на его фундаменте (от дома-то только фундамент и остался). Лишь с людьми, что знали ее в пору военную, встретилась, поговорила от души. Да повспоминала сними: для воспоминаний бездорожья нет…

Блокадный Ленинград. Хроника

Январь 1942?г.

К 1 января были восстановлены железнодорожные мосты между Тихвином и Волховом, и по ветке пошли первые поезда с продовольствием.

Государственный комитет обороны принял постановление об эвакуации 500 тысяч человек. К этому времени в городе от голода умерло не менее 180 тысяч мирных жителей. С февраля начался массовый вывоз блокадников сначала по железной дороге до станции Борисова Грива, а затем на автобусах, грузовых машинах через Ладогу до Волховстроя, где их пересаживали на поезда для отправки вглубь страны.

В январе было эвакуировано 11 тысяч человек, в феврале — 117 тысяч, в марте — 221 тысяча, в апреле — 163 тысячи. Всего за неполные четыре месяца по зимней дороге вывезли 514 069 человек.

24 января прошла вторая прибавка хлебного пайка: рабочие и ИТР стали получать 400 граммов в день, служащие — 300, иждивенцы и дети — 250, войска первой линии — 600, в тыловых частях — 400 граммов.

Февраль 1942 г.

Заработала железнодорожная ветка Войбокало — Кобона, связавшая восточный берег Ладожского озера с сетью железных дорог страны.

С 11 февраля вновь произведено повышение норм выдачи хлеба. Рабочие и ИТР стали получать 500 граммов, служащие — 400, иждивенцы и дети до 12 лет — 300 граммов хлеба вдень.

Начали выдавать также крупы, жиры, яичный порошок.

В январе и феврале в Ленинграде от голода умерли 199 187 человек.

Март 1942 г.

В блокадном городе состоялись массовые воскресники.

Это кошмарный ужас!

…Вспоминать войну, думать о войне, говорить о войне — занятие не из желанных. Рвать душу прошлым и пережитым — приятного, разумеется, здесь мало. Потому многие отказывались от встречи, ссылаясь на преклонный возраст, на неотступные болезни, на то, наконец, что память уже основательно подводит. И я понимал блокадников. Но Ираида Петровна Перевощикова на мой телефонный звонок ответила коротко: «Приезжайте…»

И я приехал в морозный февральский день, и мы проговорили в ее квартире на улице Карла Либкнехта города Кирова несколько часов, совсем забыв о заботах сегодняшних.

Первая эвакуация. Старая Русса

— Дружный у нас был дом до войны, очень дружный. А рядом скверик, сирень. Вечерами молодые люди там играли на гитарах, песни пели задушевные. А у малышни во дворе свои занятия: футбольчики, волейбольчики, прятки, пятнашки.

Жили мы в Ленинграде на Барочной улице, дом 4, квартира 25. Это Петроградский район… Папа работал на заводе «Красное знамя» мастером трикотажных машин. А мама. Мы часто болели — я и мой младший брат Роберт, поэтому мама пошла учиться на детского врача.

От военного времени первое в памяти — зарево со стороны Кронштадта. А мальчишки продолжают носиться по подъездам с криками и палками, представляя из себя отважных красноармейцев. Старики тогда и заворчали: «Вот, шкодливые, накаркали…»

В первые же дни войны мама сшила нам с братом специальные за спину мешочки, где всегда лежали сухарики и бутылка воды. Так с мешочками мы и в газовое убежище бегали. Почему газовое? Потому что слухи ходили, что немцы хотят травить русских газами…

Потом бомбежка, налеты. Самолет летит — жужжание: ж-ж-ж. Ух!.. Ух!.. Бомбы бросали зажигательные, потом фугасные. Чтобы бороться с ними, назначали дежурных. У дежурных должен быть песок. Потом вдруг полетели снаряды… Помню, уже к дому подошла — снаряд. Своими глазами видела. Он летит — сам по себе красивый, весь в огне, с красными переливами… Это все мгновенно… И вот он пролетает — я падаю на асфальт. Но где взорвался — этого не слышала…

С первого дня заклеивали окна, так как стекла бились. Потом стали поднимать в воздух аэростаты…

И вдруг приказ по городу: вывозить детей. И нас увезли в Старую Руссу, распределили по крестьянским домам: у нашей хозяйки даже были выкопаны рядом с избой окопы. Но мы там пожили очень недолго. Снова приказ — надо возвращать детей в Ленинград. И объявление родителям: кто может — срочно забирайте. А если нет — увезут на север. Вот нас папа и привез уже прямо под бомбежкой обратно…

Подъезды желтые. От нечистот

— Стало холодать. Ввели карточки. И тут мама попадает в больницу. И мне пришлось бегать туда все время. Надо же было ее попроведать… Мама из скудного больничного рациона умудрялась что-то и для нас с братом выкроить и потом через окошечко в узелочке передать. И я тогда несусь домой с этой передачкой — очень боялась, что не утерплю, все сама съем. Хотя надо было и братику оставить.

А братик Робка уже не мог ходить, не вставал. И мы с ним, чтобы согреться, рядышком лежим и смотрим часами в потолок. И мечтаем: «Господи, хоть бы буханка хлеба с неба упала…»

За водой я ходила на Христов мост — это на Зелениной улице. Столько для тепла на себя накрутишь. Идешь, как старуха, сгорбившись, и тут же падаешь, тут же поднимаешься. До сих пор не могу понять, как я воду наверх таскала, на свой этаж. Не бачок, что-то посильное, но все же и это тяжесть для одиннадцатилетней девочки.

Помню, мама написала записку, что хочет мясного бульона. Это было ее последнее желание. А где взять? Но папа что-то придумал, как-то извернулся… Но вот я в очередной раз прихожу в больницу, а соседки по маминой палате меня уже поджидают. И глаза отводят, не знают, как сообщить, что мамы больше нет. Только указывают на склад для покойников. Я к узенькому складскому окошечку подхожу, ищу маму взглядом — не могу найти. Покойников уж очень много. Только по руке признала…

Всю обратную дорогу проплакала. Домой прихожу, брату рассказываю — и он в слезы. Потом обнялись и плакали уже вместе, почти до потери сознания…

У меня еще подруга была — на одной лестничной площадке жили. У нее в эти дни бабушка умерла. Но лежит, словно живая, — глаза открыты. Страшно! Подружка в растерянности: что делать? И мы какие-то денежки нашли, какие-то монетки — ими и накрыли глаза…

Еще помню, спускаюсь в подъезде вниз, а лестница вся желтая от замерзших нечистот. Воды же не было, туалеты не работали — на ведро ходили. И потом его содержимое выливали прямо в подъезд. Или за окно на улицу. Вот кругом и висели эти мерзкие сосульки. Так некрасиво. Но запаха не чувствовалось, потому что сильные морозы… И вот спускаюсь я однажды по обледенелой лестнице, а на самом выходе — маленький ребенок, завернутый во что-то беленькое. Только родился и уже не жилец. Что говорить — кошмарный ужас!..

Еще немецкие листовки помню:

«Ленинградские дамочки, не копайте ямочки! Придут наши таночки, зароют ваши ямочки…»

Или:

«Чечевику съедите — Ленинград сдадите!» На всю жизнь это в памяти, эта вражья агитация…

Зови меня мамой…

— Мама умерла, братик слабенький, и папа не знал, что делать, чтобы нас спасти. А у него был друг очень хороший, он и говорит: «Ничего лишнего из вещей не бери. Только то, что сможете надеть на себя. Я договорюсь» И договорился — нас эвакуировали на катерах по воде. Тоже, впрочем, страшно — до нас катер разбили и все-все там погибли. И у нас все Богу молились, чтобы повезло. А плыли долго. Вокруг только небо и вода. Никаких берегов не видно. А мы сидели на верхнем месте, и солнце так пригрело, что сморило. Чуть за борт не упали, слабые же все. Поэтому друг за другом следили: как бы чего не вышло.

Потом ехали в телячьих вагонах. Брата папа держал на руках, а мне доверил плоский чемоданчик — там был хлеб. Видимо на дорогу дали. Даже нарезанный. И мне очень хотелось хоть немного, хоть крошечку отщипнуть. Но стоило только до крышки дотронуться, попробовать ее приоткрыть — весь народ сразу на меня внимание обращал. Так мне казалось. Ну как тут есть будешь, все же увидят…

Не знаю, где мы должны были выходить. На каждой остановке я бегала за водой. А потом с папой стало дурно. От голода у него случился постоянный понос. Помню, была ночь, и он все время менял нижнее белье… Так мы доехали до Котельнича, где нас высадили и на машине увезли в школу — там располагался сборный пункт. Папу положили в палату со взрослыми мужчинами.

Братик тоже слабый, нездоровый. И я улягусь рядом с ним и что-нибудь утешительное говорю. Даже просила звать меня мамой…

В один день утром, как всегда, прихожу в папину палату. Только дверь открыла — все дяденьки такие стали настороженные. Молчат. Потом сказали, что папу спустили в мертвецкую. Я туда по коридору несусь — сама не своя. Залетаю в морг: у одного лицо открою, у другого открою. Все чужие дяди. А умирало тогда много. И вот наконец мой папа — лежит последний…

Конечно, как я плакала тогда — это не передать. Кошмар! У нас же с братом больше никого на свете нет. А мне всего одиннадцать лет…

Мы в детдоме

Потом нас отправили в Волково, в санаторий. Там моего братика немного поставили на ноги. А летом 1942 года — в село Медяны, в детский дом, который располагался прямо в здании бывшей церкви.

«Не будете слушаться — отдам в детский дом!» — такую угрозу нам с братом порой мама высказывала. Но в шутку, любя! Когда мы на лыжах во дворе катались, она из окошка постоянно просила: «Ира, Роберт, закройте шарфом рот…» А мы не слушались и потому часто болели.

И вот мамы нет, а мы — в детдоме!

Едва первые шаги сделали — такой резонанс, такой шум. Дети, сколько их там было, все разом: «Новенькие приехали!» А мне так страшно — не передать…

Детский дом считался комсомольским. Но не было ни книг, ни одежды. И хлеба не хватало. Не было света — горели коптилки. Около коптилок вечерами сидели ребята постарше — двенадцати-тринадцати лет. Есть хочется, а есть нечего — вот они и играют в «зубарики». Настолько этот звук неприятный, прямо душу разрывает…

Робка, не воруй!

Помню — первый день сентября. Нас отправили в школу в платьицах хэбэшных желтоватого цвета. Все обриты, чтобы не было вшей. Еще выдали кирзовые ботиночки и белые чулки. Я эти белые чулочки никогда не надевала, оставила себе на память…

Была у нас одна строгая воспитательница — все ее звали Супорень. Ходила в мужской одежде…

Вот выстроит она, бывало, линейку и командует: «Боевые орлы! Шаг вперед!..» А боевыми орлами считались у нее двоечники. А двоечников было у нас, слава Богу, достаточно. И все эти боевые орлы делают шаг вперед, выровняют строй, успокоятся. И она начинает проводить воспитательную работу. Что дети должны понимать, что идет война, что они живут в детском доме, что надо прилежно учиться. И если даже учебников нет, надо сидеть на уроках усидчиво, слушать учительницу внимательно. Ине получать двойки.

Дисциплина у Супорени процветала…

Как-то дежурю, встречаю случайно брата — он в руках и в карманах несет лук. Спрашиваю: «Что это такое?» — «Лук». — «Где взял?» — Он показал: «Вон в той комнате, в мешке». — «Зачем же ты взял?» — «Меня один мальчик попросил…» — «Надо мальчику, а берешь ты? Что, хочешь быть вором или жуликом? У нас же нет родителей. Я не хочу, чтобы мой брат был жуликом или вором…» Так я это близко к сердцу приняла, так ругалась. Еще сказала: «Я сегодня дежурная. И я тебе в столовой есть не дам…» Он испугался, побежал от меня, ему стыдно стало. А мне еще палка какая-то попалась под руку, и я этой палкой его побила. Брат плачет, говорит, что тот мальчик больной. А я: «Ничего не знаю и знать не хочу. Не бери чужого!..»

А потом была общая линейка, и Робка извинялся перед строем, что воровски взял лук для больного товарища…

Были там еще две сестренки, которые все ко мне липли и в итоге стали для меня, как враги. Постоянно за мной наблюдали, подсматривали, высказывали свое возмущение: «Надо же, сама такая краснощекая, а молоко ей дают… За что?..»

Поэтому с первым выпуском, в тринадцать лет, я ушла работать на швейную фабрику. Это уже Киров, фабрика «Красная Заря». На швейных машинах шили военное обмундирование, рубашки нательные. Пришивали пуговки к брюкам, к гимнастеркам. На возраст скидок не делали, тоже нужно было выполнять строгую норму…

На этой швейной фабрике я отработала пятьдесят лет…

А на улице покойники, словно памятники…

…Свое эвакоудостоверение № 42–26 она сохранила на всю жизнь. А жизнь выпала долгая. Родилась Валерия Васильевна Зотова (в девичестве — Прозорова) в конце марта 1938 года в казахском городе Семипалатинске. Впрочем прожила там совсем немного, всего пару лет. Отец, корнями вятский уроженец, работал снабженцем, а еще заготавливал вторсырье. Вот и посылали его постоянно по разным дальним местностям и весям. Так оказался Василий Николаевич сначала один в городе на Неве, потом и семью туда перевез: жену и двоих ребятишек.

Ленинград, улица 10-я Красноармейская, дом 14, квартира 7. Вот точный адрес проживания семьи Прозоровых в блокадный период: с 8 сентября 1941 года по 10 июля 1942 года, когда, наконец, они были отправлены в эвакуацию.

Валерия Васильевна вспоминает:

— Три годика мне тогда было, все только три, но помню, что ничего не боялись, бегали везде. Игрушек особых не было, так осколки подбирали, железки всякие. Брат Володя, он на 6 лет меня постарше, потом о многом рассказывал, что и как мы жили. Впрочем и я многое помню. Помню покойников возле поликлиники. Зимой они застывали, их ставили, как памятники. Прислоняли к стенке. И, видимо, долго не могли захоронить. Зимой они застывали, а весной оттаивали. Оттают и упадут. И мне это страшно было — ой, упал, опять упал.

Но эпидемии никакой, слава Богу, не случилось. Может потому, что по весне все люди выходили с лопатами, сломами на приборку. Хоть и не было особо сил, не могли ничего особо делать, даже передвигались с трудом — но что-то все равно делали, потихоньку долбили, чистили, мели. Очищали подъезды, дворы, улицы.

Люди зимой особенно истощенные, выносить помои не могли, так все это в окна выливали, всю нечисть. И это тут же замерзало. А по весне, по теплу приходилось чистить. Нельзя же было так оставлять.

Что еще в памяти? Когда наш дом разбомбило, мы несколько дней жили в церкви. Где-то возле вокзала была эта церковь. Но как название — уже и не помню.

И холодно, очень холодно. Жили же, почти не топивши. Хотя буржуйки были, но от книг какое тепло? Или от мебели.

Но когда люди семейные — как-то теплее. Одиночкам выжить было сложнее.

Помню, окна были заклеены ленточками. Крест накрест. Зачем? Мама так объясняла: «Если бомбят, и взрывная волна ударит — осколки стекла далеко не разлетятся. Меньше вероятность ран…»

И голод, конечно, помню. Что всегда хотелось есть. Ноу нас мама работала в столовой госпиталя. Далеко — 6 трамвайных остановок. Но все равно придем к ней, чай попьем с наслаждением. И так он вкусно пахнет — ох!

Когда Бадаевские склады спалили — там сахар плавился. Вместе с землей, с углем его собирали. Потом смешаем с водой — вкусно. И маленько давали нам хлеба. 125 грамм на день. И этот хлеб еще делили пополам, чтобы сразу все не съесть. Утром — половинку, и половинку — вечером. Вот такой кусочек — маленький. И то ведь не чистый хлеб был. Всякие вставыши.

Эвакуация — это особая история. Брат у меня от этого и заикался маленько. Осталось на всю жизнь.

Когда нас эвакуировали и на поезд все лезли — суматоха страшная: кто как успеет вперед, кто как сумеет. Все с чемоданами, с узлами, со свертками… Мы-то успели в вагон забраться, а Володя почему-то нет. Приотстал. А уже немцы набежали на станцию, и один фриц его даже схватил. Мама выскочила тогда, силой вырвала. А поезд уже гудки подавал, движение начинал. И как-то выбрались, каким-то чудом. Потом мне на ногу поставили чемодан. Не наш, чужой. И я как завизжу на весь вагон. Снова всех переполошила. Потом еще несчастье — поезд разбомбило. Тоже испытание. Так и добирались до Вятки. Где-то даже пешком, лесными тропами.

В Вятку, на родину папы, мы приехали летом 42-го.

У папы вообще в это время серьезные проблемы начались. Отчет он сдавал или что-то там, на работе не сошлось — точно не знаю. Но куска мыла не хватило. И его судили и посадили. В тюрьму. Закусок мыла. И он сидел год или два. А мы маялись, как квартиранты жили, с жильем было совсем плохо. В бывшей конюшне, переделанной под дом, кое-как устроились. Да и мама уже серьезно болела. Голод блокады сказался, и она заболела туберкулезом. И нам не разрешали с ней общаться, чтобы не заразиться. И вот она в больнице, мы дома одни.

А потом по зиме она умерла.

* * *

После войны в Ленинграде Валерия Васильевна Зотова так ни разу и не побывала. Хотя хлопотала поначалу, делала запросы: «Мы жили на Красноармейской улице, как нам старую жилплощадь вернуть?..» В ответ приходили отписки. Мол по указанному адресу семья Прозоровых перед войной и в блокаду не проживала. Отступилась в итоге: бесплодны поиски. Уже много позже после долгих трудов правды наконец-то добьется брат Володя. Но квартиру вернуть было все равно нереально.

С юных лет работала Валерия Васильевна на шубо-овчинном заводе. Сначала в сушильном отделении, потом в меховом. Особого образования нет, поэтому подсобной рабочей, затем как транспортировщица.

Так год за годом и жизнь прошла. Здоровья не стало, ноги отказывают. Потому на приглашения выступить в школах теперь отказывается.

Но все же она не сдается. Когда есть силы, выбирается бывшая блокадница в свой маленький садик-огородик, разбитый прямо под окном. А по выходным в церковь ходит. Все на людях, все веселее.

Посиди-ка одна в четырех стенах.

Блокадный Ленинград. Хроника

Апрель 1942 г.

Состоялся первый концерт театрального сезона.

С середины сентября 1941 г. по 15 апреля 1942 г. из города было эвакуировано 659 тысяч человек. Открылись специальные столовые для больных дистрофией, в которых получили питание около 260 тысяч человек.

Май 1942 г.

В блокадном городе на стадионе «Динамо» состоялся первый футбольный матч.

9 мая при артобстреле погибли 13 детей из детсада фабрики имени Урицкого.

22 мая введено дополнительное питание для рабочих, которые перевыполняли нормы выработки. Оно состояло из 50 граммов мяса или рыбы, 50 граммов крупы, 10 граммов жиров и 100 граммов хлеба.

За пять месяцев 1942 года в блокадном городе было открыто 85 новых детских домов, приютивших в общей сложности 30 тысяч детей.

Июль 1942 г.

На экранах города демонстрируется картина «Ленинград в борьбе».

Открылась выставка работ ленинградских художников на темы Великой Отечественной войны. Выставлено около двухсот произведений.

Хождение по мукам маленькой девочки

…Проговорили мы более трех часов. И как-то незаметно пролетело это время.

— Я тихо говорю. Поймает ли он голос, сделает ли запись? — проявляла беспокойство Дина Николаевна Губина, ставя под большое сомнение способности моего диктофона.

— Поймает, — успокаивал я, зная, на что способна японская записывающая техника.

— Ну, ладно, если так. А то у меня голос глухой. Да и нервничаю маленько…

— А вы не волнуйтесь… Тем более впереди праздник — День пожилого человека. (Наша встреча состоялась в конце сентября). Хотя у вас, блокадников, по-моему несколько иное название этого торжества — День «уцененных людей»?

— Мы себя называем «уцененной молодежью». Мы все-таки молоды душой. Поем песни, встречаемся, радуемся этим встречам. И, конечно, огорчаемся, когда кто-то уходит от нас. Это безусловно…

…Вот и мы — пожилые,

Третий возраст настал,

Говорят, он последний

В этом мире причал.

Так зачем, пожилые,

Нам об этом грустить,

Коль законы земные

Не вольны изменить?

Все-таки мы должны держаться. Иначе нельзя… Уж если мы пережили блокаду, то сегодняшние трудности-сложности в жизни — это ерунда. По сравнению с тем, что было в войну в Ленинграде. Может быть, именно это преодоление, прожитое и пережитое, и дает нам силы еще держаться на земле. Жить. И чем-то даже заниматься, несмотря на болезни… Конечно неприятно болеть. И болезней с возрастом все больше и больше — целый букет. Но надо стараться не входить в болезнь. Если человек об этом только и думает — тогда ничего хорошего не будет. Так не поправиться. Надо именно уходить от болезней. Быть грамотным, знать, что с тобой происходит, чем ты болеешь… Вот у меня был инфаркт. Ну, полежала я в кардиологии, струхнула малость. Но ничего, вот. Еще хожу… Впрочем это же никому не интересно, все эти разговоры о болезнях. Давайте о другом поговорим…

— Давайте.

И ветеран педагогического труда Дина Николаевна Губина, в двенадцать лет пережившая блокаду Ленинграда, а чуть позже оказавшаяся на Кубани в оккупации, вспомнила свое далекое военное детство.

До войны

Время счастья

…Ребята с нашего двора

Мне стали сниться очень часто.

Из всех я выжила одна,

мне не с кем больше повстречаться…

— Родилась я на Кубани, мама моя оттуда родом. А папа воронежский. Он был военный, служил в гражданскую в коннице Буденного, славился своим искусством подковать лошадей. И настолько хорошо он это делал, что из армии его направили сначала в Москву, в школу ковачных инструкторов, а позже в Ленинград: там тоже была похожая школа.

Мама, естественно, поехала вслед за папой — так я стала ленинградкой.

Хорошо помню себя с 5 лет, может, даже и раньше. Жили мы поначалу в доме военного ведомства около Дворцовой площади, на улице Халтурина. А когда папа вынужден был уйти в отставку — переехали в Приморский район.

Константиновский проспект, дом 3, квартира 3– таков наш адрес примерно с 1934 года.

Небольшой трехэтажный дом, в котором мы жили, прежде принадлежал торговцу, который после революции сбежал за границу. Десять квартир-коммуналок, в каждой комнате — по семье. Все друг друга знали, жили хорошо. Особенно наша квартира: четыре комнаты — четыре семьи. И трое детей — мои ровесники, с которыми я дружила и постоянно пропадала на Каменном острове. Небольшая речка Крестовка, приток Малой Невки — самое любимое наше место. К тому же там была школа обучения пограничных овчарок: затаив дыхание, мы наблюдали, как по команде дрессированная собака терзала фуфайку переодетого в шпиона красноармейца. И тут же недалеко был наш любимый Петров дуб.

С Каменного острова через тайную калитку — нашли такую лазейку — попадали в ЦПКиО имени Кирова. На центральном входе надо билеты покупать, а мы так, сами. И все аттракционы были наши. Особенно нравились зеркала смеха. Зайдешь в комнату, где эти кривые зеркала развешаны — и обхохочешься. И очень любили тренажер, где испытывали на выдержку.

А еще у нас был большущий двор, на который собиралась детвора со всей округи. Много детворы было. Шумели и галдели до тех пор, пока мама из форточки не крикнет: «Дина, домой!» А игры все веселые, подвижные — гоняли мяч, лапта и штандер, казаки-разбойники, «в Чапаева». Девочки любили в дочки-матери играть. А еще у меня была гуттаперчевая кукла, немаленькая, сантиметров в тридцать. И специальный детский уголок для нее оборудован. Там столик, шифоньер, кроватка.

Прозвище у меня было — Динка-толокушка. Это от фамилии, потому что фамилия была Толокина. И я ничуть не обижалась. Зачем? Мы сами в ответ мальчишек дразнили. Вот в нашем доме этажом ниже жил Витька Крысин. И мы ходили, распевали:

Витька-титька-колбаса,

Тухлая капуста.

Съел мышонка без хвоста

И сказал: «Как вкусно!..»

А в нашей квартире жил студент Сережа Тригорин. Он погиб потом от голода трагически. Страшную смерть принял. Так мы этого Сергея дразнили так:

Сергей-воробей.

Не гоняй голубей.

Голуби боятся —

На крышу не садятся…

Вообще, я была девочка озорная. Однажды родители купили копилку — гипсового поросенка с прорезью. На туалетном столике стоял. И папа любил кидать туда монетки. Просто так, ради шутки. Ну я и попробовала достать монетку. И как-то ножничками сумела.

А знаете, какое любимое лакомство было у ленинградской детворы? Мороженое! Около магазина продавали, совсем рядом. А как раньше продавали мороженое? Стоит тележка, на тележке — бачок с мороженым. В другой посуде вафельницы, у продавщицы маленькая формочка. И вот она берет вафельный кружочек, кладет его на ладошку, на этот кружочек мороженое, а сверху еще кружочек. Вот такое «пирожное» получалось: два вафельных кружочка, а между ними мороженое. Цилиндрик такой. А мы что — за вафельки держишь с двух сторон и языком облизываешь. Ой радость, ой блаженство какое!..

А еще недалеко от этого магазина был ларек. Пиво, квас, прянички, папиросы там продавали. Деревянный небольшой ларечек рядом с остановкой. Так вот — что со мной было? Что я учудила?

Вот я из копилки монетки достала: копеек 20 было в моих руках. Пришла к тетеньке в ларечек: «Продайте мне пряничков…» Купила прянички. Ой какие вкусные, мятные. Т-а-а-к. Понравилось. Потом второй раз достала монеточку, потом третий… Так и зачастила в этот ларечек.

Но однажды с папой мы подошли к этому ларьку в выходной день — папа захотел попить квасу. И мне тоже кваску купить. А продавщица вдруг и говорит: «А я эту девочку хорошо знаю. Она у меня часто прянички покупает…» Папа на меня смотрит в недоумении: «Да-а? Ты прянички покупаешь? А на какие деньги ты покупаешь прянички? Ну пойдем домой. Поговорим…»

Пришли домой. Папа, конечно, учинил мне строгий допрос: где взяла деньги? А я на эту свинюшку и показала. Ну что уж — попалась, как говорится. Куда деваться?

Но меня особо не наказывали. Так мама иногда шлепка даст. Когда выведу. Я ведь маленькая, в два-три года, чего только не вытворяла. Пол мыла подсолнечным маслом. Из горшочка маминого, кухонного. Потом рукодельница была. Едва ножницы в моих руках оказывались, непременно что-нибудь вырезать буду. Особенно любила на чулках на коленках вырезать кружки.

Первая квартира у нас была недалеко от Зимнего Дворца. Там мы жили на третьем этаже. И у папы был ящичек с инструментом. Молоточки там лежали, отвертки, пассатижи. И вот дома никого не было: папа на службе, мама ушла в магазин. Я одна, мне скучно. Ну и что? Залезла на подоконник, достала ящичек, форточку открыла. И давай эти инструменты выбрасывать на улицу. Вот такую безумную игру затеяла. Сколько-то минут прошло, и в нашу коммунальную квартиру приходит мужчина, приносит все эти папины молоточки и спрашивает у соседей: «Что у вас происходит здесь? Я шел по улице, а мне на голову начали сыпаться эти инструменты. Что такое? Объясните…» Вот тогда мне тоже взбучка была. Но в углу я редко на корточках стояла — я же девочка умная, предусмотрительная. Детский стульчик наготове. Вот я на стульчике сижу и понимаю: ага, я что-то нехорошо сделала. И говорю: «Мама, я больше не буду…»

Ну, действительно, ребенок есть ребенок. И в блокаду эти детские шалости разом кончились. Уже все! Уже голова совершенно другая. В той обстановке детства уже не было.

Родители мои — обычные люди, с небольшим образованием — 4 класса. Но папа был уникальный человек: как губка, впитывал все, что происходило в стране. Работал слесарем-лекальщиком по высшему разряду на судоремонтном заводе № 5 и очень много читал. Книг у него был целый шкаф, а там — полное собрание сочинений Ленина, «Капитал» Карла Маркса, литература по астрономии. А еще Гоголь, Зощенко. Любил слушать пластинки сатирического плана. Мне же подарил в зеленом бархатном переплете большой том Пушкина, которым я зачитывалась в школе. Покупал и детские книжки: Маршак, Чуковский. Общительный был по натуре, и музыкальный — хорошо играл на балалайке. И рассказчик был — заслушаешься. Очень любил водить меня по воскресеньям по музеям — Эрмитаж, Русский музей, музей артиллерии и военно-морской. Однажды мы поехали в палату мер и весов. Я хожу — мне не интересно. Потом увидела — лежит на окне железная линейка. Ну и что это за особый экспонат? А папа поясняет: «Запомни. Это не просто линейка. Это единица метра. Эталон! Вот по этой линеечке и измеряется все остальное…»

Порой не только мы семейно, но всей квартирой собирались и шли в Центральный парк культуры имени Кирова, который расположен на Елагином острове. На мне матросский костюмчик — моя любимая одежда: темно-синяя юбочка в складочку и кофточка с воротником с белыми полосочками. Крестовский остров, Елагин остров, Каменный остров. И все это на берегу Финского залива. И эти острова омываются Невой. Большая Нева, Малая Нева, Средняя Невка, Крестовка. В общем настоящее водное царство.

Школа, в которой я занималась, была хорошая, в два этажа. Заходишь — сразу центральная лестница идет на подъем. И большой простенок между высоченными окнами. И в этом простенке висел огромный портрет Сталина с дочерью Светланой на руках. И броская надпись: «Счастливое детство»!

Я хоть и пухляшка была, но по росту третья в классе. И когда четвертый класс заканчивала — а он выпускной, с экзаменами по всем предметам — перед уроками проводила в коридоре физкультурные занятия с малышней: делаем раз, делаем два, взмахи руками, наклоны…

Довоенное детство у меня действительно было счастливое.

Мама не работала. Так папа был настроен: «Веди домашнее хозяйство…» И у нас была идеальная чистота. Перед войной мебель обновили: купили новый буфет, дубовый книжный шкаф. На столе всегда вкусный и сытный обед. А пироги какие! За парным мясом мама специально ездила на Ситный рынок. И готовила замечательные котлетки. И рыба была — треска, корюшка, судак. Даже вкус банана я узнала еще до войны.

Я была единственная дочь в семье, поэтому мне — все внимание.

Голод

— Война перевернула все. Все абсолютно.

Напряженность, какое-то предчувствие скорой грозы в настроениях людей было заметно, конечно, задолго до 22 июня. Помню, как на нашей кухне — любимом месте общения — собирались мужчины и о чем-то взволнованно спорили. Нас, детей, в это время выпроваживали. Ноя же любознательная, мне 12 лет. Потом уже мама мне рассказала, о чем тогда спорили: будет война или нет. Папа считал, что войны не должно быть. Раз заключили пакт о ненападении, то войны не будет. Да и Сталина уважали, верили ему. Сосед, мудрый дедушка Иван Седов утверждал обратное: «Что-то плоховато дело. Будет война, будет. Готовьтесь!..»

И вот 22 июня — дедушка оказался прав.

Ночью нас подняла тревога. Мы еще подумали — учебная тренировка. И раньше же тревоги случались, особенно в белофинскую войну. Привыкли уже к этому. Вышли на улицу. А на соседнем доме — это первый дом Константиновского проспекта с гастрономом — над входом в магазин висел репродуктор. И сирена — завывала, завывала. День и ночь. Люди сбегались: что произошло?

Тогда и объявили войну. И все новости потом мы узнавали по этому репродуктору.

Паники не было. Папа ушел на завод. А мама с соседками стали закупать продукты. И скоро просто сумасшедшие очереди образовались прямо во дворе. И кто не ленился — немножко припас. По дому у меня очень много было подружек — кому десять лет, кому двенадцать. И мы все в очереди сутра. Чуть свет — туда: очередь занимаем. Потом мама подойдет или кто-нибудь из соседей. Помногу не давали: по полкило макарон, крупы, гороха. Вот так немного припасли продуктов, и это очень помогло. А у нас соседка была — Наталья Ивановна Тригорина, жила с сыном-студентом. Скромно жили, небогато. Она работала билетершей в кинотеатре «Баррикада» — доход невысок. А муж артист, почему-то семью бросил. Вот Наталья Ивановна спросит порой: «А очередь большая?» — «Конечно, большая. Но вы приходите к нам. Пристраивайтесь…» Но она не приходила, ничего не запасла. И они погибли первыми в нашей квартире. От голода первыми.

Это страшное испытание — голод. Даже трудно представить, какое это чудовищное испытание… Продукты таяли, те запасы, которые мы в очередях закупили, скоро истощились… Мама ходила на Ситный рынок, пока были силы. Что-то там продавала или меняла. А силы покидали… Соседка скоро умерла, Наталья Ивановна… Тригорины — они как раз за стенкой жили. Наша комната и рядом соседняя. Продуктовых запасов они не сделали, а по карточкам-то что? Ничего. Когда Бадаевские склады сгорели, каждую неделю сбавляли норму хлеба. И стали только один хлеб давать — ничего больше. И 13 ноября было снижение нормы хлеба, это день, когда папа погиб. 20 ноября, через неделю, мы его хоронили, и нам тогда выдали 125 граммов хлеба… 125 граммов — это же был совсем небольшой кусочек, в пол ладошки. И это — на целый день. И больше ничего. Вот как тут жить?..

У меня постоянно в памяти — магазинный зал заполнен людьми. Негде пройти и встать. Очередь змеей вьется. И буквально держимся друг за дружку, чтобы никто не упал. Очень тесно. Когда наконец к прилавку протиснешься — глаз не сводишь свесов. И все тоже смотрят. И впереди стоящий, кто получил, и кто дальше за тобой — у-у, как смотрели на весы. А весы такие: тут стрелочка, тут подставочка, куда хлеб кладут, а тут гирька. И с этой стрелочки никто глаз не сводил. Чтобы тютелька в тютельку было — 125 граммов. Вот и получалось — отрежет тетя ломтик в пол ладошки, квадратик хлебушка отрежет. Потом еще отрежет, положит довесочек. И опять на стрелку. Бывает и еще положит. Наконец выдаст — и я его в мешочек, в тряпочку. И за пазуху, и пошла домой.

Когда нет еды — это очень страшно. Когда нет света — это очень плохо. Когда нет тепла — это тяжело. А когда нет всего сразу — ну как это описать? Словно в ловушке, в яме какой — и не знаешь, как выбраться. Чтобы хоть какой-то кусочек найти — мы все в доме облазили. Абсолютно все-все полки, все углы. Чтоб погрызть что-нибудь. Но бесполезно…

В голове постоянно одна мысль: «Есть! Есть! Где поесть?» Это до безумия. «Есть хочу! Есть!» А потом приходит отупение. Безразличие ко всему. Где-то над домом летит снаряд — а ты и не слышишь, не замечаешь. Где-то бомба взрывается: на Петроградской или у нас — совсем не волнует. Это заботило, когда еще не полностью оголодал. Пока голод тебя полностью не захватил. И в тебе еще человеческое что-то оставалось. Чувство страха, чувство самосохранения или еще что-то. А когда голод — нет. Уже голод все затмевает, абсолютно все.

Мысль одна — где бы что-то найти. Чтобы погрызть. Вот мама принесла однажды с рынка дуранду. Кусочек дуранды. Так это лакомство было. А дуранда — это просто плиточка хлопкового жмыха. Колючий, зеленый. Сейчас бы и в рот не взяла. А тогда это лакомство было. Вот и грызешь, и мусолишь. Только чтобы подольше продлить эту радость.

Как умирали Наталья Ивановна и Сережа Тригорины мне трудно рассказывать. А мама потом сказала: «Дина, пойдем, вынесем Наталью Ивановну…» Я вошла в комнату: кровать с умершей стояла напротив двери. И на меня смотрели черные застывшие глаза… Наталья Ивановна была красивая женщина, брюнетка. Черные глаза ее были сейчас открыты — и мне казалось, что она сейчас вскочит и кинется на меня. Так было страшно… Мы с мамой сняли ее с кровати, на полу расстелили простыню, завернули и вынесли под лестницу у входа в подъезде. Там было специальное место, куда складывали всех умерших жильцов дома… Каково же было все это видеть, ощущать эту мертвую тишину, когда до войны наш дом постоянно шумел! Было весело, играл патефон, музыка хорошая звучала, исполнялись замечательные советские песни. «Брызги шампанского», «Рио-Рита» — популярные мелодии довоенного времени… А тут я иду за хлебом в магазин или за водой, или просто так — и боюсь посмотреть, повернуть голову в сторону этой лестницы, где лежали умершие жильцы. И дети, и взрослые, которых я хорошо знала. Это же жутко… Имама моя стала силы терять очень быстро. Она теперь делила этот маленький кусочек хлеба на три части и прятала их подальше, чтобы и самой не съесть сразу, и мне не давать. А я все нудила, все приставала, что хлеба хочу…

Вспомнила сейчас, как перед войной мамин брат, дядя Трофим, прислал с Кубани посылку с салом. Что-то тогда поели, но остался кусочек — старое сало, желтое, прогоркло. Мама посмотрела: «Есть его уже нельзя. Наверное выбросить надо…» Пошла к помойному ящику, но не выбросила. Положила в сарае, который папа построил для своих инструментов. Потом, в блокаду, все эти сараи велено было разобрать, потому что от «зажигалок» случались пожары. И доски очень пригодились на дрова для буржуйки. Я, девчонка, спускалась с папиной ножовкой и, как могла, что-то там отпиливала. Приносила домой. Но буржуйки хватало ненадолго. Так что мы спали в пальто, в валенках. Немытые. Можете представить — немытый человек? Завшивели страшно. Но тело было настолько истощенное, что надавишь на кожу — и, кажется, вши прямо на глазах из кожи лезут.

И вот это было настоящее лакомство: кусочек этого горького старого сала да мороженая картошка, прокрученная на мясорубке. Еще мама нашла в сарае пузырек рыбьего жира. Прежде она меня частенько потчевала этим рыбьим жиром — противно. И я все кривлялась: не хочу да не буду. А тут пришлось. А дедушка-сосед — был мастеровой: мебель мастерил. И у него столярный клей частенько варился на кухне. Это тоже пошло вход — вот что значит голод.

«…Смотрит ребенок: холод и тьма,

Мертвая в доме стоит тишина:

Мертвая мама, убили отца,

Бабушки нет.

Где же брат и сестра? —

Мертвые рядом лежат,

Мертвые будто бы спят…»

Про учебу

— Знаете, 1 сентября всегда был для меня особый день. Очень я радовалась — в школу пора, в школу пора! Вновь своих друзей увидишь. И учителя были хорошие. Да и я, наверное, была ничего. Помню, хорошо рисовала и была помешана на пограничнике Карацупе. Целый альбом у меня был изрисован — все граница, все собаки. Учительница Екатерина Николаевна — строгая. У нее неизменно огромный портфель, набитый тетрадками и учебниками. Смотришь и думаешь: сейчас они выпрыгнут, все эти учебники и тетрадки. Входит в класс и сразу: «Начинаем с зарядки!» Нам непонятно: какая еще зарядка? А она: «Начнем урок с зарядки. Трижды семь — сколько будет? Та-а-к. А пятью восемь?..» И пока всех не прогонит быстрым темпом по таблице умножения, не остановится. Так мы эту таблицу умножения на зубок знали, до сих пор помню.

1 сентября 41-го года уроки начались в бомбоубежище. Недалеко в небольшом особняке был хороший подвал. Его побелили, поставили посередине большой стол, вокруг скамейки. Небольшая доска на стене. Четвертый мирный класс заканчивали человек 40, а в пятом военном собралось едва ли двадцать учеников. Противогаз изучали, огнетушители. Но проучились недолго, наверное, с месяц. Вот до папиной гибели…

Потом уже, когда в Армавире жила, в оккупации, в сентябре тоже в школу пошла. Набор проводился, я и записалась. Учебники были советские, еще довоенные. Что в библиотеке сохранилось, то и раздали. А писали на чем придется. На тех же книжках, между строк. Ручки — это палочка и 86-е перышко. Так называемая вставочка. Это нашенское, ленинградское выражение — вставочка. И чернильница стеклянная нашлась.

Помещение класса было мрачное, темное. Не комната — пожалуй, холл. Там и стояли парты и учительский стол. Не помню, чтобы висела доска. Учительница — неулыбчивая женщина среднего возраста в сером платье. Все уроки вела она одна.

Изучали арифметику, русский, ботанику и что-то по немецкому языку. Больше ничего не было. Никаких географий или историй.

Но походили, позанимались мы чуть-чуть. И месяца не проучились. Однажды сидим в классе и слышим: во двор въехали машины. Немцы! Потом топот по лестнице. И как раз к нам. Входит офицер: «Школа закрывается. Занятий не будет. Здесь будет госпиталь…»

Погибает папа

— Из нашего дома почти все мужчины ушли на фронт. А папу не взяли. Сказали только: «Когда повесим замок на ворота завода, прикрепим табличку „Все ушли на фронт“, когда все пойдем — тогда и ты с нами пойдешь. А пока работай!..» И он работал — мы его мало видели. Иногда приходил домой, иногда не приходил. Работы много, работа ответственная. Но о нас с мамой все равно заботился, беспокоился.

Как-то они с рабочими ездили в Колпино — для заводской столовой копать картошку. А уже морозы начались — зима с 1941-го на 1942-й год в Ленинграде выпала лютая. Климат влажный — переносится тяжело. И под носом у немцев они копали подмерзшую картошку — и все обошлось. Папа даже нам немного подбросил этой мороженой картошки — это очень нас выручило.

И вот 13 ноября, налет со стороны Финского залива. Сбрасывались бомбы, наш дом трясло, стекла вылетели. Значит где-то близко разорвалось. Поначалу мы бегали в бомбоубежище, спасались. В соседнем доме оно было оборудовано: все по-настоящему. Своды высокие, как в старинных зданиях. И побелено, и скамеечки по стенам. Позднее и в своем доме бомбоубежище сделали, где до войны грязный подвал был. Сами воду выкачивали, мусор вытаскивали, сами стены белили. Но со временем стали к налетам привыкать. Ну зачем бегать, не надо. Даже угадывали, где падают бомбы. По звуку, по тому, как дом реагирует, уже знали — это на Петроградской. А тут очень сильно громыхнуло. А я в коридоре сидела на корточках — страшновато было.

И вот папа не пришел. На второй день тоже не пришел, и на третий, на четвертый. Мама в панике — что случилось?

Оказалось, в тот памятный день бомбежки он отработал смену. И его с напарником вечером направили в Старую деревню, где от завода был отдельный цех. Чтобы сократить путь, они пошли напрямую, через парк культуры и отдыха. И в это время на входе в ЦПКО упала бомба, и его сильно ранило. Напарник струсил, сбежал. И папа остался один в безлюдном месте. Его подобрали пожарные много часов спустя. Привезли в медпункт, но уже было поздно — папа изошел кровью.

С похоронами на Серафимовском кладбище помог завод — и машину дали, и гроб сделали. И даже пирамиду из дуба с красной звездой.

Как дальше жить, мы не знали — мама же не работала. В 36 лет она поседела. Вдова. У папы была сберкнижка. А мы без денег остались. Но по условиям военного времени не выдали ни рубля, ни копейки. Все накопления пропали.

Мама была настолько убита горем, что не знала, что делать. Спасли соседи. Приходили, поддерживали. Внушали: «У тебя дочь. Ты должна жить ради дочери…» Имама постепенно стала отходить от пережитого. Пока были силы, на Ситном рынке меняла вещи. Папа не курил, но по карточкам выдавали папиросы «Беломорканал», которых скопился запас. Тоже поменяла. Так и тянулись. Впрочем как все.

«…Война спалила наше детство

Раз отрубив июньским днем

Но столько горя, столько бедствий

Блокада выдала потом.

Идо сих пор не может разум

Понять, как выжили тогда.

Хранит все память.

И ни разу Святых могил не предала…»

Одни

— Однажды я чуть не утонула в проруби. Чуть не нырнула в нее. Шла за водой на Крестовку по занесенной тропочке. Шла с чайником — такой большой, литров около 5. Но полный никогда не наполняла — иначе тяжело. Увидела умершего человека, лежащего на дороге. Засмотрелась, споткнулась, чуть не упала. А мама строго наказывала — не садись. Не вздумай отдыхать. Если сядешь — все, не встанешь. А на дороге уже люди лежали, и много.

Пришла к проруби, и как-то так неосторожно. Оступилась или поскользнулась — не знаю. И, считай, нырнула. Но меня кто-то спас. За шкирку или за пальто ухватил — уж не помню. С того раза мама мне запретила ходить за водой. Спускалась во двор, собирала снег. И снег был удивительно чистый. Его растапливали на маленькой буржуйке.

Канализация не работала. Так что окна у всех были очень «красивые». Люди обессилели — прямо из форточек выбрасывали. Всяко было. В доме помимо парадной была еще черная лестница. На ней и квартиры были попроще, до революции здесь прислуга жила. Вот сюда и выносили, выливали все нечистоты. Зима, мороз — все это застывало. Ходить там было невозможно — разве что съезжать, как на горке.

Самое трудное, тяжелое время — до Нового года: ноябрь, декабрь 41-го. Мама все чаще лежала и не вставала, соседи тоже. Позже я из литературы узнала, что в декабре в городе каждую минуту умирал от голода один человек. Каждую минуту! Более пятидесяти тысяч человек умерли в Ленинграде только за один декабрь.

Как только открыли Дорогу жизни по Ладоге и стали эвакуировать людей, пошли и машины с продуктами. И приехал сосед, Яков Леонидович Апухтин — первый, пожалуй, наш спаситель. Привез продуктов: муки, рыбы. Мама ему отдала папину шубу каракулевую. Еще какие-то папины вещи хорошие. И это нас поддержало — мы же как тени ходили. Из муки мама какие-то лепешечки стала делать. А когда первый раз отварила в воде рыбку — блаженство было невероятное. Но после истощения сразу есть много было нельзя — только потихоньку. А слюнки текли.

После Нового года нас навестил папин друг еще по военной службе — Тимофей Григорьевич Кухарь, который работал сейчас в эвакогоспитале. В прежние времена мы к ним семьей в гости ездили, они к нам. Но жену Соню и дочь Марину перед самой войной отправил Тимофей Григорьевич в Белоруссию отдыхать. Там они и погибли. Сколько ни искал потом, куда бы ни делал запросы — бесполезно. И вот он рассказал о своем горе, о нас расспросил. Мама ему и намекнула: не мог бы он помочь уехать из Ленинграда. Эвакуироваться. И Кухарь все сделал. Выхлопотал нам документы, эвакоудостоверения. Вдень отъезда, 29 марта 1942 года, приехал на машине, отвез на Финляндский вокзал, помог с вещами.

И в это же время тем же поездом ехала наша соседка Надежда Ивановна с дочкой Кирой. Вчетвером мы и отправились в неведомый путь.

Какой я тогда была? Тощая девочка — с посиневшими и отекшими ногами. И тела почти не было — одна кожа. Кожа и кости. Вообще, что такое ленинградские блокадные дети? Это маленькие старички — сморщенные, неулыбчивые.

Привези нас товарняком на Вагановский спуск, пересадили на грузовики. И по Ладоге, по льду. Мороз, ветер свистит, а в кузове ничего не закрыто. Холодища жуткая. А кругом белое поле, снег. Машины друг за дружкой следуют. Одна линия идет туда, вторая навстречу, в Ленинград. В одном месте — о-о-о. Струханула я, мурашки по коже. Увидела две огромные полыньи. Видимо от бомб. И бревенчатый настил сверху сделан. И машина, как по волнам, по ним движется, вода под колесами хлюпает. Жутко было.

Проехали мы благополучно. Ни под обстрел, ни под бомбежку не попали. Проскочили. А на другом берегу — станция Жихарево. Там начиналась железная дорога на Большую землю.

Зрительно до сих пор вижу — огромная поляна, вся в людях. Истощенные ленинградцы. Взрослые, дети. Потом прошел слух: идите в столовую, там кашу дают. Пшенную! О-о-о, кашу!

Оставили мы с вещами маму с Кирой, и с Надеждой Ивановной, захватив кастрюльку, направились в столовую. Едва двери открыли — а там тепло, а там аромат пшенной каши. Невероятное ощущение. Очередь только заняли — а со мной плохо. Присела я в уголок — больше ничего не помню. Голодный обморок.

Потом Надежда Ивановна мне ложечку каши дала — я немножко очнулась.

Ночевали под открытым небом. Холодно. Одеяло достали, другие теплые вещи. Недалеко домик маячил. Вернее просто голые стены. Так потихоньку туда ходили по очереди, чтобы от ветра спастись.

Утром подогнали товарные вагоны и нас погрузили. В вагоне — буржуйка, опилки на полу, дырка под отхожее место. И люди — все как тени безжизненные. Приходилось за соседом следить — живой ли? Очень многих вынесли из вагонов по пути. Выносили и прямо тут же складывали, вдоль рельсов. Очень много людей погибало в пути. Уже выехали из Ленинграда, вырвались из блокады, но истощенный организм уже сдался.

Сколько таких могил безвестных по этим дорогам в эвакуацию — не счесть.

«…Забыть блокаду мы бы рады. Но память не дает забыть Мы окольцованы блокадой, Обречены такими жить…»

Дорога к жизни

— Родственники у Надежды Ивановны проживали в Костромской области. Она и посоветовала вместе с ними выйти на станции Антропово — видела, что моя мама долго не протянет: «Поживете какое-то время. Переждете. А дальше видно будет…» Мы так и сделали. Это было наше спасение.

В Антропове, в гостеприимной семье кузнеца Тихомирова мы прожили почти месяц. Дочь хозяина работала медсестрой в больнице. Приносила лекарства и очень помогла маме. Немножко ожила и я.

Запомнилась баня. Теплая, деревянная. Только мы приехали — вскорости пошли туда. Мы же вшей привезли немерено. Пока мылись — вся наша одежда прошла санобработку.

На привокзальной площади около водонапорной башни из красного кирпича была торговая точка. Денег ни у кого, собственно, не было — существовал товарообмен. Кто-то вещицу какую принесет, а местные жители — то молочка, то картошинку. Так и менялись. А мама зачем-то положила в дорогу маленькую коробочку патефонных иголок. Так я ее поменяла на бутылочку молока. Кушать-то хочется постоянно. Еще что-то ходила, промышляла.

Когда весной окончательно запахло, мама горит: «Надо ехать. Нельзя же людей утруждать столько времени».

И мы решили ехать на Кубань.

Ленинградцев по Северной железной дороге эвакуировали в Сибирь, на Урал. А мама захотела на родину. На Кубани, в станице Ереминской жил ее родной брат, в Армавире — родная сестра. Потому ее и тянуло на Кубань. Мы же не знали, что и туда немцы придут. Откуда? Радио в Ленинграде не работало. Только из репродукторов узнавали новости. Да из очередей. Вот за хлебом стоишь — там все новости тебе и расскажут. Кто жив, кто не жив, У кого какая судьба. Где что бомбили, что разбили. Однажды услышала, что в зоопарке от бомбы слониха погибла. Чудо было животное. Или как школьники вражьего наводчика поймали, который ракеты пускал, важные объекты указывал. Чтобы немцы потом бомбили.

Одним словом, настроились мы ехать на Кубань. Только пассажирские поезда уже почти не ходили. Разве только товарные составы. Пришлось добираться с пересадками. Так доехали до Кировской области.

…Чем запомнился весной сорок второго года город Котельнич? Вокзальчик небольшой, деревянный. И вот эти ступеньки, ступеньки, ступеньки вверх. От железнодорожного полотна. Много ступенек. А уже солнышко пригревало, погода стояла хорошая. А я — в зимнем пальто и в валенках. Местные люди, понятно, полегче одеты… И вот мама посадила меня посредине этой лестницы — прямо на наши мешки и чемодан. На нашу поклажу. Сама пошла за билетами. Приходит расстроенная: «А билет я только один смогла купить. Больше не дают…»

Что делать? Тут объявили посадку. Поезд был пассажирский, но старого образца. Словно фанерный. Только в кино про старые времена можно такой увидеть… Как посадку объявили, так все и рванули к вагонам. Кто в двери ломится, кто еще как… Мама говорит: «Так мы с тобой никуда не сможем пробиться. Что-то надо делать?..» А первое окно от двери почему-то было приоткрыто. Мама и командует: «Давай-ка лезь…» Подсадила меня на плечо, я и залезла в вагон. Мешочки какие-то у нее взяла. А она с чемоданом пошла уже через нормальные двери. Через основной вход… Устроились мы с ней на первой скамейке. А потом думаем: а как же дальше, один же билет? Как быть-то? Контролеры же ходят, проверяют билеты. Вот мама и советует: «Придется тебе, Дина, под лавку лезть. Там схорониться…» Я под лавку залезла, меня мешками прикрыли. Незаметно… А на скамьях тесно, люди плотно друг к дружке сидят. И тут контролер. Но ничего — обошлось. Меня никто не выдал…

Так доехали до города Горького. Там ночевали. Паек получили — хлеб, колбаска. И я запомнила: вокзал там большой, здание солидное, но внутрь все равно не попасть. Народу много. И мы устроились в каком-то углу. Смотрю я по сторонам и невольно замечаю. Там — подросток, и там — мальчишка. И еще, и еще. Беспризорные это дети. И они по ночам промышляют. Вот смотрят внимательно — что у кого есть. Пощупают даже твой мешок. И если приглянется, утянут при удаче… Кое-как мы там все же до утра дотянули. А билетов и в Горьком нет. Как быть? Пошла мама на разведку по путям. И нашла в тупике товарный состав. Почти пустой. С кем-то даже переговорила. Оказалось состав следует в южном направлении, в сторону Сталинграда. Что нам и надо… Похватали мы свои вещи и поспешили к тому составу. Вновь безбилетники…

«…Детство блокадное — Горькое, слезное — Мне не забыть никогда. В годы осадные Стала я взрослою — Детство ушло навсегда…»

Лето 42-го

— Сталинград проезжали — война его еще не коснулась. Небольшой провинциальный городок, выглядел неброско. Дома одноэтажные, за заборчиками. Красивые палисадники, фруктовые деревья — это запомнилось. Впрочем мы далеко от вокзала не ходили — приземлились у какого-то штакетника. И нас по эвакоудостоверениям накормили борщом. Под открытым небом. Усадили за стол длинный-длинный, и белая скатерть на нем. И настоящий борщ! О, мама сразу почувствовала близость родины.

А уже лето, солнышко вовсю жаркое. А я в зимнем пальто да в валенках. На голове пуховый платок, концы на перекресток, на спине узелок. Тут только мы немножко разделись. Мама в мешке раскопала мои ботиночки. И я наконец-то вылезла из валенок.

Доехали до станции Тихорецкая, следом — Армавир. И я снова на вокзале на карауле, а мама пошла к сестре, к тете Марусе, которая жила на набережной.

Встреча была трогательная.

Побыли у тети Маруси несколько дней и переехали в станицу. К дяде Трофиму.

Тетя Маруся жила одна с двумя детьми, муж на фронте. Работала на консервном заводе — варщицей варенья и халвы. Комната у нее была одна — тесновато. Как-то не хотелось ее стеснять. А в станице свободно, просторно — туда и поехали.

Трофим Филиппович — мамин брат, мой дядя, я его звала — дядя Троша. Он был на фронте с первых дней войны. Но вскоре его ранило в правую руку — лишился пальцев. От ладони по сути ничего не осталось. Как небоеспособного, его демобилизовали. Он вернулся домой, стал работать на лошадях в колхозе. И все делал левой рукой. И с лошадьми управлялся, и мешки таскал. Я даже удивлялась, как это одной рукой он все-все делает.

Когда мы приехали — радовались. Фрукты, продукты — все есть, Пшеница поспевает, время уборки подходит. Но как-то тревожно, очень тревожно.

И так уж случилось, что из эвакуации мы с мамой попали в оккупацию.

Немцы пришли

— Непрерывные бои все ближе и ближе подходили к станице. Вечером все население выходило на высокий бугор — алый горизонт просто пылал. И уханье, гул нескончаемый. И такая тревога в душах.

Начальники колхозные все давно разъехались. Остались в основном женщины, старики да дети — растерянные беспризорные люди.

До Армавира 60 километров — немцы уже там. И в станице тишина — томительное ожидание чего-то страшного. И все знают, все чувствуют — вот– вот этот момент настанет.

Так получилось, что боев за Ереминскую или в ближайшей округе не было — станица оказалась брошена. Никаких частей, никаких военных мы не видели. Только вдалеке построчит пулемет — и опять тишина. И эта тишина еще больше пугала.

И вот однажды. Не особо раннее утро — и вдруг слух по станице: немцы! Немцы! Немцы!.. А мы же малышня — девчонки, мальчишки — нам же интересно. А у меня уже появились здесь новые подружки. Ленинградцы — люди общительные. Вот и я быстро находила контакт с местными ребятишками. И вот одна девчонка предложила: «Пойдем смотреть. На большую дорогу. Поднимемся на бугорчик — там хороший обзор…»

Я была в красном платье. Тут мама меня увидела: «Да ты куда? Да ты что?!» И хвать меня за шкирку. Ой! Я никогда прежде такой сердитой маму не видела. А она: «Иди в кухню, полезай в погреб и сиди там. И чтоб я тебя не видела…»

Вот так в станице Ереминской появились немцы.

Проехали на машинах, на мотоциклах. Ну, как в фильмах показывают. Вот так они вкатились в станицу. И начали наводить порядки.

Это сразу почувствовалось. Если кто-то не успел уехать — забирали. Мы тоже боялись, что и нас выдадут. Мы же не свои, не станичники. Хотя мама родом из этой станицы, и подруг у нее здесь много. Может именно это нас и спасло. А всех чужих, приезжих и особенно евреев забирали и увозили. Потом их расстреливали. Позднее, уже когда немцев прогнали, мне дядя Трофим показывал, когда с ним ездила на лошадях, под станицей Советской… там был тот же Бабий яр. В балке евреев заставляли рыть себе могилы, а потом их расстреливали. Здесь даже земля шевелилась…

В оккупации

— Жить стало очень тревожно, имама решила отправить меня к тете в Армавир. Думала, что я в городе лучше спасусь.

Тетя жила на улице Набережной. За ней сразу Кубань — большая река, широкая. И, можно сказать, очень сердитая. Если с гор идет вода, тают ледники — она так бурлит: ух! Страшно! Может снести и хаты, и все на свете — коварная очень река. А летом бывает спокойненькая. Берег у Кубани, на котором расположен Армавир, очень крутой. На другом берегу — низкое место. Там старая станица. Там люди живут. А еще дальше начинается Ставропольское плато. Это возвышенность, которая идет дальше, к Ростову.

Почему я об этом говорю? Ох, запомнилось мне это плато. Очень запомнилось.

В Армавире это было, впервые дни. Увидела однажды: вовсе небо — куда ни посмотри — черные хлопья пепла. Что такое, откуда? Потом люди сказали — это на берегу Кубани жгли одежду и имущество евреев, загубленных в душегубках. Вот вся река пеплом и покрылась…

Потом на центральной площади повесили трех братиков. Старшему было шестнадцать лет. Повесили мальчиков. За что? Аза то, что старший убил свою мать. А мать снюхалась с немцами… Как тут быть, кто прав, кто нет? А он был комсомолец, этот шестнадцатилетний мальчик. Не смог такой поступок своей матери перенести…

Потом стали заселять немцами весь город. Хочешь, не хочешь — ни у кого не спрашивали. И к тете Марусе заселили двух немцев. Конечно страшно было. Да и повсюду… в людском общежитии — страх очень большой. Настороженность, напряженность, тревога… Но присмотрелись со временем — вроде, и не злые эти «наши» немцы…

Они были рядовые. Вечерами, когда у них было свободное время, прямо на полу посреди комнаты они устраивали акробатические этюды. Это было даже забавно. Я же хорошо помнила ленинградский цирк, куда мы ходили с папой. Очень часто там бывали. Дурова смотрели, с его поездом во главе с медведями, со зверушками…

А я в те дни очень мучилась большими язвами на ногах. Это после блокады, следствие всего перенесенного. И ни тетя, ни мама ничем не могли помочь. Прямо такие фурункулы были… И вот один из немцев это заметил и принес мазь. В баночке, какая-то желтенькая была мазь. Дает мне, мол, возьми, помажь. И действительно скоро помогло. И мы тогда поняли, что и среди немцев тоже есть разные люди… Да, они были солдаты, воевали против нас. Но некоторые душой были добрые…

А под конец, когда они уже уходили из города, один из них показал мне фотокарточку. Пытался что-то рассказать. Ноя же не знаю немецкого языка. А он русского не знает. Достал фотографию, а там изображена молодая женщина. Видимо его жена или невеста. Красивая.

Освобождение

— Вскоре после этого они как-то тихо исчезли эти тетимарусины «жильцы». Мы даже не заметили, когда они ушли. День не приходят, второй, третий. И какое-то затишье в Армавире наступило. Вроде что-то меняется. Но не слышно, чтобы где-то поблизости шли бои.

В один из таких дней проснулась я очень рано. И мне показалась странной воцарившаяся кругом тишина. Подошла к высокому забору во дворе, залезла на его верхушку. И смотрю: что происходит? Непонятно: на Набережной улице ни души. Ну, никогошеньки. Куда же, интересно, все исчезли?.. Потом вижу: вдоль забора, так потихонечку, идут два человека. Двое мужчин в ватниках, одеты вроде по-граждански. Оружия не видно. Меня заметили, спрашивают: «Девочка, а немцы тут есть?» Я в ответ: «Нет, невидно. Тихо. Нету тут немцев…»

Кивнули они и дальше пошли. А я вот еще что увидела со своего забора: за Кубанью, на Ставропольском плато — черные точки! И много этих точек. Все плато усеяно. И они движутся, движутся…

Это наши части пришли, это освобождение.

Слезла я тогда с забора и бегом к тете: «Тетя, наши! Наши идут!..»

Пол года оккупация длилась. Считай: август 42-го — начало, и февраль 43-го — немцев прогнали. И все это время люди мечтали об освобождении. Даже легенды ходили. Что нас спасет генерал на белом коне. Догадайтесь, кто это? Жуков, конечно.

Но немцы, хоть и ушли — огрызались. Сколько еще мстили за свое поражение. Или отдельный самолет, а то и целая группа самолетов налетят и начинают бомбить Армавир. Вот так они мстили — бомбежками.

Еще в Ленинграде я этих гулов наслышалась. И научилась отличать — немецкий самолет летит или наш. У немцев совсем другой звук.

И вот однажды ночью услышала я гул самолета. И говорю: «Теть Марусь, немец летит. Немец, немец…» Ухватила она меня за руку, и мы выскочили из дома. А во дворе траншея вырыта. Там уже люди — и мы туда.

Самолет был один, но беды натворил. Бах: одна бомба, вторая. Совсем рядом. В траншее паника, на другом конце крики — кто-то пострадал. Стали выскакивать из укрытия, нас буквально вытолкали. Только я вылезла — получила по голове доской. А ночь лунная, луна огромная, как фонарь, висит в небе — все хорошо видно. А я получила удар по голове — и темнота в глазах. И пыль, сплошная пыль: вносу, во рту, в ушах. Дышать невозможно.

Огляделись — а нашего дома нет.

А кругом паника — немец делает второй заход. Все кинулись к реке — спасаться. Мы тоже побежали. Добежала я до Кубани и упала без сил, в какую-то ямку голову сунула. А летчик видит, что люди бегут, и из пулемета по ним, из пулемета.

Ой, какая это была мучительная ночь.

Возвратились снова к дому — а его нет. Одна бомба попала соседке в комнату — она погибла, ее разорвало. Молодая красивая женщина — и ее нет. Одни куски человеческого тела. Трудно об этом рассказывать. Когда видишь это своими глазами, когда прямо перед тобой — это жутко.

Вторая бомба упала под окном нашей комнаты. И вот кругом пыль и обломки кирпичей. Кровать покорежена. На окне была сложена стопочка учебников — осколок прошил ее насквозь. На узенькой железной коечке, на которой я спала, перина и подушки — все в пуху. Поискала я там рукой и нащупала свое платье, которое мама мне сшила для школы. Оно осталось целенькое — ни единой дырочки.

Чудом остались живы сын и дочь тети Маруси. В траншею с нами они не побежали, остались в своей комнате. И взрывной волной их выбросило в воронку, засыпало землей. Там их и нашли, откопали.

После Ленинграда, после блокады, эта бомбежка меня так поразила, что я стала заикаться. Вскорости ко двору подъехала лошадка — это был наш спаситель дядя Троша. Я тут же забралась в телегу, зарылась в сено — и все! И не вылезала, пока не приехала в станицу, где была мама.

Домой. В Ленинград

— Я привыкла к слову «Ленинград». Я в Санкт-Петербурге не жила, поэтому петербурженкой себя не считаю. Я ленинградка. Нравится это кому или не нравится. Но я ленинградка! (Произносит с нажимом.) И где бы потом ни жила — на Кубани, на Урале, в Кирове — я все равно ленинградка. Вот настолько город впитался в меня, вовсе мои клеточки.

Дети мы — блокадные. Помним дни осадные: Грозные и слезные, С тяжестью утрат. В памяти у каждого Боль своя и страшная. И любовь есть общая — Это Ленинград!

Вернулись мы в родной город только в 1946 году. Причем просто так в Ленинград было не попасть. Мол, мы надумали вернуться и поехали. Купили билет и поехали — нетушки. Не пустят. Нигде не пропишешься, нигде места не найдешь. Запрет был абсолютный. Только по пропускам пропускали, по вызовам, по документам специальным. Только так можно было возвратиться в Ленинград. Ну, а как нам-то вернуться? Вот мама и завербовалась на металлический завод имени Карла Маркса.

Что помню? Состав — товарные вагоны. Очень чистенькие, лавки свеженькие сделаны. Пассажиры — в основном женщины с детьми. Молодые — девушек много. С собой везли продукты: муку, сало, подсолнечное масло. Даже захватили посылочку с яйцами. А как их упаковать, чтобы не разбить и довезти? В муке! Это проверенный способ. В мешок погружают посылочный фанерный ящик, там мука, куда и вкладывают яйца. Если какое-то разобьется — мука залепит все дырки, и яйцо не вытечет. Так чистенько и доедет. Вот такая народная мудрость.

По Ленинградской области когда ехали — по обе стороны леса нет, одни стволы торчат вместо деревьев. Болотистые места, кустарники — все обгорелое. И вдоль железной дороги техника военная разбитая брошена, не убрана. Как шли бои — так все и осталось. Вот это видели… следы, ужасные следы.

Приехали в Ленинград. И первое впечатление: на Невском проспекте большие разрушения, дома стоят черные. На Петропавловской крепости шпиль закрашен темной краской. Шпиль адмиралтейства тоже покрыт темной краской. У Казанского собора, у Исаакия — сплошь огороды…

Чтобы как-то сгладить это впечатление, разбитые места, дыры, обвалы закрывали щитами. Где сильные разрушения — вообще убирали постройки, расчищали площадки и на этом месте открывали скверики. Позднее, когда я уже студенткой была, видела, что почти весь Невский стоял в строительных лесах.

Прежняя наша комната была уже занята. Началось хождение в Смольный с заявлением, чтобы дали жилплощадь. Хождение по мукам. А пока папин друг приютил — он жил на Каменном острове. Потом мама все же как-то вывернулась, сумела — получили махонькую узенькую комнатушку в бывшей дворницкой на Большой Пушкарской улице, дом 3. Понятно, не хоромы. Но и это уже было все-таки что-то, какая-то крыша над головой.

А на старом месте, в нашем старом большом доме из детворы в живых осталось совсем немного.

Тамара Ромашкина — и то лишь потому, что была эвакуирована. Марина Мариева — но она вскоре умерла. Женька Харитонов и сестра его Валя — и они вскоре тоже умерли. Все! Больше никого!..

* * *

…Дома, уже накануне Дня пожилого человека я раскрыл небольшую поэтическую книжку, где на обложке значится автор — Дина Губина, и название — «И я оттуда, из блокады», и прочел стихи о памяти, о Ленинграде, о Ладожском озере, о маме…

А еще «Вальс пожилых», где есть такие строчки:

…Пожилые, пожилые,

Улыбнитесь, шире круг!

Вспомним годы молодые,

Позабудем про недуг!

Вспомним песни под гитару,

Позабудем про покой,

Топнем — левой, топнем — правой,

Эх, тряхнем-ка стариной!..

Блокадный Ленинград. Хроника

Август 1942 г.

9 августа в блокадном Ленинграде состоялось историческое исполнение ленинградскими музыкантами 7-й («Ленинградской») симфонии Дмитрия Шостаковича.

Исполком Ленинградского городского Совета разрешил с 25 августа продажу населению по августовским продовольственным карточкам в счет месячных норм по крупе:

Пшена: рабочим и ИТР — 400 граммов, служащим — 300 граммов.

Риса: детям до 12 лет — 200 граммов.

Также разрешена продажа по продовольственным карточкам:

а) всем группам населения по пол куска (200 граммов) твердого хозяйственного мыла или 300 граммов жидкого мыла;

б) всем группам населения по одному куску (100 граммов) твердого туалетного мыла или по 150 граммов жидкого мыла.

Сентябрь 1942 г.

К XXV годовщине Октябрьской революции управление по делам искусств, радиокомитет и ленинградский Союз композиторов объявили конкурс на лучшее музыкальное произведение, посвященное героической борьбе Ленинграда против немецких захватчиков.

Октябрь 1942 г.

Начались занятия в старших классах.

Ноябрь 1942 г.

С 1 ноября решением Ленинградского исполкома прекратилась массовая эвакуация. Всего с июня 1941 года из города было вывезено 1 миллион 743 тысячи человек.

Ленинградское отделение Союза архитекторов и инспекция охраны памятников объявили конкурс на проекты восстановления исторических зданий, пострадавших в дни войны.

Общая численность населения Ленинграда упала примерно до 550 тысяч человек.

Начали работать 148 школ с 65 тысячами учащихся.

Декабрь 1942 г.

Президиум ВС СССР учредил медаль «За оборону Ленинграда».

Исполком Ленинградского горсовета объявил продажу населению масла животного (сливочного) по декабрьским продовольственным карточкам: рабочим и ИТР — 200 граммов, служащим — 100 граммов, детям до 12 лет — 100 граммов, а также продажу населению по 200 граммов сухофруктов.

«Мешочек с горохом. Моей доченьке. Когда я умру…»

…Кругом привычный разноголосый студенческий шум-гам и как-то волнительно: до зимней сессии всего-ничего, а мы отыскали в главном корпусе тихое местечко, закрылись в небольшом уютном музее Медицинской академии, где работала ныне жительница блокадного Ленинграда Инна Владимировна Токарева (Турчанинова) и на фоне памятных экспонатов и бережно хранимых раритетов поговорили неспешно, душевно, откровенно:

— Я родилась в городе Ленинграде в тридцать седьмом году, а жили мы на Петроградской стороне: улица Малопосадская, дом 19, квартира 36. Даже сейчас адрес помню. Это недалеко от Петропавловской крепости и дворца Кшесинской, где когда-то с балкона выступал Ленин. Там недалеко была еще татарская мечеть.

Я родилась в семье служащих. Мама сначала была счетоводом, потом стала бухгалтером в домоуправлении. Отец — инженер, во время войны ушел на фронт в Морфлот. Дедушка руководил общепитом, а бабушка педагог, инспектор народного образования.

Жили в коммунальной квартире. Квартира большая, комнат много. Ново время войны кто-то умер, а многие разъехались. И мы остались совсем одни: я, мама, дедушка, бабушка.

Три с половиной года мне было, когда война началась. Номы так любили свой город, что не хотели его покидать. Первое время думали — скоро война кончится. Немного потерпим, и все пройдет. Хотя разговоров ходило много, что надо уезжать. Но решили пока не ехать. А потом уже совершенно невозможно было уехать. И мы остались в городе на всю войну.

В садик я не ходила — меня оставляли дома одну. Представляете: кругом бомбежки, голод.

И никого из соседей нет. Совсем одна в пустой квартире. Цифры к тому времени я немножко знала. А у нас в коридоре висел над комодом телефон. И мама мне говорила: «Ты мне звони, если будут бомбить. А сама ничего не бойся…» И вот я залезу на стул, потом на комод, потом смотрю циферки, набираю старательно пальчиком номер и кричу: «Мама, стреляют…» И мама бежит домой, подвергая себя опасности. Прибежит, и мы спускаемся в бомбоубежище. На первом этаже жили, спускаться недалеко. Там вентиляция, лампы керосиновые. И мы брали с собой «летучую мышь» — тоже керосиновая лампа, нона ручке… Но потом бомбежки стали сильные, частые, и уже и не было сил куда-то бежать. Думалось: как будет, так и будет… В ванной стояла буржуйка и несколько стульчиков. Теперь я туда пряталась, когда бомбежка.

Скоро не стало света, не стало воды, не стало транспорта… У нас были тогда печки-«голландки», топились дровами. Такие большие круглые печи — они шли до самого пятого этажа. И каждый жилец садился около своей печки и топил. Когда дров не стало — стали жечь паркет. У нас же красивые были дома, красивый паркет, изразцовые потолки. А книг сколько…

У меня дедушка по маминой линии был педагогом и преподавал в гимназии. Но его репрессировали. Он преподавал историю и географию и на обложках, на первых страницах рисовал рода войск. Цветной тушью. Наглядно показывал военную форму — какие одежды, какие мундиры были в старые времена. В том числе и в царской России. И кто-то донес, мол, этот человек приверженец царского режима. И все, решили его арестовать… Тогда он написал Крупской: «Я ни в чем не виноват. Я просто преподавал историю…» Она ответила: «Единственное, что я могу для вас сделать — дать совет. Чтобы вас не расстреляли и не посадили куда-то в тюрьму, вам придется выехать из города Ленинграда на поселение в Малую Вишеру…» Это Новгородская область, по Октябрьской железной дороге. Вот туда они и переехали — бабушка с дедушкой. Но дедушка скоро умер, а бабушка пережила всю войну. И второй мой дедушка, который оставался в Ленинграде, тоже умер от голода и болезней. А вот женщины в нашей семье оказались живучей.

Мама постоянно ходила на оборонительные сооружения. Над городом нависли дирижабли, чтобы с самолетов было сложно рассмотреть важные объекты. А напротив нашего дома был завод «Электроприбор». Его постоянно пытались бомбить. И вот однажды затрясся весь дом, такой грохот раздался. А мы уже перебрались на кухню — менее опасная сторона — там жили. Лежали на полу, на матрасиках. А в комнаты почти не ходили. И вот грохот, пыль, и аромат какой-то поплыл. Запахло, как грушевой эссенцией… Дедушка закричал: «Надевайте противогазы. Химическая тревога!..» А мама запротивилась, засомневалась: «Да не может быть…» Мы действительно слышали, что объявляли воздушную тревогу. Ее подавали сиреной. Во дворе крутилась спецмашина, и по радио говорили: «Воздушная тревога!» А если химическая тревога — то во дворе били в рельсу, и по радио тоже предупреждали: «Химическая тревога!..» На этот случай у всех были противогазы. Даже у меня был маленький противогазик, даже я знала, как его на себя натянуть, чтобы проверить дыхание. И вот мама побежала в соседнюю комнату, смотрит, а там вынесло взрывом стену и часть окна. А напротив осколок штору порвал и весь туалетный столик разнес. Вот духами и пахло…

Переждали какое-то время. Когда все успокоилось, мама предложила: «Пойдем-ка посмотрим, что случилось». Вышли на улицу, на дорогу — наш дом относительно целый. Напротив завод — там зияет большая воронка. И часть соседнего дома снесло — видно даже обстановку в комнатах. Вот рояль стоял на двух ножках, третья — в воздухе. И кровать — тоже почти на весу. И столько кругом мертвых людей. Ужас! Мама меня все отворачивала, отвлекала, чтобы только я это не видела — ну, что, ребенок, еще испугаюсь.

По карточкам мы получали 125 граммов хлеба. Мама ходила, где давали хлеб, в эти лавки, а я стояла в кроватке, за деревянной решеточкой, и ждала, когда она принесет мне хлебный довесочек… Каждый хотел принести ребенку довесочек. Это кусочек от общей пайки. Почему-то он казался особо вкусным. И вот она придет, принесет, а сама голодная, щеки провалились, невидно, что это молодая женщина. Я уже после войны видела ее фото: думала, это бабушка какая-то. Скелет, обтянутый кожей, вся в морщинах. Хотя она с семнадцатого года. Значит ей было где-то 24–25 лет…

Помню, нашла я как-то кусок яичного мыла… А у нас стоял рояль — папа играл, и я тоже немножко играть училась. И под роялем небольшое отверстие — я туда заначки прятала. И тут говорю маме: «Тоже спрячу…» А она: «Да его есть нельзя». — «А вдруг потом пригодится…» И спрятала. И пригодилось… Имама маленький мешочек сохранила: там горох, немножко семечек, немножко сухариков. И записка: «Это моей доченьке, когда я умру…» Завязала узелочек и положила укромно в буфете…

За водой ходили на реку. Очень холодно, почти под 40 градусов мороза. Раньше таких морозов не бывало. Люди закутанные, замотанные в платки. По ледяной дороге спускались к проруби. Порой наберут воды и упадут. Вода разольется — опять лед. А если кто-то упал — надо не давать человеку лежать, заснуть, иначе умрешь. Потому теребили друг друга, выручали.

Когда стало совсем тяжело, мама отдала меня в детский сад. Там хоть как-то кормили. Но дети такие дистрофики, больные… У них от голода случалось выпадение кишки. И когда вправляли эту кишку, все страшно кричали. И я тоже думала: «Господи, неужели и у меня так будет…»

Помню, в садике нам давали размазню — овсяную кашу. Уж как мы ее любили…

А потом мама вдруг услышала по радио, что в районе детского сада объявлена тревога, бомбежка. Она недалеко работала, в домоуправлении… Прибежала, смотрит — на месте детсада воронка. И все кругом развалено, стекла битые, кирпичи. Всплеснула тогда руками, заплакала: «Что же это теперь…» Думала, что все дети погибли. А тут женщина подходит и говорит: «Не беспокойтесь, мамаша, детей успели увезти в бомбоубежище…»

И опять я без садика осталась…

Во время войны мы ходили к татарской мечети, собирали камешки. Там такая красивая мозаика была… Собирали и потом рыли в земле место, клали этот камушек, сверху стеклышко — это у нас называлась тайна… Чему могли, тому и радовались — вот камешки, лоскутки.

У меня были куклы, которых мастерили сами. Собирали всякие лоскутки и делали для них домики… И почему-то красные лоскутки были больше всего в цене, когда ими менялись. А на улице играли в казаки-разбойники, в лапту… Собирали желуди. Хвою собирали…

Еще помню, в кухне стояла большая плита, и ручка у нее большая… И мама спрашивала: «Что ты тут все стоишь?» — Я: «Да я просто постою…» И держалась за эту ручку, чтобы мне теплее было. А бабушка все вязала — у нее был сундук, и я в этот сундук залезу, посмотрю, какие раньше у нее были платья, наряды, как она вышивала… Потом из тряпочек мама мне сделала куклу — пупсик такой вышел гуттаперчевый. Из чулка головка, к ней пришиты черные локоны. И чего только не нашила на эту куклу — всякой разной одежды. Эта кукла у меня была, как музейная редкость. Уже после войны дети приходили, и мы организовали кукольный театр. У мамы была лиса на воротник — для нас это был «серый волк». На пальчики надевали клоуна — это у нас охотник. А Красная шапочка — это моя кукла. И мы делали спектакли, даже продавали символические билетики. Все, как у взрослых…

А в войну мало было детей…

Помню, были такие диверсионные сюрпризы. Игрушки со взрывчаткой. Немцы разбрасывали их с самолетов. Дети подходили, думали, что это игрушка — красивая кукла или машинка. Возьмут, а она взорвется… И потому мама мне всегда наказывала: «Ни в коем случае. Не трогать ничего, не подбирать…» Еще нельзя было оставлять детей около магазинов в колясках. Говорят, что воровали и… Слухи ходили, что из человеческого мяса продавали котлеты. Вот и мама говорила: «Никогда ничего не будем покупать, если не знаем, что это такое…» Ну, а хлеб — там наполовину жмых, пищевая целлюлоза. Но все равно он казался таким вкусным.

Сколько было умирающих людей! И скоро хоронить их просто не могли. Не успевали. Заворачивали в ткань или в одеяло, писали, кто умер и просто выносили за порог. Или за пределы дома, за ограду на улицу.

В конце января сорок четвертого года было полное снятие блокады Ленинграда. Такой праздник! Слышу грохот. Думаю: опять бомбят. Залезла под кровать… А мама меня оттуда вытащила: «Доченька, это же победа. Наша первая победа…» Вытащила, одела меня — была зима. И мы побежали к Петропавловской крепости. И у моста на Неве, где Заячий остров, был салют. И прожектора били в небо. И все обнимались, и плакали.

Был у нас дома старинный чайный сервиз на двенадцать персон. Тонкий, полупрозрачный. Еще царского времени, с двуглавым орлом. На голубом фоне белые лебеди, кругом лилии, кувшинки. Его моей маме еще бабушка передала. Потому дорог он памятью. Вот этот сервиз вместе с нами пережил блокаду. Хотя половина предметов все же разбилась. Теперь этот пораненный сервиз бережно храню я. Смотрю на него порой и вспоминаю былые годы.

«Тетеньки, дяденьки, не роняйте меня…»

В городском клубе ветеранов, в музее, посвященном военному лихолетью, у меня выпало несколько встреч с кировскими блокадниками. Одна из наиболее памятных — с Марией Павловной Усольцевой:

— Родители мои крестьяне — из Калининской области. Когда началась коллективизация, папа в зимнее время подрядился ездить в Ленинград на заработки. Имама за ним следом. Там в итоге они и прижились. А я примерно до пяти лет воспитывалась в деревне у бабушки.

Что интересно: раз они деревенские, то никогда не говорили друг о друге: супруг или жена. Мама всегда называла отца «батькой»: вот батька придет. А он: вот матка скажет, тогда. А меня звали ласкательно: Манечка.

Первое воспоминание о Ленинграде — я хожу в детский сад, и мне покупают демисезонное пальто в крапинку. Замечательное пальто! Наверное в тот день я была самым счастливым ребенком в городе.

Жили мы на Петроградской стороне, на втором этаже деревянного дома в коммунальной квартире. Помню, мама еще до войны прямо в чемодане садила салат. Насыплет туда земли, проведет посадку, польет и выставит на улицу — в дровяник. И первая зелень у нас по весне — это мамин салат.

Мы, малышня, любили бегать по лестнице. Вверх-вниз. Все стены с первого на второй этаж были исписаны мелом: Маша + Женя = … Или модничали: в чулки совали большие катушки из-под ниток десятого размера, натягивали на ноги и вышагивали, как на каблуках, — кто лучше пройдет.

Однажды мама купила мне зонтик — маленький, черный, детский. Я давно о таком мечтала. Но пока она расплачивалась за покупку, я умудрилась новый зонтик сломать. Уронила на пол, и что-то в нем треснуло. И вот я стою, рыдаю, а мама меня отчитывает: «Ну как ты так? Я столько денег потратила…»

Папа у меня был очень сильный, работал поначалу грузчиком, потом на стройке. Помню, как провожали его, когда он отправился на финскую войну. Стояли с мамой на конечной остановке трамвая, а папа, одетый в коричневый костюм, запрыгнул в вагон, обернулся и крикнул на прощание: «Я скоро приеду…»

Весной 1940-го он был тяжело ранен и остался без ноги. И обе наши бабушки тогда единодушно заявили: «Бог тебя наказал…» Оказалась, он снимал колокол с сельской церкви, когда на священников начались гонения.

Помню его возвращение с войны и слова мамы: «Иди, поздоровайся с папой. Папа вернулся…» А я не шла, боялась почему-то. Сидела на кухне и противилась. Имама меня наказала, поставила в угол.

Папа за всю жизнь меня пальцем не тронул, а мама, случалось, и подзатыльник давала. Например двойку я получила — уже готовлюсь к наказанию. Бывало и плакала.

22 июня — воскресенье, мы с папой собирались идти в зоопарк. И тут узнаем — война. Папа расстроился, нервничал, мама ревела. А я не понимала еще, что такое война, и потому плакала от того, что поход в зоопарк пришлось отменить.

Скоро началась эвакуация. Но мама ни за что не хотела никуда уезжать. Она работала телефонисткой в Ленводпути, а папа на инвалидности — работал в ларьке, в котором продавали папиросы.

Очень страшно было. Вспоминаешь то время и все вновь перед глазами… Я получала 125 граммов хлеба, папа, как инвалид, потерявший ногу на финской войне, тоже 125 грамм, мама работала — ей полагалось 250… Магазинчик маленький во дворе. Мама давала марлечку, и я получала в нее хлеб. Сразу заворачивала и прятала на грудь. Но однажды не успела убрать — на меня напал мальчишка, выхватил хлеб. Начали с ним бороться. Я кричу, что это мой хлеб, он кричит, что это его хлеб. И я пришла домой вся в слезах… А еще помню: папа эти наши 500 граммов делил на три равные части. И хоть бы на один грамм он сделал себе или маме побольше — никогда! Все поровну.

На нашем этаже жила многодетная семья. Их было 7 человек. И они утром хлеб получат и весь съедят. Сразу. И целые сутки потом голодные. А наш папа этого не делал — разделит на три части. Чтобы и на утро хватило, и на день, и на вечер…

Мама всегда просила нигде не оставаться, не задерживаться и убираться с улицы, если бомбежка. И мы однажды пошли в школу, а там воронка: бомба попала прямо в школу. Значит уроков не будет. Бежим обратно — бомбежка продолжается. Заскочили в случайный подъезд большого дома и остались живы — соседние подъезды были разрушены. А мы сидим с портфелями, ревем — очень страшно.

Еще мы ходили на Неву за водой. Я ходила с бидоном, он литра два или три… Спустишься к реке, наберешь, сколько по силам. Пока поднимаешься — поскользнешься. Все прольешь. И опять надо спускаться…

Напротив нашего дома была прачечная. И ее буквально завалили — туда покойников складывали. И когда весной 42-го открыли эту прачечную — запах стоял страшенный. И у всех женщин мягкие места были отрезаны. И груди…

Все время было холодно. Такая была морозная зима — не передать. И тогда мама настойчиво давала мне крючок и говорила: «Вяжи петельки». Я капризничала: «Не буду. У меня пальцы не могут…» — «Вяжи петельки!..» Зачем? Чтобы я отвлеклась, чтобы не просила поминутно: «Я есть хочу… Я есть хочу…» Ее, видимо, это мое плакание за душу брало. И она, чтобы я отвлеклась, заставляла меня вязать. И я ревела, но вязала. Имама тоже вязала — покрывала, подзоры, накомодники. Я до сих пор пользуюсь этими подзорами, связанными в блокаду…

Скоро у меня началась цинга. Поэтому мама ходила на рынок, покупала луковицу, чтобы натирать мне десны… А у тети Шуры остался от мужа бостоновый костюм. И она отдала этот костюм — ей тоже дали одну луковицу. Она просит: «Ну, дайте еще луку, ребенок помирает…» А ей отказывают. Были и такие, кто наживался на человеческом горе…

Помню, я так ослабла, что ходила с папиной палочкой. Ходила и всем говорила: «Тетеньки, дяденьки, не толкайте меня, а то я упаду…» А если кто-то упал — не поднимут. Никто не поднимет. Потому что тогда сам упадешь и не встанешь. Нет сил. Но если какая щепочка лежит — ее непременно поднимут, потому что надо было чем-то топить квартиру.

С этой палочкой я ходила и к маме на дежурство. Это примерно две остановки. Чтобы дойти до маминого учреждения, надо было парком пройти. И за мной однажды бежал какой-то мужчина. Не знаю, что уж… Позже, уже после зимы выяснилось, что здесь часто дети пропадали… А тогда меня прохожий спас. Привел к маме на работу и отчитал ее строго: зачем вы заставляете ребенка ходить по темному парку? И мама плакала и обнимала меня. И когда началась эвакуация детей, одну не отпустила. Сказала просто: «Никуда одну не отдам. Только вместе…»

Как собирались в эвакуацию, я плохо помню. Мне все было безразлично, я чуть живая была. У меня все болело…

Нас эвакуировали в 42-м году, в июле, 11 числа. Ехали: папа, мама и я. Сначала на теплоходе или на катере — не знаю, как правильно назвать это судно. Мама собрала вещи и не могла расстаться со швейной машинкой — главным своим богатством. Но катер уже отходил, и все наши узлы бросили в трюм. Когда подходили к пристани, два следующих за нами катера затонули. Такой стоял крик. Было очень страшно… А наш пришвартовался. Положили доску для схода. А папа не мог пройти на протезе, полз по этой доске, как мог. А сзади напирают, и кто-то вводу сорвется, кто-то вещи уронит. Суета, неразбериха страшная. И, вроде, лето, июль, но такой дождь зарядил, такой холод, что невозможно нигде скрыться.

Тут и я начала умирать. От голода, от потрясений. И мама с одной женщиной принесла из воинской части плитку шоколада и по кусочку стала мне давать… А кругом по-прежнему ветер, дождь, холод…

Потом нас привезли на какую-то станцию, посадили в товарный вагон. И от Ленинграда до Бежецка — это примерно 500 км — мы ехали месяц. Где-то нас не пускали, задвигая на запасные пути, где-то бомбили… Лишь потом, много позже, мы перебрались в Киров, где жил и работал папин брат…

Сейчас, вспоминая блокаду, я точно знаю: мы остались живы исключительно благодаря папе. Благодаря его жесткой дисциплине. Он не только экономно распределял скудный семейный хлебный паек, так что даже утром можно было получить дольку. Он в обязательном порядке заставлял мыть руки, борясь с инфекцией. Он даже раздобыл маленькую печку — поставил ее прямо в комнате, а трубу выставил в форточку…

Я никогда не называла его «отец» — он для меня всегда папа. В 33 года он стал инвалидом, нога была отнята выше колена. И перед непогодой эта культя у него всегда тряслась — вплоть до его смерти. Но он не любил костыли — ходил с протезом, с палочкой. Брат у него работал директором протезного завода, поэтому первый новый протез всегда был у папы. Но папе даже новый протез казался тяжелым, он все хотел полегче. Ведь держался протез на ремне, перекинутом через плечо. И в эвакуацию так поехал — протез и палочка в руках. Даже когда умер, я эту палочку положила ему в гроб.

Блокадный Ленинград. Хроника

Январь 1943 г.

Войска Ленинградского и Волховского фронтов соединились севернее Синявино, взяли Шлиссельбург и освободили от противника южное побережье Ладожского озера. Частично блокада Ленинграда была прорвана. (До полного снятия блокады оставался еще год).

Февраль 1943 г.

В Ленинграде немного повышены нормы выдачи хлеба по карточкам. Рабочие и инженерно-технические работники стали получать 600 граммов (вместо 500, установленных 11 февраля 1942 г.), служащие — 500 (вместо 400), иждивенцы и дети — 400 (вместо 300).

Июль 1943 г.

17 июля Ленинград пережил самый сильный за время войны артиллерийский обстрел. В районах города разорвалось свыше 2 тысяч снарядов.

Январь 1944 г.

Началась Ленинградско-Новгородская наступательная операция. Ее задача — полностью снять блокаду Ленинграда.

22 января в городе разорвался последний немецкий снаряд.

За 900 дней блокады Ленинград подвергался обстрелам 611 дней.

27 января 1944 г.

День снятия блокады Ленинграда.

По официальным данным, в городе от голода умерли свыше 640 тысяч жителей, десятки тысяч истощенных ленинградцев умерли в эвакуации.

Двадцать лет спустя историки называли цифру в 800 тысяч человек.

Горький шоколад Победы

…Много позже она сделает такую выписку из ученых книг:

«…По неполным данным жертвами блокады стали свыше 1 миллиона 413 тысяч человек. Или 57,6 процента ленинградцев по отношению к началу блокадного голода. Или 47 процентов по отношению к численности населения довоенного Ленинграда. Критический период блокады смогли пережить около одного миллиона человек. Из них 557 тысяч 760 человек пережили всю блокаду… Жителям блокадного Ленинграда пришлось пережить практически пять месяцев полного голода. Это зима 1941–1942 годов. И двадцать два месяца последующего частичного голодания…»

По своему малолетству самый страшный период блокады Татьяна Ивановна Кармазина не помнит: когда началась война, маленькой Танечке Ильиной был всего годик с небольшим.

Она родилась 3 марта 1940 года — как раз в те весенние дни закончилась финская военная кампания. И потому мама считала дочь счастливым талисманом, предвестницей мира и была абсолютно убеждена: с ними ничего дурного случиться не может. Не должно! Несмотря ни на какие лишения! И наотрез отказывалась покидать осажденный Ленинград…

Семьей из четырех человек они жили на Большой Охте, в двухкомнатной квартире с печным отоплением на третьем этаже каменного дома дореволюционной постройки. Но с началом войны отец, Иван Константинович, выпускник военного училища младших командиров, отвечающий по нынешней поре за снабжение одеждой и питанием ремесленников на Кировском заводе, был переведен на казарменное положение. Навещать родных, чтобы узнать, живы ли они, Ильин мог только раз в месяц. Чаще просто не получалась… Мама, Анна Ивановна, коренная петербурженка, теперь была ответственна и за маленькую дочурку, и за свою престарелую слепую мать…

Водопровод не работал, за водой Анна Ивановна привычно ходила на Неву. Когда же таскать тяжелое ведро совсем не осталось сил, брала с собой бидончик… А там тоже преграда. Когда к реке спускаешься, между берегом и уровнем льда перепад метра два — два с половиной. Сделаны для удобства схода ступеньки. Но люди постоянно падали, воду разливали, потому что на ступенях наросла сплошная ледяная короста. На ней пытались делать зарубины, но это помогало мало. Поэтому сверху к реке просто скатывались. А обратный путь, как подняться — тут не сразу и сообразишь… И вот выстоит Анна Ивановна очередь к проруби, кружкой воду начерпает. Потом поставит бидончик рядом с собой на снег и терпеливо ждет, когда же набранная вода покроется сверху кружком льда. Как пробкой, закроет горловину. Чтобы в случае падения не расплескать. Иначе вновь в хвост очереди придется пристраиваться. А как иначе?

Кто-то, говорят, просто брал с улицы снег и растапливал. Но Ильины береглись, на подобное не соглашались. Потому что городской снег и на снег-то походил очень мало: помои и прочие нечистоты тогда из окон сливали прямо в форточку. Или на лестничную клетку все эти отходы разом вымахивались. Да и трупы на дворовой площадке, возле парадных нередко грудились, закоченевшие на сильном морозе…

По осени сорок первого года при объявлении воздушной тревоги все жильцы дружно спускались в подвал, примитивно оборудованный под бомбоубежище. Но однажды большая фугасная бомба упала рядом с домом Ильиных. И сразу заходили ходуном полутораметровые стены, захлюпала сливная вода в канализации, порвались провода, погас свет. Было жуткое ощущение потерянности и страха — дети заплакали, женщины заголосили. Если бежать — не знаешь, куда. Подвал битком, кругом темно, ориентир спасительного выхода потерян… Сразу пришли на память подобные случаи: от падения большой бомбы расходились фановые канализационные трубы, которые по устройству просто входят одна в другую, а стыки держатся исключительно на замазке. И когда земля колебалась от взрыва, подвал затапливало отхожими водами. Вместе с людьми…

После памятного случая с падением бомбы, мама Тани твердо заявила: «Все, больше я в бомбоубежище спускаться не буду. Зачем? Если прямое попадание, так оно и в подвал пройдет. А если будет частичное обрушение, так с нашего 3 этажа легче спастись, чем из подвала…»

С той поры, едва объявят воздушную тревогу, она хватала дочь и падала на кровать. Сверху набрасывала матрасы, одеяла, одежду. Словно этот ворох тряпья может от чего-то уберечь. А вот слепая бабушка осторожно, по стеночке постоянно ползала в подвал, пока ноги держали. Так жить хотела, так боялась налетов. И одно упорно твердила дочери: «Не спускаетесь в подвал — очень рискуете. Так нельзя…»

За свою долгую жизнь старушка пережила и русско-японскую кампанию, и Первую мировую, и Гражданскую войну. Поэтому постоянно хранила небольшой НЗ. Продуктовый набор: овсянка, лук, соль, спички, цикорий с кофе. И никак не могла поверить, что всем ленинградцам выдают такой скудный паек, 125 граммов хлеба. Даже прямо выговаривала дочери: «Ты меня обманываешь. Ты пользуешься моей слепотой. Ты меня объедаешь. Даже в Гражданскую войну такого не бывало…»

Обидно было слышать эти упреки, но что ж поделаешь…

Бабушка умерла от голода 15 марта 1942 года. Как раз пришел на побывку отец — он и договаривался о похоронах. Отдали могильщикам продуктовую карточку, чтобы все сделали по-человечески. И бабушка упокоилась не в общей безымянной братской могиле, а рядом с захоронением деда. На Большеохтинском кладбище…

Пережившим первую блокадную зиму было уже ничего не страшно. Привыкли постепенно к бомбежкам, привыкли к артобстрелам. Но главное — весной город вскопал грядки. Раскопали под них всю прибрежную зону, цветники около Исаакиевского собора, Марсово поле, Лебяжью канавку, Летний сад. А кто-то и прямо во дворах поднял землю под посадку, используя каждый свободный клочок… Выдали и семена — картошку, морковку, брюкву, редиску. А еще памятки, как надо выращивать зелень и овощи.

Чтобы не было такого холода, как в минувшую зиму, летом сорок второго года власти вынесли решение — деревянные дома разобрать на дрова. Таких домов на Охте было много. Вот их и разбирали, а жильцов коменданты спешно определяли на подселение, в пустующие квартиры…

В начале июля после падения Севастополя все ожидали нового штурма Ленинграда. Поэтому комитет обороны постановил оставить в городе только работающее население. Персонал промышленных предприятий, госпиталей, хлебозаводов, жилищных контор. А всех иждивенцев, особенно детей, вывезти. И хотя мама маленькой Тани упорно противилась эвакуации — приказ был строг и подлежал неукоснительному исполнению. В конце июля 42-го они вынуждены были оставить родной Ленинград.

Добрались до Тамбова, пристроились на отдых на привокзальной площади. И вдруг воздушная тревога — неизвестный самолет пронзил небо. Все разбежались кто куда. Напуганные тети и старушки бросились к спасительному забору: головы попрятали, а ноги и попы — все наружу… А у Ильиных никаких сил нет, чтобы куда-то сдвинуться. Сидят на чемодане: у Анны Ивановны еще рюкзак за спиной, к ней утомленная дочка привалилась, сжалась в страхе в комочек. Подходит тут к беженцам строгий милиционер, начинает выговаривать: «Гражданочка, так нельзя. Надо бы в укрытие…» А Танина мама устало отвечает: «Я еду из Ленинграда. Мне уже ничего не страшно…» Милиционер от них тогда и отступился…

Наконец, вот она — деревня, где проживали отец и мать Ивана Константиновича. Встретились, обнялись, поплакали… А в деревне той уже много беженцев. Вот дед с бабкой откуда-то с Украины. Деда почему-то называли скопцом, голосок у него был какой-то странный, почти детский. И при этом был дедок страшный матершинник. А бабка — вечная хлопотунья… У них в пользовании земельный участок, где выращивали тыквы-голосеменки. Такое название, потому что там семечки не покрыты оболочкой… И Танюшу они как-то особо привечали, жалели. Позовут, бывало, к себе в землянку, где все свободное пространство завешано разными целебными травками и пахнет так вкусно. А в углу сложены рядком тыквы. Оранжевые, большие. И вот дед заявляет: «Танька, ну-ка счас тебе тыкву разрежем…» Разрежет, ругается: «Ай-ай, опять не голосеменки. Только зря овощ спортил… Да ниче, давай другую разрежем. Авось повезет… Ага, вот и голосеменки! Ешь!..» А эти семечки, не покрытые кожурой, такие были вкусные, такие желанные. Не передать. Да и простые тыквы тоже ничего. Сладкие, как пирожные. Мама Тани так и говорила: «Эта тыква, прямо, пареная дуричка…»

Когда Ильины приехали в деревню, у Тани скоро болячки начались. Золотуха открылась, потом подцепила чесотку. Доходяга потому что, дистрофия, следствие перенесенной блокады. И ее обрили наголо…

Так прожили дочь с матерью до конца зимы 1944 года. Тане было уже около 4 лет — возраст сознательный, поэтому кое-что из той поры она уже помнит. А когда прорвали блокаду и пустили первый поезд, за ними приехал отец и перевез семью в Тихвин. Там в двухэтажном деревянном доме они и встретили конец войны.

— Помню кладовочку, где мама хранила продукты. Стыдно признаться, но я воровала оттуда прессованные сухофрукты: кусочки сушеных яблочек, чернослив… — с грустной улыбкой вспоминает сегодня те годы Татьяна Ивановна Кармазина, председатель совета Кировского городского общественного объединения «Жители блокадного Ленинграда». — Помню, как мы с подружками собирали черепки разбитых блюдечек и чашек, а потом спорили, у кого самый красивый обломочек… Помню, как мама посылала меня рвать крапиву для супа. Никаких варежек нет, но все равно ступай и рви… Помню, как в детском саду мы декламировали стихи. А я была девочка упрямая. Как запомню что-то с первого раза, так упорно и повторяю. Вот заучивали стихотворение, а там фраза «С хитрым справимся врагом…» Я же почему-то запомнила «С хитрым праздником врагом…» Так и повторяла раз за разом. Мама мне выговаривает: «Это что? С каким еще праздником врагом? Это еще что за выдумки?» А я упорно стою на своем: «Нам так сказали, так я и буду читать…» Детский каприз, бывает…

Мама входила в родительский комитет. Однажды этот комитет раздобыл несколько плиток американского шоколада. Настоящего черного шоколада. И взрослые решили устроить нам праздник на День Победы. Сварили эти плитки, и горячий шоколад разлили по маленьким чашечкам. Без сахара — сахара же не было. Я попробовала — мне не понравилось. Глоток сделала и отставила. Горько. А остальные, кто выпили, потом долго маялись животами… Так меня Бог хранил.

Два с половиной года мне было, когда мы уехали из Ленинграда в эвакуацию. И в памяти о блокаде остались только отдельные звуки. Вой сирены. Стук метронома. Впрочем, возможно, это уже накладка, послевоенные впечатления…

Случайная буханочка…

(вместо послесловия)

17 июля 1941 года на станцию Котельнич пришел первый эшелон с эвакуированными жителями западных регионов Советского Союза. Прискорбно и горько, но очень многим эта дорога на восток оказалась не по силам, тысячи беженцев нашли на вятской земле свой последний приют. Старики, женщины, дети.

…Созинов Семен Кузьмич, 65 лет. Омелькин Александр Михайлович, 69 лет. Барашкова Анна Федоровна, 43 года. Тихонов Иван, 6 лет. Кровцова Валентина, 3 месяца. Коньмянова Нина, 1 год 10 месяцев. Грошева Валя, 1 год 6 месяцев.

«Они не были солдатами, но их жизни унесла война…»

Эти слова выбиты на черном мраморе мемориала. А рядом около трех тысяч фамилий жителей десятков регионов нашей страны, снятых в Котельниче с эшелонов и захороненных в братской могиле на местном кладбище.

Уже который год собираются у этого памятного мемориала в середине июля котельничане и гости города на митинг-реквием. Вновь раздаются над железнодорожными путями и привокзальной площадью протяжные гудки паровоза, вновь ложатся на холодный камень траурные букеты, алые гвоздики и мягкие детские игрушки, а в небо, к вершинам раскидистых старых тополей взлетают белые скорбные шары.

…Жили в Питере две сестры, уже взрослые, семейные, коренные ленинградки. С началом войны их мужья ушли на фронт, они же остались в блокадном городе — у старшей на руках сын, у младшей — двое детей. Не сумели эвакуироваться или просто не захотели покидать родной дом, сейчас уж точно не скажешь… Но к весне 42-го у младшей сестры со здоровьем стало совсем плохо. Видимо отдавала детям свой паек, вот и ослабла окончательно… Делать нечего: пришлось решаться на дальнюю дорогу, выбираться эшелоном на восток… На железнодорожных станциях, где случались долгие остановки, за водой всегда бегала старшая, Елена. Младшей уже было не подняться. Да и за детьми кто-то должен присмотреть… Так в муках и лишениях доехали до Котельнича. А в Котельниче пошла Лена привычно за кипятком. И тут с удивлением замечает: едет медленно навстречу возница в розвальнях и вдруг начинает стоящим у эшелона страшно истощенным и больным людям кидать в руки… буханки хлеба. Настоящего хлеба из настоящей муки! И ей по счастливому случаю тоже перепала такая буханочка. Чудо просто!.. Возвращается она спешно к своему вагону, протягивает сестре принесенное: «Вот, смотри-ка, что у меня есть…» А та и верит, и не верит увиденному. Потом сквозь слезы говорит: «Леночка, сестричка, давай останемся в этом городе. Куда мы едем — неизвестно, а здесь такие хорошие люди живут… Такой город приветливый, хлебный…»

Случайная буханочка тогда родных сестер и спасла…

Этот пронзительный рассказ я услышал от Татьяны Ивановны Кармазиной, руководителя Кировского городского объединения «Жители блокадного Ленинграда», после ее поездки в Котельнич, на памятный митинг. Лет десять назад по инициативе фонда «Земля вятская» открыли в этом городе мемориал жертвам эвакуации в годы Великой Отечественной войны, деньги на который собирали всем миром. Большую лепту в это святое дело внесли тогда и блокадники.

Белоснежная арка-звонница, медный поминальный колокол, отрезок железнодорожного полотна и шесть черных каменных плит, на которых золотом высечены фамилии почти трех тысяч советских граждан, погибших в период эвакуации. А рядом небольшое захоронение — капсула с землей Пискаревского кладбища г. Ленинграда.

Говорят, это единственный в стране мемориал, посвященный памяти людей, пытавшихся спастись от войны.

…Вальтер Шерлотта Иосифовна, 75 лет. Неизвестный, 65 лет. Неизвестный, 25 лет. Дестерик Реня, 4 года. Хохлова Валя, 1 год 10 месяцев. Героева Нина, 2 года. Грачева Валя, 10 месяцев 7 дней…

Они не были солдатами…

Коротко об авторе

Виктор Семенович Бакин — российский журналист, писатель. Родился 1 ноября 1957 года в городе Мураши Кировской области. Окончил политехнический институт по специальности «инженер-строитель». Служил в армии. Сорок лет работал в средствах массовой информации. Автор пятнадцати книг прозы. Публиковался в литературных журналах «Роман-газета», «Наш современник», «Москва», «Дружба народов», во многих региональных литературных изданиях. Лауреат Всероссийской православной литературной премии имени Святого Благоверного князя Александра Невского, Международной литературной премии «Имперская культура» имени Эдуарда Володина, православной литературной премии имени святителя Макария, Апостола Алтая, литературной премии Уральского федерального округа, премии имени Д. Мамина-Сибиряка, П. Ершова и ряда других. Отмечен золотыми дипломами Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь». Кавалер ордена Достоевского II степени и высшей награды Российского Союза ветеранов Афганистана — ордена «За заслуги», награжден золотой медалью «Василий Шукшин». Заслуженный работник культуры Кировской области.

Content

Бакин Виктор Семенович Блокадные девочки

Представляя свою книгу

Виктор Бакин Блокадные девочки Документальная повесть

Они не были солдатами… (вместо предисловия)

Красный кисель блокады

Ловим шпионов

Страха не было

Мама умерла

Живые покойники

С отцом на восток

Блокадный Ленинград. Хроника

«Лягушка» с Арсенальной набережной

Древесный клей, как награда

Дорога жизни № 2

Новая семья

Ностальгия

Сирена!!!

Блокадный Ленинград. Хроника

Заморыш… из Кировского района

Играли в «зубарики», в «маялку»

Умер Коля. Потом Павлик. Потом мама

«Надья. Пошишишевелями…»

Не голодный. Но кушать хочется

Домой. В Ленинград

Блокадный Ленинград. Хроника

В семи километрах от детства

Колина фамилия

Жажда

Конкурентка

Вставочка

Дедушка Яша

Святое дело

Лидка Берлин

«Люди добрыя. Помагите сиротки Нины…»

Последняя служба Тихони

Тайное молоко

Миленьки вы, миленьки…

С поэзией на «ты»

Ёлка

Соль

Подарки из блокадного города

Блокадный Ленинград. Хроника

Это кошмарный ужас!

Первая эвакуация. Старая Русса

Подъезды желтые. От нечистот

Зови меня мамой…

Мы в детдоме

Робка, не воруй!

А на улице покойники, словно памятники…

Блокадный Ленинград. Хроника

Хождение по мукам маленькой девочки

До войны

Время счастья

Голод

Про учебу

Погибает папа

Одни

Дорога к жизни

Лето 42-го

Немцы пришли

В оккупации

Освобождение

Домой. В Ленинград

Блокадный Ленинград. Хроника

«Мешочек с горохом. Моей доченьке. Когда я умру…»

«Тетеньки, дяденьки, не роняйте меня…»

Блокадный Ленинград. Хроника

Горький шоколад Победы

Случайная буханочка… (вместо послесловия)

Коротко об авторе