Владимир Яранцев

Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя

© Яранцев В. Н., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», 2023

Выражаю чувство искренней благодарности классикам иванововедения Н. Н. Яновскому, М. В. Минокину, Е. Л. Цейтлину, П. П. Косенко, Е. А. Краснощековой, Л. А. Гладковской, Е. А. Папковой, которые внесли в изучение творчества Всеволода Иванова неоценимый вклад.

Автор также благодарит: Новосибирскую государственную областную научную библиотеку, директора С. А. Тарасову, заместителя директора В. Г. Деева, а также О. Д. Владимирскую, Т. Н. Красникову, К. Н. Шелестюк, оказавших немалую помощь в написании книги; Государственную публичную научно-техническую библиотеку Сибирского отделения Российской академии наук, директора И. В. Лизунову, А. С. Метелькова, сотрудников читальных залов; Городской Центр истории Новосибирской книги им. Н. П. Литвинова, его руководителей и сотрудников Н. И. Левченко, Д. С. Судакову; Институт мировой литературы им. А. М. Горького Российской академии наук и его сотрудников, особенно Елену Алексеевну Папкову, доктора филологических наук, внучку Вс. В. Иванова, без которой эта книга была бы совершенно иной.

Часть первая

Сибирь

Глава 1

Муки биографии

Биография из романа

Всеволод Иванов – дитя не одной только земли, не одной эпохи и не одной крови. Над этой загадкой многорождения, многорожденности бьются и поныне иванововеды. Не замечая того, что пытался разгадать тайну своего рождения, и не только литературного, сам писатель. И разве не об этом тоже его гениальный рассказ «Дитё», когда на руках у молодой «киргизки» волей «диких людей» – партизан «отряда Красной гвардии тов. Селиванова» – оказываются два ребенка: белый и смуглый, русский и «киргиз», европеец и азиат. Азиата дикари-партизаны ликвидировали. Но ведь русского, белого Васю вскармливала все та же «киргизка». И вырастет этот Вася на молоке иной расы и крови, и будет он уже другой крови – ни красным, из партизанского отряда, ни белым, благородного офицера противников, ни степняком из «киргизского» аула, а человеком, носящим в себе все эти начала. Примирить их, соединить, угомонить в себе станет отныне главным его делом.

Так что вопрос из статьи Н. Анова «Сколько было Всеволодов Ивановых?» нужно толковать шире, чем только «красный» или «белый», революционер или колчаковец. В разные годы в нем пробуждался то один Иванов, то второй, то третий, и был ли им счет? Нет, почерк, стиль, язык автора «Бронепоезда 14–69» были узнаваемы в ряду лихого «конармейского» И. Бабеля, плотски-всеядного А. Толстого или даже мужицки-«хулиганского» С. Есенина. Но внутри, в содержании, в крови, все продолжало бурлить, выходить из берегов. Он никак не мог закончить, утихомирить созданное произведение, словно противящееся законченности. И он вновь и вновь переделывал, бросал, оставлял, спустя годы опять брался и опять откладывал. И вот мы имеем внушительный том «Неизвестного Всеволода Иванова». Одно произведение недописано, другое переделано позже так, что не узнаешь прототипа, третье ушло в небытие архива или домашнего книжного шкафа, не нужное советским издательствам, недопонятое самим же автором, стоящим над ним в недоумении. А о четвертых и вспоминать не хотелось, настолько другой – второй или третий по счету Иванов – далеко ушел от образа мыслей Иванова-первого или второго, стал, как ему казалось, чужд им. Так, «петроградский» Иванов и хотел бы родиться заново, с нуля, отрезать себя от Иванова «сибирского». Но увидел, что с Сибирью он связан навеки, и, что бы ни писал, сибиряки, сибирское так или иначе давало о себе знать. И даже украинец Пархоменко образца 1939 года оказался кровно, глубинно родственен Ваське Запусу, сложившему буйную голову в «голубых песках» «южной Сибири».

Так выясняется, что всех Ивановых разных эпох связывает воедино этот необычный для многих, тем более для столичных критиков и литературоведов, неизвестный им край. Это Сибирь. Но Сибирь особая, пограничная, крайняя, до такой степени, что эту ее часть можно уже и Казахстаном назвать (П. Косенко). Ибо сам Иванов в одной из автобиографий (1924) написал о месте своего рождения: «Родился в поселке Лебяжьем Семипалатинской области, на краю киргизской (т. е. казахской) степи – у Иртыша». И тут придется углубиться в историю. Ведь разрешить загадку рождения Иванова, приблизиться к тайне – тайному тайных! – его творчества, породы, расы, крови, его питавших, без этого нельзя. Дело же в том, что эту границу, этот «край степи», о котором говорит автобиография, установили казаки во время активного заселения – колонизации русскими «туземной» земли, чтобы более-менее четко обозначить границу Российской империи еще во времена Петра I. «Киргизы» же долго с этим не могли смириться, успокоиться, делали набеги на казачьи станицы Горькой линии вдоль Иртыша, поднимали восстания. Но со временем и те и другие поняли, что можно жить мирно как с границей, так и без нее. И то, что разделяло «Россию» и «Азию», могло и объединять, мирить народы и в итоге смешивать их в одну новую, сибирскую расу, «этнографический тип», по словам Н. Ядринцева. В его книге – библии сибирского патриотизма «Сибирь как колония» – дан прекрасный очерк формирования этого типа, когда «русская народность не могла, однако же, поглотить инородцев, не смешиваясь с ними, не купив свою победу слитием, то есть не окрасившись сама побежденным инородческим элементом». И если «в середине», то есть в глубине русского населения оно «быстро всасывает их и поглощает», то «около самых границ мы встречаем резко инородческие помеси». Возникавшие гибриды, или метисы, особенно на первых порах, могли быть чреваты проявлениями «разных резких изменений и уклонений физиологических и патологических, прогрессивных и регрессивных». Сторонний наблюдатель, путешественник и вовсе мог, пишет Ядринцев, «поражаться резкими контрастами и хаотическим смешением всевозможных противоречий и крайностей (…) с одной стороны, более или менее замечательные умственные дарования, с другой – микроцефалов, кретинов, идиотов или вообще, “дурачков”, как говорили в Сибири…»

Напомним, что речь идет о становлении данного «типа», первичной колонизации Сибири и «киргизских» степей. Поэтому не следует прямолинейно переносить эти слова на конец XIX века, когда в феврале 1895 г. родился Всеволод Иванов в поселке Лебяжье Семипалатинской губернии Павлодарского уезда. Или «на краю киргизской степи», о чем пишет он сам. В других автобиографиях он, правда, называет родной поселок «казачьим» (1925) или «поселком сибирских казаков» (1927). Далек тут, как видим, Иванов от определенности: то киргизские степи, то казачьи станицы, то Казахстан, то Сибирь. Это ли не пример «хаотического смешения противоречий и крайностей»? Но это же и симптом широты мышления, «замечательных умственных способностей», о которых далее пишет Н. Ядринцев. Оставим «кретинизм-идиотизм» медикам. А вот некое чудачество, юродство, как одно из проявлений сибирского «этнографического типа», почему бы и не отметить, не взять на заметку, если пишешь о Всеволоде Иванове. Тем легче понять и природу характера отца писателя Вячеслава Алексеевича, человека явно не устоявшихся взглядов и интересов, спонтанных поступков, крайне неуравновешенного. Настолько, что не знаешь, гениальностью это отмечено или чем-то нездоровым. И отделить одно от другого невозможно. Хотя в одном из эпизодов похождений Иванова-старшего, описанного Ивановым-младшим в его автобиографическом романе «Похождения факира», он попадает-таки в сумасшедший дом.

Вообще, весь маршрут и набор поступков и деяний отца писателя – клинический, готовая «история болезни». Вспомним начало «Похождений факира»: «решил стать ученым», «взялся составить словарь киргизского языка»; увидев замечательную форму студентов Лазаревского института восточных языков, уехал в Москву сдавать экзамены; потом надумал посетить Мекку, но из Одессы поплыл на пароходе в Иерусалим, только потому, что он отправлялся раньше других; работал сельским учителем в селе Волчиха, городах Колывань и Томск; будучи записанным в казаки, идет к «воинскому начальнику», чтобы отправиться на войну, но по пути заглядывает в публичный дом, где якобы должна находиться влюбленная в него учительница, и уже у «воинского начальника» устраивает скандал, портит саблей портрет Николая II, за что его и отправили в сумасшедший дом, признав белую горячку. Пьянство было повсеместным в Сибири в XIX веке и бытовало, по Н. Ядринцеву, «чаще всего среди ссыльных и приисковых рабочих, на почве психических расстройств и потрясений (несчастья, тоска по родине, наклонность к преступлению)». Отец же Иванова был как раз из приисковых рабочих, о чем он писал в своих автобиографиях. Но только ли алкоголь был причиной горячечного состояния Иванова-старшего, терявшего подчас ориентацию в пространстве и времени? Он не отменяет тот факт, что «сибирское русское население даровито, но поставлено в такие условия, что выдающаяся умственная сила, подавленная в своей среде, должна была непременно вырваться из нее и бежать из этого края», – писал Н. Ядринцев. К психопатологическому объяснению поступков сибиряков присоединялось и социальное. Но даровитость-то, этнографическая она или нет, все равно присутствует, побуждая к похождениям, странствиям, чудачествам.

Заметим, что в этой же художественной автобиографии Иванова – романе «Похождения факира» – странствия отца, хаотические и беспорядочные, переплетаются с приключениями сына, постепенно созревающего для собственных похождений, еще более хаотических и долгих. Да и как иначе, если, пишет Иванов в романе, он мог в течение двух недель рассказывать знакомому гимназисту «содержание сорока книг, которые тут же и придумывал, от заглавия, автора и до счастливого конца». Удивительно ли, что вскоре сам он, «Сиволот» (от «Всеволод»), захотел сказку сделать былью, иметь собственные приключения и авантюры.

И здесь нельзя избежать весьма щепетильного вопроса о том, насколько можно доверять «Похождениям факира» как биографическому источнику. Все-таки на книге значится: «роман», художественное произведение, и грань между реальностью и вымыслом в самоописаниях найти трудно, а то и невозможно. Но это хорошо вписывается в вышеизложенные соображения по поводу происхождения сибирского «этнографического типа», особенно на границе существования разных по языку, оседлости, традициям народов: смешались они на этой границе так, что порой не различишь, где тут русский или казах, из «благородных» он или из «плебеев», образован он, культурен, эрудирован или ко всему надо ставить приставку «псевдо-». Что тут говорить, если элементарное районирование, т. е. деление новоприобретенных Россией степных земель – мест кочевок казахов – проводили не раз и не два, тасуя соприкасающиеся южносибирские и североказахстанские области то в Степной край, то в Туркестан с новообразованными губерниями и уездами. Так что жители этих земель буквально теряли почву под ногами, думая-гадая, в Сибири они живут или в Казахстане, в России или в Азии, или еще где-нибудь. И потому Индия из сказки, легенды, мифа уже не казалась такой недоступной и таинственной, в условиях географического, так сказать, релятивизма. Она и далеко и близко, ее можно и «сочинить», но можно и дойти до нее, доехать. Поэтому так нередки в романе описания маршрутов героя и его друзей через вполне реальные города и веси Азии, Урала, Кавказа. Контрапункт же здесь в том, что постепенно Всеволод-Сиволот обретает эту Индию в себе, своем сознании и поведении, деяниях и поступках, а главное, знакомствах.

Не будь Петьки Захарова, Филиппинского, Пашки Ковалева и многих других, не профанировал бы он свою мечту, превратив ее в факирство и балаганство, не взял бы на вооружение иронию и анекдотизм, чтобы защититься от горестных обстоятельств своих скитаний, зачастую и гибельных. Кажется, что и сам роман – это творимое на глазах путешествие, когда писатель, отправляясь из поселка Лебяжьего в Павлодар, и сам не знает, что его ждет дальше, несмотря на уже известные ему «прожитые» факты собственной биографии. И он отклоняется. То в откровенное «горьковство» с его «босяцко»-человеческим реализмом, дорожащим любым, мало-мальски значимым человеком, встреченным по пути, то в авантюрно-психологическое повествование, где мистика Э. По переплетается с приключенческим пылом Ж. Верна (см. эпиграфы из их произведений к частям книги). Ибо что это, как не мистика, когда Иванов, загоревшись цирком, больше затем углубляется в себя, свои способности, чем вовне, чтобы испытать себя в профессиях борца, фокусника, клоуна, куплетиста, но и быстро для него обесценившихся.

Единственно подлинным, что дает опору биографу писателя и что поддерживало самого Иванова в эти бездомные шесть лет, это память о родных и близких ему Лебяжьем и Павлодаре. Неразлучной парой, они постоянно присутствуют в душе странствующего «рыцаря» Всеволода-Сиволота, неслучайно полюбившего эту версию своего имени: в нем есть что-то средневековое, эпическое вроде Ланселота или Дон Кихота. Вплоть до ощущения, что он на самом деле никуда из родных мест не уходил, а настоящей Индией для него было это Лебяжье-Павлодар. Есть и ярко переданные зрительные впечатления, «картинка», передающая облик и села, и города. И если вначале, еще до похождений, это «унылый городишко», скучный, желтого цвета: «желтый яр, желтый ветер, желтая река Иртыш», то затем, чем дольше разлука, тем милее он становится. Пока однажды, будучи уже в Кургане, он не разразился настоящим гимном селу и городу: «О, это Лебяжье! О, этот Павлодар! Я и посейчас вижу, как во сне, эти бесконечно пыльные улицы, по которым не спеша шагают люди, каждый из которых непременно самородок. Павлодар есть, в сущности, расширенное Лебяжье, с прогимназией, казачьим управлением, городской думой, с полицейскими участками. В Лебяжьем вместо полицейского – поселковый атаман, вместо прогимназии, городского училища и сельскохозяйственной школы – Вячеслав Иванов с его тремя десятками учеников. Но возле высокого песчаного берега в Лебяжьем такая же пристань, как и в Павлодаре, а за поселком несколько мельниц, курган, степь. Вдоль улицы ни одного дерева, и всегда, когда бы и сколько я там ни бывал, вдоль улицы идет теленок». Самородность лебяженцев при этом так велика, что они вполне могли жить в столице мировых, без преувеличения, наук и искусств. Список этих жителей огромен, невероятен и гомеричен, от Асмуса и античного Саллюстия до С. Витте и японского генерала Ноги, что, конечно, настраивает на восприятие юмористическое.

Если же читатель не удовлетворится таким «фигурным» изображением Павлодара и его села-спутника Лебяжьего, то можно взять очерк старшего современника Иванова, блестящего писателя и будущего классика сибирской литературы Александра Новоселова (род. 1884), «Коряков-Кала». В нем Павлодар, возникший на месте казачьего Коряковского форпоста, дан во всей красе точно документированного и одновременно художественного текста, почти рассказа. Вырос Павлодар в город на «торговле со степью», «по инерции», а потом, «словно испугавшись такой дерзости, в недоумении застыл», «что-то оборвалось в его жизни, что-то наложило печать заброшенности, несуразности, апатии». Отсюда и безрадостная «физиология» города: «Несколько пристаней да плавучие мостки для прачек», «по краю яра серой линией тянутся одноэтажные дома», «тусклые, скучные», «на пристанях – солидные кирпичные амбары», «в грудах клади неуклюже копошатся грузчики-киргизы (…) в вывернутых наизнанку теплых шапках, даже малахаях или в повязанных по-бабьи засаленных платках (…) бронзовое жилистое тело играет на солнце каждым мускулом (…). На вершине работают русские. Киргизу там не доверяют»; «едят они плохо, кроме чая почти ничего». А вот «киргизы»-извозчики, они спешат к прибывающему пароходу на «дребезжащих, скверно кованных коробках», запряженных «типично степными» лошадями, в городе выглядящими убого, «внушая жалость и большое недоверие».

А вот и то, что Новоселов называет «примитивной эстетикой», но через что Иванов надеялся прийти к высотам духа – балаганно-цирковое искусство. Автор «Коряков-Калы» откровенно издевается над образчиками такого «искусства»: это и «китаец с обезьяной и змеями» (змей он «запускает в нос, а выпускает изо рта»), это и «захудалый фокусник», мистер Пип, объявляющий, что «залезет в обыкновенную пивную бутылку и в течение 15 минут высидит там из обыкновенных яиц дюжину цыплят», и после признания прямо на сцене в обмане («не обедал неделю», «есть хочу!») заслуживший от зрителей побои.

Очерк написан хотя и патриотом казахстанской Сибири, ее уроженцем, земляком Иванова (Новоселов родился в пос. Железинский Павлодарского уезда Семипалатинской губ.), но больше – интеллигентом, социал-демократом, революционером, неслучайно оказавшемся в 1918 г. министром внутренних дел Сибирского правительства, убитым в том же году «за политику». Для него его малая родина только «остров прошлого». А для Иванова и его отца Лебяжье-Павлодар – место необычное, с огромным потенциалом развития. Ярким образчиком такого типа жителя такого места и одновременно символом, эмблемой Лебяжьего-Павлодара, его «внезапно-тщеславного» мышления является отец писателя Вячеслав Алексеевич Иванов. В романе его сын Всеволод-Сиволот, где бы он ни был, чувствует неразрывную связь с ним и даже получает от него пространные письма – может быть, чисто романная придумка.

Но в том, что Вяч. Иванов является живым воплощением своих родных мест, нельзя усомниться: юный Всеволод уличает отца в том же пороке тщеславия, а уж «внезапностью» он просто болен. Чего стоит затея с Лебяжьим банком, для создания которого он уповает на клад, который вот-вот найдет в окрестностях села, а пока должно хватить доходов от алебастрового карьера. При этом он, несомненно, умен: читал «Шопенгауэра, Соловьева, Вундта», «Петрарку, Лукиана, Калидасу, Петрония», у него своеобразная для сельского учителя эрудиция. Но арифметику в школе он преподавал «с плясом», чистописание тоже: «Он играл на балалайке, а ученики плясали по кругу, вдоль которого были выведены по полу мелом правильно написанные буквы». А выучив арабский язык, правда, по «детскому учебнику», он читал «киргизам» Коран по-арабски, «объяснял будущее и настоящее», «врачевал».

Мечтал он и об основании в Лебяжьем «Объединенного Иртышско-Китайского банка» с филиалами вплоть до Пекина, который «способен осветить всю Сибирь». Это ли не факирство своего рода? Только отец не прокалывал себя женскими шпильками, подвешивая на них гирьки по три фунта весом, как сын в эпоху своего факирства, а все-таки радел о Сибири, хоть и по-своему, пусть и комически. Но и есть ли какая-то доля истины в семейной легенде о том, что Вяч. Иванов был незаконнорожденным сыном генерал-губернатора Туркестана К. Кауфмана? Человек этот был во второй половине XIX века весьма известным военным деятелем, участвовавшим в Кавказской войне с Шамилем, возглавлял военный округ в Литве и других местах. Его славные деяния и заслуги в Средней Азии – усмирение и покорение Кокандского и Хивинского ханств – приходятся на 1860–1870-е гг., когда, видимо, и родился Вяч. Иванов (точной даты его рождения нет). Как пишет Вс. Иванов, мать отца, Дарья Бундова, служившая «экономкой у знаменитого генерала Кауфмана», «завоевателя Туркестана», и «согрешила» с ним: «грех этот (т. е. Вяч. Иванов. – В. Я.) от Кауфмана». Почему тогда его отчество «Алексеевич», а фамилия «Иванов», годная и для нерусских? Да и материнская фамилия похожа на производную от немецкого «Бунд» или даже еврейского языка (была тогда, например, известная партия еврейских политиков «Бунд»). Да и внешность у отца была не очень-то русской: «желтое лицо», «карие узкие глаза», «весь стройный, ловкий, узкий». Посмотрим на его фото 1895–1897 гг.: узкое овальное лицо, прямой нос, бросающейся в глаза скуластости или раскосости не заметно.

В отличие от матери, в которой очевидно нечто «киргизское». Несмотря на ее вроде бы польские корни и девичью фамилию «Савицкая». Кстати, этой фамилией часто в своих скитаниях и после любил пользоваться Вс. Иванов. В то время как внешний вид выдавал в нем «киргизскую» кровь. Вспомним эпизод из «Похождений факира», когда в него, 15-летнего приказчика торгового каравана, влюбилась дочь степного султана, чистокровная «киргизка». «Она многим походила на меня: лунообразное лицо, коротенькие ручки, серые глаза, окаймленные припухлыми веками (…). На киргизский вкус я тогда был красив». Только сам султан углядел во Всеволоде недостаток: «Будь бы у этого приказчика черные глаза, он был бы совсем красив, а то словно капнули на лицо загрязненным молоком». Сам же Иванов часто переживал по поводу своего непородистого носа: «Это мякиш какой-то, бесскорлупное яйцо, выплывок, голыш! Мне казалось, что нос мой вытеснил подбородок, отталкивал щеки, стремился занять все мое лицо». Отец и тот ему однажды заметил: «Наши носы прямые. Откуда у тебя такой вынырнул, непонятно», притом что отцовское лицо, на его взгляд, было «замечательным». Может, этот неудавшийся нос был одной из причин занятий Иванова факирством, т. е., согласно толкованиям этого слова, экспериментами со своим телом. «Факир (арабск. буквально – «бедняк, нищий») – исполнитель номера, основанного на демонстрации нечувствительности тела к физической боли. Среди трюков, исполняемых Ф.: хождение босиком по лезвиям сабель, горящим углям, битому стеклу; Ф. протыкали острыми предметами руки, щеки, язык, глотали огонь, лягушек, рыб, шпаги и др.». Или их закапывали живыми в землю.

Мы неслучайно цитируем здесь определение факирства из энциклопедии «Цирковое искусство», ибо Иванов начинал работу над собой – сначала с телом, потом с духом – в цирке, точнее, балагане, превратив, таким образом, свое странствие в Индию в цирковое представление. Но и пытался изобрести свою «систему», почти философию, чтобы направить свое факирство в серьезное русло: выписывал из Петербурга книги по мистике и оккультизму, например Папюса, индийского йога Рамачараки. Но приобрел вместо «Волшебной библиотеки» магических знаний и навыков только очки. Хотя он и продолжал называть себя «Бен-Али-Бей, знаменитый факир и дервиш», вся «система» его сводилась к воспитанию «крепкой воли и неустрашимости», а также «взаимоуважения» при отсутствии тщеславия. Но воздействия на свою внешность тоже не получилось.

Так и пришел в итоге Иванов к тому, от чего ушел еще в Павлодаре, пустившись в странствия: к работе типографщика-наборщика, которую и нашел теперь уже в Кургане. Впоследствии этот чередовательный ритм: зима-осень в типографии, весна-лето в балаганных странствиях, станет для Иванова привычным. Приобрел он и внешность соответствующую. Сравним две фотографии разных лет. На первой, сделанной в Павлодаре и датированной 1910 годом, стоит еще мальчик-подросток, навытяжку, руки по швам, в костюме, похожем на форму, видимо, того же самого сельхозучилища. В позе и выражении лица, еще без очков, есть скованность, напряжение, но и выправка: чувствуется, мальчик воспитанный. Шесть лет спустя перед нами уже юный интеллектуал-демократ: пенсне, какая-то «эксклюзивная» шляпа набекрень, короткий галстук, что-то вроде толстовки – уже без всяких пиджаков. И поза с вызовом: одна рука на поясе, взгляд сосредоточенный, «факирский», без улыбки. «Цирк» здесь еще виден, но уже в меру. Так типография, книги, где они рождаются, литература, которая Ивановым уже пишется, становятся важным промежуточным пунктом на пути в Индию «физическую», т. е. географически-пространственную, и духовную. Пункт неожиданный, потому что от Павлодара через Курган в Индию не дойти, наоборот, только отдалиться от нее и Сибири так и не покинуть: все эти годы он только кружил по ее просторам. Почти, как в Библии, Ветхом Завете, где евреи в изгнании ходили 40 лет по маленькой Палестине, по сути, на одном месте.

И все-таки, оглядываясь на пройденный Ивановым путь, уточним «координаты» этого периода жизни Иванова: даты, села, города, где начинался Иванов, где зарождалось его будущее писательство. Итак, родился Всеволод Иванов в селе Лебяжьем Павлодарского уезда Семипалатинской губернии в феврале 1895 г. – хотя в романе о годе и дате рождения ничего не сказано. Около 1904 г. семья переехала в с. Волчиху Барнаульского уезда: дата опознается по словам автора, что «в начале Русско-японской войны отец мой служил учителем». Здесь же упоминаются два брата Иванова – Палладий и Андрей, последнему тогда, «наверное, лет пять». Затем все переезжают в «заштатный город Колывань», где они почему-то «должны были жить», также на Алтае (упоминается монетный завод – «колыванская медь»), отец здесь также учительствует и заготавливает «в тайге дрова для себя и для школы». В Волчихе Иванов поступает в церковно-приходскую школу, там служит и его отец. Село ему, однако, не нравилось из-за эпизода расправы с цыганом-конокрадом. Также там умер брат Андрей от укуса змеи. Потом семья переезжает в Томск, потому что туда в сумасшедший дом «отправили» отца: «у него нашли белую горячку». Если помнить, что попал он туда после инцидента с «военным специалистом», у которого отец записывался на Русско-японскую войну, то из слов Иванова «в Томске мы прожили два года», можно датировать томский период его жизни, как 1904/05 или 1906/07 год.

Там семья поселилась у одной из сестер матери, «бедной» Фелицаты Семеновны, в ее доме на берегу Иртыша. Мать работает прачкой у второй, «богатой» сестры Фиозы, муж которой, дядя Иванова, Василий Ефимович Петров, устроил племянника в сельскохозяйственную школу. Судя по упоминанию автора романа – «мне тринадцать лет» – произошло это в 1908 г., если считать его годом рождения 1895-й. При этом летом учащиеся жили и работали за городом: «Я пахал, боронил, сидел на косилке, гонял волов в город за лесом…» После окончания он должен был стать «сельскохозяйственным техником». Проучился, однако, в школе Иванов всего год, и в 1909-м его «пустили» из нее. Там же, видимо, и зародилась его мечта о путешествии в Индию морем. В том же году он летом работает приказчиком с Кузьмой Македоновым, «зав. лавкой купца Лыкошина в поселке Урлютюп», что вниз по Иртышу. Надо было возить лес, «менять мануфактуру и галантерею на киргизское масло». По словам писателя, ему в это время 15 лет, значит, работал он приказчиком также год, до 1910-го. Ибо вскоре он уходит от Македонова (инцидент с порчей кожи на купеческом складе), и все тот же Василий Ефимович устраивает его в павлодарскую типографию В. Владычкина. Сначала работает вертельщиком, затем учится профессии наборщика, с помощью г. Злобина.

Осенью 1910 г. в Павлодар приезжает цирк А. Коромыслова, Иванов учится канатоходству, борьбе, но останавливается на амплуа «факира и дервиша», берет имя Бен-Али-Бей, под которым хочет начать свою цирковую деятельность. Иванов прощается с домом в Лебяжьем и отплывает на пароходе из Павлодара в Омск, откуда хочет «добираться до Индии сухим путем» уже. Отсюда и начинается череда скитаний Иванова, у которых можно наметить только маршрут, но которые четко не датируешь. «Буфетный юноша» в «подворье» при церкви, наборщик в епархиальной типографии в Омске. В Петропавловске в здании школы состоялось первое выступление Бен-Али-Бея с глотанием шпаги, шпильками и проч. Здесь же складывается коллектив из четырех человек: Иванов и его сверстник Петька Захаров, Пашка Ковалев и Константин Филиппинский, взрослый сочинитель скучных анекдотов. Затем они пошли к Шадринску и Кургану через село Мокроусово, где попытались в помещении школы показать спектакль по пьесе Иванова. В Шадринске, уездном городе Курганской губернии, в театре Вольного пожарного общества он должен был выступить с «куплетами на злобу дня» под именем Всеволод Савицкий, но по вине конкурентов не выступил. По дороге из Шадринска в Челябинск Иванов поссорился с «труппой» и ушел один, «обратно в Сибирь», чуть не став «божьим нахлебником», богомольным странником-нищим. В Кургане поступил в типографию Кочешева набирать газету «Курганский вестник», сказав, что прибыл из Самары. В свободное время «придумывал фокусы»: «говорящая голова», «револьверный выстрел», «птица с магическим голосом» и т. д. Разрабатывал свою факирскую «систему». Здесь появляется первая полная дата – «16 /XII 1912», запись в дневнике. Можно сказать, что здесь, в Кургане, в 1912 г. закончился первый этап двухгодовых скитаний Иванова, больше похожих на испытания выносливости тела и духа, не зря затем мемуаристы постоянно отмечали, описывая внешность Иванова, плечистость его фигуры, плотной, крепко сбитой.

1913 год оказывается самым оккультным, мистическим. Иванов продолжал собирать «Волшебную библиотеку», в позе «киргиза или индийца» размышлял или медитировал, обдумывал фокусы, голодал, гордясь своим воздержанием, вырабатывал «волю и терпение», пробовал «приучать себя к змеям». Часто все это происходило в лесу, на особой поляне, где его охватывало «серебряное очарование». Зимой выходил голый в ночь и в пургу на мороз до двадцати минут (иногда и до часу), чтобы достичь «просветленного состояния», проводил с другом сеансы телепатии. В мае 1914 г. Иванов с вновь обретенными друзьями едет на товарном поезде на Запад, по маршруту до Баку, но доехали только до Екатеринбурга. Точнее, до пригорода – Березовского завода, где на 25 мая назначили большое представление. Иванов там должен был выступить раусным антре-клоуном, т. е. разговаривающим с публикой перед очередным номером, также работал капельдинером и билетером. После провала предприятия и скитаний по окрестностям устраивается в екатеринбургский ресторан куплетистом, по сути, в «шантан» с девицами легкого поведения. Уйдя оттуда со скандалом (не понравились его куплеты), устраивается в типографию, откуда, тоже со скандалом (хозяин не выплачивал зарплату), перебирается в чаеразвесочную компанию сортировщиком чая. В эти же дни врач прописывает ему очки: «Вдруг из тумана предо мною всплыл очень четкий и ясный мир», и тут же покупает пенсне «на черной ленте». Покинув чайную компанию и столицу Урала, идет пешком в Ирбит: там 21 июля объявляет о своем выступлении – «факира и дервиша Бен-Али-Бея». Начало Первой мировой войны отменяет все выступления, их балаганная компания распадается, Иванов возвращается в Екатеринбург, откуда едет на поезде в Тюмень. После долгих поисков устраивается в типографию «верстать и корректировать экстренные выпуски телеграмм» с фронта. Вскоре был уволен за грубую ошибку при наборе. Пишет пьесу на тему начавшейся войны, но ее признают антипатриотичной, и полиция требует покинуть Тюмень «в 24 часа». В селе Преображенском неудачно выступил антре-клоуном на балаганном представлении. Ишим становится последним пунктом романного повествования, обрываясь зимой 1915 г., когда Иванов без работы и дома живет где-то в ночлежке, сочиняя план будущего романа.

Этот второй этап похождений Иванова (первый начался в 1912 г.) оказывается еще менее успешным, превращая мнимое путешествие в Индию из трагикомедии почти в трагедию. Ибо обнаруживается фатальная неспособность героя ловчить и обманывать, применять силу, наглость, беспринципность, чтобы выжить в мире социального дна. Эту пустоту непонятости, невостребованности, одиночества Иванову все чаще заполняет его отец, чьи письма настигают его почти во всех пунктах скитаний. Было ли так в реальности, неизвестно. А если нет, то учащающиеся воспоминания о нем, несомненно, обозначали тоску по своей малой родине, по Лебяжьему, Павлодару. И все-таки Иванов в родные места не вернулся. В отличие от отца, который, по сути, скитался постоянно, начиная с ранних лет работы на приисках. Но чаще у него были «скитания» духа, фантазии. Апофеоз его романтической фантазии, устремленной к путешествиям – история о «бессмертном» морском капитане Лянгасове и его попугае Худаке. Например, о плавании на остров Яву, когда Худак просит его передать «поклон» местным попугаям, и далее в таком же роде. Любил он в письмах пересказывать разные «истории» из газет – о политике, «техническом перевороте» (новые корабли, автомобили, аэропланы и т. д.) и прочую всякую всячину. Фигура отца во второй половине романа становится все ярче, колоритнее, самостоятельнее и оказывается способной конкурировать с главным автобиографическим героем. Это заметил учитель Иванова А. М. Горький, написав ему: «…очень хороши страницы, где Вы пишете отца, и, если б Вы отнеслись к этой фигуре более внимательно, – наша литература получила бы своего Тиля, Тартарена, Кола Брюньона. Именно так, я знаю, что не преувеличиваю».

Однако было еще одно «лицо», один «персонаж», не менее важный для Иванова, чем его уникальный отец. В отличие от отца, воплощавшего в себе все-таки не столько отдельного человека, личность, тип, сколько его малую родину – Лебяжье-Павлодар, в минуты огорчений, разочарований, бед, он вспоминал «о горькой участи бедного, несчастного Пима!». Или «Бедный Артур Гордон Пим! Несчастный Артур Гордон Пим!». Можно согласиться с комментатором романа Иванова Е. Краснощековой, что «мотив “бедного Пима”» возникает почти каждый раз, когда герой оказывается в тяжелом положении, испытывает страдания, становясь завуалированным призывом посочувствовать ему». Но, помимо этого, есть и другой, весьма важный смысл незримого присутствия произведения Э. По в «Похождениях факира», важность которого Иванов подчеркнул, сделав цитату из него эпиграфом к роману. Это попытки изобразить себя именно в биографическом романе. Но важно и то, какое произведение он цитирует. Второй эпиграф дает читателю подсказку, проясняя сопоставительный смысл цитаты – она из романа Ж. Верна «Ледяной сфинкс». В нем великий фантаст, весьма почитавший Э. По, решил продолжить внезапно обрывавшуюся «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима».

Чтобы не запутаться, надо отвлечься от того, что «Ледяной сфинкс» – роман фантастический. Потому что весь этот роман Ж. Верна построен на том, что произведение об Артуре Г. Пиме не фантастика, а записки реального человека, побывавшего в опасной антарктической экспедиции в районе Южного полюса. В плавании другой экспедиции по следам «пимовской» и выясняется, что Пим действительно существовал. Тем более что герои романа встретили спутников его плавания и, наконец, нашли его самого, вернее, его останки.

Калейдоскоп анкет. Карым

А теперь давайте посмотрим на роман Иванова сквозь двойную призму этих романов Э. По и Ж. Верна, являющихся, по сути, записками путешественников. Ведь если отождествить героя «Похождений факира» с Пимом, что он и сам частенько делает, то автор романа, тоже Иванов, хочет, пытается, подобно Ж. Верну из «Ледяного сфинкса», доказать, что Всеволод / Сиволот эпохи сибирских скитаний 1910–1915 гг. был действительно таким и все происшествия, в том числе невероятные, были, существовали! Но только хочет доказать, а вот получится у него это или нет, он и сам не может понять. Ибо в одном интервью эпохи создания романа Иванов говорит, что твердо намерен в нем «рассказать настоящую, биографическую правду», сбросив «груз беллетристических навыков», приобретенный в начале 1930-х гг. А в «Истории моих книг» (далее – также «История») уже пишет, что «наиболее биографичен» роман «только в первой своей части», и весь он лишь «слегка автобиографический». Да и как иначе, если сами «Похождения факира», по словам писателя, должны были составлять единую трилогию с предыдущими романами «Кремль» и «У», где правил бал В. Шкловский и почти футуристический эксперимент. И все-таки к роману «Похождения факира» надо отнестись и как к достаточно серьезному источнику биографических сведений об Иванове. Об этом говорит и весьма требовательно о себе заявляющий биографический дискурс (при всем своем «захлебе», захваченности событиями и людьми, писатель не забывает ставить даты этих событий, вплоть до месяца и дня), и почти очерковая манера изображения персонажей (В. Е. Петрова, К. К. Македонова, Г. Заботина, владельца цирка), сыгравших важную роль в жизни Иванова. Есть фигуры, чья реальность кажется неполной, но придумать которые трудно. Это, во-первых, П. Захаров, главное «алиби» которого в том, что он павлодарец, курчавый, то есть с признаками метиса. Как у Э. По и Ж. Верна, в произведениях которых решающую роль сыграл индейско-американский метис Дирк Петерс. Именно Захаров нашел письменное послание учащегося павлодарского сельхозучилища Всеволода Иванова и, поддерживая его «волшебную» идею хождения в Индию, в то же время вовлек его в авантюру с балаганными представлениями и факирским трюкачеством.

Известные к настоящему времени автобиографии и анкета должны рассматриваться в неразрывном единстве с автобиографической канвой «Похождений факира». Автобиографизм беллетризованный, порой не хуже какого-нибудь рассказа. Так произошло с автобиографией Иванова 1922 г. (далее – А-1922). Можно согласиться с С. Поварцовым, что «автобиографического здесь мало», зато «очень (…) увлекательно». И затем строго судит писателя, что он «жутко кровавую трагедию» превращает «в смешной фарс, в приключенческую пустяковину». В доказательство исследователь приводит мемуары друга Иванова Б. Четверикова. Подавая ему книгу или журнал с напечатанной там А-1922, Иванов говорит: «Почитай-ка на сон грядущий автобиографию. Я тут малость приврал, но, по-моему, иногда полезно приукрасить, а то читать не будут». Однако речь тут идет о самом сложном и, может быть, ключевом моменте в жизни Иванова – 1919 годе. Тогда сознание и саму личность писателя вдруг постиг хаос и сумбур всероссийский, в котором каждый, по сути, оказался щепкой в водовороте событий. И то, что он счастливо – волшебно, по манию Горького – избежал гибели и безвестности, вызвало в нем на какое-то время настоящую эйфорию, отразившуюся на его творчестве и автобиографиях. Нельзя сбрасывать со счетов и роковой «фактор Сорокина», человека близкого Иванову склада, способствовавшего перевороту в творчестве писателя.

Самой первой по времени является анкета, датируемая июлем-августом 1920 г. Об интересующих нас годах здесь совсем мало. Но каждый пункт примечателен. В пункте «Возраст или год рождения» Иванов записывает кратко: «1895». Столь же кратко, но неверно указано место рождения: «г. Семипалатинск». Сознательная неточность. Возможно, Иванову просто не хотелось длинно писать: губерния, уезд, село Лебяжье. Комментаторы выдвигают правдоподобную версию, что Иванов устраивался на работу в омскую газету «Рабочий путь», редактор которой А. Оленич-Гнененко хорошо его знал и не придавал этой анкете серьезного значения. Далее Иванов ставит прочерк в пункте об отце, матери, сестре, брате и т. д. Но ведь мать-то была жива! Возможно, Ирина Семеновна не была столь привязана к сыну, как Вячеслав Алексеевич, который, по сути, задал «матрицу» жизни сына на долгие годы вперед, передал ему свой горячий темперамент, стал ориентиром в предпочтениях умственных и творческих. Со слов сына Вс. Иванова – Вячеслава Всеволодовича – известно, что они совместно переводили Коран и весьма преуспели в этом. Потому и путь в Индию как вектор географический и духовный мог быть плодом совместных дум и чаяний.

В пункте об образовании Иванов пишет, отвечая на подпункт: «С(ельско) – Х(озяйственная) школа». «Где и когда» и на кого учили – пропущено. Владеет только русским языком и является «литератором». Но из «Похождений факира» мы знаем, что Иванов знал казахский язык (см. в романе казахский стих для дочки султана), и основной профессией его до 1920 г. была «наборщик», «типографский рабочий». Крайняя скупость ответов по дореволюционному периоду несет на себе отпечаток тех лет, когда новая власть могла придраться к любой детали биографии. Но вряд ли кто тогда мог так глубоко копать. Другое дело, репутация монархиста у отца в годы Гражданской войны. Тут Иванов имел основание молчать. Через два года, в 1922 г., появляется первая автобиография, где отец уже «Из приисковых рабочих», с «пролетарским происхождением»; «самоучкой сдал на учителя сельской школы». Подчеркнул его талантливость, самородность – все пока в «плюс». А вот и «минус»: «Но учил, особенно меня, мало, все больше по монастырям и по бабам ходил. От водки сошел с ума, немного оправился», а через семь лет, когда после разлуки, в 1918 г. «приехал повидать» его, был «нечаянно» застрелен младшим братом Всеволода Палладием из дробовика. Пройдя через мытарства, герой, согласно «Истории», не возвращается в Курган, Омск или Павлодар, а направляется в Индию и почти добирается до нее. Но через границу его не пустили: необходим был заграничный паспорт.

В автобиографии 1925 г. (далее – А-1925) Иванов только добавляет подробности: из Павлодарского училища ушел из-за воровства заведующего, из приказчиков «хозяин прогнал» его за то, что не умел «надувать степных киргизов», а учителем в цирке был не курганец Галимов, а итальянец. Другая деталь: у него не все получалось в цирковых делах, потому что в раннем детстве он сломал руку. Есть и другие дополнения: оказывается, он мечтал стать еще и астрономом и выписал «из Германии трубу за двадцать пять рублей» – огромные для него деньги! А цирк был для него работой сезонной, т. е. служил там только летом, когда «в типографии работать трудно». Получается, что основной работой Иванов считал для себя все-таки типографскую, а цирк и факирство были чем-то вроде хобби. Кажется, что биография Иванова, сколько мы о ней ни говорили, все еще только в самом начале, и никак не может сдвинуться с места. Настолько неисчерпаем кладезь каких-то взаимоисключающих, противоречащих друг другу событий. А позже он принимал несбывшиеся планы, проекты, вымыслы за свершившийся факт. Не для того, чтобы улучшить биографию, а просто показать лучшие, желаемые ее варианты и возможности. Будь по-другому, не явился бы в автобиографии 1927 г. (далее – А-1927) китаец Син-Бин-У, который «научил (…) искусству факира». Вариант № 3, после предпринимателя из Кургана и итальянца, китаец с фамилией персонажа из «Бронепоезда 14–69» и «Иприта».

Нет, не хотел Иванов заурядной жизни, банальной биографии с самого ее начала. Хотя земля, почва, на которой он родился, казалось бы, склоняла к этому. А край этот, что с. Лебяжье, что Павлодар или Омск, был краем особым – «Горькой линией», славным местом сибирского казачества, взросшего, укрепившегося, создавшего свое войско, традиции, целые станицы и города в течение почти трех веков. Росло и крепло это казачество, от Тобольска и Оренбурга до Семипалатинска и Кузнецка в противостоянии кочевым народам – джунгарам и особенно казахам-«киргизам». Причем вражда эта не затихала вплоть до революции, и часто именно казаки, кичившиеся своей «цивилизованностью» перед «дикими» и «немаканными» «инородцами», были источником непрекращавшихся стычек, перераставших в восстания против завоевателей и колонизаторов, пришедших на исконные земли, помешавших их свободной, вольной жизни, занявших их угодья и кочевья. Иванов с юных лет все это видел и понимал и потому в казаки явно не стремился, хотя отца и мать числил по казачеству.

Но не лучше ли было бы, если бы Вячеслав Алексеевич происходил от П. Семенова-Тяншанского или Н. Пржевальского, чтобы бредить не военными доблестями, а славой землепроходца? Отец Иванова, несомненно, был одержим и этой сибирско-азиатской темой путешествий-открытий. Иначе не назвал бы своих сыновей столь экзотическими для того времени именами, схожими с именами известных ученых-путешественников. Так, имя Палладий, помимо уже упомянутого нами Э. По, его стихотворения «Ворон» и звучащего там имени Паллады, с той же вероятностью он мог взять и у видного исследователя-китаеведа Палладия Кафарова. Тот составил грандиозный китайско-русский словарь, где «было приведено и объяснено 11. 868 иероглифов». Не чуждый словарям (вспомним о его штудировании учебника арабского языка), отец Иванова вполне мог знать этот труд, изданный в 1888 г., т. е. незадолго до рождения его сыновей. И еще интереснейшая деталь, совпадение с Э. По: П. Кафаров «установил, что маньчжуры “почитают воронов, видя в них предков”». «Подобный культ воронов, как известно, существовал у индейцев Аляски» (С. Марков). У Э. По, правда, ворон – «птица, предвещающая зло» и смерть, но у всех этих представлений корень один – мифология. Как в некотором смысле мифологична и наша версия источника имен для сыновей Иванова-старшего.

Есть кое-что и по поводу «Всеволода». Неужто тоже взято у какого-нибудь известного китаеведа? Все-таки Сибирью, Азией и Евразией Вячеслав Алексеевич интересовался больше, чем американскими писателями. Имя же у Иванова-младшего достаточно редкое и уж явно не казачье. Откроем, например, роман И. Шухова «Горькая линия» о тех же примерно временах, в которые проходили детство и юность Всеволода. Спирька, Кирька, Трошка, Архип – то и дело встречаем мы на страницах романа. Знаменитого Н. Пржевальского знали тогда все и, наверное, знали имя его ученика и сподвижника Всеволода Роборовского. После смерти Н. Пржевальского он совершил большое путешествие-экспедицию в Восточный Тянь-Шань и прилегающие местности Тибета и Китая. Он прошел «шестнадцать тысяч верст, истратив на это тринадцать месяцев, собрал (в 1893 г.) огромную коллекцию животных, растений и их семян, образцов полезных ископаемых» (С. Марков). Так, предполагаем мы, назвав своего первенца именем славного землепроходца, не мечтал ли отец, что его Всеволод станет похожим на Роборовского, прославит и его, отца, и себя? Но Иванов избрал другой путь, и его путешествия по казачьим местам «Горькой линии» были не ради «огромных коллекций» и географических открытий, а странствием в поисках себя. Не зря он менял свои имя и фамилию, называл себя Бен-Али-Беем, Бедным Пимом, Савицким и, наконец, через несколько лет – Таракановым («Тараканов» – так он подписал свою первую книгу «Рогульки»). А простые люди звали его на свой лад – «Сиволот». Так что стать новым Потаниным, Пржевальским или Роборовским ему не было суждено. Да и маршрут его гипотетический лежал не в «Мекку» великих географов – Китай, а в Индию, страну факиров и чудес.

Вместо проторенных путей на выбор – стать линейным казаком, сельхозработником, учителем или все же знаменитым географом-этнографом и т. д. – Иванов вступил на стезю человека искусства, художника слова, пройдя через тернии балаганного циркачества и переступив через связанную с ней профессию типографского наборщика. А вместо волшебной Индии с ее экзотическими индийцами он получил бесценный опыт общения с казахскими аулами и казахами-«киргизами». Народ этот имел свои достоинства и свою историю, свой особый уклад жизни, характер, нрав, вид. В толстом томе из «Полного географического описания нашего Отечества», посвященного Туркестану и изданного в Санкт-Петербурге в 1913 г., как раз в год странствий Иванова, дано описание антропологических признаков «киргиз-казаков»: «Роста среднего (164 см), с хорошо развитой грудью; руки и ноги небольшие, телосложение крепкое, в старости склонные к ожирению; цвет кожи желтоватый; голова почти круглая, брахицефальная; волосы черные, прямые и жесткие, седеющие поздно; лицо широкое, скуластое (…); нос широкий, слегка приплюснутый». А вот признаки уже нетелесные: «Киргизы одарены хорошими умственными способностями, и учение дается им нетрудно (…). Способность к восприятию внешних впечатлений, в особенности же к запоминанию событий, людей и природы у киргизов весьма значительна, усвоение же отвлеченных понятий дается им гораздо труднее. Киргиз отличается живым, общительным и веселым характером; он находчив, сообразителен и сравнительно честен, но лукав и хитер». Он добр, гостеприимен, уважает стариков, но с другой стороны, ему присущи «любопытство, беспечность и склонность к лени, бражничеству и сплетням». Да и как иначе, если слово «казак» обозначает «бесприютных, вольных людей», и стали они отдельным народом, откочевав от родственных им «узбекских народов» (есть даже предание о происхождении казахов от узбеков).

Выходит, что «казак», «киргиз-казак» («кайсак») отличается от русского казака только своим тюркским происхождением и внешностью. По характеру же и ментальности казах и русский – оба казаки, только казахи еще не отвыкли кочевать, «их еще мало коснулась цивилизация, они ближе к природе – степи и небу и населяющим их живым и вымышленным их фантазией существам». Существует даже легенда о происхождении названия их народа от белой гусыни Каз-Ак, которая напоила и воскресила к жизни смертельно раненого героя Колчан Кадыра, и от их брака произошло «великое потомство», названное в честь нее казахами. Причем персонаж романа И. Шухова «Горькая линия» пастух Сеимбет настаивает на том, что они именно казахи, а не киргизы, как называют их русские. Поэтому, читаем далее в книге 1913 г., «дикость и безграмотность не отменяют поэтичности казахов. Отличительной чертой казаха является любовь к поэзии и умение излагать свои мысли не только ясно и изящно, но и красноречиво. Отсюда развитие устной народной литературы, отличающейся богатством и разнообразием и слагающейся из пословиц, загадок, поучений в стихах, песен различного характера (…), заклинаний, легенд, сказок. Сказки чрезвычайно многочисленны и разнообразны по содержанию; обычными действующими лицами в них являются ханы, их приближенные, ведьмы, оборотни, змеи, медведи, лисицы, волки и другие животные, обладающие сверхъестественными свойствами». При этом фольклорные произведения, «как правило, не рассказываются, а поются», они «просты и безыскуственны».

Случайно ли поэтому, что Иванов начал именно со сказок и стихов. И, если верить роману «Похождения факира», одним из первых стихов, сложенных пятнадцатилетним Всеволодом, были стихи на казахском языке, посвященные казахской красавице Нюр-Таш, дочери степного султана. В таком вот виде, в оригинале, они и приведены в романе: «Кыздарай учун Юртуп нан базарнан…» и т. д. То есть: «Ради девушки ездил я в Урлютюп на ярмарку…». Причем девушка эта, как мы помним, первая призналась в любви, а сам он отметил их сходство, почти антропологическое: «лунообразное лицо, коротенькие ручки, серые глаза, окаймленные припухшими веками; впрочем, на киргизский вкус я тогда был красив». Но если у Иванова было чувство сходства с казахами физическое, то должно было быть и ментальное. Вспомним: «хорошие умственные способности», «общительный, веселый характер», находчивость, сообразительность при «сравнительной честности», лукавстве и хитрости. И еще доброта, любопытство, беспечность, лень, готовность к передвижению на любые расстояния. Разве все это нельзя отнести и к Иванову и разве все это не отражено в «Похождениях факира», отчего мы, несмотря ни на что, верим в автобиографичность этого произведения?

У казахов были основания относиться к русским как к пришлым, колонизаторам, захватившим их исконные земли. Царское же правительство поощряло, закрепляя этот захват для того, чтобы способствовать превращению казаков из военных в земледельцев. Но, поскольку линейные казаки без всякой охоты шли на это, сюда зазывали переселенцев из европейской России. Специальным постановлением правительства казахские степи объявлялись «открытыми» и «десятки тысяч изголодавшихся на родине, отчаявшихся мужиков (…) тронулись в неведомые акмолинские степи» (И. Шухов). И особенно «усиленный наплыв переселенцев» приходится как раз на ранние годы жизни Иванова – с 1890-х до начала Первой мировой войны. Это усиливало и без того большое напряжение в отношениях между казахами и казаками, конфликты на границе учащались, перерастая в восстания, как это было в 1916 г. В романе И. Шухова «Горькая линия», который мы уже не раз цитировали, нашлись казаки, которые сочувствовали казахам, в первую очередь бедноте.

Впрочем, и до И. Шухова дореволюционные сибирские писатели становились на сторону «инородцев», показывая картины эксплуатации сибирских народов русским населением. Например, джатаков-батраков, нанимавшихся к русским зажиточным казакам и крестьянам на работу за гроши. Типичную историю взаимоотношений самодура Василия Матвеича и его бесправного работника-казаха Исы-Исишки показал в рассказе «Исишкина мечта» Александр Новоселов. В рассказе В. Короленко «Сон Макара» главный герой был сибиряком-полукровкой, чьи русские предки, «женясь на якутках, перенимали якутский язык и якутские нравы». Выходит, В. Короленко проявлял гуманизм не только по социальным мотивам, но и по национальным, когда в плавильном котле необъятной Сибири выплавлялась новая «нация» – «сибиряки». Или метисы, подчеркивающие «пограничное» происхождение жителей Сибири, которая вся, по сути, состояла из границ соседствующих с русскими народов. И сибирский писатель тоже в основном метис, или «карым», как писал г. Потанин о П. Ершове, авторе «Конька-горбунка».

Иванов тоже в немалой степени «карым». Но сибирский период в его творчестве оказался только начальным. Он не был «областником» в своих первых произведениях. Нагляднее всего отношение к «областничеству» Иванов покажет в 1918–1919 гг., когда его одноименная программа восторжествует, пусть и ненадолго, в Сибири. Иванов будет откровенно смеяться над ним, вступив сразу в две партии, подделывать удостоверения, быть на стороне то белых, то красных. Был перед его глазами и печальный, трагический пример писателя, занявшегося политикой – А. Новоселова.

Первые рассказы. Кондратий Тупиков-Урманов

Но об этом – впереди, это будет еще через несколько лет. А пока Иванов в 1915–1916 гг. делает только первые шаги в литературе. И первые его рассказы и стихи мало чем отличаются от других, наполнявших сибирскую периодику. «Инородческие» по материалу, фольклорно-сказочному, «народнические» по сочувствию традиционной жизни и морали и нетерпимости к наступающей «цивилизации», реалистичные по запечатленным в них образам людей, очерковые, предназначенные для газет и «областнические» в целом, т. е. созданные на почве данной «области» – «Горькой линии», казахско-казацкого пограничья, Прииртышья, от Семипалатинска и Павлодара до Омска и Кургана – они были типично сибирскими для той поры. Не зря и первая его публикация состоялась в газете с таким «областным» названием – «Прииртышье» из Петропавловска. Как ни удивительно, это имело большое значение. Ибо у каждого из известных тогда писателей была «своя» территория: у Г. Гребенщикова, Вяч. Шишкова, А. Новоселова – Алтай и старообрядцы, у И. Гольдберга – эвенкийская тайга и эвенки (тунгусы), у Г. Вяткина и Ф. Березовского – город, интеллигенты, мещане, рабочие. В царившем тогда в сибирской литературе критическом реализме не очень-то было и развернуться, его «территорию» покидали редко, так как модернизм не был в чести. А то, что в творчестве некоторых писателей (И. Гольдберга, г. Вяткина, И. Тачалова, П. Драверта) и наблюдалось «декадентское влияние», доказывает, что дело тут не в «отсталости» (точнее, отдаленности от центра: «Пока дойдет до Сибири…»), а в неприятии всего надмирного. Но если это не влияния: у И. Гольдберга – Л. Андреева, у Г. Вяткина – К. Бальмонта и т. д., а мировоззрение, собственное понимание окружающего – природы и человека, глубины его психологии и психики? И если у Ф. Березовского, в будущем – большевистского, партийного писателя, все было гладко и ясно, то у Вяч. Шишкова были «Ватага» и «Угрюм-река» с явно выраженной близостью модернисту А. Ремизову, а Г. Гребенщиков, эмигрировав, ушел с головой в «Живую этику» Н. и Е. Рерихов. Так что реализм, в том числе критический, был только одной из «территорий», на которую заходили эти и другие писатели.

Но на то она и Сибирь, что все в ней зависит от географии, ландшафтов, климата, природы. Иванов был уроженцем южной части Горькой линии – верховий Иртыша и Семиречья, где «климат достигает высоты как под тропиками, где зреют дыни и арбузы и где (город Верный) растут прекрасные сорта винограда», – как писал Г. Гребенщиков в «Алтайской Сибири». Можно сказать, что у Иванова был врожденный южный темперамент. Все это необходимо для понимания того, что он не очень вписывался в традиционную сибирскую литературу начала ХХ века, уже в дореволюционном периоде своего творчества. Да, он не мог обойтись без влияний, и его ранние рассказы можно сравнить с рассказами А. Новоселова и Г. Гребенщикова, И. Гольдберга и Г. Вяткина. Но он уже тогда научился эти влияния как-то приглушать, сводить на нет какими-то неуловимыми приемами наполнения чужой формы собственным содержанием. Словно совершал кульбит или делал фокус. Это не значит, что все рассказы и стихи Иванова искрятся весельем. Напротив, среди них немало мрачных, пессимистических, в духе «народничества» / «областничества». Но о них нельзя сказать, что они только «народнические», «областнические», «переселенческие» или «инородческие», «под Гребенщикова», «под Новоселова» или «под Шишкова».

Так, в рассказе «Сны осени» историю о Палладии, заворожившем Русалку сказками, отчего она превратись в иву, рассказывает Константин – почти так же звали друга и соратника Иванова из Кургана. Речь о Кондратии Худякове, который «по умственному своему развитию (…) на добрых две головы был выше меня», вспоминал Иванов. Благодаря ему, Иванов начал писать регулярно, когда осел в Кургане в 1915 г., и творчество Худякова производило на начинающего писателя впечатление сказки. Творческое же своеволие его ученика останется и в «золотых» для него 1920-х годах. Принцип этот уясняется из очерка Иванова «Кондратий Худяков». С одной стороны, сочиняя стихи, он не смог усвоить «классический стих», так как у него «были свои собственные ритмы, и свое соответствующее понимание и взгляд на мир». А с другой стороны, он «во что бы то ни стало» хотел овладеть этим классическим стихом, «хотел приобрести чужую одежду». Получалось причудливое сочетание своего и чужого.

В тех же «Снах осени» Палладий, прототип его брата, больной малярией, часто галлюцинировал, «воображал» – есть Русалка по имени Ойляйли. А это уже след столичного поэта-символиста Ф. Сологуба и его знаменитого стихотворения о звезде Маир и «земле Ойле». Подобного рода «сологубовская» литература любила экзотику дальних стран, зачастую выдуманных. Сологуб, Блок, Бальмонт, Брюсов, Гумилев – все это популярное чтение любого провинциала. Вырывает себе сердце горный орел из цикла сказок «Великая река», захотевший «умереть внизу, чтобы видали, как умирают орлы (…) умереть в пыли, но как орел!». Но люди не оценили его героизма, и прохожий, вырвав его перья, «вставил себе в шляпу», тело бросил собаке. Возможно, в этой короткой сказке он использовал сюжет рассказа Г. Гребенщикова «Кызыл-Тас» (в переводе с алтайского – «красная гора»), где девушка, взбираясь на эту гору, спасает молодого орла от злобных крестьян и их детей (орлы часто таскали их ягнят и других домашних животных). Но орел разрывает ей когтями плечо и улетает, а она умирает. Фантазия у начинающего писателя, по сравнению с его старшим современником (Гребенщиков родился в 1882 г.), «пышнее», прихотливее.

Традиционных тем сибирской прозы начала ХХ века о «злых машинах» Иванов лишь касается: это и «черные муравейники – бездушные города», над которыми «стлались гиблые туманы злобы и похоти» – в «Ненависти»; и убивающие «подданных Лесного Царя» люди городской цивилизации – в «Нио»; это и «машины», которые «поглотили» у людей «истинно человеческое» – в «Сыне человечества». Есть этот мотив и в других рассказах – «Сон Ермака», «Зеленое пламя». Но это уже другой, новый период в жизни и творчестве Иванова, ибо ознаменованы они 1917-м годом и последующими годами взлета сибирского патриотизма, недолгого, которому и он отдал некоторую дань.

Пока же, в эти печальные 1915–1916 гг. Иванов вырабатывал свой тип повествования, свой жанр рассказа. Он учитывал опыт современных ему, более опытных писателей, но не подражал им в обычном смысле слова. Их следы заметны, но влияние трудно уловимо. Главное, что достигал Иванов на таком пути – узком, как горная тропа, как трос канатоходца – оригинальности, сродни артистическому номеру. Потенциально же он мог идти сразу многими путями: бытописателя или символиста-аллегориста, лирического прозаика, автора социальной, тенденциозной прозы («областнической», революционной и т. д.) или авантюрно-приключенческой (вплоть до фантастики); мог окунуться в национальную тематику (казахскую, алтайскую) или в кондово-русскую (казачью, старообрядческую). Но вовремя понял, может, даже интуитивно нащупал, что выходом из этого «сада разбегающихся тропок» является опора на человека. Надо только уметь уловить человека живого, а не «литературного». И уже первые его герои – мнимый ненавистник людей, молодой мудрец Рао, даже букашка Нио из одноименного рассказа, пожертвовавшая собой ради девочки, вопреки Лесному Царю, или волк Хромоногий, также из одноименного рассказа, так похожий на героев «областнических» рассказов, не жалующих «чужаков»-пришельцев – все не «картонные», а живые. Мешают только условности и штампы расхожих мифов, фольклорных и символистских, декадентский язык пейзажей и обрисовки героев. Иванова здесь иногда и не узнать: «Седая трава плакала перед ним»; «опрокинутая звездная бесконечность»; «золотые улыбки солнца»; «обнялись две шальных сосеночки и улыбаются над чем-то лукаво (…). В их зеленые кудри луна запустила серебряные пальцы». Но рядом с этими красивостями появляются рассказы на взятые из жизни темы и сюжеты, с увиденными в жизни людьми. Их уже трудно отнести только к литературным влияниям Г. Гребенщикова или А. Новоселова.

Свою роль сыграло здесь сотрудничество Иванова с газетами Кургана и других городов, начавшееся еще в 1915 г. И там он мог увидеть рассказы своего земляка, настоящего степняка и такого же бродяги, как он, Кондратия Тупикова, впоследствии Урманова. И заметить, что его рассказы сугубо реалистичные, приземленные, даже суровые. Скорее, даже безрадостны, как и его жизнь и скитания. И настроение было соответствующим, хоть вешайся. Так и поступает герой явно автобиографического рассказа «На Иртыше» Василий Несмелов, доведенный до отчаяния нескончаемыми страданиями. Самого писателя спасало творчество, сублимировавшее в себе горькие думы и настроения. Свою роль тут, в спасении земляка, несомненно, сыграл и Иванов, и газета «Приишимье», в которой оба публиковались. Два рассказа, опубликованные в «Приишимье» – «Сны осени» в сентябре, «Божий цветок» в марте, – подружили двух ровесников и начинающих писателей. Об этом можно узнать из воспоминаний Тупикова-Урманова, сообщающего, что встретились они «в Омске, в квартире Антона Сорокина той же осенью», сразу после публикации рассказа Иванова. Сорокин, не пропускавший дебюты ни одного мало-мальски талантливого, особенно молодого сибирского писателя, удостаивавший их своим вниманием, вполне мог их свести, познакомить. «Божий цветок» сыграл здесь не последнюю роль. Сорокин, обожавший, мягко говоря, нестандартные поступки, использовал сюжет рассказа в своих целях, представив «божьим цветком» себя, а свиньей – сибирскую прессу, «заглушающую его голос». Через некоторое время Сорокин, заимствуя образ Тупикова, придумал цветок «Тююн-Боот», и к его одноименной книге цветистое предисловие написал Иванов. Вообще, эти мемуары Урманова-Тупикова, напечатанные в 1965 г., к 70-летию со дня рождения Иванова, очень сдержанны, порой холодны. Особенно там, где он пишет о сотрудничестве писателя с колчаковской газетой «Вперед», об отъезде с армией Верховного Правителя и попытке удержать Всеволода от необдуманного решения и т. д. Но Иванов все сделал по-своему. И дружбу с Тупиковым сохранил. Только этот «Кондратище», со своей стороны, дружбу не поддержал. Последняя их встреча в 1955 г. была сухой и мимолетной.

А тогда осенью 1916 г. оба были еще начинающими писателями, разными по мировосприятию, как Пьеро и Арлекин, но с одинаковыми «стартовыми условиями». И есть совпадения поразительные: почти сверстники (1894 и 1895 гг. рождения), они учились в сельскохозяйственных школах, и тот и другой их не окончили, и возвращению домой предпочли самостоятельную жизнь, в поисках которой прочертили замысловатые траектории скитаний-странствий. Но и различия тоже удивительные: Иванов еще в той же школе поставил целью своего пути Индию, и постепенно из понятия географического она превратилась в понятие мировоззренческое, обозначая движение внутрь себя, к познанию души своей, а следовательно, и окружавших его людей. У Тупикова-Урманова такой глобальной цели не было, и разброс в «бродячих» профессиях был слишком пестрый, от маляра и дворника до босяка и конторщика-счетовода. Тогда как Иванов, еще перед скитаниями получив профессию типографского наборщика, служил в ней почти десятилетие, до отъезда в Петроград. И если начало литературной карьеры Тупикова знаменует напечатанный в якутской газете «Ленские волны», но тут же запрещенный цензурой (текст рассказа был «забит разнородным шрифтом и поперек страниц (…) стояли тяжелые слова “НЕ ДОЗВОЛЕНО ЦЕНЗУРОЙ”») рассказ о кровавом двойном убийстве, то дебютом Иванова был цензурой нетронутый рассказ «В святую ночь». Там Ангел Смерти убедил Ангела Мира в необходимости войны: счастье должно быть «достигнуто слезами и рядом горьких испытаний (…), зачем людям мир». У Тупикова рассказ был «репортажный», от лица очевидца кровавой картины: два трупа, в луже крови которых «ползал ребенок»; у Иванова – аллегорический, с двойным смыслом – с одной стороны, антивоенным, с другой стороны, как будто в русле официальной идеологии страны, ведущей кровавую войну с Германией. А с «третьей» стороны, как отзвук произведений Сорокина, особенно «Хохота Желтого дьявола», слишком прямолинейно, с подражанием «Красному смеху» Л. Андреева, пацифистский.

И все эти годы с ним рядом был отец и его родные места – в письмах, воспоминаниях, фантазиях. Оказавшись в Кургане и начав писать в газеты, Иванов и здесь сохранил этот веселый дух Лебяжьего-Павлодара. Его небольшие очерки – корреспонденции «с места» «По краю. Курган» блистают остроумием, их язык легок, ироничен, это сатира на грани анекдота. Первые три оказались театральными, о постановке по «Ревизору» и «софокловскому “Царю Эдипу”» – как попало и в чем попало («костюмы и бутафория 20 века»). Остальные два очерка – для последней газетной полосы: один – о гниющих прямо во дворе отбросах мясоторговли: «Так дышит целый квартал города»; другой – о грязи на улицах, в которой буквально тонут извозчики, их телеги, их лошади и они сами, «по пояс». С ролью уличного репортера он справляется блестяще. Тон задают первые две строки, в абзац: «Тонем в грязи. // В городе – грязь, грязь, азиатчина», и закругляет небольшой текст, как стихотворение, повтор начала: «Тонем!»

Стихи, стихотворная техника, синтаксис, подбор / выбор слов, несомненно, помогали Иванову-прозаику. Тем более что в стихах он был врагом шаблона, как и в прозе. Серьезно увлекаясь поэзией, он оставил несколько образцов своего стихотворчества, показав разнообразие и формальное, и содержательное, и ритмическое. Есть тут и о природе: «Боль, тоску и горечь слез – / Все сковал седой мороз» («Зимой»); о душе, не ведающей покоя: «Я, одинокий, умру на вершинах (…). Здесь я товарищ орлу» («На Урале»); «На снегах клянусь я вновь – / Птице каменных туманов». Но вообще, поэзия – удел одиноких мечтаний – была актуальна для Иванова в самом начале литературного пути. Все это «декадентство», часто декоративное, порой манерное, останется позади и только, извлеченное из архивов, расскажет нам о том, через что прошел будущий автор «Бронепоезда 14–69», «Тайного тайных», «У», чтобы стать собой. Этот будущий Иванов хорошо виден, пожалуй, в цикле «Самокладки киргизские». Здесь поражает знание всего «киргизского», того, как они ухаживают за своими девушками («Таразы»), как пьют кумыс («Ольген-кумыс»), как празднуют («Той»). Особенно хорош стих о кумысе – полное впечатление того, что писал, точнее, рассказывал, пел все это природный «киргиз». Финал оптимистический: «Верблюды, колыхая горбами, / Уходят довольные. / Высоко над ними / Беркуты режут небесное всполье. / Чолым босын – путь добром. / В сытую степь. / Опять кумыс пьем. / Эй, бала!»

Здесь только люди, только жизнь, только радость души, веселой простыми радостями. Тут мы, заключая эту главу, подчеркиваем еще раз сказанное в ее начале. Пограничность русско-казацкого и казахско-степного народов не только разделяла их до вражды, но и создавала новый тип человека, новый народ, «расу», «метисов», сочетавших русскую деловитость, культуру, оседлость и казахско-азиатскую естественность, близость к природе, чувство природы, наивность ребенка, непосредственность, яркость впечатлений. «Самоделки» Иванова – весомое доказательство этому. Лебяжье-Павлодар, «Лебяжий Павлодар» оставался не только в воспоминаниях, но и в творчестве, придавая ему какую-то весело-беззаботную ноту, во многом определял это творчество, был ключом к нему. И потому неслучайно среди курганских очерков вдруг явился «лебяжинский». Это «похожий на анекдот, но факт» продажи тестем своего дома зятю впридачу с его «бабой», т. е. женой. И сделка была зафиксирована в волостном управлении! Такие вот чудеса случаются в родном селе, а мы еще удивляемся, откуда у Иванова такой редкий дар изображения живой жизни без натуги и без оглядки на ее тяжелые моменты. Это ведь дар природный, почвенный. Тупиков впечатлился кровавым убийством свекра и снохи, дебютировал с рассказом на эту тему. Мимо которой Иванов бы, на наш взгляд, прошел. У него был иммунитет на такие «факты», привитый своей чудаковатой родиной.

И только Гражданская война, сделавшая кровавые убийства нормой, гиперболически увеличившая количество трупов, сводившая с ума размахом, эпидемией самоуничтожения, внесла коррективы в творчество Иванова. И Павлодар, побратим Лебяжьего, предстает странным гибридом обывательского «Пыледара» и битвы разнонаправленных сил, начавших убивать друг друга. Но до 1923 г., когда роман «Голубые пески» будет написан и напечатан, пройдут семь лет. Целая вечность! И начнется она в 1917 г.

Глава 2

Сорокин или Горький

Горький воспитывает

1917 год начался для Иванова осенью 1916 г. С отправки письма Горькому. Для начинающего 21-летнего писателя поступок был дерзким, революционным. Сам ли он пришел к этой идее или его надоумили, сказать трудно. Но можно догадаться по фразе его второго письма Горькому: «…прочитаешь знакомым, хорошо, – говорят. А что хорошо?» Иванов, выходит, хотел получить компетентную оценку своих рассказов, которые он еще учился писать. И кто еще мог научить его: Гребенщиков, Новоселов, Вяткин, Шишков? Но они сами еще были далеко не мэтрами, для них таковыми являлся как раз он, Горький. Они и переписывались с ним, еще с тех пор, как Иванов только-только начал «шляться» по Сибири, т. е. с 1911–1913 гг. И Новоселов, например, получал от него такое письмо: «Вам, Александр Ефремович, необходимо обратить серьезное внимание на язык, на стиль – это у вас совершенно невыработано. Приемы письма староваты, теперь уже так не пишут». А Гребенщиков в том же году так благодарил Горького: «Вы единственный, кто так любит литературу и ее хрупкие побеги, а я оказался сорной, сухой, колючей веткой, которую следовало бы бросить наотмашь прочь (…). И учиться буду и работать, и внимательно слушать все, что разумно и красиво» (22 июля 1913 г.).

Советовать Иванову мог лишь Кондратий Худяков, ближайший к нему литератор со стажем. Но с тех пор, как он оказался в Кургане и, прослышав о нем, захотел познакомиться, прошел уже год, и все, что можно было взять у него и его знакомых, он уже взял. Да и много ли можно было взять? Как вспоминал Иванов, «мы собирались у кого-нибудь из его знакомых, читали стихи или прозу». Большей частью таких же писателей-самоучек, каким был Худяков, но особенно талантливых не было. Тогда читали вслух Блока, Горького, Чапыгина и мечтали о своем издательстве, журнале и своих книгах. Мог ли он, уже вкусивший первые радости от написанного и похвалы, удовлетвориться участью писателя-«самоучки»? Его уже раздражали эти худяковские собрания, и это прорвалось в одном из рассказов с красноречивым названием «Сумерки жизни», который, судя по подзаголовку, должен был перерасти в повесть с названием еще более характерным – «Мертвые петли»: «Сегодня я ненавидел эту атмосферу приветов, рукопожатий, полузнакомых лиц, разговоров о том, о сем, чересчур нагих признаний. Говорили много, но это злило меня. И с губ моих готова была сорваться желчная речь». Такая обстановка, вернее, такое отношение к ней могло и до самоубийства довести, как это и произошло в рассказе с молодым Гребневым, «моим (т. е. Вс. Иванова. – В. Я.) портретом в юности». Об этом же автор проговаривается в рассказе «Над Ледовитым океаном» (1917): «Когда-то я мечтал о самоубийстве, и мысли об этом веселят меня». И если рассказ «Сумерки жизни» действительно передает впечатления Иванова от курганского литературного кружка, то ясно, что надо было что-то с этим делать. Кроме того, сначала Иванов видел себя поэтом, как и большинство подопечных Худякова. И уже напечатал в газете первые стихи: «Зимой», «На Урале». Как он писал позже в мемуарной «Сентиментальной трилогии», «мне всегда хотелось писать нежные лирические стихи, а они не получались, ибо я стыдился многих своих чувств». Но тот же Худяков, тщетно пытавшийся научить Иванова писать «правильные» стихи, вскоре отступился: «Скоро поняв, что это совершенно бесполезно, посоветовал мне перейти на прозу».

И он перешел. Да так, что и сам, наверное, испугался столь резвого начала. И дело даже не в количестве – около двух десятков рассказов, очерков – и не в интенсивности (в течение года – по две-три публикации каждый месяц), а в качестве и разнообразии. Фактически Иванов мог писать на любую тему и в любых жанрах: о старой и новой Сибири, сказки и очерки, о мятежных и гордых натурах, бродягах, кочевниках, крестьянах, писателях, шаманах, врачах. И это не было графоманством, литературными упражнениями на заданную тему; это было вживанием, когда реалистическое описание – природы, человека, социума – срасталось с вымышленным, но по-своему достоверным. И веришь и в волшебную русалку («Сны осени»), и в плачущего после своей смерти Ермака («Сон Ермака»).

Но почему все-таки Горький? Спору нет, автор «Буревестника» и пьесы «На дне» имел колоссальную популярность. Лучшие писатели молодой Сибири глубоко почитали его, вольно или невольно следовали его реализму, взошедшему на почве собственного жизненного опыта, долголетних скитаний «по Руси». Иванов тоже немало постранствовал, и курганская, а вскоре и омская оседлость не стали препятствием к знакомому занятию. Напротив, благодаря революции и Гражданской войне, Иванов добрался до Дальнего Востока (это утверждение Иванова не имеет, однако, документального подтверждения), Средней Азии и т. д. И во многих его ранних рассказах легко найти известную схему горьковских рассказов: вступление-беседа автора-рассказчика с бывалым человеком и основная часть – легенда в его исполнении. Эта сюжетная схема легко опознается в нескольких рассказах Иванова 1916 г.: «Золото», «Рао», «Сны осени». Но почему же так мало пиетета в первых его письмах Горькому? Первое его письмо, даже толком не датированное – «сентябрь 1916 г.», вообще лишено обращения, начинается сразу: «Одновременно с этим письмом посылаю рассказ…» Если, конечно, это не дефект оригинала (например, утрачена начальная страница). Но вот еще факт из поздних воспоминаний: рассказ, приложенный к этому первому письму («По Иртышу»), был написан «на обороте корректурных гранок карандашом» и послан не только Горькому, но и в журнал «Летопись»: «Зачем я буду посылать теперь свои рассказы в какое-то там “Приишимье”?» И также, карандашом, а не пером, будто неторопливо разговаривает на кухне с Худяковым, пишет Иванов о своей нищей жизни, как сосал от голода «листик травы», а однажды хватал куски из корыта для поросят. Далее следует отрывок из письма брата с просьбой выслать денег и, наконец, о главном, что он вынес из своих странствий: «Мне кажется, любовь к жизни и смысл ее можно понять через страдания? Разве есть другие пути?»

Горький ответит не сразу. То ли некогда было, то ли вопрос был слишком «в лоб», или еще не был убежден, стоит ли длить отношения с дерзким юнцом, из которого еще неизвестно, что выйдет. И потому в ответном письме ограничился комплиментом рассказу «По Иртышу» (у Горького: «На Иртыше»): «Славная вещица, будет напечатана (…) в декабре» и пожеланиями учиться и больше работать. А также беречь себя. Будто понимал Горький, что за таким эпистолярным запанибратством кроется неуравновешенная, а может, и разухабистая жизнь. И не очень-то ошибся, ибо уже после первого своего письма Горькому Иванов озаботился покупкой одежды, соответствующей новой профессии («я чувствовал себя писателем…»): «Приобрел себе сапоги с лаковыми голенищами, синие бархатные широкие штаны, которые носят у нас приискатели, и розовую шелковую рубаху». А уж после ответного «заказного» письма Горького закатили в типографии целый банкет. Причем, дожидаясь ушедшего обедать заведующего, пропили срезанные с сапог лаковые голенища: «Типография перепилась, орала песни», автору, пьяному не от вина, а от славы, хотелось написать теперь что-то такое «огромное и радостное», чтобы Горький сказал: «Боже мой, как хорошо написано! Боже мой, как красиво!» Второе письмо еще было под стать первому, о том, как сибиряк не смог даже молитве научиться у переселенца: «Фу, какая она длинная, ладно уж, так я – без нее». Нет, учиться он, Иванов, конечно, будет, но и писать все-таки не бросит. «Оно все будет понемногу прилипать, и, может, что-нибудь и вылеплю». О грамоте он тут пишет или о своих будущих рассказах, не ясно. Ясно же пока, что Иванов здесь в роли этакого бывалого сибиряка-«областника», который должен удивить столичного писателя чем-то таким, очень сибирским. Но в следующем, третьем письме (конец октября – ноябрь 1916 г.) Иванов посылает всего лишь «Деда Антона», бытовой, деревенский, с драматической концовкой рассказ, вместо чего-то «огромного и радостного». Не уверенный, что Горькому этот «Дед» может понравиться, он обещает и впредь посылать «не избранное, а все рядовое». Почему? А дабы, продолжает Иванов, «Вы могли указать мне худые стороны моего письма». Ибо, без тени смущения, пишет он далее: «Пишу я, как Бог на душу положит». То есть посылает средние рассказы специально, чтобы Горький указывал на его просчеты. Да еще с какой-то развязностью признается, что пишет без старания, без усилий, без особой грамоты.

Почему Иванов в таком тоне писал признанному мэтру русской литературы, не очень понятно. Может, все-таки в душе не почитал его за такого уж корифея, раз мог, считай с ходу, написать такие «горькообразные» рассказы, как «По Иртышу» и «Дед Антон», чувствуя нечто вроде превосходства над «пролетарским» литератором. Вполне возможно, что были у него тогда и более «продвинутые» кумиры, и на одного из них можно с уверенностью указать – Антон Сорокин. С которым, кстати, уже тогда, осенью 1916 г., переписывался. Кумир больше был, правда, не литературный, а так сказать, поведенческий, с точки зрения жизнестроения, моду на которое впервые продиктовали символисты, а затем, с еще большим шумом, футуристы. Причем один такой «футуристический» поступок Иванов уже совершил: набрал с друзьями в своей типографии книгу стихов учителя Худякова, назвал ее «Сибирь», указав: «Издание Всеволода Иванова». На дорогу в Петроград, где автор свою «Сибирь» хотел продать, собрали мешок свежих кренделей, пригодившихся затем для оплаты обратного пути. Между прочим, он упоминает о своем письме, которое передал Худякову для Горького (он «зашел в редакцию газеты “Новая жизнь”», редактировавшейся Горьким). Может быть, это и было тем, третьим письмом, о котором мы сейчас говорим. И которое тоже было каким-то «футуристическо»-эпатажным, в стиле Сорокина. Узнается даже его беспардонный язык в следующих строках: «Вот Вы пишете – читать, а что я буду читать, когда каждая черточка у автора влепляется мне в память и торчит там. Так я, пожалуй, нахватаюсь чужих образов и мыслей – поэтому я читаю мало, а если что прочитаю, так с неделю не пишу – чтобы из головы выветрилось». И насчет языка – таким же ерническим языком пишет Горькому Иванов. И уж совсем неприлично, по поводу самообразования: «Географию я знаю, по крайней мере, сибирскую, потому что половину ее собственными пятками измерил». А «воля у меня есть. С какой бы это стороны узубатить науку за бок?» – заканчивает это поистине ухарское письмо Иванов, за которое потом, наверное, приходилось краснеть. Горький ответил только в феврале 1917 г. после очередных наставлений учиться и читать классиков, весьма строго приписав: «В Ваших рассказах много удальства, но это дешевое удальство, пустое удальство. Молодыми и телята удалы – понимаете?»

Очевидно, Иванов понял. И особенно то, что речь идет об «удальстве» не только в рассказах, но и в письмах. Да и в жизни его хватило на целых три года, видимо, промелькнувших перед ним, как дурной сон, калейдоскопом невиданных доселе событий. Так что Горькому он написал только на исходе этого бурного трехлетия. Ну а той поздней осенью 1916 г., после того, как Горький обмолвился в своем первом письме: «Пишите больше и присылайте рукописи мне», он и начал строчить. Как вспоминал Иванов позже, «в течение двух недель я написал, по крайней мере, штук десять рассказов, и всю эту огромную кипу отправил сразу Горькому». Ответом и было то февральское письмо 1917 г. При этом Горький веско, афористично вразумил курганского «удальца», что «всем нам, знающим жизнь, кроме человека, верить не во что. Значит, надо верить в себя, надо знать, что Вы не только судья людям, но и кровный их друг». И посоветовал: «Не грубите очень-то», намекая, наверное, на его предыдущее письмо.

Но, если вспомнить, Иванов в начале их переписки писал о значимости страдания, познании смысла жизни «через страдания». И вот через месяц мы уличаем его в «футуризме», увлечении Сорокиным и его шутовством, а Горький разглядел в этом еще и «удальство», «грубость», неверие в человека. Хотя мы помним, разбирая первые рассказы Иванова, что опора на человека, желание разглядеть его душу, в каких бы условиях и обстоятельствах он ни находился, помогала ему преодолеть искусственность, схематизм, «картонность» рассказываемого. Будь то «киргизские» сказки и легенды, модернистские аллегории или реалистические рассказы о том, что видел своими глазами, наблюдал, слышал от кого-нибудь, читал в газетах. Очевидно, успех двух рассказов «из жизни» «По Иртышу» и «Дед Антон», понравившихся Горькому, подтолкнул его писать преимущественно в таком же роде. Так появились рассказы «На горе Йык», «Вертельщик Семен», «Черт», «Писатель». Не все они написаны в «горьковском» ключе, т. е. в духе рассказов, понравившихся Горькому. Есть в них натяжки, допущения, несообразности, странности, какие-то перебои смысла. Рассказ «Писатель» – об исписавшемся литераторе-«мэтре», которого от творческого бесплодия спасает только участие в карточной игре с детьми слуг – кучера и повара. Все дело в том, что до этого он стал писать о том, чего сам «не испытал», и уже не замечал лжи, как и его читатели, верившие ему. И вот впервые за много лет что-то «испытал»: его взбодрили дети, обращавшиеся с ним, как с равным, без пиетета, порой и грубо: «Врешь, поди?», «Сыпь», «Давай». Скорее всего, на том тут все и держится, на грубости и шоке, который испытывает знаменитость, не встречая привычной лести. Но Горького рассказ не впечатлил. Может быть, он почувствовал здесь намек на себя и ему, знаменитому, показалось вдруг, что ему дерзит «мальчишка» Иванов, «кучеренок-поваренок», призванный вновь сделать Горького «гениальным».

А что могло не устроить Горького в рассказе «Вертельщик Семен», который в «придуманности» не обвинишь, ибо написан он на материале прекрасно известной Иванову жизни типографских рабочих? Конечно же, ненавистное Горькому страдание, которое претерпевает деревенский Семен среди молодых типографских мужиков. Не получив от него привычный «магарыч» на выпивку, они всячески мучают Семена, издеваются, как над гоголевским Акакием Акакиевичем. Семен бредет по улице и плачет то ли он, то ли тающие сугробы: «И были ль то слезы радости об измучившемся и нашедшем покой или же слезы о горе, горе, творившем самого себя – это было неведомо…». Кроме того, такой мистический финал, в духе модернизма, которого Горький не выносил. И совсем уж должен был быть непереносимым для Горького рассказ «Черт», явно отдававший Л. Андреевым. Пациента психиатра мучит мысль о лживости проповедников добра, талантливых только благодаря трусости в борьбе со злом. Относя борющиеся в нем «черное» и «белое» мировоззрения на счет засевшего в нем черта, пациент уже переключается на другое – на то, что он воплощает в себе «веселие» как отсутствие добра и зла и в конечном счете ту же ложь. Врач Носов проницательно видит, что все это досужие мысли обычного путаника, книжника, хаотически, неряшливо начитанного. Черт же легко лечится кружкой молока.

В чем же «горьковство» этих рассказов Иванова? Все оно – в герое рассказа «По Иртышу» бродяге по прозвищу Буран. В нем есть та сила, которая бывает от нереализованности, потенциал богатыря. И потому его вранье: «Из дворян города Семипалатинска», «учился в гимназии», «поступил в сельскохозяйственную школу в Павлодаре», «ездил с экспедицией в Тибет с восьми лет», «посвящен в чин ламы», «сделался техником сельского хозяйства» – несбывшаяся мечта о должном. Но мы-то знаем то, чего не знал тогда Горький: что в этом Буране соединились две личности – отца Иванова и самого Иванова. Задор и взбалмошность жадного до жизни Вячеслава Алексеевича, его казацкое удальство (вспомним саблю за джигитовку) отразились в Буране больше, чем в горьковском Челкаше, с которым поначалу тянет его сравнить. Так, наверное, подумал и сам Горький. Но Иванов здесь ностальгировал по своему Лебяжьему, любовно, поэтически описывая прииртышскую природу. Была у этого рассказа, по всей видимости, и еще одна задача – спор и состязание с почти одноименным рассказом Тупикова «На Иртыше». Это тот самый рассказ, где неприкаянный юноша Василий Несмелов повесился в приступе отчаяния. Была в этом не очень собранном, рыхлом рассказе вставная история о недолгой и неравной любви Василия к дочери начальника пристани Лизе, отравившейся без всяких объяснений. Собственно, так же, без повода, накладывает на себя руки и вконец осиротевший Василий. А в рассказе Иванова Буран влюбившуюся в него казашку, дочь бия, увозит с собой. Но их настигают, и девушка травится сулемой. Для Бурана это только эпизод, он и учительницу, которая нравится герою-рассказчику, тоже пытается соблазнить, но страдает от этого юноша (чуть не тонет), и спасает его все тот же Буран. Вот это лабиринт событий! Иванов не ищет простых решений, он от них, наоборот, уходит. Потому и «По Иртышу», т. е. по жизни, быстротекущей, изменчивой, а не «На Иртыше», как у Тупикова, где все статично, локально, узко, обречено на застой. Горький же почему-то переиначил его авторское название – сделав «На Иртыше». Муки беспочвенности Бурана (не был тем-то, не был там-то) – временные, Иртыш все унесет, все смоет. «Дед Антон» – рассказ тоже лебяженский, с родины, из родных краев, с самого дна этой милой провинциальной жизни. Тут и старый дед, мастерящий игрушечные кораблики, и дети, роящиеся вокруг старика, и местный богатей-лавочник, и молодая красавица, посватанная за атаманова сынка, и парни с гармошкой, задиристые, драчливые. Но стоило переругнуться деду накануне с лавочником, как его убили. Вот и сын, которому дед отписал свое имущество, тоже отца не любит. Но дед Антон не унывает, не жалуется, как вертельщик Семен, и все же погибает. И возможно, рассказ этот написан для Горького, для печати, для известности. А исходным стал похожий по названию рассказ Горького «Дед Архип и Ленька» (1894) из раннего творчества писателя. Действительно, сходство есть, но у Иванова как-то все ловко перекомбинировано. Дед Архип тут тоже умирает, но от того, что Ленька уличил его в воровстве и тем больно ранил: дед ведь для него воровал, «на жизнь твою… на всю… почил…» – говорит Архип. Мальчик его прощает, умирают оба, но в каких-то театральных декорациях.

А Иванов, окрыленный, строчил новые рассказы. Тем более что Горький обмолвился о том, что первый рассказ пойдет во втором сборнике произведений писателей-пролетариев. И Иванову хотелось увидеть напечатанным в Петрограде хотя бы один из двух одобренных Горьким рассказов. Сколько же можно для этого петропавловского «Приишимья»! Как характеризовал ее Иванов позже, «газета (…) бедная, прогрессивная, и (…) не платила мне ни копейки». Наоборот, он сам помогал ей, посылая туда, кроме рассказов, и «много корреспонденций»; «вел даже целый отдел, который назывался “Курганская жизнь” или что-то в этом роде». Заметим: для другого, казахстанского города давал сообщения о жизни своего, приуральского. Обещанный Горьким сборник вышел только в феврале 1918 г. вместо декабря 1916 г., и сильно ли он обрадовал Иванова, если в том же Петрограде уже произошло много событий невероятных? Как типографский работник, имеющий дело с газетными новостями, он узнал о свержении самодержавия одним из первых и как представитель того же рабочего класса вскоре вступил в политику. Еще не зная, во что это для него выльется. А было это чистое «удальство», по Горькому, молодечество! Но ему ли говорить: сам был хорош, и Иванов вполне мог брать пример с него.

Свои «университеты» Горький проходит в лавке Деренкова, излюбленном месте революционных народников, дружит с одним из самых отчаянных из них – М. Ромасем, затем с народовольцем А. Калюжным, попадает в тюрьму за протест и демонстрацию против насилия. С 1905 г. все еще серьезнее: сближается с большевиками, арестовывается, бежит в Америку, потом на о. Капри. А потом покатилось: знакомство с В. Лениным, роман «Мать», участие в партийной школе с А. Богдановым и А. Луначарским, выступление вместе с ними против Ленина – писатель стремительно политизировался. Основал сначала журнал «Летопись», открыто выступая против войны, к неудовольствию правительства. Потом возглавил газету «Новая жизнь», о которой Иванов уже знал (см. воспоминания о К. Худякове) и которая стала целым явлением, даже движением и в революционной России, и в ее партийной жизни. Февральская революция 1917 г. дала волю прежде немыслимому; для Горького она стала исполнением его давней мечты – культа культуры, образованности, знания для всех, а не для элиты. При этом подлинным «творцом культуры» являлся для него рабочий класс, его лучшая, передовая часть. В союзе с народной или вышедшей из народа демократической интеллигенцией, как сам Горький, писатель-самоучка, не имевший образования. Как и Иванов тоже.

Неслучаен поэтому интерес Горького к писателям – выходцам из народа, самоучкам. Еще на Капри, сразу после революции 1905 г., он получал письма и рукописи с немудрящими сочинениями самых что ни на есть простых людей. Все их прочитывал, часто и отвечал, обдумывал. А потом, когда их накопилось много, взял и написал статью «О писателях-самоучках». И не просто статью – целое исследование, настолько все это близким ему было. Любопытно в этой статье увидеть самую большую цитату – выписку из письма одного, не названного сибиряка, «человека страшной жизни», и узнать, что он «ходил в Семипалатинск на Святой ключ Абалакской Божьей Матери просить исцеления от глухоты». Те же места, где «ходил» и Иванов! В пору отступления колчаковской армии он увидит, как проносили эту икону по Омску, и напишет лучшие свои стихи. Помогли ли они ему тогда, мы узнаем позже. И хотя таких ужасов Иванов не испытал (пьянство родителей и сестер, мужья, зверски их бившие, младшая сестра, попавшая в публичный дом и т. д.), страсть к литературе у них оказалась общей, спасшей их от горькой участи бродяг. И оба не прошли мимо политики, и Иван Тачалов (так звали того сибиряка) тоже плохо знал участвовавшие в революции 1905 г. партии. А Иванов после февраля 1917 г. знал политику и того меньше. Вот что значит «самоучки»! И первые свои рассказы Иванов увидел напечатанными также в сборнике самоучек – втором «Сборнике пролетарских писателей», редактировавшемся Горьким. Иванов писал: «Мы вовсе не собирались быть петербургскими или московскими писателями, и высшей нашей мечтой была мечта открыть где-нибудь в большом сибирском городе издательство, которое печатало бы журнал с нашими произведениями, а может быть, и книги».

Помогая Худякову издать и продать в Петрограде книгу его стихов «Сибирь», Иванов уже имел свою «книгу», правда, в единственном экземпляре. Однажды он взял черную общую тетрадь и стал наклеивать на ее страницы вырезанные из газет свои собственные рассказы, напечатанные в разное время. Вот и книга готова. И хронология почти выдержана: «Золото» – 3 июля 1916 г., «Рао» – 9 октября того же года, «Сны осени» – 25 сентября, «Ненависть» – 22 октября, «Нио» – 25 декабря, «Хромоногий» – 25 декабря, «Писатель» – 15 января 1917 г., «Сын человеческий» – 1 января, «Сон Ермака» – 29 января, «По Иртышу» – 2 февраля, «Черт» – 23 февраля, «Над Ледовитым океаном» – 11 февраля. Казалось бы, все ясно: Иванов наклеивал вырезки в основном по мере публикации рассказов в газетах – механическое дело, «механическая» книга. Но, оказывается, он все-таки относился к этой тетради как к книге, в ней есть элементы редактирования. Так, в рассказах «Рао» и «Сны осени» часть текстов переписаны от руки – возможно, с внесением поправок; где-то менялись заглавия, посвящения. Отдельная история с циклом «Северные марева». Он был составлен Ивановым из вырезок двух разных публикаций с изменением заголовков и нумерации текстов: цикла «Киргизские сказки» (Приишимье, 8 сентября 1916 г.), включавшего сказки «Откуда происходит табак», «Великая река», «Кыздари-коз», и цикла «Северные миражи» (Степная речь, 10 февраля 1917 г.), включавшего миниатюры «Жили люди счастливо» и «Бежал по степи ветер». При этом сказка «Откуда происходит табак» в данную книгу не попала. Всему же циклу из миниатюр 1916–1917 гг. Иванов дал общее название «Северные марева». Так что тексты для «Зеленого пламени» – так называлась «книга» – он все-таки отбирал, ее состав обдумывал, общий смысл искал. Но видно, так и не нашел – его нельзя сформулировать, как и понять рассказ, давший название всей книге. Он как-то раздваивается между мифом и притчей: некто по имени Неизгладимый наводит страх на обитателей Черной горы – зверей и людей. Он сказочно силен, крушит лес и скалы, убивает зверей, но однажды пасует перед «маленькой девочкой с золотыми волосами». Сочтя это покушением на свою власть, Неизгладимый убивает девочку, и вновь катятся камни, бегут медведи, горят жилища людей.

Больше это похоже на предчувствие больших социальных потрясений, революцию, в 1917 г. свершившуюся дважды. Иванов дал название книге уже на следующий год после нее, так как на указанных рассказах книга не заканчивается. Далее в тетрадь вклеиваются вырезки из газеты «Согры», единственный номер которой вышел в апреле 1918 г. Но эти наклейки уже значительно отличаются от подборки дореволюционных, в первую очередь тем, что лишены, кроме «согровских», выходных данных. Это рассказы «На горе Йык», «Зеленое пламя», «Огоньки синих фонарей», «Две гранки», стихи «Красная чума миллиард», стихотворение в прозе «Уходящий». Убирая эти газетные надписи и подписи, Иванов явно готовил книгу вклеек к изданию как печатную, типографскую. Возможно, эта мысль пришла ему как раз в 1918 г., когда у вклеек исчезли выходные данные. А может, это связано с Сорокиным, сотрудничество с которым приводило подчас к не проясненным до сих пор вопросам авторства. Что касается заглавия книги и одноименного рассказа, то оно легко перекликается с «Зеленым знаменем» – символом сибирского «областничества», которое действительно неизгладимо, по имени могучего героя «Зеленого пламени». Особенно после свержения царя: он может теперь сокрушить всех, кто этому, т. е. сибирской свободе, препятствует.

Под № 25

Тому, что в 1917–1918 гг. Иванов был увлечен этим сибирским движением, есть убедительные свидетельства. Это его сотрудничество в главном «областническом» журнале «Сибирские записки». По крайней мере, два факта. Во-первых, есть рецензия Иванова на один из номеров журнала, написанная и напечатанная в феврале 1917 г. в «Степной речи» (Петропавловск). Регулярно за выходом этого издания он не следил, как и за другими. Скорее всего, написал Иванов этот небольшой текст в рамках все той же литературной благотворительности, с которой он поддерживал «Приишимье», посылая туда бесплатно свои материалы о Кургане. Почти ничего хорошего и интересного в этих Записках» он не обнаружил, да и об этом хорошем написал как-то снисходительно, небрежно. О стихах давно известного тогда В. Пруссака отозвался так: «Из десятка стихотворений, помещенных в книжке, имеют только относительную ценность стихи Вл. Пруссака». Остальные достойны мусорной корзины. Отметил рассказ В. Бахметьева как «хорошо написанный», хоть и с «совершенно старым, избитым сюжетом», к «областничеству» Иванов здесь относится скептически, зная, что «склонность к сепаратизму издавна существует в Сибири» и потому: «Насколько удается разработка и освещение этого вопроса – покажет будущее».

После свержения самодержавия Иванов, по всей видимости, изменил свою точку зрения на «областничество» в лучшую сторону, пусть и ненадолго. Свидетельством тому та же аллегория «Зеленого пламени» со своей «тенденцией». И еще более тенденциозный «Сон Ермака». Напечатанный, кстати, в той же «Степной речи» (29 января 1917 г.). Там и аксакал Темирбей выступает ярым «областником», предсказывающим нашествие «людей-волков», которые «растерзают нашу родину», и прозревший потом его убийца Ермак, после своего воскрешения, клянется, совсем по-«областнически», «вечно любить свою родину Сибирь и пожертвовать собой для счастья ее». К ним, как оказалось, примкнул и рассказ «Шантрапа», который Иванов послал… в те же «Сибирские записки»! Хотя, казалось бы, что в нем «областнического»: по жаркой степи бредут четверо – типографский наборщик Василий, слесарь Аркадий, актер Таежный и осел Куян. Бродяги, шантрапа, живущие одним днем, существующие на подачки в основном от песен актера Таежного. Он и ведет всю компанию по знакомому маршруту, он главный и здесь, и в рассказе, близкий Бурану из рассказа «По Иртышу»: те же неисчерпаемые творческие силы без точки приложения, тот же удалой характер – может спеть так, что заворожит слух, а может стащить молоток у одного из почитателей. Жадность на новые впечатления, открывающая новые горизонты, и обыкновенное воровство, душа, готовая вместить в себя весь мир, и всего лишь актер, балаганный певец. За это – за изображение истинно сибирского, самородного таланта, вынужденного бродяжничать, и могли принять этот рассказ Иванова в «Сибирские записки». Но не напечатали. Там были свои, проверенные, маститые Гребенщиков, Новоселов, Вяткин, Бахметьев, Гольдберг.

Увидела «Шантрапа» свет только в газете «Согры», и то не полностью, а полностью только в третьей и последней «самодельной», точнее, самопечатной книге «Рогульки» в 1919 г. То есть рассказом этим Иванов явно дорожил. Он и больше других по размеру, и для «Рогулек» был значительно доработан. А дорожил, потому что вышел из его же бродячей жизни – вспомним персонажа под именем «Василий, типографский рабочий». Важен и эпиграф: «Посвящается Кондр. Худякову» – главному другу и учителю этих курганских лет. Так, вдвоем они и войдут в политику, некоей «шантрапой», особенно Иванов, шумно, даже со скандалом. И по переезде в Омск Иванов Худякова не забудет, в начале 1918 г. напишет в письме: «Дружище! Сегодня послал в “Сиб(ирские) Зап(иски)” рассказ “Шантрапа”, посвященный тебе. Реклама-с». Как мы уже знаем, прорекламировать Иванову друга не удалось, рассказ не напечатали. Хотя Худякова в «Сибирских записках» уже публиковали – весной 1916 г. А это значит, что он не прочь был напечататься в главном «областническом» журнале, не считая томскую «Сибирскую жизнь», опеквашуюся самим Г. Потаниным и редактировавшуюся тем же В. Крутовским, редактором «Сиб. записок». Журнал оказался живучим – просуществовал с 1916-го по 1919-й. Между тем сам Худяков был эсером, членом партии социалистов-революционеров, эсеров, а Иванов еще не определился в литературе, а это было для него, как представляется, важнее. Революция на какое-то время отвлекла, создав иллюзию выхода из тупиковой, как тогда казалось, ситуации с писательством.

Но это действительно была только иллюзия. В автобиографии 1927 г. Иванов писал о той поре: «Я мучился, читал бессмысленно много, бесшабашно – меня выручила революция. Я решил, что писателя из меня не выйдет, что у меня мало прилежания и много гонору, и я стал провинциальным уездным политиком». Далее он в детали не вдается, – все-таки советский 1927 год – иронически перечисляя, как «разоружал солдат, заведовал милицией – преступники бежали из арестантских домов, которыми я заведовал, конференции, на которых я присутствовал, были бесполезны для общества и революции, но я верил в себя. Говорил и носил оружие». Исследователь в таких случаях, когда Иванов «включает» иронию и юмор, должен быть внимательнее. Во-первых, мы не поверим, что Иванов мог бросить литературу ради политики. Особенно попав в горьковский «Сборник пролетарских писателей» со своими рассказами. И хотя нам известно только одно напечатанное произведение той поры – рассказ «Книга свободы» в новой газете «Известия Курганских рабочих и солдатских депутатов» (19 марта 1917 г.), можно не сомневаться, что он писал, пусть и не публикуясь. Во-вторых, не было у него такой уж бурной деятельности, да еще в течение всего года. Ибо сам же он дает понять в «Истории», что выдвигали его после Февральской революции «на несколько постов» только потому, что «среди курганских рабочих считался, по-видимому, сравнительно культурным». А так как «был плохо подготовлен к политической деятельности», то и «на собраниях сидел, слушал и молчал», за что его даже прозвали «великим молчальником». И опять же, делая скидку на то, что писалось это в советское время, попытаемся понять, где Иванов предпочитал обойтись скороговоркой, вольно или невольно искажая, утаивая, умалчивая, а где был правдивым. Благо сейчас открылись многие документы и есть возможность для объективных выводов. Так, например, прояснилась ситуация с партийностью Иванова в Кургане 1917 г. В А-1925 он писал, что «долго не мог выбрать, кто лучше – меньшевики и эсеры – и сразу записался в обе партии». Теперь выяснилось, что для него важнее был вопрос не партийности, принадлежности к той или иной партии, а членство в городской думе. Перед выборами и социал-революционеры (эсеры), и социал-демократы (меньшевики) объединились в «Группу объединенных социалистов», чтобы увеличить шансы на прохождение в думу. Так оно и случилось. Существуют списки кандидатов, где Иванов стоит под № 25, а К. Худяков – под № 32. Иванов выше, очевидно, потому, что записан как рабочий – «типографский рабочий», а К. Худяков – как мелкий предприниматель, «буржуа» – «ремесленник, живописец», владелец мастерской вывесок.

Вступил Иванов в этот блок социалистов в марте, а стал членом – «гласным» – гордумы только 1 июля 1917 г. Чем же он занимался эти долгие месяцы, неужто агитировал за себя и свои партии? Может быть, усердно готовился к будущей политической деятельности на новой высокой должности? И можно ли представить вчерашнего факира Бен-Али-Бея и сегодняшнего новоиспеченного писателя штудирующим «“Капитал”, книги и статьи лидеров эсеров и меньшевиков, а не большевиков». Впрочем, тогда все, даже и в повседневной жизни говорили лозунгами, настолько велик был восторг от выдающейся победы над самодержавием. Вот и Иванов не устоял в рассказе «Книга свободы» (газета «Курганские известия», 15 марта): «Кровавая тирания деспотов, поработивших народ», «лохматое, жирное чудовище своевластия, пожирало лучшее и светлое», «восставший свободный народ захватил последнюю твердыню власти – дворец императора». Да и сам сюжет был не оригинальнее: писатель по имени Прощенный, вышедший «из мерзлых подвалов» некоего города, хочет написать книгу, по сути, революционную, призывая людей к восстанию, за что его «бросают» на длительную каторгу. Финал рассказа мелодраматичен: чтобы согреть мерзнущего ребенка, Прощенный сжигает рукописи своей драгоценной «Книги свободы» и умирает накануне вести о свержении царя.

Словом, вещь получилась вполне «агитационная», «целевая», о художественности ее говорить не приходится. Можно представить, что так, таким примерно языком говорил кандидат в городскую думу Иванов со своими избирателями. Возможно, и эпизод, когда Прощенный говорит с пришедшими на собрание людьми, отражает его собственный опыт общения с избирателями: «… приходили бедные юноши и степенные старцы, и просто люди, у которых не было лица, они сосредоточенно слушали речи Прощенного и скоро уходили еще более хмурые, но с новым железным огоньком ненависти в страстно расширенных глазах». Была ли только успешна эта его деятельность на новом поприще оратора и вождя масс? Находились люди поязыкастей. Такую ситуацию он описал в рассказе, точнее, очерке января 1917 г. «Полусонные». Присутствуя на некоем «собрании общества “Народный Дом”», он был удивлен, что «делала дело, говорила, строго говоря, только группа передовых людей (…), группа, организовавшая несколько обществ». Подметил Иванов и «новый психологический тип»: «общественный оратор», «человек, болтающий при каждом удобном случае старые, избитые, всем давно известные истины, это одержимый “словоязвием”, мечтающий о многом господин с пестрым галстухом и прямым пробором дипломата». Остается апеллировать к главному – своему пролетарскому происхождению: «Мы, рабочие, должны подойти и сказать: “Здесь наше место, пустите нас, мы с молотом!”».

Так что, наверное, Иванов был все-таки прав, когда говорил о своем молчании на всяких собраниях таких «общественных ораторов», чувствовавших себя на этих толковищах как рыба в воде, переговорить их было трудно. Попытка действия вылилась в крупный скандал. Он вспоминал об этом в «Истории»: «Если я смущался в городской думе, то среди своих товарищей-печатников я чувствовал себя свободнее». А далее последовал эпизод, можно сказать, в стиле его рискованных цирковых номеров, не очень-то свойственных чинной должности «гласного» гордумы. С толпой рабочих он подошел к типографии газеты «Курганского свободного слова» (орган кадетской «Партии народной свободы») и учинил там какие-то действия, за что потом был исключен из правления членов профсоюза типографских рабочих. В «Истории» он пишет о том, что ничего такого не было, просто «закрыли газету (…) и конфисковали в пользу государства типографию Кочешева» – получается ту же, в которой сам и работал! А один, журналист Татаринов (запомним его фамилию!), «выпрыгнул в окно и убежал, хотя никаких дурных намерений против него не имели». И все-таки, как оказалось, имели. Ни за что ведь не исключают. В эсеровской газете «Земля и воля» напечатали протокол общего собрания членов профсоюза, где сообщалось, что группа типографских рабочих (называлось имя Иванова) затеяла драку и рассыпала набор газеты. Почему затем, в анкетах и воспоминаниях он об этом «забыл», промолчал, непонятно – ведь это был акт справедливости: газету закрыли «за контрреволюционное направление» («История моих книг»), с точки зрения пролетариата, к которому Иванов принадлежал, все было правильно.

«Король» и шут Антон Сорокин

А с точки зрения закона, демократии, свободы слова? Получалось, что Иванов и его соратники поступили, как анархисты, а не сознательный пролетариат. От безысходности, разочарования в политике, усталости, путаницы ли он сделал это. Писали-то ведь о «драке», т. е. когда словесные аргументы уже исчерпаны. Значит, прав был Иванов, когда в своей А-1925 писал, что «участие мое в революции было совершенно случайным, многое произошло от любопытства». И драка тоже? Хорошо, что в каталажку не угодил. Наоборот, вместо этого поехал в Омск на конференцию рабочих печатного дела Западной Сибири. Ибо инцидент с контрреволюционной газетой на его поездку не повлиял – избран он был туда еще до драки. А может, только содействовал этому? Да и весьма кстати ему этот Омск подвернулся. Переменить обстановку, освежить мысли, укрепить дух, взбодриться, разобраться в себе, в пути, по которому идти в литературе и политике. И… жениться! И на ком – цирковой актрисе! Значит, хотелось продолжения праздника, и значит, с цирком и тогда, осев в Кургане типографщиком и даже став думцем, не порывал. В автобиографических записях «По тропинке бедствий» он так и записал: «Актриса бродячей труппы». Промелькнула она в жизни Иванова быстро и мало оставила о себе сведений. Звали ее Мария Николаевна Синицына, возраст неизвестен, кроме постоянного эпитета: «маленькая женщина». В уже упомянутых записях Иванов аттестует ее как «забавнейшее существо». И начал было рассказывать об истории своей женитьбы: «И женился я на этом существе самым забавнейшим образом год назад», т. е. в 1917 г. Но вдруг обрывает свой рассказ, который уж точно должен был быть интересным.

Ибо где Иванов мог познакомиться со своей Марией, как не в цирке / балагане. А если вспомнить, что в августе (22–23 августа) 1917 г. Иванов «устроил драку» при закрытии кадетской газеты, то примерное время женитьбы на циркачке Синицыной – «до отъезда в Омск» – как-то подозрительно хорошо совпадает с этим почти цирковым событием. Очень похоже на то, что в Омске Иванов хотел начать новую жизнь, теперь уже и семейную, и, конечно, литературную, покинув и свои литературные «ясли» – Курган – и «няньку» – Худякова. Поэтом, как он, Иванов уже стать не мечтал, хотя стихи иногда писал. Он и на той, типографской конференции сентября 1917 г. слыл «писателем», потому что «ему пишет Горький», чем он сам и «хвастался», вспоминает он в «Истории». Почему его и не выбрали секретарем бюро печатников. И неслучайно, что именно там начал делать свою первую самодельную «книгу» – общую тетрадь с вклеенными в нее газетными вырезками своих рассказов под общим названием «Зеленое пламя». Как предполагают исследователи, эту тетрадь ему, скорее всего, выдали как делегату конференции. Об этом говорит обнаруженный Ивановым через сорок лет «протокол заседания конференции», тоже вклеенный и написанный от руки. Но забыл добавить, что на одном из оборотных листов были переписаны участники конференции – всего-то пятнадцать человек – а на другом листе написано слово «Дураки», подчеркнутое дважды.

С этого, условно второго, этапа его писательства биографу Иванова уже значительно легче. Больше мемуарных свидетельств о нем, так как резко расширился круг общения, новых, уже очных знакомств. Здесь ему встретились Сорокин, Тупиков, П. Дорохов, М. Плотников, отец и сын П. и А. Оленичи-Гнененко. Первый, Сорокин, стоил всех прочих знакомств, принеся ему и огромную пользу, и немалое разочарование, и обиду. Он и воспоминания об Иванове оставил невероятные по сплаву в них достоверного и вымышленного. Жаль, что в 1926-м, тенденциозным годом датированные, а не, скажем, 1919-м. Процитируем из них, например, такое. «В то время, – рассказывает Сорокин, – Иванов производил отталкивающее впечатление: вшивый, грязный, в заплатах». Больше это похоже на прибытие Иванова в Курган в конце 1915 г., когда он пришел пешком из Челябинска и жадно смотрел на дом Худякова, как на дворец. Тупиков записал, что познакомился с Ивановым «в Омске, в квартире Антона Сорокина» осенью 1916 г. Вспомним, как выглядел тогда Иванов: «Широкоплечий среднего роста молодой человек с густой русской шевелюрой, с лицом круглым и бледным, за стеклами пружинного пенсне поблескивали монгольские глаза». «Он был в черной суконной блузе с отложным воротником и нагрудными карманами, из которых торчали какие-то бумажки и коричневые толстые карандаши». И никаких вшей и заплат.

А вот воспоминания Гаврила Дружинина, земляка, соратника, сверстника Иванова. «Жил он одно время в какой-то заброшенной халупе над самым крутояром мутной Омки, в которой каждое лето тонуло много ребят. Не жилье у него было, а чулан. Низкое, крошечное окно, голые стены, из мебели – стул, стол, кровать. Большой город лежал ниже, при слиянии Омки с могучим Иртышом. Здесь же была рабочая слободка, а рядом с нею – городские бойни». «Был Иванов широкоплечим, статным юношей, но с бледным, испитым лицом. Одет плохо. Бог знает, на что он в то время жил и как питался. Но, черт возьми! – голову с властным взглядом молодой Всеволод Иванов всегда держал высоко, шаг у него был крупный, твердый. Ходил без шапки, что по тем временам было необычным и заставляло коситься на него прохожих. Бунтующего обличия паренек!» Не была ли вся эта бедность где-то и нарочитой, показной, в чем-то декорированной? Он ведь был пролетарием – вспомним рассказ «Полусонные» и его финал: «Пустите нас, мы с молотом!» и подпись: «Вс. Пролетарий». Через полгода, пишет Дружинин, «он переменил квартиру, поселился (…) на Проломной улице, в хорошем деревянном доме с большим окном на солнце (…) даже несколько потолстел, стал более разговорчив». В чем же причина перемен? В литературном успехе, не задумываясь, пишет Дружинин. Все это появилось у него, «когда рассказы и очерки Иванова стали появляться в газетах и журналах Сибири». Как «продвинутый» пролетарий – Иванов «вел заседания бюро печатников, где занимал самые крайне левые позиции» – вступил в Красную гвардию. Но большевиком Иванов тогда не стал, вступив в партию социалистов-демократов-интернационалистов – в группу «Новая жизнь». А попросту говоря, ушел к меньшевикам. Группа же «Новая жизнь» имела отношение к одноименной газете Горького, резко осудившей большевистский переворот и лично В. Ленина. Иванов поэтому в большевики не торопился. Не потому ли его и «забыли», отступая, красные, в чьей армии он числился в эту «первую» советскую власть? Но это будет в июне 1918 г.

За это время в жизни Иванова произойдет многое. Главное, это, конечно, присутствие Сорокина в его биографии и творчестве. К моменту их очного знакомства (осень 1917 г.) Сорокин уже написал свои главные произведения – пьесу «Золото» (1911) и повесть «Хохот Желтого Дьявола» (1914), далеко выходящие за рамки означенных жанров («стилизованная монодрама-примитив» и антивоенный памфлет-агитка). Главная тема этих произведений – безумие, сумасшествие человека, вдруг увидевшего, осознавшего, насколько противоестественно устроен мир, человеческое общество. Сам же Сорокин был человеком рационально устроенным. Иванов так и писал в мемуарном очерке, что «не встречал человека разумнее его». Иванов защищал и оправдывал Сорокина: «Вообще он был не лгуном, а выдумщиком». Однако не заметил, насколько этот фантазер был тщеславен, эгоистичен, себялюбив. Он был «из богатой семьи», известно и то, что «все родные Сорокина были старообрядцы-беспоповцы». Это наследственное сектантство затем откликнется в его творчестве духом неприятия всего традиционного в искусстве, эпатажем в жизни. Он уже создал себе имя, шел в одном ряду с Гребенщиковым, Новоселовым, Вяткиным, Шишковым. Он написал Иванову сразу после публикации в газете «Приишимье» двух или трех рассказов «открытку, подписанную “Король сибирских писателей”». В ней сообщалось, продолжает Иванов, что «рассказы мои весьма оригинальны, самобытны, что “Вы – гений”». О том, что каждого своего знакомого, занимающегося творчеством, он называл так же, Иванов узнал позже. Одновременно с похвалой Сорокина он написал Горькому, послав ему эти же рассказы. Похвала подтвердилась, и у Иванова появилось с тех пор сразу два учителя и наставника. В Омск он ехал именно к Сорокину, на лит. учебу и на сотрудничество с «королем сибирских писателей», который создавал «королевство» сибирских литераторов, где Иванов должен был стать одним из его «князей». Ибо считал его своим «проектом», своим детищем.

И видимо, была часть правды в тех его сомнительных воспоминаниях 1926 г., когда он писал, что стал «составлять (…) свою литературную компанию» из молодых начинающих писателей Тупикова-Урманова, И. Славнина, Иванова. Словно в противовес Гребенщикову, Новоселову и др., при явном тяготении Сорокина и Иванова к футуризму и лозунгу «сбросим с парохода современности» таких-то и таких-то. Это был «бунт бедных», но и не без саморекламы. Они и писать стали вместе, как Ильф и Петров. В том же очерке о Сорокине Иванов оставил образчик того, как они иногда писали дуэтом: «Он называл мне различные предметы или людей, предлагая мне говорить то, на что они похожи. У меня действительно была тогда большая образность, и мне лестно было, что Антон Сорокин так верит мне. Я сыпал сравнения, метафоры, как из мешка. Антон Сорокин тщательно записывал их. Затем я рассказывал сюжеты, как ни нелепы они были. Антон Сорокин записывал их все подряд». Иванов предполагал, что делал он это, чтобы «воспитать во мне фантазию и уверенность в обращении с материалом». Но с другой-то стороны, ставил под тем или иным рассказом свою фамилию, а не две! Наряду с самодельной книгой Иванова «Зеленое пламя» в омском архиве есть такая же, представленная газетными вырезками, с заглавием: «Сорокин А.С. Сибирский писатель. Сборник». И в нем несколько рассказов, авторство которых неоспоримо признано ныне за Ивановым.

Не мог он только благоговеть перед «королем», быть для него «литературным негром». В предисловии к книге рассказов Сорокина он позволил себе почти ругательную ересь по отношению к мэтру, умудрившись совместить ее с признаками уважения и почтения. Только за слова, что «в литературу сибирскую, пожалуй, даже мировую, пришел такой разбойник», т. е. Сорокин, он мог простить Иванову его убийственно смелые пассажи. Главное, что Иванов его понял, «разгадал».

«Театральный» 1918-й. «Согры»

Но не хватит ли уже о Сорокине? Возможно, сам Иванов тоже иногда недоумевал, пытаясь сократить, уменьшить его влияние, его вездесущее мелькание. Что в фельетонах «Омского вестника», что на заборах, где он расклеивал свои картины. Не слишком ли много его и в нашей книге, и в ее герое? Но когда удавалось освободиться, то мог смотреть на него со стороны, наблюдать за диковинным человеческим экземпляром, для которого писание рассказов не главное дело. А если он их все-таки пишет, то они обязательно дикие, «пахнущие мертвечиной». Зато он прекрасно фотографирует: ведь поверил же Оленич-Гнененко, что Сорокин получил на Всемирной выставке в Париже золотую медаль; он еще и оригинально рисует, но все больше кошмары – «Смерть с косой», «Дева-паук», «Мрак жизни, или Гимн голодающим», «Коршун с домиками», автопортрет с черепом, Богородицу с тараканами. Кстати, не отсюда ли потом явился будущий псевдоним Иванова – «Тараканов»? Есть у Сорокина и рассказ такой – «Писатель Александр Тараканов». И начало у него многообещающее, словно об Иванове: «Писатель Александр Тараканов был самоучка, вышел из народа и в короткое время составил себе известное и всеми уважаемое имя», потом растерял и все, что заработал пером, и славу, и имущество, но принципом «писать то, что думаю», не поступился. Так что вся его писательская жизнь показалась ему наваждением. Уж не о себе ли, Сорокине, написал тут автор? И не были ли его жизнь и творчество всего лишь «тараканьими» – суетой, пустыми хлопотами, смешным тщеславием? И был он не Сорокиным, а всего лишь Таракановым. Думая, не вернуться ли в Павлодар, не зажить ли по-другому, как заповедовали родители-староверы? А отступать поздно: семья, жена, дочь (правда, вскоре умершая), работа.

А главное, был дом на улице Лермонтова, 28, ставший уже не просто местом жительства, а клубом писателей, центром молодой сибирской литературы, куда приходили все мало-мальски талантливые. В тяжелые годы смены режимов этот уникальный дом Сорокина был и местом спасения от арестов и расстрелов. За одно это, за один только этот дом Сорокин заслуживал того, чтобы войти в историю литературы. И потому в позднем мемуарном очерке Иванов не мог не вспомнить о нем. Интересно, что в том же доме жил еще его младший брат Евгений, инженер, который много лет прожил в Индии. Как вспоминает художник Е. Спасский, он «досконально изучил йогу, и, вернувшись в Омск, начал лечить людей гипнозом». В «Тридцати трех скандалах Колчаку» Сорокин пишет, что устраивал собственные сеансы, пользуясь афишами брата, начинавшимися словами: «Знаменитый факир Индии Бен-Али даст представление». Поразительное совпадение с биографией Иванова, которую он сам живописал в романе «Похождения факира», о многом заставляет задуматься в этой удивительной связке «Сорокин – Иванов». И может, чтобы избавиться от наваждения этого «не-лжеца-а-выдумщика» из дома на Лермонтовской, Иванов и приходил с работы домой и… переписывал классиков. «Я переписал два или три тома рассказов Чехова, “Анну Каренину” Толстого, “Мадам Бовари” Флобера… Редчайшее я испытывал тогда наслаждение!» («История моих книг»). Но объяснял это тем, что, дескать, много занимался «политикой» после Октябрьского переворота, когда вступил в Красную гвардию, да еще была работа в профсоюзе, где вел заседания бюро печтаников, да еще воевал с кадетами и прочими контрреволюционерами. Но мы уже привыкли делать скидку на «советский» характер поздних мемуаров писателя. Представить пишущего Иванова помогает его знакомый той поры Дружинин. Описывая его первый бедный дом – «не жилье, а чулан», – он не забыл и «дощатый ненакрытый стол», за которым Иванов «писал скоро, торопясь, любовно складывая написанное в стопки. Поверх он клал речной голыш – чтоб не унесло листки ветром, дувшим в раскрытое окно. Он любил ветер, подставляя его дуновению свое бледное строгое лицо». При этом, говоря, что «надо писать быстро», он почти повторяет завет Сорокина, известный из других воспоминаний – Тупикова: «Писать надо каждый день, всякую свободную минуту присаживаться к столу». Вот Иванов и «присаживался», и когда в голове не было ничего литературного или, наоборот, слишком много «сорокинского», то и строчил Чехова, Толстого, Флобера.

Но попробуй отстань от Сорокина! Он будет тяготеть над Ивановым еще почти весь следующий 1919 г. И уж если от него и его скандалов не мог отделаться сам Колчак, то что говорить о 20 с небольшим летнем Иванове? И нам очень хотелось бы верить, что скандальную пьесу «Гордость Сибири Антон Сорокин» он написал все с той же целью – отстраниться, наконец, от «гения» и «короля сибирской литературы», оградить свою индивидуальность от его тлетворного (графоманского?) влияния, не стать вторым Сорокиным. И можно заодно и от второго учителя дистанцироваться, от Горького. Да и не от одного его. В рубрике действующих лиц этого памфлета целый список таких «лиц», к которым автор особой симпатии не испытывает. Курганского недавнего лит. учителя Худякова и того пожалел меньше всех. «Просто жулик, имея семь детей – стихи не попишешь». Может, потому, что сохранял членство в партии «социал-революционеров», тоже попавших в список в качестве собирательного героя. Это «рыбоподобные люди с головами сирен, хвост золотой с надписью “Земля и воля”, почти всегда в воде, в критические минуты закрывают хвостом глаза, отчего попадают не туда, куда нужно». Видимо, давал понять Иванов, принадлежность к ним лишала писателя последних крупиц таланта, и Худяков в его характеристике всего лишь «брюнет в темных очках, особенно пикантен в темноте». Впрочем, отношений с ним Иванов не прекращал и после переезда, переписываясь с Худяковым до марта 1920 г., смерти поэта. И в феврале 1918 г., возможно, когда создавалась эта пьеса, дружески ему писал, сообщая о выходе «Сборника пролетарских писателей» с его стихами и своими рассказами, давал петроградский адрес для выписки своего экземпляра. Также дружески («Дружище!») писал и второе письмо, где были иронически-шаржевые характеристики П. Оленича-Гнененко и М. Плотникова, в пьесе тоже представленные. В письме П. Оленич-Гнененко предстает лишь «чемпионом Западной Сибири по выжиманию тяжестей» и поэт, чьи стихи – «помесь Микулы Бахаря с Опацким и Пуришкевичем». Кстати, именно у Оленича-старшего есть газетный памфлет со сходным названием: «Гордость Сибири». В пьесе о нем не столь едко: «Стихи пишет днем и ночью. Богатырь, несет правду и справедливость. Новый Диоген». Плотников в письме описан щедрым пером портретиста: не забыта верхняя губа, пенсне, пробор, пиджак, платок. Вся эта словесная живопись оправдана только одним – повеселить курганского друга. Ибо в пьесе в списке действующих лиц Плотникова нет, хотя по ходу ее он появляется, произнеся несколько реплик.

Пьеса была написана до июня 1918 г., т. е. еще при «первой советской власти», существовавшей в Омске с 30 ноября 1917 по 6 июня 1918 г. Но в списке действующих лиц пьесы нет большевиков. Зато среди однозначно отрицательных социал-революционеры (эсеры), «социал-демократы» (меньшевики) и «Сибирское правительство» – «Беспитательная трава, употребляемая как потогонное средство». Временное правительство автономной Сибири (ВПАС) появилось еще в январе 1918 г. во главе с П. Дербером, членом партии эсеров. Потому и появилась «Гордость Сибири Антон Сорокин» – еще и как отражение этой многопартийности, как хор различных голосов, смотр политических и литературных сил и коллективный шарж одновременно. Такая терпимость большевиков к инакомыслию, за полгода своей «первой» власти проявивших сверхмягкость к заговорщикам и саботажникам, стала хорошей почвой для расцвета творчества. А значит, и различных СМИ. Куда уж дальше, если всю весну 1918 г., вплоть до белогвардейского переворота, в разных районах продолжали выходить кадетские, эсеровские, меньшевистские и т. п. газеты, более или менее терпимые советской властью. Бывало, что терпение кончалось. Так, в марте типография «Земля и воля», принадлежавшая эсерам, была «национализирована» специальным постановлением совета и передана Омскому совнархозу. А в этой типографии работал, точнее, продолжал работать, несмотря на парад партий и властей, Иванов. И вдруг такая новость. А в середине апреля выходит газета «Согры», примерно на две трети состоящая из его произведений. Логично было бы предположить, что он решил воспользоваться новым статусом типографии – о его отношении к эсерам мы уже узнали из его пьесы. Кстати, так нигде и не опубликованной, оставшейся в архиве, по причине либо ее «сорокиноцентризма», либо белогвардейского переворота. Иванов здесь был в ударе: на первой же полосе «Согр», сразу под названием газеты, значилось объявление о его новой пьесе, но уже совсем другого рода – «Черный занавес». Похоже, этот период – первой половины 1918 г. – стал для Иванова «драматургическим», театральным, «балаганным», так как в «Истории моих книг» он рассказывает еще и о двух других пьесах. И не та же ли театральность отзывается еще в одном начинании Иванова – организации «Цеха пролетарских писателей и художников», за громким названием которого стоял все он же, Иванов. Ну и, конечно, – куда же без него! – Сорокин.

Итак, 15 апреля 1918 г. в омских киосках появляется новая газета с названием «Согры». Энергичный, на глазах поправившийся Иванов думает о боях литературных, совершив настоящий подвиг – сделав целую газету практически в одиночку. Своим произведениям он дал выдуманные фамилии: «К. Тулупов», «Вакула Кедров», «Никон Шатунов», «Алешкина кооперация» (позже «Алешка»), «Марк Ступин». И только рассказ «Шантрапа» он подписал своей фамилией: «Всеволод Иванов», поместив его на самый разворот газеты, на вторую и третью полосы. Программа, точнее, «Выписка из Устава Цеха», помещена в самом конце «Согр». На первый план там выходил пункт «драматургический». Тем более что Иванов как раз увлекся писанием пьес, и «Черный занавес», «Новая пьеса времен русской революции 1917 г. Драма в 3-х актах Вс. Иванова», вошел в «Согры». Очень хотелось привлечь зрителей сюжетом о молодом предводителе забастовщиков, влюбившемся в супругу владельца фабрики. Но зрители на спектакль не пришли. Кроме посетителей квартиры Антона Сорокина: Ю. Сопова, А. Оленича-Гнененко, П. Дорохова, И. Славнина «и еще двух-трех писателей». Играли же… соседи по его дому на ул. Провальной, ребята, которые «чем-то спекулировали на толкучке».

Рецензия на «Согры» носит на себе отпечаток впечатления от «Черного занавеса». Ее автором Иванов уверенно считал поэта Ю. Сопова. Иванову вдвойне обидно было прочитать такую оценку от своего соратника. К той злосчастной рецензии на ивановские «Согры» и спектакль он поставит эпиграфом: «Ходит птичка весело / По тропинке бедствий, / Не предвидя от того / Никаких последствий». Увы, прежде всего эти слова нужно отнести к Сопову и его нелепой гибели в августе 1919 г.

Но о ком можно сказать, что ему было легко в эти суровые годы? Уж точно не о Всеволоде Иванове.

Глава 3

В «третьей столице»

Выбрал эсеров. А. Добролюбов и «сектантские» рассказы

У Иванова 1918 г. (как и у Сопова – 1919-й) будет связан с оружием и смертью. В первой половине года оно для него только реквизит в его театральном деле. По его воспоминаниям, он «владел хорошим «бульдогом» (т. е. пистолетом. – В. Я.) с несколькими патронами и потому во все свои пьесы старался вставить стрельбу» («История моих книг»). В следующей пьесе «Цеха пролетарских писателей» «Шаман Амо» заглавный герой только готовится убить строителя железной дороги через тайгу, но его опережает крушение дрезины, на которой строитель ехал. Но уже в очередной своей пьесе «Защита Омска» стрелял, видимо, не один «бульдог». Начиналась Гражданская война, и выстрелы, ранения, смерти были уже не театральными, бутафорскими. Иванов, как записанный в Красную гвардию еще в 1917 г., с мая участвовал в боях против белочехов, уверенно двигавшихся к Омску. Иванов, согласно его мемуарам, принял два боя в окрестностях города, неуклонно отступая.

Потерь было много, но Иванова пуля обошла стороной. Очевидно, в силу его близорукости, – напомним, он с 1913 г. носил очки – да еще «богемного» вида, особенно отрощенных волос, его не ставили в первые ряды сражавшихся. Ему доставалась служба тыловая – например, охранника пороховых и оружейных складов. Здесь-то он и дописывал последний акт своей «Защиты…». И, наверное, так увлекся, что упустил «белый пароход» «Андрей Первозванный», на котором покидали Омск его сослуживцы. «Горчайшее разочарование», – его забыли забрать с собой, а может, просто бросили! Обида, видимо, злость, может, и ненависть захлестнула самолюбивого драматурга, только что писавшего о том, как красногвардейцы спорят с белоказаками из-за кражи знамени Ермака: кто из них патриотичней. Какой же схоластической ему должна была показаться эта ссора! Он «швырнул» пулеметную ленту с винтовкой в Иртыш и пошел. Не догонять красных, а на свою ул. Проломную, чье название теперь оказалось пророческим. Наступал и в его жизни какой-то то ли «пролом», то ли перелом. Так, непонятно, зачем он испытывал судьбу, несколько раз проходя по двору мимо одетых в белогвардейскую форму соседей. Далее Иванов продолжает, можно сказать, терять голову, сначала уехав в родные края, а затем скитаясь неделями или даже месяцами в казахских степях или даже за их пределами. Но обо всем по порядку.

Хотя порядка-то как раз и не было. Есть неясный фрагмент из записей «По тропинке бедствий». В одном абзаце Иванов пишет: «Красная Гвардия. Оборона Омска от чехов. На пороховом складе… Я хожу по улицам. Офицеры – любили драматические искусства», – все, как в «Истории моих книг». Но уже в следующем абзаце: «Приход чехов. Атаман Анненков. Меня мобилизуют, и я охраняю артиллерийские пороховые склады. – Бегство». Сие толковать можно так: Иванов не бежал или не успел бежать (или не захотел?) от вошедших в город чехов и взявших власть эсеров. Так что Иванова вполне могли мобилизовать, но не чехи, а анненковцы, из тех, кто поднял контрреволюционное восстание и помогал чехам победить. Но бежал от них, прихватив с собой оружие и боеприпасы. Сколько-то дней жил неподалеку от Павлодара «на Трех Островах», охотился, рыбачил, продавал рыбу на базаре, не вызывая подозрений: «Загорел, был грязен, оборван». Переждав, Иванов все-таки поехал к родителям, точнее, к отцу, который был монархистом и к большевистской идее, что «рабочие могут управлять государством», относился скептически, но как будто не враждебно. Тут произошло то, что потом он описал как недоразумение, хотя и какое-то подозрительное. Действительно, зачем было заносить заряженное ружье в дом и ставить его «в углу классной комнаты, где отец, сидя ко мне спиной, давал урок французского языка гимназисту», да еще «сыну станичного атамана». Объяснение вроде бы понятное, естественное – «от усталости». Но ведь тут же сидел и его брат Палладий, «изнуренный частыми приступами малярии и потому не все ясно соображавший». А по сути, вечно хихикающий «идиот», каким он предстает в рассказе 1921 г. «Отец и мать», или «О себе». Второе – более точное название, ибо фраза-формула: «Нет горя большего, чем говорить о себе» весьма подходит к разыгравшимся событиям. Мог ли сам Иванов застрелить отца, как сразу решили станичники и все, кто узнали о его нахождении на малой родине? Отец был самым близким ему человеком, в нем он сам зачастую узнавал себя – одаренный многими талантами, особенно гуманитарными, фантазер и мечтатель, с богатым воображением и потому отчасти авантюрист. Была ли обида или неприязнь, толкнувшие на убийство отца или даже на мысль об этом? Есть во всем этом достоевщина, «карамазовщина», взросшая на отцеубийстве. И только через восемь лет она всплывет под иным названием – «тайное тайных», где, вполне возможно, поучаствовала и тайна гибели отца как незажившая рана: он, Иван Карамазов, а не брат, «Смердяков», был настоящим убийцей.

Тогда объясняются и начавшиеся вслед за тем не просто скитания, а метания, порой, совершенно фантастические. О которых Иванов пишет не где-нибудь, а в автобиографиях, как будто бы не предназначенных для вымысла. Так, в А-1922 он сообщает, что бежал «после смерти отца (…) дальше за Семипалатинск к Монголии». И даже утверждает, что в колчаковщину, во весь период ее, «скитался от Урала до Читы». И еще дальше: «Наблюдал колчаковщину со дня ее зарождения на всем протяжении от Кургана до Владивостока» (А-1925), «видел прибой Тихого океана», «монгольские степи, покрытые трупами мадьяр и атамановцев», «видел расстрелянных в гротах с изображением Будды» в тех же степях (А-1927). В автобиографическом произведении «По тропинке бедствий» кратко записывает: «Смерть отца. Я хочу пройти старым маршрутом. Моя жена едет в Омск, а я через степь на Туркестан». В следующей записи тоже говорится о «поездке на Дальний Восток», но теперь уже в конце 1918 г. Тут или аберрация памяти, или скитаний было несколько: летом 1918-го, зимой того же года и т. д. Мы только хотим сказать, что причины их были не только политические – бегство от белых, но и личные, душевные, связанные с виной, подлинной или мнимой, в смерти отца. Отметим еще один нюанс – жена, которая, оказывается, была с ним в это время. И опять о ней нигде ни слова, кроме записей «По тропинке…». Какой-то заговор молчания, очень системное, систематическое исключение из тех событий ее фигуры. И только из рассказа «Гривенник», опубликованного в мае 1919 г. под псевдонимом «Вс. Тараканов», узнаём о том, как он и его жена, оба актеры бродячей труппы, обнищав, убежали в степь и в поисках ночлега и пропитания исполняли «кантату Брамса» перед прижимистым немецким колонистом, получив за это лишь жалкий гривенник. Герой монету выбросил, а его жена подобрала, якобы как воспоминание о происшествии. Это вполне могло случиться и летом 1918 г., хотя Иванов и пишет, что «произошло это еще до войны». Но если рассказ автобиографический (на это есть указание в первоначальной публикации: «По блоку. IV. Листки воспоминаний»), то возникает казус: женился Иванов на третьем году войны, летом 1917 г., и тогда скитаться ему было некогда из-за разного рода революционных и профессиональных забот. Остается только 1918 г. Вся эта история с женой, которая так старательно вычеркивается Ивановым из своей биографии 1917–1920 гг., наводит на мысль и о саморедактировании воспоминаний на разных хронологических отрезках, вольно или невольно путая события, даты, время и место вех биографии. И все из-за жены?

Итак, в свете проведенного «расследования» больше аргументов в пользу того, что Иванов провел два-три месяца в странствиях по Сибири, чем того, что он бродил две недели в прииртышских и павлодарских степях. В «Истории моих книг» Иванов пишет, что, бежав из-под ареста за мнимое убийство отца с помощью сторожа-казаха, сочувствовавшего «балшевикам», он с новым другом проскитался по степи «недели две». «Проевшись, оголодав», вернулся в Павлодар и вместе с матерью Ириной Семеновной и братом Палладием уплыл «на пароходе в Омск». Выходит складно: «старым путем» прошел, осенью, как это и бывало встарь, после «балаганных» маршрутов возвратился в Павлодар (вариант: Курган), к оседлости, привычной типографской работе. Только теперь в Омск. Есть, правда, письмо Иванова Худякову о том, что он уезжает «на месяц-полтора» в Омск, где «будут делать операцию (…) брату», и оттуда предполагает «на день-два заехать в Курган» за его стихами: «Готовь к моему приезду больше стихов». Сообщая обратный омский адрес: «типография “Земля и воля”, угол Гасфортовской и 2-го взвода», публикаторы в Собрании сочинений 1970-х гг. считают, что это письмо отправлено из Павлодара где-то в июле 1918 г., т. е. в разгар скитаний Иванова, простиравшихся до Владивостока и Монголии. Неужто он так быстро перемещался по огромной территории, что успевал еще пожить в Павлодаре и одновременно заботился об издании нового сборника-альманаха пролетарских писателей? На наш взгляд, письмо надо датировать, как минимум, на месяц позже, концом августа 1918 г., т. е. накануне отъезда в Омск, когда с ним и поехали его родные. В июле же, наверное, еще рано было задумываться над упомянутым сборником, который станет актуальным в конце сентября.

Без Омска же Иванову теперь никуда, как на круги своя. Хотя новые власти его должны вроде бы искать как «красного»: «Ловили меня изрядно», – пишет он в А-1922. Но, скорее всего, он знал, что к сентябрю 1918 г. ситуация в Омске и Сибири изменилась по сравнению с июнем. События происходили бурные: эсеры вели борьбу за власть с откровенно настроенным на введение военной диктатуры правым большинством Сибирского правительства – Административным советом. Давнюю мечту сибирских «областников» об автономии, своей думе, своем правительстве, своей культуре, кому, как не эсерам-социалистам, «народникам», было воплощать в жизнь? Но поддерживали эту мечту часто в силу ее популярности в народе, подчас конъюнктурно, и всегда с оговорками. Ибо была еще и другая цель, после Октябрьской революции большевиков превратившаяся из мечты в навязчивую идею, – Учредительное собрание. На котором они тогда, в январе 1918-го, явно побеждали, но «ленинцы» их разогнали. Весной его начали возрождать, организовав в Самаре Комитет Учредительного собрания – Комуч. Сибирским эсерам, чтобы успешно противостоять большевизму и ликвидировать его, надо было и связь с федеральным органом не терять, и свое Сибирское правительство укреплять, поддерживать его дееспособность. И вот другой парадокс: чтобы не допустить реставрации большевизма, надо власть формировать как менее партийную, коалиционную, а лучше и вовсе беспартийную. В этом убедился Георгий Гинс, управляющий делами часто менявшего свой состав правительства. После изгнания большевиков из Омска в свои права вступило Временное сибирское правительство, состоявшее из пяти министров – П. Вологодского, Г. Патушинского, И. Михайлова, М. Шатилова и В. Крутовского (того самого, из «Сибирских записок»). Произошло это 30 июня, и одним из первых актов правительства было принятие декларации о государственной независимости Сибири. Правда, с существенно поправкой: Сибирская республика как автономная часть Единой России. Это был компромисс, чтобы угодить и «центру», и местным патриотам. Но не персональным амбициям министров, стремившихся к лидерству.

Начавшаяся и длившаяся все время до пришествия А. Колчака борьба за власть проходила у всех на глазах. Тем более у Иванова, напоминавшая ему, начинающему драматургу, видимо, какой-то особый политический театр. Да и сами политики очень уж напоминали актеров: Михайлов, например, был уволен за «содействие агентам Самары», т. е. Комуча, страдал «манией величия», имея при себе свиту и охрану. Гинс писал о лидерах правительства: «Слабохарактерность Вологодского, капризность и недомыслие Шатилова и привычка рисоваться “адвоката” Патушинского составляли типичный “квартет” в самом правительстве». При таких качествах кутерьма во власти была обеспечена надолго. Нет, не видно было в Сибирском правительстве человека, за которым бы пошли, вокруг которого бы все сплотились перед угрозой большевизма. Г. Гинс выделял только военного министра Гришина-Алмазова: «Совсем еще молодой человек (…), отличался ясностью ума, точностью и краткостью слога», в нем не было «упрямства и своеволия», но его недостатком была «самоуверенность», он «игнорировал» других министров, нажив себе врагов, которые его и убрали из правительства. Не удержался на высоком «Олимпе» и Патушинский, не нашедший поддержки у коллег. Еще несерьезнее получилось с Директорией – Всероссийским Временным правительством, сформированным в Уфе в конце сентября 1918 г. и командированным в Омск. Здесь им даже не обеспечили здания – они долго жили в ж/д вагоне, над чем вдоволь напотешались омичи: «В вагоне Директория, под вагоном – территория». А авторитетный в Омске и окрестной Сибири атаман П. Анненков презрительно говорил: «Вот оно, воробьиное правительство… дунешь – и улетит».

Но все-таки было не до смеха. Волновались и восставали крестьяне, против мобилизаций в армию бастовали рабочие и служащие, например, почты, трения между томской областной думой, Временным сибирским правительством и Всероссийским Временным правительством в Самаре становились все более вопиющими. Прибытие в Омск министров из первого, «томского» правительства (Временного правительства автономной Сибири – ВПАС) П. Дербера 19 сентября Административный совет посчитал подготовкой переворота. В результате одних – В. Крутовского, Шатилова, В. Якушева – арестовали, а А. Новоселова убили. Можно представить, что чувствовал Иванов, узнав об этом возмутительном злодействе. Наверное, чувства эти были противоречивыми. Новоселов ведь был не только писателем, но и министром внутренних дел ВПАСа в самый разгар борьбы за власть, в самую горячую, смутную пору. Когда только атаманам Красильникову и Анненкову все было легко и понятно с шашкой наголо. Если уж сам глава Временного сибирского правительства, неторопливый и осторожный Вологодский не мог до конца распутать ситуацию – ездил даже на Дальний Восток договариваться с двумя правительствами, «томским» ВПАСом Дербера и буржуазным правительством генерала Д. Хорвата, то где уж было Новоселову, учителю-воспитателю казачьего пансиона одолеть эту неразбериху. Он и с томской думой, где был сам Потанин, связи не терял, и с казачеством, поскольку сам был казаком, тоже. За то и пострадал: враги думали, что он заговорщик, «опасный человек» (Г. Гинс), не зная, что он прежде всего писатель. Мужество или затмение, героем он был или неудачником – решить невозможно, разделить нельзя. А может, он просто был идеалистом, искателем чудес, как герой его повести «Беловодье» Панфил, нашедший-таки свою волшебную страну. Но сначала умерев. Финал повести поистине удивителен: Панфил, «спокойный и ясный поплыл к тихой обители» по «морю-озеру святому, подступившему к самому холму», когда он «затих». Смерть описывается как радостное, красочное событие обретения мечты. Ему ли, Новоселову, тогда было ее бояться? Может, ее-то и не хватало, чтобы распутать клубок из правительств, партий, министров и амбиций, в который превратилась тогда прогнавшая большевиков Сибирь?

Иванову трудно было понять все эти хитросплетения политики, литературы, тайн чужой души. А может, и родственной, но оставшейся непонятой. По словам его друга Н. Анова, Иванов говорил: «Талантливый писатель… Блестящая повесть “Беловодье”. Жалко его страшно, человек был отличный. Мы с ним дружили». А как не дружить, если были земляками, оба из павлодарских краев (он – из поселка Железинского), и его очерк «Коряков-Кала», как мы предположили, Иванов не мог не читать, знать. Как и другие очерки – о старообрядцах Алтая, ставших героями повести. И если в ней есть поэзия родной Сибири, степной, лесной, небесной, насквозь крестьянской, от быта до утопии, то в очерке есть недоумение. Вернее, сомнение: как относиться к этому уникальному этнографическому феномену, анахронизму дониконовского времени – бережно, изучая, сохраняя, восхищаясь иконами, обрядами, или осудить за изуверство, фанатизм, деградацию, без сожаления распрощавшись с этими воистину староверами? И в этом весь Новоселов – в постоянных колебаниях, «качелях» между полосами жизни, и в большом, и в малом. Красноречивый факт: в эсеровской газете «Дело Сибири», в следующем после того, где было напечатано открытое письмо на смерть Новоселова (25 сентября 1918 г.), номере (26 сентября) Иванов публикует статью или заметку «О кооперативном издательстве писателей-рабочих». О злодейском убийстве там ни слова, кроме нескольких слов о «поднимающей голову реакции». Но уже в контексте другого убийства – книжного дела, «здоровой печати» и «здоровой книги», которые должна возродить демократия, а не реакция, кооперативное издательство писателей-рабочих, а не «спекулянты от печати».

И опять, как в апреле, Иванов ищет единомышленников из среды пролетариев, он просит «товарищей пишущих рабочих прийти на помощь к группе писателей», как когда-то в «Сограх» вербовал новобранцев в свой «Цех пролетарских писателей и художников». О тех, кого сейчас, в сентябре, удалось «завербовать», мы узнаем из его письма Худякову: «Жена, Антон Семен(ович) Сорокин, К. Тупиков, А. Оленич-Гнененко». Правда, двоих можно отсеять: Оленич «сидит», т. е. в тюрьме, а о Сорокине в самом конце письма сообщено, что он «в нашем предприятии не участвует». Еще бы! Ведь в «кооперативной» статье Иванов упомянул его в списке «наемников реакции» с собирательной «неестественно-искривленной физиономией пинкертоно-похабного Хама». Откуда вдруг явился такой антисорокинский выпад, и, наоборот, поддакивание культурничеству Горького, чья «Новая жизнь» к тому времени уже была закрыта? Это, кстати, новое доказательство того, что пьеса «Гордость Сибири Антон Сорокин» была написана весной 1918 г. Там и Горький грызет «орешки культуры», гладит Иванова «по спине “Сборником пролетарских писателей”», крича на него: «Ты куда на культуру – ША!», отправляя Иванова «в конуру», а Худяков и вовсе «жулик», а не поэт, как «сам говорит». Стал бы после такого Иванов писать ему с просьбой: «перепиши стихотворений штук 30–40 для небольшого сборничка». Да и Новоселов здесь жив и здоров настолько, что душит вместе с Вяткиным Сорокина, ныне уже удостоившегося звания «похабного Хама». Собственно, в этом и вся роль Новоселова в пьесе – он «враг Антона Сорокина» и друг Беловодья, куда его «душа просится». В реальности вышло все наоборот: самого Новоселова «задушил» Сорокин, т. е. «реакция», «наемником которой он оказался».

Было над чем задуматься, когда Иванов выбрал эсеров и демократию, задумывая кооперативное издательство «писателей-пролетариев». Ибо в письме Худякову сообщал прямым текстом: «Деньги не нужны, ибо мы их думаем получить от ЦК партии, кооп. организаций и пр.». Той партии тех социал-революционеров, которых не так давно в пьесе саркастически характеризовал: «Рыбоподобные люди с головами сирен и золотыми хвостами», которыми «в критические минуты закрывают глаза». Теперь, в сентябре 1918-го, видимо, глаза открылись и у них, и у Иванова. Конечно, немалую роль в возобновлении контактов с эсерами и Худяковым играл материальный интерес. Так же, как пропаганда кооперации, которой эсеры придавали большое значение. Еще для «Согр» он написал рассказ «Алешкина кооперация» (позже «Алешка»), где взрослые, собираясь на глазах у мальчика Алеши, часто упоминают это слово – «кооперация», и отец говорит Алеше, что она «очень нам поможет, хорошая она», напоит и накормит, а мальчик понял ее по-коммунистически, как бесплатную раздачу. И терпит полный крах. Летом 1918-го потерпели крах большевики, так что рассказ оказался провидческим. Иванов и сам теперь должен был поменять свое отношение к красным, оказавшимся не у дел. В письме А. Неверову он признается, что в те времена «хлопотал об Учредительном собрании для русского народа». И времена эти был сверхкратким периодом правления Директории (о чем пишет в том же письме: «Я заметил Ваши рассказы еще во времена Директории») – переехавшего в Омск из Уфы Всероссийского Временного правительства, преемника Учредительного собрания. Но Директория оказалась недееспособной, будучи буквально поглощенной Временным сибирским правительством с его реакционным продиктаторским направлением. Но надежды, иллюзии, видимо, у Иванова еще были: Директория ведь за Учредительное собрание, в которое он тогда верил.

Велико же было его разочарование, когда вместо укрепления демократии, многопартийности, Директория взяла и закрыла «его» газету «Дело Сибири». Публиковаться в Омске теперь было негде – в следующем 1919 г. посылал, по старой памяти, рукописи в Курган, и несколько рассказов появилось в газете «Земля и труд». А тогда, в преддверии Колчака вспомнил, может, и «Женский журнал», который высмеял в «литературном памфлете» «Как я сотрудничал в “Женском журнале”». И вот что он рассказал. Увидев, что это чистой воды графоманское издание, ведущееся некомпетентными людьми, Иванов начал предлагать туда откровенную чушь: как изготовить пудру из березовой коры или сделать кожу рук идеальной, окуная их «в сосуд с крепкой водкой» и т. д. В итоге герой попал в сумасшедший дом. Но еще примечательнее этой довольно грубой памфлетности участие в «сотрудничестве» Сорокина. Рассказ с этой точки зрения предстает памфлетом не на журнал, а на Сорокина, которого, как написано в начале рассказа, «за дерзкое мужество» он «бесконечно» уважает, а в конце готов назвать «лицемерным троглодитом». Вспомнив, как заклеймил его же в статье «О кооперативном издательстве…» «похабным Хамом» (правда, не лично, а в ряду прочих), мы видим, что отношение Иванова к Сорокину осенью 1918 г. было негативным. Но даже если это было и всерьез – многие знали, что литературные ругательства в свой адрес Сорокин тоже называл рекламой и мог их поощрять, – не могло быть долгим. Слишком уж сходны были их натуры, павлодарцев, придумщиков, авантюристов, футуристов.

Это легко было заметить со стороны. Оленич-Гнененко в своих мемуарах подметил другое: «У Всеволода Вячеславовича было много родственного с Антоном Сорокиным. Это прежде всего блестящее знание кондовой, коренной Сибири, бескрайней казахской, ковыльной и песчано-солончаковой степи – легендарной “сары-арки”, быта, нравов и языка казахского народа». О том, что «оба необычайно тонко чувствовали первозданную свежесть слов, образов, красок», еще можно поспорить – верно это, пожалуй, только в отношении к Иванову. Но то, что они обладали «каким-то своеобразным мистификаторско-ироничным отношением к людям и событиям (…), то человеческо-сострадающим, то по-эзоповски прикрыто клеймящим», можно подтвердить. При этом они не щадили и друг друга. Если Иванов включал Сорокина в список «наемников реакции» и выводил в лит. памфлете чуть не в главной отрицательной роли, то Сорокин присваивал себе его произведения, ставя под его рассказами свое имя. Невероятные отношения дружбы-вражды, существовавшие больше в эстетическом измерении, чем в нравственном, моральном! Литература оправдывает все, лишь бы это было свежо, интересно, ярко, действовало на читателя, как на зрителя спектакля, а лучше циркового представления. Политика, политические взгляды и предпочтения были того же рода, т. е. без фанатизма – см. о вступлении Иванова сразу в две партии. У Сорокина была другая склонность – он симпатизировал религиозным сектантам и в 1910–1916 гг. вместе с отцом и дядей даже состоял в переписке с известным сектоведом В. Бонч-Бруевичем.

Среди адресов старообрядцев разных толков был и Александр Добролюбов – известный поэт-символист, оставивший в 1906 г. литературу ради жизни, согласно новой, провозглашенной им религии, близкой и толстовству, и хлыстовству. Его приветствовали старшие коллеги по литературному цеху, например В. Брюсов, а для Д. Мережковского поступок Добролюбова стал «позитивным примером революционно-религиозного синтеза». Революционность Добролюбова и его «братков»-добролюбовцев проявится потом в неожиданной поддержке поэтом-сектантом обеих революций 1917 г. – «буржуазной» и «большевистской. В том же году они со своей паствой организуют «общину, коммуну, братство», а когда проголосуют за список большевиков на выборах в Учредительное собрание, то создадут две коммуны под Самарой, в селах Алексеевка и Гальковка. Теперь становится ясно, откуда в газете «Согры» оказались стихи А. Добролюбова, заканчивающиеся призывом: «Придите, братья серафимы, / И помогите мне в борьбе. / Рука света невидима, / Не дайте доступа к тоске». Возможно также, что Иванов пытался помочь «братьям», приехав в Самару в 1918 г. Это одна из версий толкования загадочного фрагмента автобиографии «По тропинке бедствий», начинающегося: «Я в Самаре (подчеркнуто В. Ивановым. – В. Я.). Отвезти письма через фронт», «штук 500», «по 10 руб.» за каждое. Вряд ли это связано с политикой, с эсерами: в Самаре находилось Временное Всероссийское правительство, учрежденное Комучем, которое контактировало с областными правительствами, в том числе до переезда в Омск в октябре 1918 г. Если бы было именно такое поручение, то не было бы такого количества писем. Их массовость, предполагающая массовость авторов и получателей, наталкивает на мысль о переписке сектантов, обменивающихся в том числе и стихами-псалмами, которые так любили добролюбовцы, или об элементарном налаживании контактов. Тем более что сам Добролюбов с 1915 г. жил где-то в Сибири – точный адрес неизвестен, ибо он тоже много скитался. Так что интерес Иванова к сектантам, да еще таким колоритным, отрицать невозможно. Тем паче к такой легендарной личности, сумевшей внушить к себе любовь своих «братьев» и неофитов, о которых ходила добрая молва.

И не было бы ничего удивительного, если бы Иванов захотел увидеть Добролюбова, пообщаться с «добролюбовцами». Скорее всего, он и пытался сделать это весной 1918 г., когда «Согры» уже напечатали стих поэта-сектанта, принявшего большевизм, да и № 2 «Согр» был на подходе. Доказывает возможность «добролюбовских» контактов последующий интерес Иванова к сектантам, сибирским и несибирским, отразившийся в произведениях 1920-х гг. Это повесть «Цветные ветра», герой которой Калистрат Смолин «по баптистам ходил, всем богам молился» и «новой веры» испробовать не прочь. Это и рассказ «Полая Арапия» – о бегстве голодающих в страну изобилия, аналог Беловодья, и «Бегствующий остров» из книги «Тайное тайных», где есть и раскольники, и земля обетованная. Это и роман «Кремль» с «богородицей» Агафьей, «матерью-девственницей», почти хлыстовской, и ее община и «келейники», «похожие на исторических бегунов». Как раз тогда, весной-летом 1918 г. влияние «сектанта» Сорокина на Иванова достигло своего пика, и в «Тропинке…» делается намек на то, что это именно Сорокин дал Иванову поручение отвезти письма в Самару: «…человек, влюбленный в письма (…), сам писем не умел писать. Он не дал мне денег, кроме как на ж/д билет…». А в позднем очерке «Антон Сорокин» сам Иванов, словно подтверждая нашу догадку, писал: «Особенно он (А. Сорокин. – В. Я.) интересовался сектантством, и благодаря ему я познакомился с рядом очень любопытных сектантских деятелей». Увы, и эту тему он далее не развил, ограничась обмолвкой. Но совершенно очевидно, что среди них был и Добролюбов, может, и первый в этом гипотетическом списке «любопытных деятелей», ибо более яркой личности найти трудно. Оленич-Гнененко, который мог бы тут тоже кое-что прояснить, отделался сухой фразой в воспоминаниях, что для Сорокина «было характерно сочетание своеобразного толстовства с сектантством молоканского типа».

Среди же рассказов Иванова начала 1919 г. были и с более-менее отчетливой религиозной темой. Особенно «Анделушкино счастье». Но писать целиком «сектантские произведения, акцентировать, выделять эту специфическую тему, противоречило его широкому таланту уже тогда. Стать вторым Новоселовым или Плотниковым, написавшем уже в 1920-е гг. повесть с таким же названием – «Беловодье», он уже не мог, даже если и захотел бы. Иванов видел, знал, испытал на себе самое дно народной жизни, его униженность циркача и клоуна сродни тяжкой доле бедняка-крестьянина или рабочего-батрака, русского или казаха. И чем смешнее были его клоунады, тем горше страдания и тем соблазнительней их религиозно-сектантское утешение, утоление. В этом он действительно был близок новокрестьянским поэтам Н. Клюеву, С. Есенину, С. Клычкову. Но только близок, не совпадая с ними. Ибо рядом со страданием у него была шутка, с драмой – комедия, с реалистичностью – футуристичность, с крестьянской фольклорностью – городская книжность. В силу этого его стиль, язык получали акробатическую гибкость, легко, мгновенно переходя от горьковского «босяческого» нарратива к сквозной метафоричности, а образы и сюжеты принимали вид неожиданных кульбитов, живорожденных словесно-образных уникумов.

Нет единообразия и в рассказах Иванова периода Директории и Колчака. Его книги-«самоделки» 1919 г. написаны вопреки усложнившимся жизненным и политическим условиям, от которых он явно отталкивался. Вместо «газетности», непосредственных откликов на окружающую современность, он писал о других временах, где было, может, и труднее, но роднее, светлее. Это рассказы о своей малой степной родине и о своих степных скитаниях по ней, тоже, как оказалось, родных, милых ему. Казалось бы, «Американский трюк» – рассказ об оглушительной – в прямом смысле слова – неудаче, постигшей бродячий цирк «Братьев Орц», который придумал войти в поселок ярко, в цирковых костюмах, и шумно, с бубнами, музыкой, криком, но который только перепугал до смерти мирных жителей.

Такой же трагикомической смекалкой одарен герой другого «скитальческого» рассказа «Дуэн-Хэ – борец из Тибета», который исчезает, оставляя своего наивного напарника отдуваться за себя – мнимого борца и настоящего проходимца. За этим напарником кроется сам Иванов, в своих скитаниях часто называвший себя «Савицкий», по девичьей фамилии своей матери. Мечтатель, безгрешный романтик, которого судьба занесла на край света, в забайкальский Зейск, – идеальный образ себя самого в дореволюционном прошлом.

По сравнению с печальным революционным настоящим, жизнь в омской Нахаловке, среди халуп, кустарных мастерских, трактиров, «веселых домов» была невеселой. Маршрут Иванова на работу в типографию лежит «через пустыри и овраги по осенним лужам километров в десять», пишет он в «Истории моих книг», да еще в лохмотьях, мешающих заходить к знакомым литераторам. Вдобавок сильно хворал его брат Палладий, больной малярией, «лечение стоило дорого», «провизия дорожала». Настроение портила зима, «на редкость постылая и подколодная», и грянувшая вскоре смерть Палладия, которого увезли в холерный барак на верную гибель. И ко всему прочему – правительственный переворот, приведший к власти Колчака, усилившего в городе и во всей Сибири самые худшие ожидания неизбежности Гражданской войны. И хаоса, который рос день ото дня. С одной стороны, восстания против режима военщины в Омске и окрестностях и по всей Сибири. С другой стороны – успехи армии Верховного правителя на фронтах: взятие Перми, Уфы, Чистополя, и сам адмирал, при всей своей дурной славе сатрапа, имел склонность к мягким решениям и поступкам, был благороден, аристократичен. И хотя в целом Иванов поддерживал эсеровскую, антиколчаковскую политику, он мог и колебаться. Особенно когда на сторону Правителя встали Вяткин, Г. Маслов, Сопов. Может, под влиянием таких противоречивых представлений Иванов «вдруг написал несколько сказок, наполненных неодолимым и неистовым славословием жизни». Но тут возникает путаница – эхо того самого хаоса конца 1918 г.: сказки, если понимать их в жанровом значении, в ряду легенд и мифов, были созданы им до революции или в начале 1918 г. (см. газету «Согры») и, согласно биографам писателя, были опубликованы только в мае-июне 1919 г. в журнале «Возрождение» («Кургамыш – зеленый бог», «Как Аягул согрешил», «Когда расцветает сосна», «Кызымиль – зеленая река»). Сам же Иванов подтверждает это, говоря в «Истории моих книг», что «Сорокин помог напечатать эти сказки в кооперативном журнальчике», а «Возрождение» как раз и было «журналом общественной жизни, рабочей кооперации и литературы». Но далее Иванов пишет, что гонорар от этой публикации он отдал возвратившейся в Павлодар матери. А ее отъезд уверенно датируется как «ноябрь – начало декабря 1918 г.». Значит, речь должна идти не о казахско-алтайских сказках, а о каких-то других рассказах или очерках. Таким хронологическим требованиям удовлетворяет только рассказ «Американский трюк», опубликованный в том же «Возрождении», но в № 5–6 за 1918 г. Если это не ошибка биографов, как и отнесение книги Сорокина «Тююн-Боот» с предисловием Иванова к весне 1919 г. Но если это ошибка, и весь блок названных сказок вместе с «Американским трюком» был опубликован все-таки в «Возрождении» за 1918 г., то под определение «сказки» тогда подходят и рассказы Иванова о своих цирковых странствиях. Действительно, в них ведь не меньше «неистового славословия жизни», чем в сказках обычных.

Было, однако, в этих рассказах, примыкающих к циклу «По блоку. Листки воспоминаний» – к нему, кроме «Американского трюка», Иванов отнес также «Гривенник» (11 мая 1919 г., «Земля и труд», Курган), – и явно горьковское, реалистическое начало. В новом рассказе «Купоросный Федот» его герой, вчерашний солдат, хоть и не странствует в степи, зато строит в таежной деревне самолет «из жердей и свежекедровника». Потому что дерзает сказку сделать былью, полететь, улететь подальше от привычного, постылого. Так что и стремление к простору есть, и «светился» он тоже, хоть и по-своему – синим «купоросным» цветом лица, видимо, приобретенным на фронте отравлением газами. Но по-настоящему, истинным светом души светится герой другого рассказа Иванова «Анделушкино счастье». Юродивый – «на работу по неразумию своему не способен» и «говорит плохо, неразборчиво», – он тем не менее мечтает «весь мир к добру переделать». И для этого завладеть некоей легендарной книгой, «Миниар-Писанием», которую, как ему мерещится, он находит в местном храме. Но мечта в обоих рассказах превращается в фарс: Федот рубит свой самолет, а Анделушка, убегая из храма с вырванным из древней книги листком, обруган односельчанами и окончательно потерял остатки разума. Но именно «Анделушкино счастье» ближе всего Горькому. Сходство с его рассказом «Нилушка» очевидно.

О том, что Иванов знал этот рассказ Горького и не обошелся без него, когда писал свой, говорит совпадение, явно не случайное, имен опекавших юродивых женщин. У Горького это Фелицата, мать Нилушки, у Иванова это Фелисада Андреевна, тетка Анделушки. У Иванова рассказ почти мемуарный, и за Фелисадой стоит реальное лицо – тетка писателя, сестра его матери Анфиса Семеновна, которая в романе «Похождения факира» названа Фелицатой Семеновной. И знал он ее в годы жизни в Павлодаре, в период своего отрочества, но действие рассказа перенес, скорее всего, в родное село, на что указывает название горы в переводе на русский язык: «Лебяжья голова» – почти родное село Лебяжье. И получается, что смотрит Иванов на родное село глазами блаженного «мечтателя и боголюбца» Анделушки, и не может насмотреться. И, вопреки своей ностальгии, заканчивает рассказ столь печально: «Что он хотел сказать, никто не знает». Есть и в этих словах нечто автобиографическое: пока что его не очень-то понимают – что с рассказами, что с пьесами. Может, потому, что он и людей изображает необычных, необустроенных, «лишних». И поэтому в Горьком здесь нашел более родственную, чем Сорокин, душу.

В лабиринтах омской политики. Голгофа Георгия Маслова

На рубеже 1918–1919 гг. Иванов еще сохраняет симпатии к эсерам, наверняка оценивая, взвешивая их отношение к красным и к белым тоже. Горький Ленина и K° ругал нещадно в «Новой жизни» и книгах «Несвоевременные мысли» и «Революция и культура», вышедших в 1918 г., за что и была закрыта газета в июле того года. Но идти после этого к контрреволюционерам и белым и не думал. Ибо верил прежде всего в культуру, в литературу, и такая позиция была близка Иванову, кстати, не скрывавшему свою принадлежность к меньшевикам-интернационалистам и членство в ориентировавшейся на горьковскую газету группе «Новая жизнь». Вспомним также его заботы о «Цехе пролетарских писателей». Эсеры в России и Сибири с большевиками тоже не рвали, а некоторая их часть готова была идти с ними на переговоры; их ненавидело и правое Временное Сибирское правительство (убийство эсера Новоселова), и Директория, закрывшая газету «Дело народа», где печатался Иванов. И наконец, правительство А. Колчака, державшее под арестом такого эсера-большевика, как Оленич-Гнененко, знакомого Иванова. Оставаясь интернационалистом (в марте 1918 г. вошел в группу меньшевиков-интернационалистов), он защищал советскую власть в мае-июне того же года и в августе был арестован вместе с омскими большевиками. Ему удалось бежать из тюрьмы и скрыться. Как скрывались все при том режиме, кто так или иначе был причастен к большевикам. Таким был и Иванов: его участие в обороне «красного» Омска колчаковцы могли ему припомнить, а на расправу они были люты.

Об этом свидетельствовало подавление большого Куломзинского восстания 21–23 декабря 1918 г. Восставшие освободили около 200 заключенных в тюрьмах, включая эсеров и меньшевиков – членов Учредительного собрания, арестованных по приказу Колчака. Но силы были неравны, и вскоре восстание было разгромлено, и крайне жестоко. Хватали, сажали, расстреливали не только участников выступления, но и, как свидетельствуют современники, первых попавшихся. Всего погибло около тысячи человек. Трупами были усеяны берег и лед Иртыша; по льду, согласно историкам, на куломзинских повстанцев наступали отряды казаков. По нему же, по собственным воспоминаниям, полз и оказавшийся причастным к этому плохо подготовленному восстанию Иванов, спасавшийся от колчаковских патрулей. Однако история этого «причастия» вызывает сомнения: зачем какой-то «печатник», пишет Иванов, обратился к нему, в разгар его рабочей смены, с просьбой «поднять не то роту, не то батальон мобилизованных мужиков» на антиколчаковское выступление, надеясь на его «ораторские способности»? Как пишут историки, восстание было провалено во многом благодаря обнаружению колчаковской контрразведкой конспиративных квартир, в результате чего руководство выступлением было нарушено и не все оказались предупреждены об отмене восстания. Так что этот самый «печатник», подбивая Иванова к руководству отрядом «мужиков», т. е., видимо, солдат, явно его провоцировал, что могло стоить Иванову жизни. Если так и было, то ясно, почему он скрывался от патрулей – ему могли предъявить попытку антиколчаковской агитации, и кто-то этого, наверное, очень хотел. Тем более что сразу вслед за этим эпизодом Иванов рассказывает о якобы нечаянной встрече с журналистом конфискованной еще в Кургане типографии «Курганского вестника» Татариновым, который назвал его практически большевиком. Вовсеуслышание, посреди людного Любинского проспекта! Если усомниться в первом эпизоде, с участием в восстании, то тогда надо взять под сомнение и это уличное столкновение. Скорее всего, Иванова подозревали еще до восстания (колчаковская контрразведка была весьма квалифицирована), пытались спровоцировать, а потом арестовать. И кто, как не Татаринов, мог лучше всего это сделать. Тем более что жил с Ивановым «на одной улице», был его соседом.

Пришлось срочно менять жилье. Сделать это было нелегко: готовы даже были платить по 300 или 500 рублей «тому, кто укажет свободную квартиру» – такие объявления встречались тогда в газетах. Но Иванову повезло, и его пустил в свою комнату новый друг – недавно приехавший из Петрограда начинающий писатель Николай Анов, настоящая фамилия которого была тоже «Иванов». Может, это забавное совпадение и положило начало быстро завязавшейся дружбе. Выяснилось также, что оба печатались в горьковском «Сборнике пролетарских писателей», только Анов в самом первом, 1914 г. издания, а Иванов во втором. Зато он, в отличие от Анова, получал от Горького письма. Это произвело впечатление: «Молодой наборщик переписывается с известным писателем! Это казалось невероятным!» – вспоминает Анов. Особенно если учесть еще, что Иванов был на четыре года моложе – существенная разница для тех, кому за двадцать лет. Мог ли Анов отказать такому человеку? Не исключено, что и сам петроградец мог предложить у него пожить. Пусть это и была «избенка, похожая на курятник, в глубине двора, который почему-то был загроможден навозными кучами». Не обошлось, правда, без посредника, питерского земляка Анова В. П. Рябова-Бельского, человека для них уже «пожилого», 39-летнего. Только осталось «за кадром», как он познакомился с Ивановым, воспоминаний он, увы, не оставил. Возможно, благодаря тому, что тоже играл на сцене: «Тоже пролетарский поэт! Артист! Как я!» – сказал В. Рябов-Бельский, знакомя земляка с Ивановым. Но главное, они все были типографщиками и литераторами, сближение было неизбежным. Надо было появиться еще одному общему делу, чтобы уже окончательно закрепить возникшее братство.

И оно возникло как полууголовное-полубольшевистское. Из всех вариантов – «уйти к партизанам», ограбить колчаковскую типографию, где печатались деньги или «связаться с подпольем» в предчувствии близившегося восстания («История моих книг») – выбрали изготовление фальшивых паспортов, которое им предложил представитель омского большевистского подполья «товарищ Афанасий», он же А. А. Назаров-Наумов. Историки пишут, что Иванов и его «творческая группа» – чуть позже к ним присоединился еще один питерец Г. Петров (Часовников) – изготовляли фальшивки исключительно по заказу подполья и спасли тем самым много беглых революционеров, дезертиров колчаковской армии, «других нелегальных». Но вряд ли только для них: вечно бедствующему Иванову и его жене это была хорошая статья дохода, и он мог продавать продукцию любому желающему. Характерны в этом смысле воспоминания Б. Четверикова, который видел, «как на пустырях, на запасных путях железной дороги встречаются со Всеволодом какие-то люди». И как-то раз он предложил Б. Четверикову приобрести «товар»: «В совершенно безлюдном месте Всеволод достал с десяток отлично сфабрикованных паспортов и предложил мне выбрать подходящий». Видно, предприятие было поставлено на широкую ногу, процветало. И как тут возразить, что он не был подпольщиком, почти большевиком.

Нет, Иванов по-прежнему оставался только литератором, писателем, которому политика только мешала «изготавливать» – создавать, творить, новые произведения. А не паспорта, отнимавшие и время, и талант: ведь не простые они были, а «отлично сфабрикованные». Но знал и чувствовал, что отличными, лучшими, по сравнению с предыдущими, у него получаются его новые рассказы. И тем лучше, чем он чаще возвращался к опыту своих «горьковских» рассказов – «По Иртышу» и «Дед Антон». И мы, после экскурса в омскую политику рубежа 1918–1919 гг. возвращаемся к теме горьковского следа в рассказах Иванова той поры. «Американский трюк», как мы помним, публиковался с подзаголовком «По блоку. Листки воспоминаний». А это почти по Горькому, по названию цикла его рассказов «По Руси», которые он публиковал в «Летописи» под заголовком «Воспоминания». И, наверное, забывал Иванов обо всех паспортах и подпольщиках, когда садился за свое место в комнатке Анова и начинал писать. Об этом особо оборудованном месте рассказывает в своих мемуарах Г. Петров: «Анов смастерил у окна “пролетарский кабинет” из деревянного щитка с подпоркой, и у этого хрупкого сооружения усаживался Всеволод Вячеславович и писал». И далее он упоминает «толстенную общую тетрадь в черном клеенчатом переплете», но только в связи со словарем В. Даля, откуда Иванов выписывал «незнакомые ему слова». Но это со слов самого Иванова. Мы же знаем, что он приспособил точно такую же тетрадь для первой своей самодельной книги «Зеленое пламя», вклеивая туда газетные вырезки своих рассказов. Вторая «книга», с такими же вклейками, называлась просто «Рассказы», но в ней уже были элементы типографского набора – название «книги» и вложенные в нее листы, тоже типографские, где было набрано – внимание! – «По блоку». Как предполагают, это вариант названия самоделки. Значит, горьковское «По Руси» крепко засело в сознании Иванова. Следовательно, не очень понятное слово «блок» должно также ассоциироваться с местностью, набором, «блоком» мест, по которым скитался Иванов.

В «Рассказах» места избираются разные: в «Купоросном Федоте» это таежная деревня, возле согр, в «Анделушкином счастье» – поселок на Черном Иртыше, с горой Лебяжья голова («Киик-Бас»), в «Американском трюке» – «огромная серая степь» и поселок со смешанным русско-казахским населением, в «Дуэн-Хэ – борце из Тибета» – город Зейск со «староверческим населением», в «Гривеннике» – уездный городок, «степь осенью» и поселок немецких колонистов. И они, эти места, будто действующие лица произведений, влияющие на людей и события рассказов. Например, мысль о том, что у него будут «ковры-самолеты и Жар-птицы» купоросному Федоту пришла в сограх. Прийти на представление мнимого «борца из Тибета» могли только «антики» – словно «из 17-го столетия» староверы, законсервированные в заповедном Забайкалье. А неудаче супругов из «Гривенника» явно способствовал «дробный дождь», или «брозь», принесший холод, грязь, отяжеливший багаж, сделавший пение героя «отвратительным». Но какими бы ни были природные и географические условия этих «жизнелюбивых» рассказов, в любом случае это не был город, внушавший Иванову настоящее отвращение. Как в рассказе-этюде «Город ночью». Степень беспокойства, дискомфорта, даже ужаса можно почувствовать в этих вот словах: «Но когда я остаюсь одиноким в городе, когда я во власти темных переулков и душа моя один сплошной длинный и темный переулок и когда только свистяще скачут серые клавиши тротуаров и в страшном, непонятном ужасе безличия кривятся дома, важничая важностью мертвецов, – как точно и умно рассказать сознание моего духа?» Но только ли ночью приходят к автору такие состояния и настроения? Особенно зимой, когда ночь, темное время суток больше светового. Можно говорить здесь о настоящем диагнозе души Иванова, ибо рассказ не был опубликован, и очень похож на запись «для себя», когда сдерживаться нет сил и надо выплеснуть это хотя бы на бумагу. Об этом же говорит другое неопубликованное произведение – стихотворение «Говорили: в вечерних зорях…»

Оба этих лирических этюда (незаконченный «Город ночью» похож на стихотворение в прозе), скорее всего, к книге, ее гармоничному составу и содержанию, не относились. Они были просто «вложены» между ее страниц, как бы сообщая о настроении, в каком она создавалась. И было оно, как мы уже заметили, мемуарно-ностальгическим и во многом «горьковским», ибо Горький в своем цикле «По Руси» тоже вспоминал о своих скитаниях прошлых лет. А тот антиурбанизм, явное неприятие города и всего городского, который отразился в лирических текстах, говорит не столько о городе вообще, сколько о конкретном – Омске. Омске, который вошел в смутные, опасные, порочные времена колчаковской диктатуры, парадоксально сочетавшейся с крайней распущенностью, вседозволенностью какого-то демонстративного оттенка. Такое бывает, как правило, перед чьим-то крахом, гибелью. Об этом говорит очерк «Моль», написанный Ивановым как раз в это «ночное» время года – 23 февраля 1919 г. В нем некий бывший поэт хвастается тем, как спекулирует, выводя из «спекулятивных центров» где-то в Забайкалье или на Дальнем Востоке сигареты, спирт, деньги, не жалея взяток для железнодорожных служащих. Особо отвратительно выглядит один из таких «центров» – станция Маньчжурия, где «в каждом доме лавка, магазин», «две улицы домов терпимости» и т. п. Но «поэт» этот уже не чувствует всей мерзости, в которую погружен и потому легко пробалтывается о том, что в Омске самый дешевый опий, которым хорошо спекулировать. И вообще, «в Омске многое такое есть, что ты, милый, и не подозреваешь». Естественно, что автор, Иванов, до конца болтовню этого «маленького, черненького, бритого» не дослушал. И это город, где он так хорошо начал, с газеты «Согры», и собирался продолжать, готовя сборник пролетарских писателей!

Но в то же время разве не сам Иванов как раз в эту же пору своего «подпольного» существования занимался спекуляцией фальшивыми паспортами, высокохудожественно изготовляя их в своей типографии? Правда, его «бизнес» не имел такого размаха и аморального содержания, был облагорожен поддержкой большевиков, скрывавшихся от колчаковских сатрапов. Куда серьезнее был эпизод с поддельными денежными знаками «председателя банка Антона Сорокина», на которых он значился как «Директор государственного банка Всеволод Иванов». И тут ему все сошло с рук, никто из «банкиров» не пострадал. А героем очерка Иванов неслучайно сделал поэта, процитировав возвышенные строки его «доспекулянтских» стихов, но в итоге окрестив его «молью» и назвав этим словом свой текст. Поэтов, литераторов вообще при Колчаке в городе появилось так много, что в какой-то мере это высокое звание обесценилось, девальвировалось. Особенно эпигонами и графоманами, самозванцами, которых всегда хватает вокруг подлинных талантов. Могла портить и близость власти, верноподданничество, впрочем, зачастую искреннее, но дававшее привилегии, статус в обществе, вольно или невольно использовавшееся в корыстных целях. Вряд ли, конечно, это касалось крупных поэтов, таких как Вяткин или Маслов. Целил ли в кого-то здесь Иванов, в кого-то из знакомых поэтов, кроме Маслова – что надо сразу отринуть, допустим, в И. Малютина из Кургана? И что важнее в «Моли» – дикий разгул спекуляции при новой власти или то, что спекулируют даже уже и поэты и дальше катиться уже некуда?

В Омске поэты собрались замечательные, и вряд ли нужно было Иванову без нужды, лишний раз задевать их, наводить на них тень. В «Моли» Иванов мог объединить черты и характеры Сопова и Славнина, далеко не идеальных поэтов-«близнецов», в один образ поэта-спекулянта. И все это переплетение обид и симпатий происходило при участии или под гипнозом самозваного гения сибирской литературы Антона Сорокина. Л. Мартынов писал в 1970-е гг., что «биографы Сорокина забывают или вовсе даже не ведают, что в беспокойно блуждавшем взоре короля писательского было нечто если не демоническое, то, во всяком случае, дьявольское, шайтанское, или по меньшей мере шаманское». Гипноз продолжался и в 1919 г. Иначе как расценить, например, безропотное принятие предложения хозяина «хорошего»-«нехорошего» дома на Лермонтовской, 28, поступить на работу в колчаковскую газету «Вперед». Хотя пора уже было заметить, что общение с Сорокиным до добра не доводит: Славнин попал, в первый и не в последний раз, в тюрьму в августе 1918 г. за «клептоманию», т. е. нечаянное воровство; Сопов погиб, как писал Иванов, «играя гранатой» в приемной Колчака; Маслов умер от тифа в Красноярске, оставшись с обреченной на гибель армией Верховного правителя. Маслов и сам, скорее всего, сознавал, что едет в Сибирь если не на смерть, то на тяжкое испытание. Не зря одно из уже сибирских, «омских» стихотворений он назвал «Декабрист». В поезде отступавших колчаковцев он оказался как в плену. Этой фатальности поезда он посвятил свою последнюю поэму или цикл стихов с красноречивым названием: «Путь во мраке» («Дорога Омск-Красноярск»). Увы, в Красноярске Маслова ждала смерть от тифа. Гибель смелого «декабриста» было уже не исправить. Но есть основание предполагать, что именно Иванову удалось это сделать. Образ капитана Незеласова из повести, а затем пьесы «Бронепоезд 14–69» чем-то явно перекликается с личностью и судьбой Георгия Маслова. Начиная с фонетической переклички их фамилий. Образ поезда оказался не менее сильным – это и внушительная метафора «пути на эшафот» (ср. «Путь во мраке»), и узкое пространство, со всех сторон окруженное враждебными силами: партизанами, красноармейцами, союзниками Колчака, всегда склонными к предательству или «нейтралитету». Была и случайная встреча Иванова с Масловым на железной дороге зимой 1919/20. Он узнал Георгия Маслова по «перепуганным, впавшим большим глазам, глядевшим неподвижно». Сообщив Иванову, что у него, «кажется, начался тиф», он почему-то «стал читать главы своего романа “Ангел без лица”».

Укажем в заключение на еще один факт: использование Ивановым, уже в сценарии фильма «Бронепоезд…» стихов из «Пути во мраке». Кстати, из рассказа Иванова о Маслове следует, что его стихи начиная с середины декабря написаны в тифозном, воспаленном, т. е. полубредовом состоянии. Так что Незеласов, в повести и пьесе, тоже мог быть уже не просто отчаявшимся, а в лихорадке тифа, которую Иванов, вольно или невольно, перенес с Маслова на командира бронепоезда.

Двуликий Иванов. Домашний Колчак. Удобный тезка

Впрочем, и вся атмосфера колчаковского Омска – этого огромного «поезда»-броневика, – его богемы была во взвинченном, болезненно-лихорадочном состоянии, так сказать, «творческого тифа». И даже такие, на вид здравомыслящие писатели, как С. Ауслендер или Вяткин, клеймившие Сорокина сумасшедшим, больным, сами были «больны» – Колчаком. Ладно еще, если виной тому была пора успехов армии под его командованием (особенно всех возбудило взятие Перми 27 декабря 1918 г., а затем Уфы 13 марта). Но эйфория длилась и дальше, когда колчаковцы стремительно катились назад, в июне сдав красным те же города. Несомненно, литераторы, собравшиеся в Омске к 1919 г., были сильны индивидуально и в массе, составив значительный культурный слой. Особую силу придавали приезжие петроградцы. Кроме Маслова, другой крупной фигурой был Сергей Ауслендер. После Октябрьской революции «совершил опасный для жизни побег», добрался до Сибири, где стал одним из самых преданных белому движению писателей.

Ауслендер о Верховном правителе начал писать сразу же, как прибыл в Омск, с ноября 1918 г. И сделал это так хорошо, что статью в «Сибирской речи» потом расширил до книги, точнее, брошюры, вышедшей огромным тиражом в 100 тысяч, каким выходят только пропагандистские, официальные издания. Сам Ауслендер, видимо, не ожидал такого успеха. Ибо писал он как литератор, романтик, лирик, а все приняли это за подобострастное верноподданничество. А он ведь искренно, почти исповедально писал, что сразу «бессознательно» ощутил в Колчаке «что-то знакомое», на уровне «дежавю». И вспомнил, что такие лица «воинов и героев», как на римских камеях, он «с детства видел на страницах старой книги с выцветшими гравюрами». И «унылые коридоры Ставки Верховного главнокомандования» только оттеняли внешность почти античного Колчака, который принадлежит не белой идее, Сибири, Омску, но всей мировой культуре. Он пишет о том, что в Колчаке «есть что-то приковывающее взоры и сердца помимо воли, что-то магнетизирующее». Колчак «умеет владеть толпой», сохранять авторитет даже перед лицом «темного опьянения», «революционного безумия». Ибо чем исключительней герой, тем больше он выводится «из-под “юрисдикции” эпохи», противостоит времени и людям». Так что и биография Колчака в книге Ауслендера дальше строится уже не столько по Петру I, сколько по житиям святых: «умеет пользоваться влиянием не только среди товарищей, но и среди старших»; за свою полярную экспедицию получает «награду весьма редкую»; «в годы русско-японской войны, уважая храбрость, японцы ему одному из немногих оставили в плену оружие»; «в нарушении всех условий» он производится в вице-адмиралы; «стоит выше опытных и старых моряков»; в годы революции проявляет способность, пусть временно, вызывать «просветление» у революционных матросов; один мог жить без охраны в городе, «опьяненном большевистским дурманом», и т. д. Словом, уникальная жизнь продиктовала и уникальность судьбы: быть «во главе национальной власти». Была, видимо, и еще одна причина для такого восхваления: Колчак был тоже петербуржцем, уроженцем города «архитектурного», на камне, воде и море, даже знак Зодиака у него был водный – Скорпион. То есть вода и камень: спокойствие камня и непредсказуемая стихия воды, плюс главный миф Петербурга и мистика его происхождения и существования. Все это делало Колчака и автора книги о нем людьми одной крови, одного братства, одного мифа. Сибиряки же, не видевшие этой подоплеки, восприняли это едва ли не как лесть, окрестив Ауслендера «придворным поэтом».

Но был и среди них, «придворных», другой сдержанно-пылкий колчаковец – Георгий Вяткин. Поэт-лирик по своему складу, дарованию, характеру и темпераменту, тяготевший к Бальмонту и Блоку, он вплоть до Колчака не подавал признаков политизированности. В Омск он попал из эсеровского Томска 1918 года по приглашению омского Временного сибирского правительства, заняв в нем должность начальника бюро обзоров печати, страстно поддержав Колчака. Вернее, колчаковскую власть, ибо нигде – ни в стихах, ни в рассказах, ни в газетных статьях и очерках – Верховному правителю дифирамбов не пел, как Ауслендер. Характерна в этом смысле его тоненькая, 32-страничная книга «Раненая Россия», единственная, вышедшая в колчаковские времена, словно в пику ауслендеровской брошюре, немногим более объемной. Книга напечатана в пору успеха белых, в знаковом городе Екатеринбурге – это можно датировать уверенно, – но сданном красным 14 июля, а вот сильный стих «Защитникам Родины» – уже в начале сентября, в пору контрнаступления, когда вновь воскресла надежда на победу белых. Он едет в свите Колчака на Тобольский фронт и пишет три очерка. Вяткина, как всегда, интересует народ – крестьяне, рассказывающие о бесчинствах красных, солдаты, говорящие о своих фронтовых нуждах, например нехватке теплой одежды. Даже о положении на фронте только информируется. Пройдет не больше полгода, и он уже станет восхвалять красных, на чью сторону перейдет, каяться в ошибках чуть ли не всю оставшуюся жизнь, пока его не расстреляют в 1938 г. те же красные. Впрочем, судьба главного панегириста Колчака Ауслендера будет не намного лучше. Нет, не были все-таки бело-омские литераторы по-настоящему преданы Колчаку. Лишь некоторые, например А. Грызов-Ачаир, и то весь 1919-й он прослужил у атамана И. Красильникова. Если только Маслов… Но ранняя смерть не дала ему ответа на этот вопрос. Колчак оказался трагически одинок и обманут – поэтами, писателями, соратниками, союзниками.

Иванов написал свои фронтовые очерки. Их интересно сравнить с вяткинскими. И хотя назывались они примерно также: «У черты. Очерки фронта», но разница большая, просто-таки эпохальная. Очерки Вяткина старообразные, «народнические», «интеллигентские», дистанция между автором-рассказчиком и его персонажами очевидна. У Иванова такой дистанции практически нет, он там, среди солдат и офицеров, будто свой, свойский. Потому и так охотно они ему рассказывают разнообразные случаи и происшествия: пропавшая в ходе неравной битвы казаков с красными молочная «болтушка», желание поесть арбуз в ходе опасной перестрелки, рискованная агитация в стане красных: «Бери хлеба, ешь, а только коммунизму нам не надо». Но еще больше здесь всякой бытовой всячины из околофронтовой жизни, из которой видно, что воевать никому не хочется, ни белым, ни красным. Может, потому так часто рушится линия фронта, и белые бегут к красным, а красные – к белым: обе армии часто грязные, оборванные, голодные. Но черта между ними все равно остается. «Это та черта – излом которой значит гибель России или гибель большевизма?» А разве есть разница, если «сюда идут люди со всей Сибири умирать»? Видно, что писал Иванов эти очерки, чтобы разобраться в своем отношении к белым и красным, к войне вообще. Но, наверное, до конца не разобрался. Зато отточил перо, возбудил мысли и чувства, и, проникнутые этим живым авторским отношением к изображаемому, они и сами получились живыми. А как иначе, если в заключительном очерке он написал: «В этой близости народу, верится, наше счастье». И звучит это столько же газетно, сколько и искренне.

Так что эти десять «очерков фронта» даром не прошли, как это бывает с газетами-однодневками. Все это потом послужит почвой для рассказов, повестей, пьес Иванова о Гражданской войне, написанных уже в Советской России. Хотя написал он их не для себя, а для газеты «Вперед» – передвижного фронтового печатного издания армии Колчака, жившей и работавшей на колесах – всего четыре вагона, с типографией и жильем для обслуги. И это чуть было не стало для Иванова роковым, так как вместо пропаганды – «картин мужества и отваги со стороны освободителей России от “красных захватчиков”, патриотических чувств и самопожертвования» – было другое. То есть «о гуманизме красных», их «теплом приеме» от сибиряков, их благородстве. Словом, все не так, как надо. После этих очерков Иванова, по воспоминаниям Дружинина, клеймили «иудушкой», «изменником делу освобождения родины от большевизма», «перебежчиком».

Но все ли было так однозначно? Что Иванов оказался в этой газете – факт любопытный. Все вроде бы просто: Колчак в июле 1919 г., ввиду наступления красных, объявляет новую мобилизацию, и, с помощью Сорокина, Иванова берет к себе в газету ее редактор полковник В. Янчевецкий. Будущий писатель, автор исторических романов В. Ян, охотно взял к себе молодого литератора, с которым, как говорили, переписывался сам Горький – это, наверное, знали уже все литераторы в Омске. Но знали и другое, что Янчевецкий был правой рукой Колчака в деле белой пропаганды, а в вагоне «Вперед» «собирались весь махровый цвет контрреволюции, разные Дутовы, Анненковы, Красильниковы, Гайды и прочие, все посланники и представители иностранных миссий» – как писал Сорокин. В общем, была это не столько редакция фронтовой газеты, стоявшей в тупике Омской железной дороги, далеко от фронта, сколько клуб для «своих», место тусовок и развлечений, светский салон со своей хозяйкой – женой Янчевецкого. Там был рояль, подавались изысканные кушанья, а Иванов, согласно тому же Сорокину, получал там «шоколад и вино за свои писания». Потому что его «вначале, как наборщика (второй вагон газеты был типографией. – В. Я.) не пускали в этот вагон, но вскоре талантливые рассказы против пролетариата внушили доверие». Сорокину, мистификатору и выдумщику, а еще «мерзавцу и жулику», можно, конечно, не верить, если бы сам Иванов не подтвердил факт сотрудничества с газетой в письме И. Сталину в 1939 г. Написанному в экстремальных условиях, будто перед смертью, верить можно: «Я поступил туда (в газету “Вперед”. – В. Я.), будучи представлен редактору как писатель-наборщик (…). Редактор попросил написать ему рассказ, затем статью. Я не хотел показывать ему, что не хочу или что я бывший красный, да и, по совести говоря, я устал и замучился. К тому же семейная жизнь была не сладка. Словом, я написал в эту газетку несколько статей, антисоветских, и один или два рассказа».

Из доступных нам «впередовских» публикаций укажем на несколько подходящих. Это фельетон «Господин Мартынов» об омском паникере, напуганном летним 1919 г. отступлением армии Колчака и собирающемся спешно бежать на Восток. Иванов предлагает «каждодневно» извещать о якобы взятии сибирских городов красными, чтобы избавиться от всех паникеров. В своей злой иронии автор выглядит весьма патриотично. Как и в другом жанре – стихотворении в прозе «Петропавловск», рефреном которого становится лозунг-плакат: «Все на борьбу с большевизмом!» Главное тут то, что на супостатов встает сама природа, во главе с «ветром степным». Есть тут и отзвук горьковского «Буревестника», когда, словно «жирные пингвины», «из окон выглядывают обыватели, в их глазах ты читаешь страх: “Идут красные!”». Проводит правительственную линию Иванов и в корреспонденциях «Земское собрание» и «Узы дружбы», написаных ярким публицистическим языком, языком народного трибуна: общество, сплоченное созывом Земского собрания, «принимает в свои руки тяжелую секиру, которой вырубается новая Россия и которой будет размозжена голова большому злу». В статье «Узы дружбы» Иванов повторяет известные шаблоны белой пропаганды о большевиках – «германских наймитах-шпионах». Но в последнем абзаце чувствуются привычные уже ивановские дерзости: «И когда прерывается последняя ниточка, которая связывала лошадиную дружбу советских комиссаров с Германией, мы словами древнеримской пословицы можем сказать: “Отвернитесь, у нее нет друзей!”».

Пословицы такой у римлян нет – не прошли даром уроки мистификатора Сорокина! Зато есть рассказ с подобным названием: «Отверни лицо твое». Речь в нем идет о «человеке города», который вздумал пойти в степь «Кара-Айны», но показалась она ему «скучной, тоскливой», и он, по слову напутствовавшего его дуваны Огюса, «отвернул лицо свое», т. е. ушел обратно в город. В рассказе «Духмяные степи», написанном, судя по всему, позже («Отверни свое лицо» – в январе 1919 г.), та же тема развернута сюжетно: в родную станицу приезжает инженер Янусов, то ли как «Взыскующий Града», то ли просто от «ипохондрии». Ухмылки, скепсис и страх, что его «взять хотят», т. е., видимо, сделать новым спасителем степи, заставили его убежать обратно в город.

Рассказ этот вошел в его третью и последнюю самодельную книгу «Рогульки», отпечатанную в типографии того же поезда газеты «Вперед». Факт весьма показательный: Иванов в условиях своей новой журналистской работы, где вынужден был писать проколчаковские антисоветские тексты, в противоход этому в «свободное время» набирал «книжку своих рассказов, не думая, что она может появиться на свет». И включил он в нее те рассказы, которые казались ему «полными жизни, целомудренными, ясными и, так сказать, краснощекими»; «беззастенчиво относил к тонким и лучшим произведениям среди всего, что писалось тогда в Сибири» («История моих книг»). Политика, любая ангажированность белыми ли красными, томила, нужен был отдых от войны. И все-таки фамилия инженера слишком прозрачная: «Янусов» отсылает к мифологическому двуликому Янусу. Скорее всего, и Иванов был тогда таким двуликим, глядящим то в прошлое, в милую дореволюционную жизнь, то в настоящее, где был Колчак – почти античный герой, титан, бросивший вызов грозной Совдепии, «Большевизии», воевавшей сразу на несколько фронтов. Но он и слишком несибирский, российский, европейский, почти иностранный, да еще и несухопутный, моряк, адмирал. С сибирским краем и народом так и не сблизился, общался с людьми слишком книжно, думал больше о военных операциях, боеспособности армии, чем о Сибири как уникальной земле. Слишком рвался к Москве, в «Европу», поэтому и надорвал войска в апреле-мае на уфимско-камском фронте. Этот Янусов Иванова тоже несет на себе отпечаток личности Колчака. У него «холодное, бритое лицо иностранца», он инженер, как Колчак был автором «технических» научных работ, океанографических исследований; Янусов думает о том, «как умеют себя держать англичане с туземцами», тогда как и в Колчаке было много английского – по выправке, мундиру, дружбе с главой британской миссии Ноксом, даже охрана у него была шотландской; и, наконец, инженер вспоминает «свеженькое личико знакомой актрисы», что не может не навести на мысль о подруге адмирала Анне Тимиревой, которую Сорокин называл «актрисой».

Да, нелегко тогда было Иванову сориентироваться. И белых, Колчака, он не мог отвергнуть так сразу: он, в лице Янчевецкого, дал ему работу, достаток, отдых от войны, а тут еще сентябрьское контрнаступление, взятие Тобольска, надежды на перелом в исходе противостояния, воодушевление. На юге успешно наступал А. Деникин, что вдохновляло на повторение весенних побед и соединение, наконец-то, с деникинцами, армией Юга. Но и стать вторым Ауслендером он не мог, как и Вяткиным. Знал и читал о заседаниях лит. кружка при издании «Единая Россия», возглавляемого ими, видел умные названия докладов о Достоевском и его «Бесах» и русской революции, о творчестве Ф. Тютчева, о «Вечной женственности» Вл. Соловьева, «Курантах любви» М. Кузмина, «Двенадцати» и «Скифах» Блока. Но спешил ли слушать их? Ведь там все о прошлом, о том, что отошло в историю и теперь возвращалось назад. И куда – в Сибирь, на родину «областничества», где Омску навязана роль «третьей столицы России»? Скорее уж бремя. И потому Иванов должен был быть на вечере памяти С. Кондурушкина – писателя-«короленковца», оказавшегося в Сибири, а в февральском Омске скончавшегося. И уж просто обязан был посетить траурное собрание, посвященное Сопову, погибшему тоже от «политики», как и Новоселов, и это должно было заставить присутствующих задуматься о себе самих. Можно не сомневаться, что был Иванов и на заседании, где Сорокин читал свою драму «Алатырь-камень» из старообрядческой жизни. Ибо в то голодное время, еще до газеты «Вперед», он чаще бывал у Сорокина, в его доме, вкушая и уют, и питание, и «литературу». Безусловно, стеснялся своих лохмотьев в апартаментах газеты «Единая Россия», где проходили заседания и собрания.

Громкий мартовский визит в Омск Давида Бурлюка, отца русского футуризма, до предела сблизил Сорокина с Ивановым. По версии Сорокина, из его «Тридцати трех скандалов Колчаку», он, Иванов, «по моей инструкции выступил против Давида Бурлюка, упрекал его в жадности к деньгам». За что тот выдал Сорокину удостоверение как «национальному великому писателю и художнику Сибири». И знаменитый «Манифест Антона Сорокина» написал тоже Иванов. Это подтверждается использованием в тексте «Манифеста» стихов Иванова, который имел опыт сочинения именно таких ассоциативно-образных текстов. Есть еще история с поэмой в прозе «Симфония революции», двуликой, с приметами и революционности, и колчаковства, опубликованной в «Библиотечке “Вперед”» в августе 1919 г. Там, с одной стороны: «Вот кровавый пришел, сидит на троне, как изваяние, а потом за столом, за большой картой, шнуром и булавкой отмечает фронт». А с другой: «А в овраге за публичным домом сидит на коряге диавол, хохочет и радуется: “Не хотите ли нового Керенского или Ленина?” И толпа кричит: всем хватит три тысячи 82 пуда». Уж не принимал ли участия и в этом тексте Иванов? Иначе зачем ему было сжигать весь тираж («50.000» экземпляров) «Симфонии», как писал Сорокин. Но о своем знакомстве, точнее, эпизодической встрече с самим Колчаком сам Иванов написал в «оттепельном» 1962-м в очерке «Антон Сорокин». Потому что именно он познакомил его с адмиралом. В позднем рассказе Сорокина «Анна Тимирева» героиня рассказывает, как был огорчен Колчак, «расстроился до слез, изорвал книжонку, растоптал ногами», «хотел даже отдать приказ об аресте автора».

Это было позже, в августе, встреча же происходила зимой, в начале 1919 г., как указывает Иванов. В это время Верховный правитель еще добродушен, ибо принимал Сорокина, по словам Иванова, «за юродивого», который должен быть «у всех московских государей», и это явно «льстило ему»: есть тот, кто может говорить «ему суровую правду». Скорее же всего, Сорокин просто пользовался благородством Колчака, дворянина, флотоводца, человека старой закалки, XIX века. И к Иванову, вхожему в дом «юродивого», он, очевидно, отнесся тоже как к юродивому, едва ли поверив в слова Сорокина, сказавшего при представлении: «Молодой гений, сибирский прозаик, с которым переписывается Горький». Принял за одно из проявлений «юродства», да и что такое для него, Колчака, Горький – плебей, якшавшийся с большевиками, прозревший после Октябрьской революции. Потому-то и «посмотрел на меня» – словно запоминая еще одного большевика. Слова о том, что Горького и Блока, «когда возьмем Москву, придется повесить», надо все-таки считать идеологическим довеском к очерку, вымыслом. Чтобы подчеркнуть «кровавость» Верховного правителя, косвенно, выходит, угрожавшего и ему, Иванову. Если убрать эти «вешательные» слова, то получается вполне лояльное к адмиралу отношение: «молодой гений» сначала «растерялся» от такой неожиданной встречи, а затем пытался «подобрать веселые и самоуверенные слова», как это было при эпистолярном знакомстве с Горьким. Другу «юродивого» сошло с рук и не такое бы, мог бы не беспокоиться за себя. Да и какой он кровавый, этот Колчак: «Небольшого роста седеющий человек, подстриженный бобриком, в черном мундире», пьющий чай «в серебряном подстаканнике», «помешивая ложечкой». Еще и женат на актрисе, «молодой женщине с большими веселыми глазами и слегка полной».

Как удобно таким вот, домашним представлять себе Колчака, его приближенных и всю власть. Так легче было согласиться на предложение Сорокина работать в газете «Вперед». Подозревал, конечно, что от Сорокина всегда нужно ожидать любого подвоха. Но ведь есть еще книга «краснощеких» рассказов «Рогульки», без войны и политики, которую хорошо бы издать. А рассказы эти и правда полны жизни. Но и не настолько оптимистичны, чтобы назвать их полностью «краснощекими». Наоборот, в одном рушится мечта о самолете («Купоросный Федот»), в другом «киргиз» продает свою дочь брюхатому русскому купцу («Джут»), в «Шантрапе», наконец-то напечатанной полностью, актер Саянный (в «Сограх» он звался Таежным) обманывает своих друзей ради личного блага и успеха, в «Алхимеде», уже знакомом нам по сборнику «Рассказы» как «Американский трюк», балаганщиков ждет полный крах, потеря заработанных денег и тяжелая, подневольная работа. А в «Клуа-Лао» и вовсе героем является умирающий на плоту китаец Ван-Ли со вздутым животом и опухолью на лице, «распухшими черными ногами», похожими «на куски гниющего в воде дерева». Которая похожа на жертву речному богу Клуа-Лао, чтобы другие, русские плотогонщики, доплыли успешно. Как отличается этот жертвенный, богобоязненный китаец Клуа-Лао от китайцев из пятого «очерка фронта» «У черты». Страшные своей безликостью, отсутствием имен, безжалостностью, они казнят попавшегося красным белого казака. С ужасающей методичностью отрезают сначала ухо, потом кончик носа, выдавливают пальцем глаз, наконец, скальпируют, сняв «с головы кожу вместе с волосами». В «Клуа-Лао» жестоким был старый речной бог – его именем назван рассказ, а здесь – люди, соплеменники Ван-Ли, распоясавшиеся оттого, что служили у красных. Там русские с почестями хоронили китайца, здесь китайцы труп русского казака «бросили в ограду», он «провалялся день», и только некий «сердобольный человек закопал его в огороде».

Своими «Рогульками», делавшимися одновременно с этими фронтовыми очерками, Иванов словно поворачивает время назад, возвращая «краснощекие годы». Вплоть до ранних, детских, когда можно было вылавливать немудреные «водяные орехи со скорлупкой, похожей на маленькие рога» и продавать их даже на «самом белом пароходе “Андрей”, белый-белый, как голова сахару и столько же таящий в себе прелестей, сколько и сахар». Там есть замечательная девочка с книжкой, которую юный торговец Ленька может совершенно бесплатно накормить рогульками, и «блестящий маленький ножичек», который можно взять себе на память. Ведь это пароход чудес, из другого, лучшего, волшебного мира. Идиллия длилась недолго, с «Андрея» он был изгнан с позором и больше он «не бывает на пароходах». Зато приобрел жизненный опыт, знает о мире больше, чем об одних только рогульках, остающихся символом мечты, чистоты детства. Одновременно так трогательно, так по-детски ласково звучит это слово, но и легкомысленно, слишком наивно, хрупко, как эти водяные орехи. Рассказ и вся эта книга о дореволюционной жизни, в которой много было и детского, даже и у взрослых – об этом рассказ «Три копейки», – и которую лучше бы назвать «Белый пароход “Андрей”». Ибо именно этот образ более полно отражает внешний и внутренний облик ушедшей, уплывшей жизни, где есть отлаженный строй и уклад жизни, пусть и иерархический, с делением на «благородных» и «бедных», зато сохраняющий устойчивость, как у корабля на воде. И он обязательно белый, символизирующий мечту («алые паруса» уже нарушение образа, идеала), которая когда-нибудь да и сбудется. И он плывет по водной глади – благородно, неспешно, не торопя жизнь. С пароходом у Иванова было связано немало автобиографического и, по крайней мере, два ключевых эпизода: отплытие в 1911 г. из Павлодара в Омск в бочке (скрывался от контролеров) и начало скитаний по Сибири; и ушедший из-под носа пароход с отступающими красными в начале июня 1918 г., «забывшими» или бросившими его на посту сторожа пороховых складов. Оба события были невероятными для жизненного пути Иванова и, наверное, благоприятными. И в обоих случаях пароходы назывались «Андрей Первозванный». Точнее, в трех случаях, включая рассказ «Рогульки», если считать его автобиографическим. Благоприятными, потому что все произошедшее за эти девять лет вошло в копилку жизненного опыта, а главное, он уцелел и оставался на плаву и в этот, особо опасный колчаковский 1919 год.

И совсем другое дело поезд. Образ всего противоположного пароходу. Поезд – это прежде всего война – эшелоны, везущие на фронт свежие войска – «пушечное мясо» – и боеприпасы, а обратно – раненых, искалеченных, надорванных людей. Поезд – символ вражды и зла: с него даже быки спрыгивают, как в очерке Иванова (слава Богу, удачно). Поезд – это и Колчак, выезжавший на фронт с инспекциями и помощью солдатам (часто цеплял к своему составу по два вагона с подарками фронтовикам), особенно часто в период отступления. Колчак на пароходе, как в очерках Вяткина, – слишком благостно для слишком сурового и мрачного адмирала, по сути, обреченного с момента принятия на себя «креста» Верховного правителя. И вообще, поезд, его прозаический вид – стандартные коробки вагонов, геометрия углов, плоских поверхностей, прямолинейности (только по рельсам, и ни на миллиметр в сторону) – больше подходит Колчаку, в ранге сухопутного адмирала, чем пароход. У него и внешность была больше «геометрической»: скулы, особенно «треугольный» нос, прямоугольная фигура и китель, шинель, а также нервность, горячность, напоминавшие толчки поезда на стыках рельсов, при торможениях и ускорениях. Поезд для Иванова – это еще и злополучная газета «Вперед», колчаковская не только по форме, но и по содержанию. Иванов вселился с женой в один из четырех вагонов, предназначенных для рабочих типографии и обслуги, он уже, хочешь не хочешь, должен был принять все колчаковское – образ мыслей, язык своих газетных статей и корреспонденций, политическую ориентацию. Но можно ли было все это так быстро поменять, переделаться, если и являешься, как бы ни старался быть эсером, красногвардейцем, «областником», – беспартийным?

На помощь шли псевдонимы, которых у «поездного» Иванова было, как минимум, два: И. Лыков и Вс. Тараканов. И еще один, спасительный, за которым можно было укрыться, почти не меняя своих имени и фамилии. Дело в том, что в это же время в Омске жил, работал, писал его почти полный тезка – Всеволод Никанорович Иванов. Редкая удача, чудесное совпадение, подарок судьбы! Как им было не воспользоваться? Может, потому и писал Иванов так охотно антибольшевистские статьи, что потом можно их «списать» на другого Всеволода Иванова. Хотя и человека другого возраста (родившегося в 1888 г.), образования, жизненного и литературного стажа и опыта. Он так же, как и многие писатели и сам Колчак, приехал в Омск из Петрограда, где окончил историко-философский факультет, некоторое время учился в Германии. Так же, как Вяткин, заведовал газетами, только иначе: был заведующим газетным отделом Русского бюро печати («Пресс-бюро Верховного правителя»), редактировал «Нашу газету». Объединяло же их одно дело борьбы с большевизмом. Газет в Омске было очень много, и обычный читатель, не историк, читая одну за другой тогдашнюю периодику, мог и не помнить, где именно читал одного Иванова, а где другого. Со стороны два этих Иванова сливались в одного, как это произошло с сентябрьскими корреспонденциями, освещавшими поездку Колчака на фронт – многие, даже и не обычные читатели, спутали Вс. Н. Иванова с Вс. В. Ивановым.

Сам Иванов тоже был хорошим «путаником». Те самые «очерки фронта» «У черты» он печатал не в газете «Вперед», а в другой газете – «Сибирском казаке». В газете же «Вперед» публиковал не только статьи, но и полуполитические рассказы: «Клуа-Лао», «Одичавшие». Мирные «Рогульки» же, наоборот, в екатеринбургской газете «Голос Сибирской Армии», правда, под псевдонимом «З.». Не чуждался и других газет – «Зари», где была напечатана «Моль», курганского издания «Земля и труд», где появился «Купоросный Федот». В журнале «Возрождение» были опубликованы алтайские сказки и «Американский трюк». Мог ведь и «Нашей газете» что-то дать как тезка – тезке, или под псевдонимом, которые тогда были весьма распространены. Время было хаотичное, карнавальное, легко делившееся на короткие отрезки времени, и особенно ускорившееся после колчаковских поражений, отступления, а затем бегства армии. Потому и нельзя исключить и таких парадоксов и казусов. Тем более что Иванов оставался в поле, контексте, атмосфере сорокинского футуризма и его «Манифеста», который, возможно, сам и написал. Были там и такие слова: «Шут Бенеццо в газетном колпаке кувыркается на подмостках жизни». Юродивому, т. е. вне политики находящемуся, выдумщику, футуристу, поэту позволено и в газетах «кувыркаться», меняя и путая их названия и принадлежность – он ведь шут в газетном колпаке! Как тот же Сорокин в 1918 г. в газете эсера Дербера мог поменять в ключевом партийном лозунге «В борьбе обретешь ты право свое» слово «борьба» на слово «ум». При этом, вспоминает он в своих «Тридцати трех скандалах Колчаку», «в двери выглянула улыбающаяся луна Всеволода Иванова». Такие выходки Иванов явно одобрял, одновременно учась у главного сибирского скандалиста. В 1919 г., правда, Сорокин слишком уж увлекся, всерьез подвергая свою жизнь опасности этими скандалами.

Иванов так «круто» скандалить не был готов. И жизнью он рисковать точно не хотел, когда перед бегством из Омска на поезде с газетой «Вперед» сжег, по словам Сорокина, «всю литературу». Кроме книги «Рогульки», которую бережно хранил, зашив в подкладку одежды, и весь следующий 1920 г. она была его пропуском в новую, лучшую жизнь. Эти же «Рогульки» спасли его в опасной авантюре бегства с белыми из Омска. По воспоминаниям Урманова, Иванов читал ему этот рассказ («набросок рассказа») на вокзале перед самым отъездом. «Рассказ производит на меня большое впечатление (…), и я уже не говорю, а кричу: – Не езди никуда, Всеволод! Сиди и пиши вот такие рассказы!..» Но его уже было «не сговорить». Банальный на первый взгляд аргумент: «Я не люблю долго сидеть на одном месте» – на самом деле мог быть для Иванова вполне серьезным и решающим, если знать о большом опыте его скитаний, почти десятилетних, выработавших привычку к перемене мест. И вообще, можно заметить, что Иванова постоянно тянуло на Восток, еще со времен хождений в «Индию», когда он вроде бы уже дошел до Бухары. Индию сменил Дальний Восток, все чаще упоминающийся в его произведениях, в том же «Клуа-Лао» – китайцы. А маршрут колчаковских поездов как раз вел куда-то туда. Поддержала и жена, как мы знаем, «забавнейшее существо»: «актриса бродячих театров», походную жизнь, веселые компании просто обожавшая. «А меня, как цыганку, тянет к перемене мест, я же из бродячей труппы», – сказала она Урманову, окончательно потерявшему всякие надежды. Не спасли тогда и «Рогульки».

Спасла, видимо, икона Абалацкой Божией Матери, которую еще в августе-сентябре привезли в Омск для спасения города. В единственное свое подлинно талантливое, написанное душой стихотворение – Мартынов назвал его «прекрасным, великолепным» – Иванов вставил эпизод этого события: «На улицах пыль да ветер…». Он похож на «Ламанческого князя», т. е. Дон Кихота, тщетно сражающегося с ветряными мельницами, и вдруг «пронесли чудотворную икону». Это «никто почти не заметил», кроме него. В варианте «Дневников» 1943 г. так и написано: «Один только я заметил». Значит, для него это было потрясением, может быть, он внутренне молился, просил оберечь его от возможных несчастий. Был ли это список из Семипалатинска, города, почти родного на омской чужбине? Иванов не мог не знать, что именно семипалатинская Абалацкая икона была, может быть, самой чудотворной. Прославило ее чудо 1712 г., когда военный корабль, следовавший из Тобольска, невероятным образом стал плыть сам собой и приплыл в Семипалатинск. Тогда икону и перенесли в Знаменский собор. Опять корабль! Не чувствовал ли Иванов, может, интуитивно, связь между кораблем, влекомым чудотвороной иконой, и теми судьбоносными суднами, которые делали ему биографию в 1910 и 1918 гг.? И когда писал свой рассказ «Рогульки», главным героем которого, по сути, становится пароход «Андрей», возможно, держал в уме ту легенду о «семипалатинском» корабле. Ведь и в «Рогульках» этот «Андрей», неестественно белый, «белый-белый», таит в себе столько же «белых» прелестей, надо только их увидеть, понять, разгадать.

Абалацкая икона, стихотворение ли, написанное, по сути, о ней, «Рогульки» ли, рассказ, также, как мы видим, подспудно православный, помогли, но Иванов был спасен. От расстрела в Новониколаевске, от тифа в поезде, от участи его соратника, поэта Маслова, умершего, может, и не столько от тифа, сколько от обреченности. Пирующие во время чумы ведь уже приговорены. За все должна быть расплата. И Маслов это понимал, описывая свою омскую жизнь: «Здесь вечно полон скифский кубок, / Поэтов – словно певчих птиц, / А сколько шелестящих юбок, / Дразнящих талий, тонких лиц!». Но этот вызов чуме омских бражников даром не пройдет. И, как наяву, поэт пророчит: «А завтра тот, кто был так молод, / Так дружно славим и любим, / Штыком отточенным приколот, / Свой мозг оставит мостовым».

Слава Богу, свой мозг Всеволод Иванов оставит при себе. Через год этот «мозг» узнает вся советская Россия. Его ждет настоящий триумф, все будет, как в сказке, по мановению волшебной палочки по имени «Максим Горький». Это случится через год. Который еще надо было прожить.

Глава 4

Сновидный 1920-й

Дальневосточный Иванов. Неизбежный Сорокин

Садясь 13 ноября 1919 г. в поезд, покидавший Омск, Иванов испытывал судьбу. В очередной раз, словно по привычке. Словно не хотел знать, понимать, что Колчак и его армия обречены. В каком состоянии он был тогда, был ли здоров физически и умственно, может быть, уже тогда в него вселился тиф, но не показывал себя, затаившись до поры, на месяц-полтора? А может, это была «болезнь» по имени «Колчак», столь же тяжелая, склоняющая к иллюзиям и галлюцинациям, как брата Палладия, сраженного малярией и в этом состоянии убившего отца? Фото Иванова тех лет нет. И мы не знаем, что было в его глазах, когда он покидал Омск и потом вагон газеты «Вперед», захваченный большевиками. Впрочем, был еще Новониколаевск, где Колчак остановился 21 ноября и задержался там в надежде организовать все же сопротивление 5-й армии красных, дать сражение. Он издал здесь приказ о создании «Верховного совещания» в составе основных силовых министров для «разработки общих указаний по управлению страной для объединения деятельности отдельных ведомств и согласования ее с работой армии». Он не просто «не пожелал ехать дальше Новониколаевска», как вспоминал генерал Д. Филатьев, но даже порывался отправиться назад, «к армии», несмотря на то, что обе колеи были заняты движением на Восток. «Тогда он решил, – пишет Д. Филатьев, – ехать к армии на санях». Как это напоминает отчаянный заплыв на утлой лодке сквозь льды к о. Беннетта на помощь пропавшему барону Толлю в 1903 г., на поиски Земли Санникова! И его еще едва удержали. Если знать, что Колчак и его поезд покинул Новониколаевск только 14 декабря, то получается, что эти три недели героического упрямства адмирала стоили жизни и ему, и многим, ехавшим с ним. Ибо, как свидетельствует тот же мемуарист, «его семь поездов забивали станцию, не позволяли принять лишних семь поездов с беженцами и отставшими управлениями, и эти поезда (…) ежедневно отрезались красными, отправлявшими их пассажиров кого на расстрел, кого на работы в копи. Поезда были сверх предельного состава, и в теплушках было набито по сорок человек с женами и детьми».

Станция Ояш, где Иванов закончил свой колчаковский бег на Восток, была уже за Новониколаевском, но недалеко, в часе езды. О чем он думал, на что надеялся в эти три недели стояния в городе? Разделял ли надежды Колчака на «второй Тобольск», верил ли его стойкости, духу, «саням», на которых он готов был ехать на линию фронта? Или действительно хотел бежать, «спрыгнуть с тамбура, чтобы затеряться среди людей, наводнявших станцию, а затем пробраться к партизанам», да охрана, скорая на расстрел беглецов, не давала, как писал он спустя сорок лет. Тем не менее отметим этот факт трехнедельного пребывания в Новониколаевске, особенно в свете того, что вскоре Иванов туда вернется. Но уже не по своей воле и в другом качестве. Вряд ли у него и его спутников по «типографскому» вагону было тогда веселое настроение. Однако в первой своей автобиографии 1922 г. он описал новониколаевские события до приезда в Татарск с лихостью автора какого-нибудь авантюрного романа, почти весело. Борис Четвериков как активный, впоследствии главный спаситель Иванова от смерти, буквально хохотал, читая эту А-1922, написанную для одного петроградского журнала о том, как белый офицер заставил Иванова поменяться с ним шинелями и за это его чуть не расстреляли на месте, и как «партизан-кержак», который хотел это сделать, потом расхотел, втянутый Ивановым в богословский спор, и когда уже повели на расстрел, его заметил в толпе знакомый наборщик и спас, сказав конвоиру, что он «совсем большевик». При этом Николаев (так звали спасителя) был описан так картинно – «рука на перевязи и на груди красноармейские значки», – что, развеселившись, Четвериков усугубил эту картинность, добавив от себя, что тот был «в буденовке с ярко-красной звездой», чего у Иванова в его А-1922 не было. Самое же интересное, что смеялся и сам Иванов, вернее, «хихикал, покачивая головой и как бы заранее каясь», когда подавал журнал с текстом своей автобиографии и уже известными нам словами о том, что он «тут малость приврал».

В воспоминаниях самого Четверикова есть не менее красочные сценки. Как они задабривали подошедших к вагону партизан мукой и маслом, и о том, как какой-то «пьяный всадник» пытался их вывести на расстрел. Нет в его рассказе о том, как уже в Новониколаевске Иванова повели на расстрел, и про чудесное спасение с участием знакомого наборщика. Вместо этого «военный человек» нехотя («расстрелять бы вас надо…») просто выдал им удостоверения работников печати и отпустил. В других автобиографиях, А-1925 и А-1927, Иванов просто умалчивает о новониколаевском инциденте, сразу переходя к 1921 году. А в «Истории моих книг» отделывается сообщением, что в этом городе заболел «сыпняком» и только уход друзей – Четверикова и «актрисы М. Столицыной» – помогли ему выжить. Кстати, за этой «М. Столицыной» стояла реальная Мария Синицына, его жена, которую, как мы уже знаем, он избегал упоминать. Тот же Четвериков в автобиографическом романе с узнаваемыми за вымышленными фамилиями прототипами указывает на ее любовную связь с художником Спасским, чего Иванов ей так и не простил. Сам Иванов в автобиографиях 1920-х годов почему-то «забывает» упоминать Четверикова, другого своего спасителя, что задело его при чтении той «лихой» автобиографии. Нет, совсем невесело было тогда будущему автору «Партизанских повестей», переход к красным дался ему нелегко. Над ним явно висел страх расстрела. Значит, было, за что? Значит, действительно Иванов чувствовал себя белым, «колчаковцем», слишком далеко зашедшим в симпатиях адмиралу, что даже сам это не осознал как следует?

Напомним, что еще до того, как Иванов «попал к партизанам», была его встреча с поэтом Масловым и они о чем-то некоторое время говорили, как видно из стихотворения поэта-колчаковца «Разговор». Заметим, что и до этой встречи и после нее Иванов не пытался убежать к партизанам, а наоборот, нес «мешок с трудом добытого угля, чтобы согреть наш вагон» – т. е. настраивался на долгий путь! И если бы не этот партизанский отряд, прервавший его движение на Восток, вслед за Колчаком, все могло быть совсем иначе. Его ждала бы смерть от тифа где-нибудь в Красноярске, как это произошло с Масловым, в противном случае пришлось бы искать белых и с ними уходить через Забайкалье в Харбин – общий приют многих русских, выживших в Гражданской войне. Встреча же с красными была для Иванова опасной: его на самом деле должны были расстрелять. И за то, что он напечатал в белых газетах, и за то, что бежал с врагами красных. И за его однофамильца, возглавлявшего Русское бюро печати, активного деятеля колчаковской прессы Всеволода Никаноровича Иванова. Словом, должен был ответить за себя и «за того парня». Не зря в А-1922 его уводят на казнь именно за то, что он «Всеволод Иванов», а Вячеславович он или Никанорович, уже никто бы не стал разбираться. Так что этот эпизод был, полагаем, все-таки подлинно автобиографическим, если он «физически» и душевно боялся, что его примут за того, большевикам лучше известного. И потому судьба Вс. Н. Иванова, добравшегося до Харбина и прожившего там двадцать лет, как-то мистически-фантастически становится вариантом судьбы Вс. В. Иванова, не наткнись передовой отряд ояшинских партизан на их типографскую теплушку.

А как человека Иванова спасли Четвериков и жена М. Синицына. А также уездный Татарск, где он занимался культурной работой и все тем же театром. Да и то, как оказался Иванов в Татарске, – целый «театр». Особенно по версии первой А-1922, где он, возвращаясь из Новониколаевска в Омск «в тифу», не подпускал к себе соседей по вагону, которые «хотят выбросить его», а у него «под подушкой револьвер». «В бреду семь суток лежал я с револьвером и кричал: «Не подходи, убью!» Усмиряли его и ухаживали за ним не друг Борис и жена Маруся, а какие-то «мохноногие мужики», которые учили его: «Дыши, парень, глубже, чтобы пропотеть. Раз вспотеешь – все можно сделать». И ведь так все достоверно, что веришь, не можешь не верить. И револьверу, и мужикам. Хотя надо бы верить Четверикову, который читал и «веселился» над этим «забавным детективом», от души смеясь «револьверу» – это в «полусознании»-то, «в тифозном жару»! И только спустя почти сорок лет, в «Истории моих книг», когда «театр» его жизни подходил к концу, Иванов отдал дань спасителям, правда, иногда меняя их имена: «Дмитрий» вместо «Борис Четвериков» и «актриса М. Столицына» вместо «жена Маруся Синицына». Они, пишет он, «ухаживали за мной чрезвычайно заботливо», «удача, доброта и друзья сопутствовали мне», когда его, Иванова, «тифозного, измученного войной, пассажиры без спора пустили в вагон». Четвериков в своих мемуарах словоохотливее: «Именно я уговорил рабочих не выбрасывать Всеволода и отвести ему и ухаживавшей за ним Марусе один отсек, крайний отсек вагона и изолировать его там (…). Вагон был допотопный, четвертого класса с тройными нарами и несколькими секторами. И вот (…) крайний сектор наглухо заколотили и поместили там Всеволода и Марусю. У них оказался свой выход из вагона, а у всех остальных, отгороженных от тифозного перегородкой с плотно закрытой, забитой внутренней дверью, был второй выход. Пищу и воду доставляли “карантинникам” через их вход с улицы, это было нетрудно, так как наш поезд чаще стоял, чем двигался».

Выздоровление Иванова совпало с долгой стоянкой поезда в Татарске, неслучайно этот малый город или поселок, состоящий из одной улицы, выглядит у обоих мемуаристов настоящим раем. Да и как не выглядеть, если Иванов был дважды на грани смерти – ему грозил сначала расстрел, потом тиф. И вдруг в Татарске базар, «куры, сметана!», «круги замороженного молока!», «караваи хлеба!», «сено!» – вспоминал Четвериков. А Иванову было достаточно «румяного солнца», «сладостно» сверкавшего снега, пусть рядом «грязные, потрескавшиеся, побитые снарядами и обгорелые вагоны» и «штабеля трупов» «на твердом и блестящем снегу». Веры в то, что его «здесь, в Татарске ждут какие-то необыкновенные события, встречи и еще много нежно-кротких людей», ничто уже не могло поколебать. «Ожидание счастья, – продолжает Иванов свои поздние мемуары, – не покидало меня – и, – завершает он абзац, – не обмануло».

Что же это за счастье такое ждало его в Татарске, обычном городке, которых на своем пути «факира», странствующего циркача, типографщика, начинающего писателя и плодовитого балаганного драматурга Иванов видел немало? Не зря он вспомнил своего курганского друга Худякова – именно Курган увенчал его «факирские» странствия и там же началась его литературная деятельность. И, как когда-то с Худяковым в Кургане, с Сорокиным в Омске, в чудном Татарске уже с Четвериковым они не просто дружат, но и творят. Но, в отличие от предыдущих своих товарищей по искусству, этот увлек его другим: «Мы с Четвериковым читаем лекции, участвуем где можно, а тетради с творениями мирно почиют на столах». Он ведь теперь лицо должностное – новое для него состояние – служит в местном, татарском наробразе инструктором школьного подотдела, вдобавок заведуя театральной секцией агитпропа. И в этом, видно, причина того, что, как Иванов пишет Худякову, «нет никакого желания писать», хотя вроде бы и «настроение не грустное». И все-таки: «Не знаю, почему», «так что-то» (28 марта 1920 г.). Зато Четверикову вполне хорошо пишется. Его пьеса «Антанта» оказалась отмеченной первой премией и целый сезон шла в Омском театре. В цитированном письме Худякову Иванов упоминает другую пьесу – «Недавно ставили здесь пьесу Четверикова “Ихтиозавры”. Пьеса имела успех».

Была ли это та же «Антанта», только под иным названием, или другая пьеса, неизвестно, но вряд ли это не задело писательское самолюбие Иванова. Хотя в упомянутом письме он и пишет, что самолюбие это или «самовлюбленность» («в этом ценность наша») «у меня расползается. Исчезает». Он ждет, что появится «что-то новое», что «заставит трепетать те “струны сердца”, выражаясь вульгарно, которых до сего времени у меня не было».

Это был самообман, последствия эйфории, вызванные избавлением от тифа и всего ему предшествовавшего. Так же, как и слова о том, что для него «книга теперь является советчиком в вопросах жизни, а не самоцелью, как было раньше». Такую «самоцельную» свою книгу «Рогульки», вывезенную в подкладке шинели, Иванов все-таки хранил, не выбросил, и в нужный час отправил ее Горькому, чтобы писать в столицах новые и новые книги, еще более «самоцельные». Нет, не мог он, познавший радости и восторги литературного труда, успехи, похвалы самых разных литераторов, наблюдать за успехами других. И сам факт получения премии Четвериковым не мог не возродить в нем писательских амбиций, заставляя преодолеть «учительские» настроения начинающего совработника и функционера: «Учишься сам и учишь других» (из того же письма). Так что скажем спасибо Четверикову еще раз за то, что он спас Иванова не только от тифа, косившего тогда людей десятками и сотнями тысяч, но и от творческого бессилия, грозившего превратить его в провинциального чиновника и массовика-затейника, использовавшего свои былые навыки балаганщика и сочинителя пьес для самодеятельных театров.

Видимо, Четвериков был изначально предназначен свыше для этой роли в судьбе Иванова. Бывший студент Томского университета, его медицинского факультета – вот откуда у него навыки врача, ставшие спасительными для Иванова! – вылечивший его и устроивший в Татарске на работу («взял к себе инструктором Внешкольного подотдела», – вспоминал он), он был знаком, через мать, организатора самодеятельных театральных групп, и с театром, и с современной литературой, особенно с футуризмом. Потому и так легко влился в «Большое сибирское турне» Бурлюка еще в Златоусте, выступая вместе с «отцом русского футуризма», читая их произведения. В Омске, например, декламировал «Мороженое из сирени» И. Северянина. Там-то он, очевидно, и познакомился с Ивановым, которого, однако, Бурлюк почитал больше Четверикова, называя того «мямлей».

Как бы то ни было, а Сорокин, как и Четвериков, оставался для Иванова хорошим литературным раздражителем. Из другого письма Худякову мы узнаем, что Иванов приезжал в Омск – при всей-то «благословенности» Татарска! – и даже «на несколько дней», посещал «своих знакомых». Виделся ли он и с Сорокиным, благоразумно в городе оставшимся? Может, и нет, потому что простились они тогда, в ноябре 1919-го, т. е. совсем недавно, не очень хорошо. Когда Иванов и Четвериков пришли к нему со словами: «Антон Семенович, бежим, иначе Вас расстреляют», он ответил, что «кровавых рассказов я не писал, соблюдал нейтралитет и никуда не поеду». И вот теперь, в победном для красных 1920 г. он имел право написать: «Результаты бегства Иванова и Четверикова более чем печальны». И не только потому, что якобы «около Новониколаевска их начальство село в автомобиль с Ивановым-Риновым и укатило, оставив на произвол судьбы свой поезд» – откуда он, омский домосед, мог об этом знать? – бросив наших героев и других сотрудников газеты на расправу. Но и потому, что не известно, как ныне отнесется к ним советская власть, казнит или милует? А вот добрый Сорокин, конечно, все простил и помог провинившимся. Оказывается, это он посоветовал выписать Иванова и Четверикова Оленичу-Гнененко, который «набирал редакцию для газеты “Рабочий путь”», да еще «гарантируя им безопасность». Что и было сделано. Но «доброта» эта была с подвохом: тут же «благодетель» Сорокин бросает тень на Иванова, который, по его словам, «отдает» пьесу Четверикова «Антанта» «на конкурс», и она «премируется и издается как ивановская, под псевдонимом “Изюмов”». Кроме того, он утверждал, что «Иванов писал трусливые письма, боясь, что ему влетит от Соввласти», уже в 1921 г. Правда, его к тому времени уже не было в Сибири.

Конечно, негодуешь, клянешь этого неуемного скандалиста Сорокина, переносящего на других собственные методы воровства чужих произведений. И в то же время чувствуешь, что есть в этом некая правда. Искаженная, перекошенная в свою пользу, но правда, ее крупицы. Так, о страхе перед разоблачением Иванова, о котором и мы уже писали, просто вопиет его анкета для редакции газеты «Рабочий путь». Напомним, что в ней он был крайне скуп на подробности, немногословен, а порой, и неточен, как в графе о месте рождения, коим здесь значится Семипалатинск. Нет тут, естественно, ни слова об эсеровской партии, с членством в которой он прошел в Курганскую думу, ни о колчаковской газете «Вперед». Вместо них «Союз Сибирских маслодельческих артелей. Редакция» – до революции, «Типография Центросоюза – метранпаж» – во время революции «до поступления на должность данного учреждения» и, конечно, «Р(оссийская) К(оммунистическая) П(артия)» – по партийной принадлежности. Но тем не менее в графе «Ваше отношение к Советской власти» записывает: «Сочув(ствую)». А вот в графе «Где находились на службе или в какой должности до прихода Советских войск» уже явно придумывает: «Татарский отдел Центр (далее неразборчиво. – В. Я.) и типография Центросоюза». И вообще в анкете много «татарского». Помимо «зав. театральной секции Татарского унаробраза (уездного управления народного образования. – В. Я.)» – на вопрос «Какую ответственную должность занимал в партии или советских учреждениях», и «Татарский агитпроп» – на вопрос о нынешней должности. И красноречивое молчание, пробел в графе «Кто вас рекомендовал или рекомендует на настоящую службу». О Сорокине, который «советовал» его принять, Иванов, видно, не знал, – потому что, скорее всего, этого не было, – а А. Оленича-Гнененко не записал, так как это его будущий начальник: зачем лишний раз упоминать?

За такую анкету, попадись она опытному кадровику, Иванова бы немедленно привлекли к ответу. Но, во-первых, власть, ошалевшая, наверное, от такой оглушительной победы над огромной армией Колчака, была не в пример последующим годам мягкой, либеральной к подозрительным людям. Особенно нагляден пример Вяткина, который при Верховном правителе был ярым антикоммунистом, а при советской власти оказался приговоренным только к «общественному презрению» и поражению в избирательных правах на три года. А во-вторых, при редакторе «Рабочего пути» Олениче-Гнененко, весьма хорошо относившемся к Иванову, он мог и на анкету эту смотреть как на формальность. И тут биографа Иванова вновь ждут трудности. Анкету он заполнил, как предполагается, летом 1920 г., в июле-августе. А приехал он в Омск, в редакцию «Рабочего пути», едва ли не зимой. По крайней мере, Оленич-Гнененко вспоминает об этом так: «Поздней осенью я написал ему (Вс. Иванову. – В. Я.) туда (в наробраз Татарска. – В. Я.), предложил заведовать в «Рабочем пути» отделом местной информации (…). Я долго не получал ответа. Однажды, уже зимой (…) отворилась дверь и на пороге появляется, смущенно улыбаясь, Всеволод Вячеславович, приземистый, круглолицый, красный с мороза, он был в пышной белой заячьей шапке с длинными ушами на манер пыжиковой, в коротком желтом полушубке и по-сибирски расшитых цветным гарусом пимах. Ну, прямо-таки деревенский парень из тайги». От мемуариста не ускользнуло, что, усаживаясь на указанное кресло, Иванов со вздохом начал разбирать «кипу лежащих на столе корреспонденций». Да и целых полтора месяца его раздумий над его предложением Оленич-Гнененко тоже отмечает. Не торопился Иванов надевать на себя хомут журналистской работы. Настолько, что разрыв между приглашением и анкетой, написанной летом 1920-го, а потом прибытием в «Рабочий путь» (в лучшем случае в конце октября) возрастает до двух-трех месяцев. Или анкета все-таки была заполнена месяцем-двумя позже, или ошибся мемуарист?

Во всяком случае, в «Рабочий путь» Иванов явно не рвался. Как, в общем-то, и в «Советскую Сибирь», куда, как пишет Оленич-Гнененко, он перешел «с помощью Емельяна Ярославского», «литературным сотрудником». Тут, очевидно, сыграл роль авторитет крупного партийного деятеля, тогдашнего редактора краевой газеты. И опять вопрос о датах. Биографы пишут, что «в июле 1920 г. Всеволод Иванов перебрался из Татарска в Омск и с помощью друзей устроился в типографию газеты “Советская Сибирь”» «вторым выпускающим». Как же быть тогда с анкетой «Рабочего пути», писавшейся в это же время, и приездом Иванова в Омск зимой того же года? Ведь именно из «Рабочего пути» он перешел в «Советскую Сибирь», где, как свидетельствует Оленич-Гнененко, «постоянно он начал печататься», причем под псевдонимом «Изюмов», принадлежавшем Четверикову – еще одна путаница его загадочной биографии. Если прав Оленич-Гнененко, то в «Советскую Сибирь» Иванов мог перейти лишь в ноябре-декабре 1920 г. на освободившуюся после ослабленного тифом и уехавшего в Усть-Каменогорск Анова вакансию. Но и тут Иванов не задержался. Вернувшегося в литературу, его уже тяготили газеты, и Омск, и Сорокин, чей лит. кружок продолжал гудеть и полняться молодежью. Но от гипноза сорокинских слов и дел трудно было защититься. Можно только бежать, как бежал сам Колчак в тех самых «Тридцати трех скандалах». По свидетельству Мартынова, Сорокин читал эти «Скандалы» еще в 1920 г. на лит. кружке – книга была создана только в середине 1920-х. И Иванов, услышь их, убежал бы, не хуже Колчака, от такого страшного человека. А может, и не человека? Ведь мог же он по-шамански заклинать людей. И не могли ли все эти скандалы ему примерещиться, как осторожно предполагают некоторые исследователи творчества Сорокина?

Между Татарском и Омском. «Ряд рассказов и сказок»

Не пригрезилась ли Иванову его жизнь, особенно в этом, особом, 1920 году? С которой он, наверное, уже простился в декабре 1919-го, попав в Новониколаевское ЧК и потом тяжко заболев тифом. И вдруг жизнь к нему вернулась, и он не знал, что с ней делать. И только к концу 1920-го Иванов словно окончательно просыпается и словно в удивлении оглядывается на минувший год: а что в нем было, чем занимался, где и кем работал, куда ездил, с кем общался, пока не оказался литсотрудником «Советской Сибири» под начальством самого Е. Ярославского в отдельной комнате редакционного общежития, где бывали поэт И. Ерошин, матрос Павел Словохотов (запомним это имя!), а также Вяткин с Сорокиным и еще большевики, которые творили историю новой советской Сибири. И это было еще более удивительно, фантастично, больше, чем даже победа большевиков в Октябрьской революции – эта победа над Колчаком и его армией. Так скоротечно: сначала стремительный бросок на Волгу, «на Москву», потом столь же стремительное бегство назад, и вот уже в Омске Советы и недавний политзэк и подпольщик Оленич-Гнененко – редактор новой газеты и приглашает его к себе на работу! Был ведь он сам еще в 1917 г. эсером, а в 1918-м еще только эволюционировал в сторону большевиков через «Автономную группу меньшевиков-интернационалистов». И вот он уже в омском большевистском правительстве, член губернского комитета по всеобщей трудовой повинности и управляющий делами.

А что же сам Иванов? В декабре того страшного 1919 г. он должен был уже прибыть в Татарск. А может, и в январе 1920-го, никто ведь точно не скажет, нигде это не записано. Все было, как в тумане, вернее, в тифу. Только к февралю он более-менее оклемался от тифозного состояния. Тут и печенка помогла, которую нашли в застрявшем на станции эшелоне – целых три вагона. И потом ее долго-долго ели. Весь город ел, в любом виде, вареную и жареную, о чем рассказал в своих воспоминаниях Четвериков. С ней-то, спасибо ей великое, Иванов воскрес к жизни, так что с ходу написал письмо. И не кому-нибудь, а Горькому: «Обитаю в крошечном степном городке». Это он уже отчетливо сознавал. Как и то, что есть огромный Петроград и Москва, куда ему вдруг так сильно захотелось. «Теперь, Алексей Максимович, у меня к Вам большая просьба – помогите мне выбраться в Петербург или Москву». Причем немедленно, сейчас: «Нужно немногое – какую-нибудь бумажку, чтобы меня пускали в вагоны, а то ехать на площадке мне трудно и едва ли доеду. Денег я на дорогу наскребу». Как раз друг и брат по литературе Четвериков устроил его инструктором внешкольного образования в свой подотдел. Хотя Иванов сразу настроился на местную типографию – привычка, профессия! Бывало, приходишь в незнакомый город или поселок, и сразу ищешь типографию, устраиваешься наборщиком; в крайнем случае организовываешь с друзьями «балаган» и прочее факирство. Теперь вместо балагана – советский драмкружок, силами которого поставили «Женитьбу» Гоголя, и он играл Подколесина, а Четвериков – Кочкарева. Четвериков, конечно, был горд: такое дело сделали, вокруг разруха, а они спектакль ставят. А Иванову, тоже по привычке, захотелось написать – какой он к черту Подколесин, навязанный Четвериковым, – он и сам может написать своего Подколесина, как Гоголь. Тогда-то, видимо, и написали они эту «Антанту». Только кто из них писал, точно не помнит: подписано «В. Изюмов», псевдонимом, который он использует в своей газетной работе. Наверное, идею подал он, а писал Четвериков: оба еще боялись пользоваться своими фамилиями – а вдруг «привлекут», как Вяткина. Главное, пьеса, как оперетта, пошла в Омске, отмеченная премией. А кто автор, дело второе. Они с Четвериковым здесь, в Татарске, как одно целое.

Чем же то письмо Горькому заканчивалось? «Теперь путь открыт, – и я решил пробираться во что бы то ни стало». То есть к Вам, Алексей Максимович, в столицу. Ту или другую. Ибо до того, при Колчаке, они, эти «столицы», были где-то далеко, и, казалось, нельзя никогда будет в них попасть, и забудешь о них, «уткнешься в книгу». Хотя тут же писал, что «солдатствовал в колчаковской армии», – значит, не очень рьяно «солдатствовал». И опять про учебу, уже в самом конце: «Не спекулировать же я еду, а учиться». Знал, что для Горького нет слова лучше, чем учеба. Вспоминал, наверное, те, двухлетней давности его письма, где Горький сетовал на его плохую грамотность, настойчиво советуя учиться, читать «писателей-стилистов»: Чехова, Тургенева, особенно Лескова. И поменьше «удальства», и «не грубите очень-то», указывал классик. О чем речь! Теперь, в этом письме нет и следа того ухарства эпохи первых «курганских» рассказов. Он в роли ученика, Горький в роли учителя – не к Сорокину же опять идти, скандалить. Тише воды, ниже травы.

Но ведь и не совсем же он и «ученик». Книгу «Рогульки», оттеснившую первые свои самодельные ученические «книжки», он с этим письмом Горькому послал. Как уже писатель, пусть и начинающий. А главное, страстно желающий им быть. И эти «30 экземпляров» – весь тираж «Рогулек», «напечатанный трудами моих товарищей по типографии», как писал он, больше всего должны были тронуть Горького. Там, в глухой Сибири, таясь от кровавого диктатора Колчака, «солдатствующий», полуголодный юноша пишет рассказы и даже печатает книги, количеством 30 экземпляров. Слезы умиления, скорее всего, текли у Горького, когда он это читал. Но ответного письма Иванов прождал почти целый год. В ноябре не вытерпел и написал еще раз. А пока, до ноября, чем занимался? Он все чаще ездит в Омск, все больше задерживается там, возобновляет знакомства. Подумывая и о тех манящих столицах: а не махнуть ли туда без всяких Горьких, самоволкой? Так и пишет Худякову: «Хотел летом ехать в Москву или Питер, но запугивают голодом, и не знаю, что делать».

Уж не те ли запугивали, кто еще весной послали Иванова закапывать трупы? Об этом он будет молчать до поры до времени, аж до 1925 г., когда напишет рассказ «Как создаются курганы». То ли за давностью лет, то ли по установившейся уже привычке он кое-что изменил в своей биографии. В рассказе он только «проезжал мимо станции Татарка» в Омск, где губисполком выдвинул его «кандидатуру в зав. отделом внешкольного образования». И никакого участия Четверикова, его помощи в устройстве Иванова в наробраз Татарского, как мы твердо знаем, уезда. Потом его убрали с должности, итогда-то и получил наряд на захоронение 8 тысяч трупов с «неограниченными полномочиями». Весной работу выполнил, а летом сделал из братской могилы настоящий курган, так как пришлось уплотнять «треснувшую» могилу, засыпая ее глиной. На холм поставил крест, а исполнитель и рассказчик «вернулся в Омск».

Можно, конечно, вообще не верить в эту страшную историю и ее подробности – к рассказу мы еще вернемся. Можно и верить, как биограф Иванова А. Штырбул. Тем более что там, в рассказе, все выглядит так достоверно: «послетифозный пух вместо волос» на голове героя, «отекшие глаза и тощая монгольская бороденка» зимы 1920 г. А уже весной: «волосы отросли в дикие лохмы, очки треснули, – у меня зябли руки, и я носил огромные перчатки шоферов. Вид я имел страшный». Ну, как не поверить, если все тут соответствует временам радикальных мер военного коммунизма, продразверсток и «неограниченных полномочий» в отсутствие профессиональных кадров работников? Для нас же главное в этом рассказе – атмосфера какого-то полусна-полуяви, инспирированная послетифозным состоянием, боязнью «Чека» и страхом от того, что «чудилось: Колчак не расстрелян, вернулся, огромные эшелоны с солдатами опять идут к Омску». В этой атмосфере полусна-полукошмара и родился этот «секретарь губисполкома», который выделил герою целый вагон с тремя подрывниками, динамитом, секретарем и машинисткой, который и послал его к штабелям трупов со всеми подробностями их мертвецкого вида. Таких штабелей он уже успел навидаться. Особенно в Новониколаевске, где «трупы валялись у насыпей», и их еще добавляли: «поездами привозили с разъездов замерзшими», как писал Иванов в А-1922.

Теме сновидности состояния человека, окруженного такими кошмарами (состояния своего собственного), Иванов посвятил рассказ о той же зиме 1919 г. – «Происшествие на реке Тун». В его центре – сон-утопия о близком будущем человечества, где трупы уничтожаются особым аппаратом, похожим на трость, солдаты воюют с помощью «утюгообразных машин, кончающихся хоботом», есть там огромное здание «в сотню этажей», из которого смотрят «изможденные лица». «Какой странный сон», – думал автобиографический герой, а его товарищ по отряду Хабиев, увидевший этот сон о будущем, заставляет верить в него и героя этого рассказа. И этому герою не по себе от того, что происходит в настоящем, заваленном трупами, овеянном смертью, враждой, одеждой, полной вшами. Тем же 1925 г. датированный, рассказ этот тоже передает чувства автора, а не реальные события.

Но все-таки, что же было с Ивановым в реальности в этом сновидном 1920 г.? Мы как будто убедились в том, что в марте он точно был в Татарске, работал зав. секцией народных домов и клубов. А вот апрель, май, июнь остаются «бесхозными»: предположим, что Иванов продолжил свою деятельность в Татарском уезде, видимо, успешную. Ибо в А-1922 он сообщал: «за открытие школы и избы-читальни в поселке Брусничном подарил мне сход два мамонтовых клыка, найденных в те дни в Урмане», т. е. в тайге. Вряд ли это могло быть зимой. Значит, весной и отчасти летом он был поглощен своими «татарскими» делами. Тем более что писать ему, как мы помним, тогда не хотелось. Остается тот самый спорный месяц июль, когда Иванов якобы переехал в Омск работать «зав. информационным отделом газеты «“Красный (правильно: ‘Рабочий’. – В. Я.) путь” – органа Омского губкома и губбюро РКП(б)», как значится в «Хронике основных политических событий и фактов биографии Всеволода Иванова 1917–1921 гг.». То же написано и в анкете в графе «занимаемая должность», т. е. на момент заполнения анкеты: «Зав. Информационной частью Инф(ормационно) – инст(рукторского) подотдела». Если, конечно, считать июль или август временем переезда Иванова в Омск и начала его работы в газете. Получается, что Иванов был в Татарске практически до зимы, а в Омск, видимо, только наезжал, очевидно, присматривался к обстановке, к возможности переезда туда. И тогда же работал не совсем для «Рабочего пути», а еще и для «Советской Сибири», пока «совсем не перешел туда», и это могло быть только где-то в начале 1921 г. Так выходит, если верить Оленичу-Гнененко, а он был тогда редактором будущего «Рабочего пути» и ответственным секретарем Омского губисполкома. Неужто такой серьезный человек мог на целых полгода ошибиться?

Есть у нас и еще одна безоговорочно точная дата: 25 ноября помечено очередное письмо Иванова Горькому. Удрученный долгим молчанием Горького, он тем не менее вторично просит помочь уехать из Сибири в таких выражениях: «просьба (…) взять меня отсюда в Питер, где я мог бы работать», «желал бы учиться», «то, что я знаю, здесь мало кто знает, а больше, у кого можно было бы учиться – никто», «я мог бы быть полезным в Петербурге, более, чем здесь». Звучало это несколько высокомерно, но в то же время и искренно. Попытка стать сельским провинциальным культработником, «опроститься», учиться самому, чтобы учить других в Татарской тайге, не удалась. А в Омске был нежелательный Сорокин. И навязчивый, как сновидение, Колчак, который никак не уйдет из города, судя по рассказу «Как создаются курганы». И в любой момент мог явиться Иванову. Он, конечно, знал, что его расстреляли. А вдруг нет?

Тут еще майский процесс на Атамановском хуторе – суд над министрами Колчака, широко освещавшийся в газетах. Чрезвычайная следственная комиссия (ЧСК) собрала и передала в суд уйму документов – постановлений, распоряжений, протоколов заседаний, телеграмм и т. д. бывшего правительства: везли из Иркутска пудовыми ящиками! А если среди них были касающиеся газеты «Вперед», Янчевецкого и др. и всплыло бы и его имя? Ясно, что в интересах Иванова было скрываться в глухом медвежьем углу, переждать волну репрессий, и Татарск для этого был подходящим местом. Тем более что характер работы «агитпроповца» и «культурника», «театрала» и «инструктора» предполагал постоянные разъезды, и он мог заехать в такую даль, в такую тайгу, что его там не нашла бы никакая ЧК. Об этом говорят те самые два мамонтовых зуба, которые подарили ему жители поселка Брусничный.

Иванову повезло, что процесс оказался плохо подготовлен. Девяносто процентов накопленных для суда материалов был результатом работы ЧСК, возглавлявшейся «меньшевиком-интернационалистом» К. Поповым. Тем, который руководил допросом Колчака, при этом слишком не придираясь к адмиралу. Совпадение это или нет, но рассказ «Как создаются курганы» написан в том же 1925 г., когда была издана книга «Допрос Колчака» с предисловием К. Попова. Она словно воскресила Верховного правителя, который уже тогда, в 1920-м, казался Иванову живым, ассоциируясь с Омском и горой трупов, нуждавшихся в упокоении. Если он все же читал эти «Допросы» и подумал об «автоматизме» ответов адмирала, его странном спокойствии, с которым он встретил свою смерть, может быть, ему вспомнились разговоры о странных переходах в настроении Колчака, от бурных всплесков гнева к подавленности и отрешенности, которые относили к кокаинизму Верховного правителя.

Ладно бы эти отпетые недоброжелатели адмирала. Но когда об этом пишет Урманов, «брат Кондрат», как Колчак «отыскивает миниатюрную лакированную коробочку; белый порошок покрывает ноготь большого пальца, и пыль влетает в крутой вырез ноздрей. Кокаин действует успокоительно, адмирал откидывается на спинку кресла и на минуту закрывает глаза…» Знал бы «Кондратище» об увлечении Колчака дзэном, буддистской философией, которая говорит о состоянии двойного отрицания: «не не быть» и еще «об особенном состоянии, достигаемом самоуглублением, называемом “джаной”». Только самому близкому человеку – Тимиревой – мог он поведать об этом в начале 1918 г. В описи вещей, которые были в его камере – только «банка вазелина» и «банка сахара»; в списке личных вещей адмирала, переданных в мае 1920 г. в отдел наробраза Иркутска и впрямь есть какая-то «коробочка, лакированная яйцом». Но если бы там был наркотик, уж, наверное, большевики раззвонили бы об этом. Поменьше бы его, погибшего, поминать. Иванов так и делал, стараясь в 1920-м быстрее забыть Колчака. И только его дальневосточный тезка Вс. Н. Иванов писал через восемь лет после гибели Колчака о совести, которой не было «ни в красном, ни в белом стане» и которая «была только в одном адмирале Колчаке».

Иванов хотел скорее забыть все это колчаковство, оставшись в Татарске и занимаясь нардомами и библиотеками, бросив даже писать. И тут этот судебный процесс над колчаковскими министрами. Начальника Иванова Янчевецкого среди других, причастных к издательскому делу, слава Богу, не было. Но было ясно, какое значение придавали большевики печати и тем, кто был тогда по другую сторону баррикад: они достойны казни. А теперь представим, что Иванов к маю 1920-го, когда готовился и прошел суд над колчаковскими министрами (29–30 мая), работал бы в омской газете. Ведь он был бы просто обязан там присутствовать, освещать процесс в печати. Даже в июле, когда, как считается, Иванов был уже в Омске и служил в «Рабочем пути», он, на наш взгляд, не был готов к переезду в Омск. И психологически, и нравственно. Тот «обмерзлый» Колчак бы мерещился. И расстрелянный 23 июня 1920 г. начальник Вс. Н. Иванова А. Клафтон. И бежавший в Китай сам Вс. Н. Иванов, вскоре оказавшийся в Дальневосточной республике (ДВР), в правительстве братьев Меркуловых. Он-то еще на что-то надеялся.

Теперь можно понять, почему, по Оленичу-Гнененко, Иванов так долго тянул с ответом из Татарска и не ехал сразу после приглашения. Ему, инструктору УОНО (уездного отдела народного образования), тихому провинциалу, было спокойно вдали от места, где расстреливали работников колчаковской печати. И все-таки он не выдержал, и в ноябре 1920-го – по нашей версии – приехал в бывшую белую, а теперь красную столицу Сибири и, вздыхая (тоже понятно, почему!), приступил к газетным делам. И охотно, при первой возможности, выезжая из Омска ради тех или иных корреспондентских дел. А потом взял и написал, в особо тяжкую минуту, ноябрьское письмо Горькому, завершавшееся столь эмоционально: «Вы ведь, наверное, не поймете тоски провинциального города. У-ух!..». Знал бы Горький, что стоит за этой тоской и этим протяжным «у-ух!» желание одним разом покончить с прошлым, начать все с нуля. Колчак и все, с ним связанное, были невыносимы. Не зря уже в Петрограде он напишет произведения, где с Колчаком и карателями воюют даже деревенские плотники и в насмешку зовут «Толчаком» – «Партизаны». А в «Бронепоезде 14–69» он переносит действие на Дальний Восток, когда адмирала уже нет. Получив 20 декабря 1920 г. обнадеживающий ответ от Горького: «Здесь (в Петрограде. – В. Я.) Вам будет лучше, и Вы будете лучше», Иванов готов был уехать немедленно. Но не получилось. 16 января 1921 г. он пишет Горькому из Омска: «Не писал потому, что хотел выбраться и уехать своими силами. Но не удалось, и я еще раз обращаюсь к Вашему содействию». Нужна была только одна «бумажка» или телеграмма председателю Сибревкома тов. Смирнову: только он, как самый главный начальник «Советской Сибири», мог решить вопрос с его отъездом, точнее, «откомандированием». Ибо к тому времени, и это можно сказать уже точно, Иванов работал в этой газете выпускающим, и редакция почему-то «не желала» его отпускать. Тревожился ли Иванов по этому поводу?

Был и дополнительный повод: перейдя на работу в «Сов. Сибирь», он получил комнату в общежитии газеты, отдельную – вот радоваться бы! Но его соседями оказались… Лучше бы их не видеть. Ибо рядом жили: Ярославский, секретарь Сиббюро ЦК и редактор «Сов. Сибири», и сам профессор А. Гойхберг, зав. отделом юстиции Сибревкома, председатель того самого суда над колчаковскими министрами и гособвинитель на этом процессе, а также «старый подпольщик», «легендарный матрос» и другие знатные революционеры. Хорошее соседство! Впрочем, может, и наоборот, их присутствие, особенно страшного Гойхберга, и пошло на благо: суд-то уже миновал, и знакомство, пусть и шапочное, могло быть полезным. Тем более что у Иванова появился новый покровитель – сам Ярославский, который, как пишет Г. Петров, «с особенной заботой относился» к Иванову, видя в нем «человека большого таланта и быстро созревающего крупного писателя». Но могли быть у известного партийца и свои виды на этого «крупного писателя», например, сделать его партийным работником в одном ряду с Оленичем-Гнененко и Ф. Березовским, попробовать в разных сферах большевистских дел и начинаний. С кадрами в начале 1920-х гг. ведь было очень плохо. Грамотные люди были нарасхват, а если еще и с образованием, то и вообще их загружали с головой. Например, писатели В. Зазубрин и В. Итин, которые, оказавшись в Канске, имели несколько должностей. Так, Итин был зав. отделами агитации, пропаганды, политпросвещения, заведовал местным отделом РОСТА, был редактором газеты и председателем товарищеского дисциплинарного суда как закончивший три курса юридического факультета Петербургского университета. Да и сам Иванов был «многостаночником»: зав. секциями клубов и театров, инструктором УОНО, работал и в типографии, и журналистом. С этим же, очевидно, связано и сохранение Вяткина, тяжело провинившегося перед советской властью, на свободе. И если бы Иванов ответил, так сказать, взаимностью на «ухаживания» Ярославского, то, может, и вместе с ним оказался бы на судебном процессе над Унгерном в Новониколаевске в 1921 г., где тот выступал гособвинителем. И еще участвовал бы в создании знаменитого впоследствии журнала «Сибирские огни» вместе с Л. Сейфуллиной и В. Правдухиным. Но, как мы знаем, этот город, Новониколаевск, оставил для Иванова слишком недобрую память, чтобы он захотел там жить или работать, в отличие от Зазубрина и Итина. Тем более что он вообще уже мысленно порвал с Сибирью. И не мог уже здесь быть и месяца, недели, одного дня!

Воспоминания Петрова вновь говорят нам, что Иванов жил в Омске и работал в «Сов. Сибири» намного дольше, чем мы полагаем, – с весны 1920 г. Не зная, как совладать с такой настойчивостью мемуаристов, предположим другое: что Иванов умудрялся совмещать работу в Татарске и Омске, так сказать, «вахтовым методом», бывая наездами в городе и сохраняя основными прописку, место работы и должность в Татарске. Это было вполне в духе и стиле той эпохи интеллигентов-«многостаночников», о которых мы сказали. Но почему-то больше доверия воспоминаниям Оленича-Гнененко, который принял Иванова на работу в «Рабочий путь» только поздней осенью 1920 г. И только после этого, только к 1921 г. или в его начале, Иванов начал печататься в «Сов. Сибири», заметим, под псевдонимом «Изюмов». И наконец, с помощью Ярославского перешел туда литературным сотрудником. Хотя Петров пишет, что он работал там и метранпажем, и наборщиком, и «выпускающим – ночным редактором». Возможно, Петров присовокупил себя и свои воспоминания из 1919 г., когда у них в Омске было целое молодежное содружество, включая Анова, Рябова-Бельского, Урманова и др., которому добавляла азарта подпольность. Не зря в этих воспоминаниях есть слова о «жизнерадостном виде, общительном нраве» Иванова, что опять же может быть анахронизмом годичной давности. Но не будем и отрицать мемуариста. Ибо тогда, примерно со второй половины 1920 г., Иванов вновь начал писать, входя в колею прежнего своего писательства, когда он блистал «Рогульками» и еще раньше – рассказами «По Иртышу», «Дед Антон». В наступившей «второй» и окончательной советской власти, сравнительно с «первой», 1918 г., требовалось как-то переварить, художнически переосмыслить новый материал. Вот и Оленич-Гнененко сообщал, что, «работая в отделе (газеты “Рабочий путь”. – В. Я.), Всеволод Вячеславович написал на материалах, рабкоровских и селькоровских заметках, ряд рассказов. Помню, что один из них назывался “Глиняная шуба”».

Был он, однако, чуть ли не единственным рассказом, относившимся к «селькоровским» материалам. Но главное, что должно было смутить того же Оленича-Гнененко, это то, что действие рассказа времен продкомиссаров и продразверсток, т. е. самого что ни на есть современного, происходит в Павлодаре, на реке Иртыш. Далеко от Татарска, и не в Омске, а в родном Иванову городе на границе с «киргизской» степью. А в другом рассказе, «Бруя», написанном уже в Омске в январе 1921 г., действие еще ближе к родным местам: там упоминается «Гринька атаманов» из «Лебяжьева», за которого хочет выдать героиню рассказа его отец. «Лога», рассказ, который тоже мог быть написан еще в Сибири, использует тот же «материал» – казачья станица, Иртыш, голодные «киргизы», просящие хлеба. А уж цикл «Алтайские сказки», датированный 1920 г., совершенно точно написан в Сибири, в Омске и Татарске. О нем Иванов упоминает в письме Горькому 16 января 1921 г.: «Написал ряд рассказов и сказок, причем хотел сейчас “Алтайские сказки” послать Вам, но затеряются, должно быть, лучше уж сам привезу». А эти сказки и вовсе вне времени, к его работе в газете никак не причастны. Наоборот, дают повод думать, что Иванов хочет отстраниться от современности, всех этих комиссаров, продразверсток, «кумыний» и советских венчаний, как в «Бруе». Все это напоминает прошлый, 1919 г., когда в разгар работы в колчаковской газете «Вперед» Иванов пишет рассказы (и вскоре издает их книгой) совершенно аполитичные, чтобы отдохнуть от войны. Как герой рассказа «Духмяные степи» инженер Янусов, приезжающий в родную станицу, вдыхает запахи Иртыша, любуется пологом неба, наслаждается степью. Его будто бы позвала кровь предка, хана Кий-оглы, но в решающий момент эта кровь «не заплакала», и он покидает степь. Так и Иванова в колчаковском 1919-м позвала его малая родина, и он написал совсем другие по настроению рассказы, по собственному определению, «краснощекие».

Через год, в 1920-м, ситуация повторяется, он пишет такие же «краснощекие» рассказы «Бруя», «Лога», «Глиняная шуба» и возвращается к уже совершенно целомудренным и полным жизни «Алтайским сказкам», опубликованным еще в 1918 г. Так что кажется, будто бы он каким-то образом смог побывать на родине и на Алтае, набраться творческой энергии и на новом месте пребывания написать эти рассказы. В которых, однако, так или иначе присутствует и современность, советская власть. Подобно инженеру Янусову, он и хочет вернуться в прошлое, но и от современности ему не убежать. В «Алтайских сказках» Иванову удалось вернуться в прошлое практически идеально. С богами и духами алтайской мифологии он знаком, как с живыми, а не сказочными. Да и не мифология это, а словно реальная жизнь в каком-нибудь алтайском или киргизском ауле. Верховный бог Кутай, как мудрый аксакал, снисходителен к проделкам своих подчиненных богов – злой ведьмы Кучичи, доброго Вуиса и земных жителей, будь то старец Аянгул, пытавшийся отмолить грехи свои и всех людей, или капризный «уенчи – певец Докай», который, пользуясь добротой Кутая, побывал богом, но остался ни с чем. Есть тут, как и в баснях, и доверчивый баран, и прожорливый заяц, и самолюбивый горный козел, и все они получают по заслугам. Но главное здесь – язык, манера рассказывать – короткими, энергичными фразами, в которых и характеры персонажей, и природа, и мудрость сказителя. И в то же время – сюжет, повороты которого непредсказуемы. Особенно интересна в этом смысле небольшая сказка «Аю» – о медведе, который хотел добить, «давнуть» хвастливого охотника Уртымбая, попавшего в его смертельные объятия, но тут случилось странное. Аю-медведь увидел в глазах жертвы свое неприглядное отражение: «Маленькая морда, желтые клыки и пена на них», а Уртымбай – свое: серое, «как солончак, лицо и бороденка – как горсточка сухой травы». Медведь отпустил хвастуна, нисколько не переменившегося после этого, оставив ощущение более человеческое, человечное, чем ничтожный охотник.

В общем, Иванов здесь, в этих сказках, в своей стихии: он свободен, непринужден, словесно пластичен, разнообразит лексику от грубой до поэтической. И конечно, образы, часто такие неожиданные, что диву даешься: «от думы даже шерсть вылезла» или «губы – как собака на медведе». Но если здесь, в подвижной реальности сказки-мифа такие преувеличения уместны, то в рассказах о современности подобные неожиданности сюжетных и образных ходов оставляли впечатление какой-то неясности смысла, даже таинственности. Того, что потом выльется в известную формулу на уровне самохарактеристики своего творчества: «тайное тайных». Просто Иванов не терпит однобокости, одного только страдания или шутки, а крестьянская патриархальность и фольклорность невозможны без городской, литературной книжности. Гибкость таких переходов, сочетаний, сопоставлений, что в композиции и сюжете, что в стиле и языке, поистине акробатическая, и горьковский «босяческий» нарратив в любой момент может обернуться сказочной и сказовой метафоричностью, и итоговый художественный «продукт» – рассказ, повесть и даже роман – часто удивляет неожиданностями сюжета и слова. Его факирство-циркачество оказалось не юношеским увлечением или прихотью, а природной, генетической особенностью, определившей жизнь и творчество Иванова. Так, «Бруя» сначала кажется традиционным рассказом о неравной любви: бедного Степана-Стерки к дочери зажиточного станичника Акулине-Куле. Влюбленные идут в поселковое правление и регистрируются. Несерьезность происходящей регистрации усиливается благословением молодых председателем конторы иконой, «маленькой, облупившейся и уже неясной ликом». Это после «красной»-то, большевистской регистрации брака! Не зря один из стариков сравнивает новые законы, позволяющие такое бумажное бракосочетание, с «бруей» – струйкой, рябью на воде поверх основного течения реки. То есть с чем-то побочным, скоропреходящим. В таком прочтении рассказ оказывался крамольным и потому остался в архиве. А тут еще расхожие штампы темной деревенской массы, что в «кумынии», т. е. коммуне «меняются женами, что “коммунист-то Троцкий, а Ленин – большевик”». И это вместо агитации за советский уклад жизни. Какая-то насмешка, ухмылка, а не рассказ.

Вряд ли Иванов действительно добивался этого. Но далее последовали «Жаровня архангела Гавриила» и «Лога», подтвердившие установку писателя на чудаков и чудаковатую прозу. И преемственность по отношению к предыдущим самодельным рассказам-«рогулькам». Так, «Жаровня…» весьма напоминала «Купоросного Федота», и если там вернувшийся с войны с синим лицом герой строит «ароплан», доказывая, что «чудеса бывают», то здесь портной и охотник Кузьма хочет уйти в чудесный город Верный. По странной фантазии Кузьмы, город этот «под водой плывет», и почему-то киргизы «выберут его своим Лениным», и будет он «на белом коне кататься и конину с яблоком на серебряном блюде есть». Но поистине сглазил архангел Гавриил, т. е. его икона, висевшая в таежной часовне и внушившая Кузьме отвращение своим жалким видом и какой-то «нехорошей мыслью». И будто материализовался в пришлом «мужичонке» Силантии, который откуда-то знал о провалившемся в пески городе Верном, изображая из себя «врачевателя икон», но в итоге оказался прохвостом, воровавшим золото и серебро с риз. И, как учитель из «Купоросного Федота», этот убогий Силантий заставил его разрушить уже построенный «ароплан» – разувериться в том, что Верный не «провалился» и что «нет чудес на свете». Но «самое страшное – жить и верить в это».

Главное, что Иванов заставил поверить в «чудо» этого рассказа самого Горького уже в Петрограде, в эпоху «Серапионовых братьев». И если такой завзятый «серапион», как Каверин (Зильбер), был смущен, не увидев в «Жаровне…» основополагающих для этой лит. группы «остранения» и «фантастических элементов», то Горький был в восторге. Представляя рассказ к изданию, он писал о «глубоком знании Всеволодом Ивановым психики русского примитивного человека»: это «распространенный в России тип искателя незыблемой правды»; «не умея творить» ее, они «часто всю жизнь посвящают мечтам о ней, бродяжничают в поисках ее, ждут правды, как чуда», а, «не встретив в жизни этой правды, в сущности, не ясной им, становятся мизантропами, анархистами». Но будет это сказано и написано через три года, когда и Горький будет уже за границей, и Иванов разочаруется в «Серапионовых братьях», и «сибирский» 1920-й послеколчаковский год будет казаться ему далекой историей. И даже если «Жаровня…» написана уже в Петрограде, то таежный материал его жизни в притаежном Татарске тогда еще не остыл. Иванов еще, так сказать, одной ногой был там и потому искренне удивлялся: «что ему (Горькому. – В. Я.) в нем (этом рассказе. – В. Я.) понравилось, ни тогда, ни сейчас не понимаю». Потому и не понял, что казалась Иванову эта «Жаровня…» обычным, типичным для его сибирских текстов рассказом. По духу близким и во многом повторявшим его рассказы из «Рогулек».

Таким же, но уже как будто и другим был рассказ «Глиняная шуба». Особенно роднил их однотипный зачин. «Жаровня…» начиналась с верблюда: «Верблюд любит траву сухую, а вол влажную», а «Глиняная шуба» – с пальмы: «Пальма в Сибири не водится – есть тополь, кедр, лиственница». А вот в наших краях, словно говорит писатель, живет такой экзотический человек, как Кузьма, чающий утопического города Верного, а в нашем Павлодаре есть еще более экзотический «соборной церкви дьякон» Наум Полугодье. Экзотизм же его личности и поступков в том, что свою классовую и идеологическую неприязнь к упродкомиссару (уездному продовольственному комиссару) по фамилии Скученный он направил на шубу этого комиссара (бывшего печника), испачканную глиной. Отец Наум выкрадывает шубу Скученного с хитрым расчетом на то, что комиссар купит взамен шубу дорогую, чем испортит свою репутацию. Он и «послух» такой «двинул». В этом упрямом желании запачкать – отнюдь не глиной – Скученного больше бытового, чем политического. Анекдотизм сглаживает остроту реальной обстановки тех лет, тот антагонизм, который все сильнее давал о себе знать, выливаясь вспышками недовольства советской властью, вплоть до восстаний.

За большевиков или коммунистов? Осколки «Фарфоровой избушки»

Иванов же словно обходил эту щекотливую тему. Или говорил, писал о ней опосредованно, маскируя пугающую реальность начала новой гражданской войны в такие вот полукомические эпизоды. Так же, собственно, произошло и с рассказом «Лога», в центре которого тема сытости и голода, села и города (официально датирован началом 1920-х гг.). Тема же любви горько осмеяна и профанирована Сенькой Трубычевым, который кормит хлебом приехавших в село голодных «киргизов» не из жалости и доброты, а чтобы они быстрее «подохли». И такого мерзавца Аксинья было полюбила. Словно стыдящаяся своей и всего села сытости, втайне, ночью, относящая голодным мешки зерна, Аксинья так же непроста, как отец Наум из «Глиняной шубы». Если того мучают вопросы веры и души: у него «душа обуглилась» от намерений новой власти «людей кроить» и «души разграфить», то ее мучит ее тело, данное ей непосредственно землей, «логами», а потому безгрешное. И в то же время темное, таящее самые непредсказуемые желания, не зря от ее взгляда становится «темно на душе у курчавого» ее любовника. Как в логах, где всегда темно, но плодородно, сыто, пасущийся там скот «молоко приносит густое, как сметана, сладкое, как мед». Но эта «темнота» и обоюдоостра: Аксинья однажды может и сказать советской власти нет. И сытость, обернувшаяся голодом продразверсток, возьмет в руки оружие. Обо всем этом Иванов, кончено, прямо не пишет. Это только вычитывается из его рассказов, где злободневные темы 1920-го – начала 1921 гг. даются в человеческом измерении. Ему ли, газетному работнику, хоть штатному, хоть внештатному, не знать о тех событиях. Уже 15 июля 1920 г. началось Бухтарминское восстание в станице Больше-Нарымской.

Полыхало и в родных местах Иванова. Северо-западнее Семипалатинска в конце июля появился полк повстанцев и был организован штаб Народной армии – все, как у бухтарминцев. Лозунги были обычными для малограмотных крестьян и казаков: «Да здравствуют Советы, долой коммуну, нет капиталу», был и такой: «Да здравствует свобода, равенство, братство и любовь» и даже: «Вся власть Учредительному собранию». Одним из вождей повстанцев, не желавших сдаваться, был уроженец Лебяжьей есаул (или штабс-капитан) Дм. Шишкин 1882 г. р. (псевдоним Казаков). С ним связан другой, еще более впечатляющий эпизод с пароходом «Витязь», захваченным 23 июля в ходе боя с его пассажирами – военнослужащими РККА. «В Павлодаре через месяц после подавления восстания, мстя за пережитые страхи, павлодарские коммунисты объявят красный террор местной буржуазии». И «25 августа 1920 г. объединенное заседание Павлодарского уездного бюро РКП(б), ревкома, политбюро и военкомата приняло решение взять 56 заложников, 24 из которых 28 августа были расстреляны»[1]. А восстания продолжались, разгорались, и к 1921 г., т. е. к отъезду Иванова в Петроград, полыхнули настоящей войной. «Хроника основных политических событий и фактов биографии Всеволода Иванова» (2018) перемежается сообщениями о крестьянских восстаниях. «Июль. Иванов работает заведующим Информационным отделом газеты “Красный путь”» – органа Омского губревкома и губбюро РКП (б)»; «Лето. Иванов по долгу службы ездит по разным уездам Сибири. Август. Иванов работает заведующим Губернского информационно-инструкторского подотдела»; «Август. Иванов назначен заместителем информационно-инструкторским подотделом газеты “Советская Сибирь”». Получается, что Иванов прекрасно знал о творившемся в «разных уездах Сибири», и о настроениях сибирских крестьян, и о тех местах, где восстаний не было, из первых уст. Видел, слышал, возможно, и наблюдал, очевидно, собирал информацию по долгу службы, будучи «зав. информационным отделом» газеты и зав. губернского информационно-инструкторского подотдела и впоследствии одноименного подотдела уже «Советской Сибири». Возможно, он об этом и писал в газеты, в том числе и в «Красный путь».

Определенно, биография Иванова 1920 г. настоящий лабиринт версий, гипотез, загадок. И его творчество этого года ясности не добавляет. Но, повторим, до настоящих заговоров, восстаний, сражений против «Коммунии» в его произведениях не доходило. Только через год и далее в Петрограде и Москве он напишет целую серию таких «военных» рассказов, но битвы, выстрелы, убийства будут происходить в «обычную» гражданскую войну и изображаться с позиций красных, с их точки зрения, с их идеологией. И только в «Бронепоезде 14–69» капитан Незеласов будет дан в «человеческом» образе как полноправный участник войны, но все-таки в итоге впадающий в бред самоотрицания. В «сибирских» рассказах 1920-го – начала 1921 гг. Иванов, как мы знаем, еще под влиянием сибирского текста и контекста – своих предшественников Гребенщикова, Новоселова, Вяч. Шишкова, с показом быта крестьян и казаков, но с людьми неординарными, в своей среде выдающимися, из нее выделяющимися.

Однако было в творчестве Иванова того года, еще не остывшего от колчаковского 1919-го и к нему примыкающего, произведение, эти события осмысляющее. Ибо идти дальше, не покончив с Колчаком в своих воспоминаниях, в своей жизни и судьбе, было нельзя. Только творчество могло помочь в этом. Так родилась повесть «Фарфоровая избушка», которую Иванов начал писать и читать друзьям в лит. кружках Омска. Говорили даже, что он текст написал, но затем сжег его. Все тут серьезно, без поздней ироничности. Об этом можно судить по сохранившимся, как считается, фрагментам рукописи, ставшим впоследствии самостоятельными рассказами. В одном из них, под названием «В снегу», крестьянин Корнила убивает белого офицера так, «словно что-то развязали внутри»: тут и что-то вроде жалости к гибнущему колчаковству, и прощание с ним. В другом рассказе, «По-прежнему стоял поезд», подчеркивается мысль о вине не той или иной сторон войны, а самой войны, будящей, развязывающей в людях темные инстинкты, сводящей ее участников с ума (убийство француза). Об этом и в другом фрагменте предполагаемой повести – «Вагоне № 203125»; пассажиры вагона «пили вино, ром, играли в карты», не считая себя виновниками колчаковской катастрофы, но в итоге все погибли от тифа.

Предполагаемые в качестве ее фрагментов, помимо уже трех названных, два рассказа 1925 года картины не проясняют. Пожалуй, еще только запутывают. Роман все-таки должен иметь генеральную тему, сюжет и героя. Если признать темой гибель колчаковской армии в общем и в частности – в судьбах ее офицеров, солдат и казаков, – то в целом все эти пять текстов в нее укладываются: «отступление» («По-прежнему стоял поезд», «Вагон № 203105», «В снегу»), «разгром» («Происшествие на реке Тун») и «после разгрома» («Как создаются курганы»). Сюжет может и не быть обязательно «сюжетным», с завязкой, интригой, перипетиями и т. д. Как правило, в начале 1920-х гг. романы на эту тему были хрониками событий, рядом картин, эпизодов, как, например, в «Двух мирах» Зазубрина или «Голом годе» Б. Пильняка. А вот герой «Фарфоровой избушки», кем он мог быть? В романе Зазубрина «Два мира», более близком роману Иванова произведении, на роль такого героя претендует белый офицер Барановский, поскольку роман этот все-таки безгеройный, на первом месте здесь масса, красные, одолевающие колчаковцев. Барановский здесь только наблюдатель, в боях практически не участвующий, но во многом его глазами показана бойня Гражданской войны, от него исходит осуждение насилия и крови. Белый офицер у Зазубрина герой еще и отчасти автобиографический, так как автор с августа по декабрь 1919 г. служил на офицерской должности в армии Колчака. Иванов столько же времени успел побыть, если не в армии, то в «обслуге» Верховного правителя, следовательно, и его герой, вполне вероятно, был тоже автобиографическим. На эту мысль наводит герой-рассказчик во фрагменте «Как создаются курганы»: от его лица повествуется мрачная история захоронения восьми тысяч трупов – жертв колчаковщины.

С авторством, героями и прототипами рассказа «Происшествие на реке Тун» сложнее. Не меньше, чем видения футуристического «странного сна» командира отряда Хабиева, волнует рассказчика фигура высокого человека с «ревматическими пальцами и приплюснутой ноздрей на сухом лице, похожем на шрам». Тот когда-то спас рассказчику жизнь «на крайнем севере», в его мозгу «мелькает длинная фигура, мчащаяся по льдине к полынье». Трудно отделаться от впечатления, что речь идет о Колчаке, в молодые годы бывавшем в экспедиции как раз на Крайнем Севере (героически спасал полярника барона Э. Толля). Он, этот высокий человек появляется и в том сновидном рассказе – герой спасает его детей, его же рассказчик ищет и в реальности – в вагонах беженцев. В итоге он оказывается отцом Хабиева, к тому времени уже умершим от тифа. Почему этот человек так волнует героя-рассказчика, понимал ли он правдивость этого вещего сна, похожего на пророчество о вечной войне за революцию и «светлое будущее» и о вечных врагах, уничтожаемых легко и быстро, без мучений совести?

Возможно, в Хабиеве из рассказа «Происшествие на реке Тун» есть что-то и от Г. Маслова. Как мы уже показали, Иванов и ранее был не прочь использовать произведения других писателей, перекомпоновав детали сюжетов и образов до неузнаваемости, и на этой почве создать собственное оригинальное произведение. Так было и с рассказом «Великая река», близким «Кызыл-Тасу» Гребенщикова. Или с «Анделушкиным счастьем», близким «Нилушке» Горького. Так могло произойти и с «Происшествием на реке Тун», аукающемся со «Страной Гонгури» Итина, написанной в 1922 г., и отчасти с «Щепкой» Зазубрина. Только своего Хабиева Иванов должен был так замаскировать и отдалить от Маслова «татарского поэта», который «нараспев тянул гортанные строфы», чтобы будущий толкователь его рассказа и не подумал бы об авторе «Пути во мраке». Тем более что Хабиев – красноармеец, участвовавший в последних боях с белыми где-то «под Байкалом». Но прежде всего, Иванов «замаскировал» сам себя как участника Гражданской войны. Его неназванный по имени «Я» – герой как будто бы заодно с красным Хабиевым, но сны ему, точнее, им видятся какие-то еретические. И от чего его спас тот высокий, с лицом, как шрам, от которого припахивает Колчаком, – от голода ли летом 1919-го, от красных ли в Новониколаевске, где его чуть не расстреляли и где он вроде бы ни при чем? Или мог бы спасти, доберись он, как его тезка Вс. Н. Иванов, до Байкала, и ушел бы вместе с колчаковскими генералами на Дальний Восток, в Монголию, Китай, которые манили его не меньше, чем Индия? Не потому ли и действие «Бронепоезда 14–69» и части рассказов «Седьмого берега» происходит близ Владивостока, а герой повести «Возвращение Будды» вдруг оказывается в Монголии?

Все это, конечно, на уровне догадок, гипотез. Но ведь и сам Иванов любил рассказы-гипотезы, т. е. реальность под действием мощных порывов фантазии, вымысла, предположений о возможном другом, «параллельном» ходе событий, выливавшихся в художественные образы. Служило это и лечебным средством, сублимацией от навязчивых воспоминаний о Гражданской войне, где ему иногда мерещился воскресший Колчак, как в рассказе «Как создаются курганы». Это «колчаковство», мнимое или все-таки подлинное, не ускользнуло от внимания Урманова, коллеги, друга, современника по «белому Омску». В начале 1930-х гг. он в незаконченном романе «Последний рейс» о конце колчаковского режима в Омске вспоминает и Иванова. Его нельзя не узнать в «молодом поэте Тарханове»: «Его мясистое лицо с толстым носом и вздернутыми кверху концами бровей чем-то напоминало лицо монгола». Он «важно подал свою тощенькую тетрадку» стихов профессору Галицкому, начальнику колчаковского Бюро печати и не менее важно сказал: «Я сегодня второй раз у вас, профессор». Когда тот почитал стихи поэта, уже известные нам «На улицах пыль да ветер…» – именно они изобличают в Тарханове Иванова, – то «разозлился»: «На фронт бы вас, голубчиков…»

В Омске накануне отъезда Иванов опубликовал «Самокладки киргизские» в местном журнале «Искусство» (№ 1, 1921 г.). Само слово «самокладки» предполагает совершенную свободу творчества по принципу «что вижу, то пою». А такое состояние бывает только тогда, когда «мчишь кызымку» (девушку) на коне по степи и «старики подмигивают» («Таразы»); еще веселее, когда «напьешься вдоволь кумыса», а твоему «первенцу рубаху шьют» («Ольген-кумыс»); и, наконец, когда можно купить своей Кызымиль «кибисы (сапоги, башмаки) – златые / стоят сорок тысяч» («Башмачки»). Идея литературного журнала, новое-старое содружество омских литераторов возрождалось, и казалось, все вновь будет хорошо. И действительно, журнал «Искусство» в начале 1921 г. вышел, на радость писателям и читателям. Чтобы тут же… закрыться. Не хватило денег. Все лавры достались «Сибирским огням» в новой сибирской столице – Новониколаевске, куда почти все авторы «Искусства» благополучно перекочевали. Возможно, это и стало последней каплей для Иванова, Новониколаевск, как мы помним, недолюбливавшего. Но уезжал он в Петроград с тем же самым артельным духом молодых, полных творческих сил писателей, который успел почувствовать и воспринять от омских «озорников». Его ждали «Серапионовы братья» – другая артель лит. молодежи, но с куда большим замахом и потенциалом. Ведь это был тот Санкт-Петербург, где родилась большая русская литература, с Пушкиным, Гоголем, Достоевским, Блоком, Гумилевым. Здесь нельзя было оставаться провинциалом, сочинителем «киргизских» самокладок или хрупких «Фарфоровых избушек» – наследия и отголоска колчаковского прошлого. Здесь надо было или сразу, одним махом становиться новым советским писателем, или возвращаться обратно к самокладкам и избушкам. Урманов вернулся, затаив обиду. Сорокин грыз его из омского далека, долго и злобно. Но Иванов выдержал, превзойдя, очевидно, даже свои самые заветные желания. Он ехал от Колчака и от послеколчаковских восстаний, ехал от Ярославского и «Советской Сибири», от своих Лебяжьего и Павлодара, о которых вскоре вспомнит, и не раз. Ехал, несмотря ни на что. Почти наобум, как в дореволюционных балаганных скитаниях. Но ставка была слишком высока. И не цирк это был, а высокое поприще. Может, он этого еще не сознавал (см. стихи). Но фигура Горького, очевидно, говорила об этом его подсознанию.

«Еду на ярмарку», – кричит герой его «Самокладок киргизских». «Не плачь, мать», не судите строго друзья, не ворчите недруги. «Затяну крепче подпругу!» Встречай, Петроград!

Часть вторая

Петроград

Глава 5

Брат алеут и «Серапионы»

Посвящение в «Серапионы». Контрреволюционный альманах

«Азиат» в Петрограде! Сюжет не нов, но и вечно молод. Как и водится, началось все не так, как хотелось – не с Горького, а с И. Ерошина, который устроил его в Пролеткульт. В его здании Иванов и жил, исполняя скромные обязанности секретаря литературной студии, где читали лекции Блок, Гумилев, Чуковский, Шкловский. Зато очень много читал, благо библиотека была тут очень большая. Так и писал Урманову: «Я здесь ни черта не делаю и только читаю и пишу. Причем страшно много» (30 марта). Приобрел он тут и хорошие знакомства с пролетарскими поэтами, особенно с М. Герасимовым и И. Садофьевым. А их стихи с яркой «космической» образностью впоследствии не могли не оказать влияние на ивановскую «орнаментальную» поэтику, у которой «есть образы, иные даже яркие, но связь их непонятна», как писал об Иванове М. Герасимову теоретик пролеткульта А. Богданов. Но тут вмешалась политика: критика Лениным Пролеткульта, появление «рабочей оппозиции», Кронштадское восстание. Возвращаться обратно в Сибирь? Но там широким фронтом разливалась настоящая война крестьян, недовольных продразверсткой, с большевиками. Особенно в Западной Сибири, от Тюмени до Алтая и Казахстана; дошло и до его родного села Лебяжьего. Какое уж тут возвращение, если к повстанцам могли присоединиться Унгерн и остатки колчаковской армии из Монголии и Китая.

А тут уже Иванов начал врастать в новую среду, и завязалась крепкая дружба с поэтом В. Князевым, бывшим «сатириконовцем», вероятным прототипом Васьки Запуса, героя его нового романа. Ибо этого Князева Иванов чуть ли не боготворил. И если посмотреть на фото Князева 1919 г., то это вылитый Васька, как он описан в романе: широкоплечий, кудрявый, усатый, на голове лихо сдвинутая на затылок фуражка с красногвардейской звездой, расстегнутый ворот рубашки, обнажающий мощную шею. Заметим, что как раз в пору расцвета этой дружбы (1922–1923 гг.) Иванов пишет и публикует роман «Голубые пески», первоначально названный «Васька Запус». Князев в долгу не оставался, и в рецензии на книгу «Лога. Рассказы» (Петроград, Эпоха, 1922), сопоставляя Иванова с Р. Киплингом и Дж. Лондоном, писал: «Звериная душа Вс. Иванова делает его великим художником первобытных зверообразных стран», но «нисколько не мешает (…) быть человечески мудрым в достижении художественных эффектов. Ни одного чужбинного образа, ни одного сравнения, взятого на стороне, не сыщете вы в его картинах». Кстати, ранее эту книгу Иванов подарил Князеву, о чем говорит автограф: «Василию Князеву на любовь и веру. Автор. 16 апреля 1922». Иванов подарил, Князев отблагодарил. Нормальные отношения друзей и единомышленников.

Но к тому времени – весне 1922 г. – Иванов уже год, как числился участником «Серапионовых братьев» – группы «чистых» литераторов, демонстративно отсылавших себя к эпохе Э. Гофмана, литературному XIX веку, модернизированному опытом символистов и акмеистов Серебряного века. Петроградский собрат Иванова «космист» Князев из «Кузницы», вскормленной Пролеткультом и в итоге от него отпавшей, «Серапионов» отчаянно ругал. В главе «Искусство мертвецкой» из «Декларации пролетарских писателей “Кузница”» есть сурово-критический пассаж с их упоминанием: «Мир, из которого черпается литературный материал – это неслыханный культ индивидуализма, близкий к умопомешательству, порнография, физиологические отправления, плохо прикрытая революционной фразой барковщина “Серапионов” и т. п. Искусство старого строя вступило в фазу окончательного распада. И мы (…) вбиваем последний гвоздь в крышку этой раскрашенной гробницы искусства».

И в этой «мертвецкой», в этой «жуткой храмине», в которую уже забивают последний гвоздь, вдруг оказался Иванов. Каким образом, почему? Ведь, как мы видели, у пролетписателей ему было не так уж плохо. Он не был поэтом, как почти все пролеткультовцы, «кузнецы» и «космисты». Стихи, правда, писать продолжал, но их не привечали. А вот его рассказы печатали охотно, в первую очередь журнал «Грядущее»: «Киргиз Темирбей» (№ 4–6, под названием «Смерть»), «Книга», «Глиняная шуба» (№ 7–8), «Отец и мать» (№ 9–12, под названием «В дни бегства») – в течение всего 1921 г.! Хотя ничего сугубо пролетарского в них не было, кроме художественного мастерства и знания жизни. Действительно, «в чем сущность пролетарской культуры, понимали слабо», пожалуй, все ее адепты. Зато была широкая просветительская программа, ширился и круг знакомств Иванова, появились друзья, как Князев и даже девушка Анна Веснина, будущая его жена. В марте, как только освоился в городе и закончилось наводившее панику Кронштадское восстание, он повеселел и начал искрометную переписку с сибирскими друзьями Урмановым и Сорокиным. И вдруг «Серапионовы братья» – явление рафинированное, интеллигентское, чисто петербургское, можно сказать, буржуазное. Полная противоположность Пролеткульту. Уж вот где Иванов действительно почувствовал себя «азиатом», «алеутом» на фоне западников-европейцев-гофмановцев – Серапионов.

Все дело в Горьком. Не будем забывать: именно к нему, в его распоряжение направляла газета «Советская Сибирь» Иванова. Вот с каким документом уезжал он из Омска в конце января 1921 г.: «Удостоверение. Предъявитель сего, сотрудник газеты “Советская Сибирь” Всеволод Иванов с женой Марией Николаевной откомандировывается с 15 января 1921 г. в г. Петербург в распоряжение зав. литературным отделом Наркомпроса т. Горького». Но Горького не оказалось дома. Об этом мы узнаем из письма Иванова от 5 февраля. Видимо, недавний омич был очень огорчен, может быть, и зол, ибо было это «скверно», и вообще нехорошо оказаться одному в огромном незнакомом городе. И тогда в роли Горького выступил Иван Ерошин и к моменту приезда Горького, 28 февраля, т. е. через три недели после прибытия Иванова в Петроград, Ерошин и устроил Иванова в Пролеткульт, нашел какую-никакую работу, пристанище в редакции журнала «Грядущее». Туда он и просил Горького писать, как только тот вернется. В уже цитированной «Сентиментальной трилогии» Иванов пишет, как заботился о нем Горький: «Дал записку в Дом ученых», где он получал продуктовые пайки, посылал ему «колбасы и хлеба», по горьковской же записке ему выдали пару сапог вместо его омских ботинок с отскочившей подошвой, которую он «примотал ржавой проволокой».

Но делал это высокий покровитель Иванова, оказывается, небескорыстно. Взамен он должен был писать хорошие рассказы. А когда хороших не получалось, Горький задумывался. Иванов вспоминал, что Горький звонил ему «каждое утро, спрашивая: “Едите, пишете?”», но если написанное им ему не нравилось, то он переставал звонить, становился сухим, неприветливым, «пустым», чужим. Оставалось обидеться и уйти или даже вовсе уехать обратно в Сибирь, как это сделали в разное время Ерошин и Урманов. Это был критический момент в биографии Иванова. Видимо, в это время он написал письмо, помеченное 19 марта, весьма неоднозначное, противоречивое по явным и скрытым в нем эмоциям. Начинает с главного, насущного: «Нельзя ли мне как-то устроить некое количество хлеба», ибо выйти из помещения «не имеет возможности (сапоги развалились и нездоровится)». Потом Иванов сообщает, будто докладывает: «несмотря на “нездоровье”, работаю над рассказом и переписываю другой – “Партизаны”, написанный еще в Сибири». Горький знал о том, что у Иванова неладно с одеждой и питанием, а следовательно, и с настроением, но заниматься благотворительностью, как объявил встретивший его в феврале т. Ионов, зав. петроградским отделением Госиздата («У нас не богадельня», – сказал он обескураженному Иванову), наверное, тоже не хотел. Кстати, этому И. Ионову Иванов очень хотел показать всю силу («Я имею возможность выжать лапой больше трех пудов») своей обиды, но просто «ушел». Обо всем этом он писал Горькому еще 8 февраля, и все могло повториться и с Горьким, когда тот сказал, что его «рассказы необработанны, небрежны, напечатать их нельзя».

И все волшебно изменилось, когда Иванов написал рассказы хорошие. И вот он, у которого до этого были «солдатские ботинки, горелые обмотки, короткая шинель, и сам он, как опаленный, борода у него довольно длинная, но недавно выросшая и сосульками, и брови – как будто он их пожег на костре» – сразу получает деньги и «крепкие ботинки – две пары». Так пишет Шкловский, передававший деньги Иванову, замечая, что «Горький хорошо умеет описывать», ибо встреченный им на улице Иванов точно соответствовал описанию Горького. Можно подумать, что он специально держал сибиряка в черном теле. Выручили характер, уверенность в собственных силах, талант. Но и не только это. А именно – тот литературный багаж уже написанных в Сибири рассказов и особенно впечатлений от пережитого за эти годы, который помог, как он пишет Горькому, «переписать “Партизан”». Или текст, получивший потом это название. История того, как Иванов совершал этот подвиг написания рассказа для Горького, который, наконец, порадовал его, заставил «радостно потирать руки», тоже своего рода рассказ, отдельное художественное произведение. Сначала Иванов «злобно говорил сам себе: “Ну и не надо, ну и сдохну”. Слезы были на моих глазах». Лежа на диване, он уже «решил тихо умирать». Жалко было того, что не приедет в Дом ученых, не будет стоять в продуктовых очередях, «не есть хлеба великих мудрецов». «Гордость и злоба» боролись в нем. Победил же труд и, конечно, талант: на вырванных из Британской энциклопедии – что ему имущество художника С. Маковского, если речь идет о его писательской репутации! – картах («десятка два») он писал, «не отрываясь от стола, трое суток». На четвертые, пишет Иванов, «хлебные мои запасы кончились, и рассказ – тоже». А также силы, и потому «рассказ Горькому отнес сын хозяйки». И Горький, наконец, оценил: «Ласковый голос сказал мне в телефон: “Отличный рассказ”». И потом сразу о колбасе и хлебе, которые выслал Иванову тотчас же.

История красивая. Но, как всегда у Иванова, с привкусом вымысла, романтизма, героики. Наверное, фактор привезенных из Сибири практически готовых рассказов был решающим. Оставалось подредактировать, кое-что подправить, придать рассказу нужное направление и назвать его «Партизаны». И точка. Объяснять, что партизаны эти именно красные, тогда не надо было. Только Булгакову в первом своем романе надо было уточнять, что «гвардия»-то белая. А в 1921 г. партизаны могли быть только большевиками, иначе – контрреволюция. Между тем в первом рассказе, а по объему и сюжету – повести, артель плотников, подрядившихся «в Улейском монастыре амбары строить», партизанами становятся случайно. Могли бы и в колчаковскую «дружину креста» записаться, чтобы «большевиков крыть». Эпизод с самогонкой, конфискованной колчаковскими милиционерами, и случайный выстрел одного из артельщиков, убивший милиционера, заставил плотников прятаться в лесу, где они и стали партизанами, отогнав отряд посланных на их поимку белополяков. И вот они уже сами стали отрядом, пишет Иванов, который стал быстро «пополняться», и вчерашний разбитной парень с лихой то ли фамилией, то ли прозвищем Кубдя, еще недавно покупавший на базаре гармошку и глиняные петушки, выпивавший зараз два ковша самогонки, уже произносит целую речь: «Не надо нам колчаковского старорежимного правления, желаем свою крестьянскую власть»; и добавляет, что «идет из-за Урала Красная Армия».

В советском литературоведении была точка зрения, что таким, стихийным образом неграмотная масса приходила к принятию советской власти, выражавшей их кровные чаяния. На самом же деле большевизм крестьян был действительно спонтанным, зависевшим от обстоятельств, конкретной ситуации: в 1919 году это была оборона от карательных отрядов, мобилизовавших в армию Колчака необходимое количество солдат. В 1920–1921 гг., когда красная власть усилила продразверстку, крестьяне начали выступать против нее, организуя такие же стихийные отряды. Все лозунги новой власти оказались обесценены, вера в нее, хоть и не исчезнувшая совсем, серьезно поколебалась. Если бы Иванов оказался в эмиграции, то мог бы снабдить Кубдю другими речами, а отряд Селезнева с таким же успехом мог воевать и против красных продотрядов. Главным было в правде жизни и изображении характеров сибирской глубинки, в укладе жизни партизан, готовности к труду любой сложности и объема, и к войне, и к гульбе. Горький это почувствовал и оценил. Ему ли было не знать это простонародье, часто и с самого дна его житья-бытья. А ведь плотники из рассказа Иванова тоже своего рода «босяки», готовые ради нового подряда идти в другие земли и из-за угрозы ареста скрыться в лесу, окончательно оторвавшись от родных мест.

Эмигрантом стал, однако, не Иванов, а сам Горький. Переписка с Ивановым и его просьбы о помощи застали его в трудный момент очередного витка выяснения отношений с советской властью. Один из результатов отчаянной борьбы Горького за сохранение культурного слоя в столице было создание Литературной студии в Доме искусств, приведшее к появлению «Серапионовых братьев». Отяжеляли жизнь Горького в Петрограде и обострявшиеся отношения с главой города, большим советским вельможей Г. Зиновьевым. Ленин, еще с 1919 г. настаивавший на отъезде Горького за границу, добился своего: 16 октября 1921 г. писатель выезжает сначала в Гельсингфорс, а затем в Германию.

Но его дело не пропало. «Серапионовы братья» оказались живучими. В 1921 г. они окрепли настолько, что подготовили первый сборник, альманах своих произведений. И Иванов, которого в мае приняли в их тесный круг, был среди их авторов. В первом письме Урманову камертоном выступает оптимистическая фраза: «Я-то, в общем, рад, что попал сюда». И сразу же о Горьком, надо понимать, причине этой радости: «Относится ко мне чрезвычайно благожелательно, пристраивает мои рассказы в журналы, заботится обо мне». И это еще надо было заслужить! Есть и что-то похожее на хвастовство, а скорее, гордость завоеванным положением: «Я имею здесь уже некоторый вес…». И Иванов позволяет себе самому быть «Горьким» в отношении к рвущемуся в Питер Урманову. Иванов предлагает ему прислать рассказ и, говоря о своем «весе», уверенно-небрежно завершает упомянутую фразу: «Тиснем». В этих же параметрах выдержано сообщение о предстоящей дальней поездке: «На лето собираюсь с одной этнографической экспедицией в Туркестан и Самарканд. Особых препятствий, думаю, не встретится». Видимо, о возможности такой именно экспедиции, а не просто поездки ему сказали в Пролеткульте – организации, напомним, мощной, несмотря на критику сверху, широко задуманной. В «предварительной программе» начального шестимесячного курса для вступивших в это профильное для пролетарского государства учреждение были и «Основы естествознания (астрономия, геология, биология, дарвинизм) – 16 часов», и «История материального быта – 20 часов», и «История форм искусства – 30 часов». Так что, очевидно, небедный (напомним о стипендиях) Пролеткульт вполне мог организовать экспедицию в каких-нибудь научно-просветительских целях. Могла идти речь и о частной поездке с тем же Князевым или Садофьевым.

Второе, апрельское уже, письмо еще более радостное, но короче и сдержанней. Его сибирский, омский друг узнает, что положение Иванова «улучшилось», что он получает «из Москвы от Горького (он уехал туда) за (…) рассказ “Партизаны” 150. 000 рублей». Судить об успехе рассказа можно было и по тому, что он «пойдет» не только «в одном толстом журнале», но и «затем будет издан отдельно». И вновь нотки «барства» преуспевающего литератора: «Купи-ка на эти деньги (по доверенности за рассказ Иванова “Из рабочих недр” в февральском номере “Советской Сибири”. – В. Я.) папирос, если есть в продаже, и выкури».

Иванову повезло. Газета его больше не тяготила, Петроград, сурово сначала встретивший, затем наградил сторицей. И на «экзамены» к «Серапионам», смеем полагать, Иванов шагал без особых волнений и с боевым настроем. На майскую встречу в комнате М. Слонимского в Доме искусств шел не новичок, дилетант или дремучий провинциал, а автор многих рассказов уже в столичных журналах – пролетарском «Грядущем» и особенно в солидной «Красной нови». Хотя и не обязательно, что он шел к совсем уж не знакомым ему людям и писателям, как можно было подумать. Вполне возможно, что некоторых «серапионов» он уже видел и слышал. Ибо эти «братья» были плоть от плоти огромного братства – Дома искусств, представлявшего собой тогда, в 1921 г., нечто среднее между общежитием, коммуналкой и гостиницей для творческих людей – художников, музыкантов, писателей, живших еще по законам дореволюционного искусства, но искавших, вернее, нащупывавших пути творчества нового, оригинального. Один из идеологов этого, так сказать, большого осколка прошлого известный писатель Евгений Замятин даже подвел под многолюдность и разношерстность обитателей Диска (сокращение от «Дома искусств») очень складную и удобную для них философию синтетизма. «Синтез подошел к миру со сложным набором стекол – и ему открываются гротескные, странные множества миров (…). Открывается красота полена – и трупное безобразие луны – ничтожнейшее, грандиознейшее величие человека (…), относительность всего». В итоге «в философии неореализма – одновременно – влюбленность в жизнь и взрывание жизни», почему-то пишет Замятин, «улыбкой, страшнейшим из динамитов». Такая «дисковая» философия, принявшая под пером Замятина какой-то геометрический уклон («смещение планов» как орудие синтетизма), по сути, оправдывала всех: надземных символистов и слишком земных реалистов-«передвижников»-«бытовиков», и футуристов, «пробивших дверь», «взорвавших котел», но не знавших, что делать дальше. Да и всех прочих – имажинистов, экспрессионистов, биокосмистов, люминистов и каких-нибудь совсем уж незаметных ничевоков, фуистов и т. п. Пока еще «бессвязные куски» взорванного футуристами котла отечественной литературы разлетаются, но уже приходит время их собирать.

Одним из таких собирателей и выступила группа «Серапионовы братья». Группа без манифестов, лозунгов, программ. Причем принципиально: «В феврале 1921 г., в период величайших регламентаций и казарменного упорядочения (…) мы решили собраться без уставов и председателей». Чинность, чопорность, однообразие русской литературы надо лечить авантюрным романом, Стивенсоном и Дюма – классиками не меньшими, чем Толстой и Достоевский. Главное, «чтобы голос не был фальшив, чтобы мы верили в реальность произведения, какого бы цвета оно ни было». И уж совсем крамольно: «Слишком долго и мучительно правила русской литературой общественность», и потому неважно, «некоммунистический рассказ» это или коммунистический, лишь бы было талантливо. И наконец: «Мы не сочлены одного клуба, не коллеги и не товарищи, а – Братья». То есть свобода без границ! Это писал Лев Лунц, по праву неформального лидера объяснявшего в специальной статье, «Почему мы Серапионовы братья». Духовными отцами «Серапионов», наряду с Замятиным, были Н. Гумилев, В. Жирмунский, А. Белый, В. Шкловский и Ю. Тынянов, читавшие лекции. Ну и, конечно, совершенствовал и оттачивал свой талант Иванов на семинарах тех же корифеев, включая непременного Чуковского. И если рядом были столь же талантливые, жаждавшие новой литературы молодые «дисковцы» – М. Слонимский, Н. Тихонов, Е. Полонская, совсем юный В. Познер и давно не юноша М. Зощенко, то почему было не попробовать создать свой Диск в миниатюре? И опять же совместно – ибо точно не известно, кто был автором, – придумали название группы. Другая придумка – прозвища, которые должны получить все «серапионы», – подчеркивала индивидуальность каждого члена братства. «Груздев – брат-настоятель, Никитин – брат-канонарх, Лунц – брат-скоморох, Шкловский – брат-скандалист» и т. д.

В новоприбывшем Иванове сразу опознали «азиата». И окрестили братом Алеутом, без вариантов, даже у такого изобретательного на слова и прозвища, как Ремизов, некоторых «серапионов» перекрещивавшего: Зощенко, Шкловского, Никитина. Именно последний, по его словам, и дал Иванову это несколько необычное прозвище. Ярый «ремизовец», он писал своему кумиру о сибиряке: «…Год тому назад приехал в Петербург и попал в Пролеткульт. Человек он сибирский, насыщенный, с монгольскими реденькими усами, лет ему – 31 (на самом деле Иванову было 27. – В. Я.). К 18 году выпустил там книгу рассказов (…), прозвал я его – братом Алеутом». Алеутские острова, где живет этот экзотический народ, не в Сибири, а намного дальше, на краю света. Возможно, этому прозвищу Иванов обязан своей знаменитой шубе. Как пишет Шкловский, «Всеволод (…) достал деньги и купил большую шкуру белого медведя – такие шкуры клали в дореволюционное время на полу в богатых домах. Были шкуры очень тяжелы (…). Но Всеволод скроил из медведя себе полушубок, достал скорняка, который скрепил эти тяжелые пласты меха. Обычный человек такую шубу носить бы не мог, но Всеволод был крепыш». Многие «серапионы» отметили эту необычайную шубу, и Слонимский нашел вполне сибирское сравнение облаченному в нее Иванову: «Купил сибирскую шубу и похож теперь на медведя в пенсне». Е. Полонская, увидевшая в шубе «куртку», вспоминала, что «скоро его уже знали по этому признаку (“доходящей до колен куртке из необычайно пушистой белой медвежьей шкуры”) и говорили: “Это Всеволод идет охмурять издателя и редакторов”». Тот же Слонимский передает слова Зощенко, по-своему перекрестившего Иванова: «Наш сибирский мамонт», так как «брат Алеут» «не очень привилось». Возможно, на такое сравнение Зощенко подвигла та же шуба, «необычайно пушистая». А молчаливость Иванова на собраниях «Серапионов» вызвала у Слонимского еще один образ: «Он, отвалившись к спинке стула, жмурился в лучах похвал и был похож немножко на азиатского божка, может быть, даже на самого Будду».

Как бы кто ни воспринимал Иванова внешне, все улавливали в нем это, «азиатское». А он и не отказывался, видимо, и рад был подчеркнуть это лишний раз. А его рассказы, как нарочно, только укрепляли это «азиатское», «восточное» впечатление. Рассказ «Синий зверюшка» написан будто в подкрепление этих «звериных» образов и сравнений. Будто не Иванов, а тот «медведь в пенсне» его писал. Что чему тут предшествовало – рассказ ли повлиял на «имидж», и Иванов сшил шубу под «Синего зверюшку», или наоборот, пушистая эта шуба возбудила в его воображении целую вереницу животных образов (нечто «кошачьей породы, ростом с собаку, ус кошачий, а глаз (…) совсем человечий»; «темный медведь»; «старый кабан»), – неизвестно. А есть еще «лошаденка, брюхастая и лохматая», и мамонт, который то ли водится, то ли нет («невидим») в том глухом лесу в селе Нелашево. Этот мамонт, скорее всего, и побудил Зощенко сравнить самого Иванова с мамонтом, а троекратное возвращение героя по имени Ерьма в село, которое он хочет покинуть, приближает рассказ к сказке. Вольно или невольно Иванов мог написать этот рассказ «на публику», чтобы не только удивить, поразить, но и подчеркнуть близость их принципам.

«Синий зверюшка» превзошел ожидания: эффект был настолько силен, что рассказ «даже не разбирали», как обычно, у новичков, и «в тот же вечер Всеволод Иванов был принят в “Серапионы”», – вспоминала Е. Полонская. При этом она почему-то переносит этот вечер в иное время года: «В этот зимний вечер он появляется…» Тогда как общепринятая дата знакомства Иванова с «Серапионовыми братьями» и вступление в группу – май 1921 г. Видимо, все-таки Иванов приходил к «Серапионам» в Диск и раньше, например в марте: подтверждение этому в одной из публикаций. Май запомнился больше, так как на этот раз Иванова рекомендовал сам Горький: «Здесь Всеволод Иванов, из Сибири. Отлично знает деревню», – вспоминал Слонимский, в чьей «дисковой» комнате происходили «серапионовские» собрания. Правда, он не пишет в своем мемуарном очерке о том «вступительном» для Иванова вечере, когда он читал «Синего зверюшку», упоминая его в одном ряду с чтением Ивановым и других рассказов: «Почти каждую субботу “сибирский мамонт” приносил нам новый свой рассказ. Какой-то рог изобилия – “Дитё”, “Лога”, “Синий зверюшка”». Зато общее впечатление выражено достаточно красноречиво и ярко: «Нас поражали острые, из самых глубин выхваченные сюжеты, яркие характеры, замечательный язык. Мы наслаждались заразительным буйством слова, вызывающим на поединок, пробуждающим творческие силы слушателей». Шкловский: «Рассказы Всеволода Иванова производили впечатление, как будто в реку бросил солдат ручную гранату и рыбы всплыли на поверхность, удивленно блестя белыми брюхами. Даже те, которые не были оглушены, бились от изумления». Горький, прочитавший «Синего зверюшку» позже, тоже отмечал прежде всего силу таланта Иванова: «Сила какая! И это не из лучших рассказ». В этом кратком отзыве не только восхищение, но и сдержанность. Ведь именно требовательность Горького, его жесткость в марте 1921 г. вызвала в нем прилив сил.

И все же важнее всяких чтений, собраний, встреч были публикации – писатель должен печататься! Больше всего в 1921 г. Иванов печатался в журнале «Грядущее»: «Смерть», «Книга», «Глиняная шуба», «В дни бегства» – то есть почти в каждом номере. Такую интенсивность можно объяснить тем, что в «Грядущем» он пользовался каким-то исключительным авторитетом и в декабре 1921 г. даже стал редактором и чуть ли не половину 1922 г. вел «редакционную работу по журналу, распределение и приемку рукописей» вместе с двумя сотрудниками. В непролетарских органах печати ему еще предстояло завоевать место, стать одним из ведущих авторов. Если считать таковыми «Красную новь», орган Главполитпросвета, то там Иванов утвердился как постоянный автор в 1922 г., когда в № 1 за этот год появится повесть «Бронепоезд 14–69», а с № 3 начнет печататься роман «Голубые пески». Пока же, в четырех номерах «Красной нови» за 1921-й будут опубликованы только «Партизаны» и «Алтайские сказки» – начало хорошее, но требовавшее продолжения. А еще – уточнения своей идейной ориентации. Приметы дрейфа в сторону чисто «литературных» «серапионов» и их вдохновителей Замятина, Чуковского и особенно Ремизова мы уже отметили в рассказе «Синий зверюшка».

Куда серьезнее был факт участия Иванова в лит. альманахе «1921», составленном из произведений «Серапионов», их первом коллективном сборнике. Будь он тогда издан и обнародован, Иванов приобрел бы оттенок уже «белого» писателя. Горький, формировавший альманах, так и сказал, обозревая его содержание: «Если посмотреть поверхностно: контрреволюционный сборник». Однако тут же добавил: «Но это хорошо. Это очень хорошо». Потому что, объяснил свои «контрреволюционные» слова: «Очень сильно, правдиво». И далее что-то по поводу «физически ощутимой истории, живой и трепетной». Но финских издателей из Хельсинки, где планировалось печатать альманах, видимо, больше беспокоило как раз это антисоветское содержание будущей книги, потому-то, наверное, она в итоге так и не вышла.

Одна пьеса Л. Лунца «Вне закона» чего стоила. Любой читатель сквозь декорации условной Испании видел современную советскую Россию, где революция, тоже «обещавшая свободу всем, превращалась в диктатуру, основанную на терроре». Увидели это и советские надзирающие органы, запретив пьесу как «политический памфлет на диктатуру пролетариата в России», по словам Луначарского. Тоже кстати, драматурга, но «правильного». По законам драматургии разворачивается действие и в другом произведении Лунца в альманахе – в рассказе «Бунт». Мальчик, дитя как живой символ Гражданской войны и ее самых кровавых противоречий, который у Лунца был сыном большевика-коммуниста, становится героем и рассказа Иванова («Дитё»). Только перетолкованным по-своему, по-сибирски: здесь мальчик уже сын белого офицера, убитого красными; мальчика оставляют жить, потому что «невинное» дитя – вне всяких революций и политики. Потому что жизнь всегда берет свое, без идеологических различий.

Сознательно или подсознательно, но эта мысль Лунца могла повлиять на замысел будущего рассказа Иванова. И без того чувствительного и неравнодушного к творчеству и отдельным произведениям своих учителей и соратников (еще раз вспомним Гребенщикова, Горького, а также Гастева), он увидел, что у «Серапионовых братьев» царит настоящий культ заимствований, обусловленный их пониманием литературы вне «общественности». И на этом поле «тотальной» литературы трудно быть стопроцентно самостоятельным, вне опыта, наработок, приемов предшественников. И, видно, «Серапионы» этой самостоятельности ничуть не стеснялись. Потому и назвались созвучно произведению Э. Гофмана – в этом и таился их изначальный литературный «порок»: сначала опора, потом заимствования. Видный «серапион» В. Зильбер, впоследствии Каверин, писал откровенно гофмановские рассказы – «Одиннадцатая аксиома» в «1921» явное тому доказательство. Другой «серапион» Никитин в своем «Рвотном форте» показал верность учителю и еще Замятину, автору «Уездного». Заметны следы того и другого писателя в «Рваных людях» Слонимского. Можно утверждать, что на самобытном стиле рассказов Зощенко отразилось творчество этих двух корифеев Серебряного века, да и семинары Дома искусств он тоже посещал. Тогда почему бы и не говорить о взаимных, перекрестных влияниях с возможностью вычислить «среднее арифметическое» в творчестве «Серапионов» как лит. содружества? Декларировали свободу творческой индивидуальности, а все постепенно «переопылились», и в Никитине можно найти Слонимского, Зощенко, Лунца, и в каждом из них понемногу друг друга.

Лунц был душой «Серапионовых братьев», их локомотивом, заводилой, он «внес не только дух занимательной дискуссионности, но и стремительность, устраивал “веселые игры”», «знаменитые кинопародии». А однажды «разыграли» целый фильм «Фамильные бриллианты Всеволода Иванова». «В нем, – вспоминает Каверин, – рассказывалась мнимая аристократическая биография Иванова, показавшаяся нам особенно забавной потому, что мы все, разумеется, знали подлинную биографию “брата Алеута”». Устраивал вечера Лев Лунц – одновременно артист, конферансье, режиссер и театральный рабочий. Мог ли это не оценить Иванов, «театрал» с балаганных времен? И потому, когда юный Л. Лунц в 21 год (в 1922-м) окончил университет, то Иванов качал его вместе со всеми. Этот контраст уловил Шкловский, написавший в «Сентиментальном путешествии» об этом эпизоде: «И мрачный тогда Всеволод Иванов кинулся вперед с боевым криком киргиза». «И чуть не убили (виновника торжества. – В. Я.), уронив на пол». Так что за творчеством автора «Бунта» Иванов, безусловно, следил и не мог избежать, хотя бы косвенного, влияния этого юного гения.

Кстати, Шкловский, один из учителей «Серапионов», читавший им в Диске основополагающий для их прозы курс лекций «Теория сюжета» и там же проводивший для них семинары, дал в альманахе «1921» рассказ, скорее очерк, «В пустоте» – отрывок из будущего «Сентиментального путешествия». Единственный из учителей и одновременно член братства – брат Скандалист. Хотя чему мог научить эпизод из реальной жизни автора, Шкловского, тех, кто не нюхал пороха на Гражданской войне и не был в рядах эсеров в 1918-м, самом антисоветском для них году. Он даже хотел назвать свой текст: «В дырке от бублика. Из воспоминаний социал-предателя». Социал-предателями называли большевики эсеров. Тем самым, словно отвращая от политики этим рассказом, изображая свои недавние бестолковые похождения в Херсоне в 1920 г. во время наступления Врангеля. Теоретик сюжета Шкловский, таким образом, и на своих текстах опробовал свое понимание сюжета «как явления стиля», «как приема» и прочих словесных экспериментов.

Альманах заграничный. Рассказы «нерусские»…

Иванов мог уже тогда приглядываться к такой «розановской», по имени учителя Шкловского, прозе. Тем более что через четыре года напишет с ним вместе такой экспериментальный роман «Иприт». Во многом и как последствие их дружбы, начавшейся с этих «серапионовских» лет. Как настоящий роман будет складываться дальше и судьба самого Шкловского: в марте 1922 г. его будет искать по всему Петрограду ЧК по делу подпольной организации эсеров, и ему удастся в последний момент, успев еще получить гонорар, убежать в Финляндию и затем в Германию. Там он проживет почти полтора года и вернется осенью 1923-го уже в Москву. Случайно ли той же осенью того же года сам Иванов окажется в новой старой столице России, расставшись, наконец, с «Серапионовыми братьями», с которыми так кровно и не породнился? Это видели, чувствовали, знали сами «братья», сразу же поделившиеся на фракции «западников» (Лунц и Каверин) и «восточников» (Иванов, К. Федин, Никитин); в «центре» были Зощенко и Слонимский. Проницательный Лунц, глава «братства», отнес «восточников», а значит и Иванова, к «московской школе, к Пильняку». Так что ехать в Москву ему сулили сам Бог и Лунц, а Б. Пильняк действительно на несколько лет станет его другом и соратником.

Альманах «1921» для Иванова станет хорошим, поучительным уроком, школой. В первую очередь мастерства. Поучиться сюжету, его строению, аромату у «братьев» Лунца, Никитина, Слонимского, даже у «гофманианца» Зильбера-Каверина, а тем более у знатока сюжета Шкловского совсем не зазорно. Он ведь и ехал в Петроград, напомним, именно учиться. Учиться отбирать материал для произведения, компактно этот материал располагать, приглядеться к героям, которых выбирают и изображают его соратники в этом первом послевоенном году. В котором так громко звучала тема контрреволюции. И был это герой в основном военной складки. Поручики Жарков и Архангельский у Слонимского, председатель совдепа и глава обороны Аляпышев у Лунца, питерский матрос Ругай у Никитина, разбойник Алонсо и канцлер Родриго у Лунца. Все люди военные, воюющие, но склонные к трагическим изломам.

Герой «серапионовских» рассказов Иванова – человек невоенный, почти всегда крестьянин, взявший оружие в руки вынужденно, временно. Война – только эпизод в его жизни, часть ее, одна из граней. Это-то и было новым на общем фоне «военной» литературы, что внес Иванов в первый год, еще не остывший от грохота и залпов орудий, гор трупов, крови и хаоса. А еще повальной нищеты, голода, разрухи, бесприютности. И вдруг в его рассказах – мирная крестьянская, деревенская жизнь, для которой «колчаки» и продотряды только досадная помеха: прогнали одних, «показали зубы» другим, и все по-прежнему. Покойная, тихая, «азиатская», почти буддистская жизнь сибирской глубинки. Сплошной быт, слово, у которого такой близкий корень со словом «Будда»: быт– / буд-. Не зря война в рассказе «Жаровня архангела Гавриила» (в первоначальном варианте рассказа под названием «Хлеб» он имел подзаголовок «Революционно-крестьянский быт») дана вскользь, в самом его начале: дали герою берданку, показали белых, которые «на кедру хрисьян вешают», сказали «стреляй». Кузьма «снял пятерых», «как пуговицы на платье срезают, и ушел в тайгу под охоту». И вся война. Гонит голод в богатое глухое село и «киргизов», выпрашивающих хлеба у сытых мужиков в рассказе «Лога». Все здесь говорит об изобилии. И только голодные киргизы портят картину. И молодая Аксинья, которая хочет их накормить, и за это же полюбила было «курчавого казака» Сеньшу, обманувшего ее любовь.

«Бытовик» Горький, составитель альманаха, поставил эти два рассказа Иванова первыми. Вопреки тому, что «серапионовский» дух авантюрно-сюжетной, драматически-трагической прозы они выражали меньше других. Но это-то и привлекало дальновидного Горького. Вспомним его слова о «хорошей контрреволюционности» сборника: она ведь только «поверхностна», под ней, за ней бьется «почти физически ощутимая, живая и трепетная» история, т. е. сама жизнь. И наконец, по свидетельству Чуковского, Горький говорил тогда, в мае 1921 г., о том, что «человек предан в жертву факту»: «У вас герой затискан. В каждом данном рассказе недостаток внимания к человеку». С Ивановым в альманахе перекликается Зощенко. Только с другого полюса – не деревни, а города, столь же «живо и трепетно», словесной, «сказовой» тканью своей прозы изобразившего городской быт в лице простонародья, не намного отличавшегося от крестьян.

Но не Зощенко, этот «городской Иванов», казался в альманахе белой вороной, а именно Иванов. Один из самых-самых «серапионов» Каверин, вспоминая о своем смущении при чтении рассказа «Жаровня архангела Гавриила», писал позднее, что «не нашел в нем ни “остранения”, ни фантастических элементов, а только бессюжетный реализм на областном языке, далеком от идеалов “Серапионовых братьев”». Но ведь и у Зощенко не было ни того ни другого. Горький и тут предвидел, говоря, что Иванов «всех опередит». Интересно, что эти слова в передаче Слонимского записал в своем дневнике именно Зощенко: «Два талантливых – Лунц и Зощенко. Третий, Всеволод Иванов, затрет их». Напомним, что именно Зощенко изумлялся «количеству знаний» Иванова, по воспоминаниям Шкловского, иногда спрашивавший его: «Скажи прямо, какой университет ты кончил, Всеволод?» Но он же и написал колкую пародию на Иванова «Кружевные травы», на взгляд Слонимского, так вообще «дивную», «лучшую». Запомнил же только самый ее конец: «Савоська вскинул берданку на плечо и выстрелил. – Это я в Бога, сказал он, и матерно улыбнулся». Причем это «матерно улыбнулся», писал Слонимский Горькому, «так и вошло у нас в поговорку».

Любопытно и другое: на фото «Серапионовых братьев» 1922 года Зощенко сидит рядом именно с Ивановым. Причем как-то очень уж близко, склонив голову почти на плечо брата Алеута. Заметим, что выглядит здесь Иванов как-то непривычно, неузнаваемо: без пенсне, аккуратно и коротко подстриженный, очень серьезный. На другом фото этого же года вместе с Г. Алексеевым и Л. Шмидтом Иванов уже в пенсне, но с такой же короткой прической, в косоворотке и пиджаке, с видом почти пролетарским. А мы знаем, что почти до середины 1922 г. Иванов редактировал пролетарский журнал «Грядущее» и лит. приложение к газете «Петроградская правда», одновременно и печатаясь там. В письме Урманову от 28 декабря 1921 г. Иванов сообщал, что у него были «Н. Ляшко и М. Герасимов – замечательно хороший парень». Эти парни, конечно, хорошие, только «им писать не надо, а работать на заводе», чего они пока не понимают, пишет он в том же письме. И если зимой 1921/22 «Вс. Иванов еще надеялся на свою активную деятельность в Петроградском Пролеткульте», то к началу лета 1922 г. надежды иссякли. 5 июня он пишет Урманову: «Меня исключили из “Ассоциации пролетарских писателей” за отказ подписать ихнее дурацкое обращение к пролет. писателям России». Оказалось под вопросом и его пребывание в группе «Космист», а далее приписывает: «И не пожелал выйти из “Серапионовых братьев”». Сами же «Серапионы» чувствовали, что у них Иванов толком и не прижился. «Единственный, кто на отлете все время, – писал Лунц Горькому 9 ноября 1922 г., – это Всеволод Иванов. Он все-таки нам чужой (…). Он добрый, редкий человек, но он не брат, он может отпасть». «Был момент, – продолжал Лунц, – когда казалось, что вот-вот он сцепится с нами по-настоящему, по-нутряному». Но все испортила «“проклятая публицистика”, которая вскружила ему голову». Мало того, что он стал «писать слабее», но «было вздумал под влиянием каких-то левых друзей (Герасимов, Ляшко или Князев? – В. Я.) бросить “половинчатых” и подозрительных Серапионов». Около месяца не бывал на собраниях, но потом «опомнился и теперь снова полон, к общему восторгу, самого пышного Серапионовского патриотизма». И несмотря на то что «он (…) чужой» и «на отлете», Лунц просит Горького написать Иванову и непременно «обложить его хорошенько». Ибо знал: «Ведь сколько в парне сил – даже в уме прикинуть невозможно (Вы читали в “Накануне” его “Рассказ о себе”? Как хорошо!)».

Но Горький был уже в эмиграциии, возобновил переписку с Ивановым только в январе 1923 г. Добили его, заставив уехать, и революция, и контрреволюция: в августе 1921 г. сначала умер, от революции, Блок, через две недели расстреляли Гумилева. Революция перепуталась с контрреволюцией, добро со злом, культура с бескультурьем, пролетарский строй с буржуазным нэпом настолько, что распутать уже не было возможности. Страна впадала если не в абсурд, то в фантастику, так что растущая популярность этого жанра становилась понятной. Нарастали фантастические элементы и в творчестве Иванова, и до отчетливого их проявления в его произведениях было уже не так далеко. Можно сказать, что и сам Горький оказался «на отлете», подобно Иванову. Да и Лунц в июне 1923 г. покидает Петроград и меньше чем через год умирает. Оставшийся в городе другой учитель «Серапионовых братьев» Замятин, во всеуслышание заявивший, что «он боится», тоже как-то отдалился от братства. Вывод его статьи «Я боюсь» был неутешителен: «Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: ее прошлое».

Альманах «Серапионовых братьев» «1921» написан как раз «безумцами, отшельниками, еретиками» и т. д., о которых пишет Замятин. Безбоязненно, без оглядки на власть. Но альманах так и не вышел, оставшись в архиве финского издательства. А коммунистическая власть, почувствовав угрозу, решила задавить крамольные, «замятинские» настроения. Одни, увидев гибель Гумилева, начали эмигрировать в Германию (Ремизов, Белый, Горький, В. Ходасевич), другие выжидали и надеялись и еще пытались воздействовать на большевиков. Возможно, и Замятин, когда писал в статье «Новая русская проза» о «Серапионовых братьях», имел перед собой образ Иванова в шубе как диковинной «зверюшки», «серохоботного мамонта» и «медведя в пенсне» одновременно. Иначе не написал бы, что Иванов меньше думает в прозе, но «больше нюхает»: «Он обнюхивает все без разбору, у него запахи» штанов, рук, псины, навоза, грибов и т. д. – «каталог можно продолжать без конца. Нюх у Иванова – великолепный и звериный». В остальном автор романа «Мы» и «Пещеры» ему отказывает – в философии, умении слышать «музыку слова», строить сюжет. Связывая Иванова только с «Серапионами», он витиевато пишет, что «билет в вагоне» «братьев» «ему дает только импрессионизм образов». А быт, «революционный быт» мешает ему усесться как следует, тянет его назад, и «бытовеет» он «все гуще». Ведь даже Лунц, абсолютный «западник», писал в программной статье «Почему мы Серапионовы братья», что «Всев. Иванов, твердый бытовик», все же «признает Каверина, автора бестолковых романических новелл», и никакой замшелости, догматизма, «бытовения». Одно не мешает другому, наоборот, дополняет: «восточник» может учиться у «западника», «западник» – у «восточника». Тот же Каверин считал, что «Дитё» Иванова – «рассказ, построенный по всем правилам западного мастерства». «Дитё» опубликовано в 1922 г.

Было о чем подумать Иванову. О том, как вредна в литературе партийность (Пролеткульт). Но настолько же порочна и полная беспартийность, всеядность («Серапионовы братья»). О том, как нельзя идти только назад, в Серебряный или XIX век, к Ремизову и Лескову. Неясно политическое будущее страны, объявившей частичный возврат к буржуазным порядкам – нэп. Зиновьев в 1922 г. закрывает Диск, Троцкий отрицает существование пролетарской литературы, Ленин заявляет о высылке «буржуазных» философов и других спецов из СССР, Дзержинский заводит дело на эсеров и начинает выслеживать и арестовывать наиболее известных и активных из них. И над Шкловским, еще одним «серапионом», бывшим эсером, нависает угроза ареста. Но он – не Замятин, ему ближе живая жизнь, живая литературная практика, и даже свою теорию сюжета он придумал на примере текстов самого нетеоретического и самого живого из дореволюционных литераторов – Розанова. Он больше эссеист, чем ученый, прозаик, чем литературовед, и грань между тем и этим определить невозможно. Шкловский и к «Серапионам» относился и как равноправный брат Скандалист, и как учитель, мало отличаясь от них по возрасту, будучи 1893 года рождения. Иванов младше его всего на два года, почти ровесник!

И все-таки Замятин, и тем более Шкловский, несомненно, помогли Иванову в его шатком положении писателя – недопролетария и недосерапиона. Он «бытовик»? Нет, это только производное. Все эти запахи, осязательные, обонятельные, зрительные, слуховые ароматы его произведений не от банального «быта», а от Сибири – земли, страны, масштабы и возможности которой еще никто не оценил. Ее загадка – в этой мощной потенции, когда сначала говорит земля, а потом человек, на ней живущий. Природа в Сибири, «земля», опережает человека, ее инстинкты, буйная энергетика – человеческие дела, мысли, поступки. И потому сначала надо понять эту «землю», «почву», силу, идущую от нее, человека как ее часть и только потом встать над ней, умея управлять ей и собой. И все это возрастает на порядок, когда Сибирь эта – азиатская, а человек – метис русско-азиатского происхождения. Все усложняется, но и расцветает новыми красками и словами. И не только «областными», диалектными, а «азиатскими», на грани русского и «восточного». Как такой быт охватить, показать, оживить да еще спаять сюжетом и композицией? Выход очевиден – метафорами, сравнениями, образами, высвечивающими, словно вспышками, связность всего со всем, как ту «полифонию», о которой писал Замятин. Но не только формальную: сюжет и композицию, а универсальную – природных стихий, природы в целом, человека, русского и азиата, крестьянина и рабочего, белого и красного.

И все-таки «публицистика», о которой писал Лунц, действительно испортила Иванова. В рассказах конца 1921 и 1922 гг. он иногда утрачивает чувство меры, часто педалирует образность, нарушает полифонию. «Каков» – сравнительных союзов – в них неоправданно много. Ими перенасыщена повесть «Цветные ветра» и отчасти «Голубые пески», они расцветили рассказы «Седьмого берега», и поэтому в альманахе «Серапионовы братья», первом и последнем, дошедшем до печати, первое место в оглавлении занимает уже не он, а его конкурент по «бытовизму» Зощенко. Да и составляли сборник уже не Горький, а сами «Серапионы», видимо, Шкловский. Вообще, последовательность, очередность в этом альманахе говорит о нем не менее его содержания. И вообще, в книге много «приемов» чисто литературных, стараниями учителей «Серапионов» – «формалистов» Шкловского и Тынянова. Можно сказать, что литература в этом сборнике побеждает реальность, искусственность одолевает жизнь, от первого до седьмого, последнего рассказа книги. А звери – людей, не выдерживающих экзамена на человечность в условиях войны, тем более гражданской. Вольно или невольно к этой «звериной» обойме произведений альманаха примыкает и «Синий зверюшка» Иванова. Ведь порыв его героя Ерьмы к «мученичеству», уходу от дремучей, косной жизни побеждается этим «зверюшкой» сытости, довольства материальным существованием.

Другие «серапионы», как нарочно, здесь все сплошь «нерусские». Рассказы Лунца и в большой мере Слонимского – «еврейские», ветхозаветные, Никитина и Каверина – «немецкие» (действие происходит в немецких городах), Федина и Зощенко – условные, без ярко выраженных примет: русские города и польское «местечко». И только рассказ Иванова абсолютно сибирский. Это и география: Зайсан, Иртыш, Черноиртышские горы, Ирбитские телеги; и словечки: «чемерь», «согра», «сдришной». Да и весь аромат рассказа, как его автор чувствует, по слову Ю. Тынянова, все, к чему прикасается его взгляд – к избам, заборам, горам, лесам, топям, падям, – все здесь сибирское, особое. Даже глаз Ерьмы, «как распустившийся листочек зеленый, липкий и блестящий», а у Кондратия Ефимовича губы, «как пласты подымаемой плугом новины». Кто из «Серапионовых братьев» способен на такие глаза и губы? Тем не менее его «Синий зверюшка» стоит в ряду «серапионовских» только на третьем месте, между двумя «еврейскими», Лунца и Слонимского. Тоже по-своему с «запахом» и экзотикой. И только зверюшка синий у Иванова – условный, символический, в чем-то близкий «человеческим» зверям Никитина и Федина: глаз у этого зверюшки «не поймешь, какого цвету, только совсем человеческий». Несмотря на литературность, рассказы сборника ощущались весьма актуальными, т. е. «контрреволюционными». Не зря о нем охотно и сочувственно писала русская эмиграция – К. Мочульский, М. Цейтлин, А. Вольский. Потому, наверное, и вышел альманах столь маленьким, почти брошюркой, без поэзии, словно боялись санкций власти, ужесточавшей свою политику по искоренению всякой крамолы с 1922 г.

Зато на последней странице этой 125-страничной книжечки издатели поместили внушительный перечень изданий «Серапионовых братьев». И пусть многие из книг И. Груздева, Иванова, Каверина и др. названы с пометой в скобках «готовится» или «печатается», но любой бы понял, что «Серапионы» больше, чем этот скромный сборник. И особенно Иванов, чей список здесь самый большой: «Партизаны», «Кургамыш – зеленый бог», «За спиной моря», «Лога». А издательство «Эпоха» готовила целое собрание его сочинений: «Т. I. Цветные ветра. Повесть. (печатается). Том II. Ситцевый зверь. Рассказы (тоже)». Эта «Эпоха» – издательство того же толка, что и «Алконост» (там напечатан альманах), возглавлявшееся Замятиным и Чуковским и печатавшее столь же «старых», старорежимных писателей. О чем Иванов и писал Урманову: «Изд. “Эпоха” это уже имя. Там печатаются Белый – “Котик Летаев”, Замятин, Сологуб – “Заклинательница змей”, роман, Чуковский, А. Толстой, Ремизов и моих два тома». И добавлял: «Напечатают лучше “Алконоста” и обложка М. Добужинского». Потому и имел полное право здесь же написать: «Есть все данные, что мне удастся сделать себе имя».

И это не хвастовство. 1922 год станет для Иванова буквально прорывным, и один рассказ в «Альманахе первом» «Серапионовых братьев», вышедшем в апреле, был только одной из многочисленных его публикаций того года. Тут важно было не сбиться с пути, пройти меж соблазнов и посулов разных лит. школ и течений, оставшись самим собой. На заре своей литературной деятельности Иванов считал себя пролетарием (первая серьезная публикация была в горьковском сборнике пролетарских писателей), свое творчество – простонародным, что поддерживалось всем укладом и строем его жизни, и остававшимся таким вплоть до вхождения в объединение «Серапионовы братья» и утверждения в рядах «братьев». Редактировать пролетарский журнал «Грядущее» и писать в рецензиях на книги пролетарских поэтов, что «знамя современной поэзии – революция» как условие размежевания и объединения поэтов, и при этом быть «серапионом», помещать свои рассказы среди «эстетских» рассказов Лунца и Каверина, надеяться сделать имя в «эстетском» издательстве «Эпоха», в ряду книг Белого и Сологуба, и не растеряться, не запутаться, значит, иметь твердую, неколебимую основу, стержень своего творчества. Тот, что его соратники и он сам называли «бытом», и то, что мы назвали единством природных стихий и человека, органичным, первородным. И еще сибирским, евразийским.

И потому Иванова так возмутила критика поэта-коммуниста С. Городецкого (бывшего «декадента») «Петербургского сборника», где «Серапионы» соседствовали с мэтрами Серебряного века. Главенствовавший там Замятин, по словам рецензента, «целиком остался в старом, а вместе с техникой передает своим ученикам свою квель и плесень идеологическую». К произведениям, воспринявшим указанную «плесень», Городецкий отнес и рассказ Иванова «Лоскутное озеро», всерьез приводя как главный аргумент присутствия в этом рассказе с «зубровской идеологией» эпизод из начала рассказа, когда деревенские «бабы, оплакивая убитых», «плакали одинаково» «над белыми и красными». Высмеивая такой «аргумент», Иванов и Федин, написавшие ответ в «Правду» и «Известия», дерзили именитому рецензенту: «Не правда ли, было бы куда художественнее, если бы Всеволод Иванов описал, как жены белых отхватывают трепака вокруг убитых своих мужей, в то время как жены красных голосят над убитыми красноармейцами» (17 марта). Но, увы, искусства без идеологии не бывает. Так что аполитичная «серапионовская» литература должна была стать добычей новой, советской, «воронской».

И редактор «Красной нови» Воронский уже наметил кандидатов в новые советские писатели из тех же «Серапионов». Это Никитин, Федин, Зощенко и, конечно, Иванов. Они, писал он, враждебны и эмиграции, и «последним “властителям дум” в литературе». Ему вторил П. Коган, говоривший, что скоро идиллия «Серапионов» закончится и, «дети революции», они неизбежно станут писателями советскими. А когда Иванова с Пильняком принял у себя сам Троцкий, в 1922 г. не только нарком и политический тяжеловес, почти преемник Ленина, но и литературный критик, стало ясно, что их фактически обхаживают, заманивают в провластные, официальные писатели. Иванову это понравилось. В письме А. Толстому он назвал Троцкого «превосходным человеком». Хотя подробностей, кроме того, что нарком «книгу пишет о современной литературе», не сообщил. Восторги адресованы человеку, а не идеологии. «Сдаваться» официозу не было ни желания, ни необходимости. Еще манила воля, гуляли мысли. Хотелось и за границу, и в Сибирь, и на Дальний Восток, и еще, как писал он Урманову, «в Туркестан и Самарканд». И в письмах Толстому чувствуется этот соблазн лучшей, заграничной жизни, искушающей Иванова: в России же «литература не нужна – ее никто почти не покупает, а занимается блядством, картишками и выпивкой». В общем, «волчья жизнь». Но тут же едва появившийся искус подавляет, уверяя: «Я глубоко верю в Россию», «национальную Россию» и «в искусство». И в свое литературное дело, которое так ошеломляюще сильно начал. Надо учитывать, что делился он этими непричесанными, враздробь, мыслями с Толстым-эмигрантом. Которому, наоборот, хотелось вернуться в Россию. И, как эхо, повторяя его слова: «Россия должна взять на плечи груз мирового искусства», Иванов, видимо, сдерживал собственный эмигрантский порыв. А пока «нужно исполнить какую-то огромнейшую работу», какое-то «задание выполнить». И посылает свои произведения Толстому в Берлин, в газету «Накануне», потом свои книги и признается: «…теперь написать так я бы не смог».

Пишет так Иванов в декабре 1922 г. Год, абсолютно успешный для него, еще не прошел, а уже такой пессимизм. Значит, были рассказы «Альманаха первого» действительно редким, недостижимым взлетом краткого периода «серапионовского» аполитизма и вольных блужданий между пролеткультовцами и «формалистами», когда, как Ерьма из «Синего зверюшки», шел в город, к революции и вновь возвращался к «быту», к кондовой Сибири. Этот принцип маятника заложен и в книге «Седьмой берег»: среди пятнадцати ее рассказов есть такие, где революцию воплощают и красные, и белые, и казаки-«атамановцы», и какие-то люди в «островерхих шапках», и с «пятихвостыми амулетами», по-разному вовлеченные в повествование. Это «Подкова», «Лоскут-озеро», «Бык времен», «Шо-Гуанг-Го…», «Дитё». Но большинство изображает только быт, взвихренный революцией и гражданской войной сибирских деревень, «взбаламученное море» крестьянского мира. И далеко не только русского. Практически во всех рассказах, явно или не столь очевидно, присутствует «азиатское» начало. Причем не просто как экзотика, этнографические подробности, а как тип и стиль мышления, в первую очередь художественного. Некоторые рассказы вообще построены как «киргизские самокладки» – «что вижу, то пою», с почти ощутимой напевностью, лиризмом, прозой, практически переходящей в стихи или напоминающей поэму, балладу в прозе. И здесь маятник колеблется между исконно-русскими мифами о Беловодье, стране сбывшихся чудес («Полая Арапия», «Лоскутное озеро», отчасти «Жаровня архангела Гавриила»), и восточными, вплоть до дальневосточных («Бык времен», «Шо-Гуанг-Го…»), или даже языческими («Вахада, Ксари, Гуятуи», «Глухие маки»). Можно увидеть колебания, разброс и между чисто сюжетными рассказами («Дитё», «Глиняная шуба», «Синий зверюшка») и практически бессюжетными («Полая Арапия», «Лога», «Вахада, Ксари, Гуятуи», «Берег желтых рыб»). А в целом, выходит по Шкловскому: «На ущербе психологии, нет анализа, герои не говорят друг другу речей, у многих даже умышленно пропущены мотивировки действия», – писал он о «Серапионах». Так что без них, родимых, и здесь, в царстве мужицко-«киргизского» быта и бытия, не обошлось.

…и «сибирские». «Дитё» на «Седьмом береге»

Окидывая взглядом эту пестроту, не сразу и решишь, где тут заканчивается ученичество и начинается мастерство, где набросок, эскиз к хорошему рассказу, а где готовый шедевр. Значим, интересен, самодостаточен каждый рассказ как таковой, а все вместе они все-таки не так уж идеально и складываются в книгу. Потому и затруднился Иванов дать название новой книге, когда одноименный (заглавный) рассказ он «выбросил» из-за его «вычурности». А мог бы быть и ключом к книге, так как в его основе лежала казахская легенда о богатыре, переправившемся последовательно через реки: «рождения», «учения», «работы»; и только «подходит к четвертой реке, на седьмой берег – к реке счастья» («История моих книг»). Но тогда читатель начал бы искать, где здесь рассказы о рождении, учении, работе самого автора, предполагая автобиографичность книги. И повод был. Ибо первый рассказ «Седьмого берега» так и назывался – «Рассказы о себе». И вполне мог сойти за «рассказ о рождении» Иванова, когда вернувшийся к родителям герой, думая, видимо, осесть тут, отдохнуть от бродяжничества, заняться мирной жизнью («мать прячет привезенную и зашитую в перине винтовку»), свойственной «казачьим поселкам». Но нечаянное убийство слабоумным братом отца и вынужденное бегство из дома вновь выводят героя на дорогу странствий. И ничего хорошего она не сулит: на придорожных кустах висят «человечьи кишочки» – страшные следы междоусобных войн между казаками и новоселами, а по пути им встречается «караван киргизов», бегущих от голода («мора»). С таким багажом, в обществе овдовевшей матери и больного телом (малярией) и умом брата, начинает свой новый путь автобиографический, как уже думает читатель, герой этой книги.

Рассказы писателя, Иванова, с таким горьким опытом и такими зловещими знаками беды, не предвещают ничего доброго, веселого. И тем не менее в рассказе «Второй» из «Рассказа о себе» автор верит, вопреки всему, в лучшее. Последняя главка рассказа – почти стихи: «Через степь на солнце. / Через степь на радость. / Через степь – вперед… / Пески превратим в камень. Камень – в хлеб. / Веселых дней моих звенящая пена. / – Будь!». Но уже четвертый рассказ книги – «Полая Арапия» – говорит о кошмарах бегства снявшейся с места голодной деревни в мифическую страну изобилия Арапию, где «хлебушко спеет на три недели», куда «всех пускают бесплатно». Чего только не происходит на этом изнуряющем пути через «голубые пески»: драки из-за «корешков», поедание конского кала и покушение на людоедство, смерти и похороны и полная безысходность, обреченность. И пугающая достоверность, будто автор сам был среди этих ополоумевших от голода людей и его, как Мирона, за которым охотятся новоявленные людоеды, должны убить молотком. Откроет ли следующие рассказы читатель этой книги, оглушенный такими картинами, вместо обещанной радости? «Лоскутное озеро» уже не столь кошмарно, наоборот, даже кажется пародийным: напуганных скорым приходом «бальшавиков», крестьян, скрывающихся в камышах, некий «тонкорукий и востроглазый» подбивает «исцелить мученья», «сорок раз» обойдя вокруг «падвижницкава Ласкутного озера». И древний старик с таким же пародийным, ироническим именем «Хрументил», главный идеолог этого, так сказать, «крестного хода», «на телегу зарубки делат», чтобы не сбиться со счета кругов. Безумие, точнее, посмешище, останавливают некие военные, а сбитый с толку Андрейша уходит «к чернобандистам». Но недолго дает расслабиться читателю Иванов. После «сытых», сочащихся «медовыми травами» и бегущими прямо на охотника Ерьму лесных зверей рассказов «Лога» и «Синий зверюшка» автор вновь шокирует читателя, на этот раз рассказом «Берег желтых рыб». Особенно последней его главкой, где успешная рыбалка Серьги и его брата заканчивается ужасом – плавающими в воде человеческими останками: «вместо головы на плечах жидкое, как кишки, мясо», «рука с отрубленными пальцами», «труп с вырванным горлом и трепавшимися по воде жилами», «проплыл бок человека – тонкие, как бараньи, ребра и клочки белого мяса» и т. п. В тексте упоминаются японцы, и рыбаки выходят за рыбой в море, а не в реку. Но считается, что Иванов на Дальнем Востоке не был, а фигурирующий в «Береге» сумасшедший брат героя Борька заставляет вспомнить брата-идиота самого Иванова. Уж не навеян ли этот рассказ его пребыванием на острове на Иртыше летом 1918 г., где он, как «красный комиссар», скрывался от станичников, выдавая себя за рыбака?

Но Иванов настойчив. Действие последующих его двух рассказов – «История Чжень-Люня, искателя корня шень-жень» и «Шо-Гуанг-го, амулет великого города» – происходит также на Дальнем Востоке! Причем это явно не декорации – он хорошо знает, словно житель тех мест, природу и географию края, запахи, звуки, цвета его природы. А главное, его людей – китайцев, чьими глазами смотрит на окружающее и чьими словами рассказывает эти истории. Ибо только китаец Чжень-Люнь мог бы так красочно начать рассказ: «Теплые горы – Сихотэ-Алинь, как перстень на руке моря». Хотя улавливается и пародийность. Как китаец, искатель корня жень-шень, причем профессиональный, он знаток философии Лао-Цзы, и тут же, естественно, тигр для полноты картины. Комичны его ломаный русский язык: «Китай суда беги, сидесь кусай – еди-риса…» и радость нашедшего много чудо-корня в логове убитого священного тигра, когда даже нога Чжень-Люня «думает» о будущей счастливой жизни. И вдруг китаец стреляет себе в шею, не найдя нужного ему русского поселка и не подготовив читателя в полной мере к такой развязке.

Увлекается, даже слишком, дальневосточной жизнью – судьбами китайских и корейских «каули», работающих на японцев, – Иванов в рассказе «Шо-Гуанг-го…». Избавят от «круглоголовых» только русские, которых можно найти только по их амулету-«пятихвостке», т. е. красной звезде. Иванов тут будто купается в восточной экзотике, которая для него и не экзотика, а естественная среда обитания для его образа мыслей, плетения пряных словес и образов. Он отводит целую главку для «славословия травам и водам» (название главки): «…Явились воды на моих губах… – Радостно целую вас и их! / В травах ясный круг моего лица и обтирает радость – не глаза, мокрые губы. / Обнимаю вас и их. / Я хочу. / Я буду…» и т. д. Кажется даже, что это монолог самого Иванова, переполненного поэзией, лирикой. «Серапионы» вспоминали, что однажды, вдохновленный успехом своих рассказов, Иванов принес на собрание и прочитал свою поэму, которую все дружно отвергли, но свой поэтический дар затаил. И проза ему была нужна, чтобы на эмоциональной ее волне вдруг обнаружить, явить свой природный лиризм. Но почему на таком, дальнем от него, дальневосточном материале? Понятно, когда его захватывают чувства в повести «Цветные ветра» – там речь идет о родной, знакомой до песчинки и травинки сибирской глубинке. Но здесь-то откуда?

В немалой степени этот лиризм вскормлен его родиной, русско-«киргизской» землей Лебяжьего и Павлодара, его душой и кровью «метиса», которого «киргизы» иногда принимали за своего, а «Серапионы» окрестили «алеутом». Потому что и звучит это экзотически, и «брат Сибиряк» или «брат Чалдон» было бы не интересно, скучно. Видимо, когда он писал свои «киргизские» и «китайские» или алтайские сказки, эта ипостась его души и тела начинала доминировать, и в итоге получались такие рассказы, как эти два. Не зря на обложке первого издания книги «Седьмой берег» Юрий Анненков изобразил профиль азиата и фас русского как две ипостаси одного целого. А обложку второго издания 1923 г. украшала абсолютно «азиатская» иллюстрация В. Бехтеева: только в центре сидит в молитвенной позе-асане «азиат», может быть, сам Будда, на облаках, на фоне высоких гор. Как тут не вспомнить, что «серапион» Слонимский, наблюдая за Ивановым на их собраниях, написал, что он «был похож немножко на азиатского божка, может быть даже, на самого Будду». Тем более что сам Иванов добавил «Востока» во второе издание «Седьмого берега», открыв книгу «Алтайскими сказками», дальневосточным рассказом «Берег желтых рыб» и «Рассказами о себе». В «Полой Арапии», в отличие от «киргизов», бредущих бесцельно, у русских крестьян цель есть – изобильная «полая Арапия», о которой пророчествует некая старуха «Ефимья со Вчерашнего Глаза». Скорее всего, это просто шарлатанка, так как находится на привилегированном положении: ее везли голодные мужики на себе «по очереди вчетвером» и кормили при этом. Может, и справного на вид Мирона задумали убить ей на обед. Предположим также, что она сама из тех мест и хочет вернуться туда с их помощью. Места же эти, оказывается, тоже азиатские, чуть ли не «киргизские»: «За Сыр-дарьей», «песками через сарту, оттедова по индейским горам». Очень похоже на маршрут юного Иванова, когда-то страстно стремившегося в Индию, и даже, по одной из его автобиографий, дошедшего до Бухары и границы с вожделенной страной.

В разнобое критических откликов на оба издания «Седьмого берега», несомненно, «вопрос о мужике», «мужицком царстве», отношении к русскому крестьянству выделяется как основной. Собственно, и язык, строй и дух произведений Иванова, абсолютно мужицкий, как «просоленный пирог» (Л. Лунц) – главный аргумент этому. Русский и восточный тексты, герои, языки, менталитеты находятся у Иванова в сложных отношениях взаимодополнения и сосуществования, как сам писатель, в чьей крови есть и «восточная», «киргизская». И если в каком-нибудь его рассказе нет «восточного / киргизского» следа, то его роль выполняет преувеличенно красочный, цветистый, «орнаментальный» язык, как в восточных мифах и сказках. Да и само название книги взято из казахской легенды.

С точки зрения глубокого родства русского и азиатского надо взглянуть и на знаменитый рассказ Иванова «Дитё», венчающий книгу. Крестным отцом тут выступает уроженец Лебяжьего – родины Иванова – казначей отряда Афанасий Петрович, а матерью – Монголия, где происходит действие, «зверь дикий и нерадостный»: там «даже бабочка, и та норовит укусить». Согласно этим «звериным» законам и отнимают красные у кормящей матери ее родное дитя, насильно заставляя кормить одного только Васю. И наоборот, эта безымянная «киргизка» в своей покорности и кротости предстает в положении почти святой. Ее изображение в последней главке рассказа почти иконично: «Было у киргизки покорное лицо с узкими, как зерна овса, глазами, фаевый фиолетовый кафтан и сафьяновые ичиги. // Било дитё личиком в грудь, сучило ручонками по кафтану, а ноги бились сложно и неуклюже, точно он прыгал». Настоящая «киргизская» мадонна! Заметим, что и рассказ называется не «дитя», а простонародно, на «-ё», и в этом не очень цензурном «ё» сосредоточен весь смысл рассказа: грубость и нежность, безымянность и неопределенность того, что из этого младенца вырастет, как из самой революции, чьим «дитём» он является.

Рассказ «Дитё» явно выделялся из других рассказов книги Иванова. В нем нет длиннот, чрезмерности языковой и орнаментальной. Все в рассказе сбалансировано и профессионально («западно», как сказал бы Каверин), даже пропорционально – в четкой «арифметике» красных и белых, русских и «киргизов» и их детей, которых тоже четное число «два». И, как в алгебраической задаче, уравнение в итоге решено в пользу одного, сведено к единице, к ребенку. На фоне «Дитя» другие рассказы «Седьмого берега» воспринимаются как этюды и эскизы, размашистость и небрежность, часто и дерзость, а в целом – стихийность. Об этом писал, касаясь творчества Иванова, Троцкий: «Он очень стихиен в своих настроениях и в стихийности недостаточно разборчив и строг к себе (…). Лиризм должен стать подспуднее, внутреннее, скрытнее в формах выражения (…). Фраза должна рождаться без видимого содействия художника». Возможно, и сам Иванов не знал еще своих возможностей, своих путей. В чем-то поддавался литературной моде, новым идеям «формалистов» или «старикам» Замятину, Ремизову, Белому. Мог он воодушевиться и пародией (по Тынянову) как освобождению от архаики речи своей чалдонской родины. И конечно, у него кружилась голова от количества литераторов. Налево глянешь – имажинисты, экспрессионисты, биокосмисты, эмоционалисты и т. п., направо – «классицисты», конструктивисты, «пролетписатели». А есть еще Вольфила, эмигранты, особенно берлинские, «Закат Европы» и «Смена вех». Ну как можно в таком изобилии всего литературного, в этом пиршестве слова печатного и устного сдерживать себя, уныло идти в стане «городецких»? Иванов пробовал, искал, путая серьезное с несерьезным, революционное, «тенденциозное» и художественное, излишествовал, бросался в крайности, ностальгировал, пророчествовал устами своих героев.

Одного уже точно не могло быть – возврата к прошлому, к провинциальным «Рогулькам» и «Фарфоровым избушкам», Омску и Кургану. То, что написано там, уже переиначено в новые формы, зацвело и запахло новым словом и краской. Иванов уже петроградец и все чаще поглядывает на Москву. Она уже поманила его своей толстой «Красной новью» и Б. Пильняком. Наступали времена «Возвращения Будды», «Чудесных похождений портного Фокина», «Иприта». И, как все переходные времена, они оказались у писателя хоть и невнятными, но не напрасными.

Глава 6

Красный писатель, «Красная новь»

Советское «народничество» и Воронский

В июне 1921 г. Иванов стал «попутчиком». К почетному званию «серапионова брата», не очень почетному пролеткультовца-«космиста» добавилось еще одно, пахнущее ярлыком. Для этого достаточно было напечататься в «Красной нови» – журнале «попутчиков», как окрестил Троцкий писателей, еще не определившихся со своей политической ориентацией. Впрочем, сам этот журнал задумывался сугубо политическим, публицистическим. Еще бы, если среди его авторов был сам глава советского государства Ленин, который одновременно был одним из его учредителей. И, как всегда, в крупных литературных мероприятиях, до своей вынужденной эмиграции, в появлении на свет «Красной нови» самое деятельное участие принимает Горький. Именно он рекомендовал на должность главного редактора известного партийца и газетчика Александра Воронского, сделавшего журнал вотчиной своих идей. Первым среди молодых советских писателей Воронский назвал имя Иванова. Как «целого литературного события», «крупного таланта» и «нашего». Это по Воронскому «наш», каким он увидел Иванова и чей образ-«портрет» создал по собственным представлениям: выдвиженец «подлинного демоса», «решительно и безоговорочно» принявшей советскую власть, революционную Россию. И пишет главным образом о деревне и мужиках и о том, почему они пошли в партизаны, стали красными, а не белыми – потому что только «русская революция дала им землю», «вдосталь робить» на ней, «свободно распоряжаться ей». Получается этакий писатель-народник, новый, революционный наследник Чехова, Бунина и особенно Горького и еще Глеба Успенского как верного индикатора означенной темы «власти земли». Особенно понравилось Воронскому (и в какой-то мере удивило его) то, что «через кровавую эпоху гражданской войны» Иванов «сумел пронести и сохранить большое, любовное, теплое, жизнепринимающее чувство», какую-то особую «радостность». В поисках эпитетов критик выбирает «звериная и непосредственная», соответствующая земле, краю, стране, откуда пришел в Петроград Иванов, т. е. из Сибири. Но Воронского это природное, сибирское происхождение радости не удовлетворяет, он переквалифицирует ее в «радостность» революционную, когда мужики-плотники, которые и в колчаковскую «дружину Креста» могли бы вступить, стали партизанами. Потому что, пишет Воронский, как и крестьянин, партизан – «трудовой, угнетенный человек», и, следовательно, идет «рука об руку» с большевистскими вождями, «с матросами, с рабочими и с Интернационалом, несмотря на свой национализм и земляную веру».

Видно, как Воронским здесь, в этом очерке творчества Иванова, руководит не столько лит. критик, сколько журналист, политик, коммунист, глава представительного «ленинско-горьковского» журнала. Ему надо представить антиподов «старикам»-«белогвардейцам». И потому он явно подверстал Иванова под революционного писателя, хоть и с оговорками на перспективу. В реальности же он, когда Воронский приехал в Петроград в 1921 г. за произведениями новых молодых писателей, был «серапионом», исповедовавшим аполитизм, в чем публично и признался в открытом письме Городецкому. И этим аполитизмом бравировал, как и другие «серапионы». Особенно явно это проявилось в их автобиографиях, которые напечатал журнал «Литературные записки» (№ 3). Воронский ссылался как раз на эту «серапионовскую» автобиографию Иванова в своем очерке. Мы помним, как сам Иванов отзывался о ней – в А-1922 – с хихиканьем, признаваясь, что кое-что в ней присочинил, приврал. И не столько по своей прихоти, сколько из духа «серапионовства», откровенного озорства: почти каждый из «братьев» написал такую же веселую автобиографию, скорее даже рассказ на материале своей жизни. А, по мнению Н. Корниенко, это был вызов официозу, «под влиянием их учителя»: «Пародийные по отношению к “высокой” идеологической критике автобиографии “Серапионов” написаны, словно в подтверждение тезиса статьи “Я боюсь” Замятина о творцах новой литературы – безумцах, отшельниках, еретиках, бунтарях и скептиках». Особенно яркой среди них в этом смысле была автобиография Зощенко, выдержанная «в стилистике мещанского сказа»: «Вообще писателем быть очень трудновато. Скажем тоже – идеология. / Требуется нынче от писателя идеология. / Вот Воронский (хороший человек) пишет: / – Писателям нужно “тоже идеологически определяться”. / Этакая, право, мне неприятность!.. С точки зрения партийных, я беспринципный человек. Пусть. Сам же я про себя скажу: я не коммунист, не эсер, не монархист, я просто русский… Нету у меня ни к кому ненависти – вот “моя точная идеология”».

Эта вот «радостность», с немалой долей «серапионовской» веселости и задора, очевидно, и создала интонацию «Партизанских повестей» о нечаянных партизанах-мужиках, в которых также можно усмотреть и пародичность, чаянную или нечаянную. Случайно ли и то, что место действия двух повестей перенесено на Дальний Восток как страну обетованную, что-то вроде российской «Индии». А значит, должны быть и вечные, неугомонные искатели мужицкого счастья, утопического Беловодья, чьи маршруты всегда пролегали куда-то на Восток. Чуть ли не в каждом герое Иванова есть что-то от таких искателей легенды. По-своему легендарен и Калистрат Ефимович из «Цветных ветров», о котором в округе идет молва и слава как человеке новой веры, пастыре, святом. Причем ее, эту святость, ему будто навязывают, тогда как сам он, наперекор всему, готов жениться на «городской потаскушке» Настасье. И кажется, что не в вере, не в духе здесь, в этой повести, дело, а в теле. Кроме Калистрата, мучится телесным томлением его сестра девственница Агриппина, пока не происходит ее падение, вожделеет к Калистрату его сноха Фекла. Завязаны на все плотское, материальное и сыновья Калистрата Семен и Дмитрий, бьющие жен. Хотят они бить и отца «под сердце» – «за снохачество». Но, в отличие от других, у Калистрата есть и томление душевное, которое перевешивает его внушительный «физический» вид: «Тело широкое, тяжелое», «тяжелая борода», «огромные руки» – но сам он себя чувствует «убогим», у него «всю душу замуслили» и идти ему «некуда». Он свое уже отходил, в поисках «чудес» пройдя однажды «три тысячи верст, плюнул и вернулся обратно». И только «большак», большевик из Питера Никитин, полон движения, не страдая ни телом («длинное и легкое, как сухостойное дерево»), ни душой, твердо веря в успех красных («Микитин-то – сталь (…), убьет, как мороз пчелу», – говорит поп Исидор). Если бы не этот человек идеи, то от повести остались бы одни «ветра», пусть и «цветные», т. е. разные оттенки физических ста́тей, пахучести и косности, почти без отличий от предметов сельского быта и таежных мест (овчина, хвоя, соболиный мех, «сом в воде») мужики-крестьяне.

Видимо, и сам автор, Иванов, начав эту неповоротливую, как таежный мужик, повесть, не знал, как выбраться из нее, словно в болоте завяз. Колчак-«Толчак» далеко, белые офицеры тоже завязли в этой повести, только к концу начали шевелиться, и только сюжет вокруг неверных и жадных до поживы сыновей более или менее отчетлив, заставив критиков вспомнить о гоголевском «Тарасе Бульбе». Как только Дмитрия расстреляли в отряде Никитина, Калистрат окончательно поворачивает телегу своей жизни к Никитину и антиколчаковскому восстанию, а «за ним шестнадцать волостей идет». Тут и всякой прочей вере конец, и всей сказке, т. е. повести, тоже. Остается вопрос о «киргизах», их вере и месте в «Цветных ветрах». Они здесь как раз для «цвета». Вопрос их сотрудничества с Колчаком – за кабинетные земли, отобранные у новоселов, – вроде бы религиозный, но для их вождя шамана Апо, язычника, и телесный: ему нужен бог «большой, как верблюд», «толстый», и чтобы не на небе, как у мусульман Аллах, а здесь, на земле. По сути, это вопрос коренной, земельный, и русские должны «киргизам» помочь и иконами, которые они крадут из церкви, и единением вер и богов. Шаман Апо пытается всеми своими призывами духов, кражей икон, камланиями сплотить паству на бой с восставшими под руководством Никитина крестьянами, а получается, что только раззадорил русских, «разогрел» их на битву с белыми, особенно после победы в байге «киргиза» Докая.

Разогрел он и расцветил и всю повесть. Иванов, как раз с момента появления в «Цветных ветрах» Апо и после эпической (бились весь день, до вечера) байги, переходит на язык какой-то былинный. Сначала он пробует этот язык в описании битвы Докая и Кузьмы: «Солнце – усталый борец – подходит к тайге. Ветер в золотом бешмете несется по котловине, сонный ветер, усталый»; «Как щепа, переломилась пыль над головой (Кузьмы), туман розово-золотистый»; «Отошел!». Потом атака партизан на колчаковских «киргизов»: «Лошади ржут. / Травы в криках (…). На колесах кровь, мясо, пески, травы… Степь горит. Камыши горят. Треск на небе. Облака горят… Эй, земля хмельная убийца! Лошади хмельно мечутся». Таким же языком, в том же стиле описана и битва с «атамановцами», над которыми витает дух Калистрата Ефимовича: он «сам (…) приедет завтра», будто от лица крестьян говорит Иванов. «За ним шестнадцать волостей идет! Бей, не унывай!». Но Калистрат от всяких сражений уклоняется, в отличие от автора, хмель и пламень войны, зажигающей небо, землю, воды и все вокруг, его не опьяняют. Он остался таким же, сомневающимся: «Веру, я думал, поймал, как за киргизами гнался (…). Сердце в крови горело – думал, ветром этим сорвет, опадет, буду я покоен (…) как Микитин!.. Нету спокоя…Тает у меня душа, оголяется», – говорит он попу Исидору. В ответ тот говорит, что может ему лучше, как «Калистрату-мученику, служить». Хоть и в шутку это поп сказал, но есть в этом и немалая истина. Некоторые детали позволяют увидеть в нем не просто искателя «новой веры», а подлинного страстотерпца, каким был сам старообрядец протопоп Аввакум. В этом соотнесении себя с «мучеником Калистратом», очевидно, приоткрывается и смысл его «партизанских» произведений: далек он, Иванов, был от сплошной «радости», «радостности» от красного партизанства, особенно в свете народных восстаний в Сибири в 1920–1921 гг., которые мог видеть тогда и сам. Мучила его эта «новая вера», нелегок был его путь к большевикам и коммунистам, когда лучше бы держаться от них подальше. Благо для этого была спокойная гавань аполитичных «Серапионов».

Но действительность заставляла делать выбор. И ближе всех, активнее всех, по отношению к Иванову, оказались красные Воронский и Троцкий. Горький эмигрировал, Замятину угрожал арест и высылка вместе со «стариками белогвардейцами» на «философском пароходе». И как было устоять, если Воронский приехал в Петроград самолично еще в 1921 г. «с портфелем денег: он покупал молодые таланты для будущей советской литературы, печатал их в своем журнале “Красная новь” – у него был мандат Ленина». И везде, устно и письменно, выделял Иванова как самого талантливого из молодых. И уже в № 5 «Красной нови» об одном из первых написал «индивидуальный» лит. очерк, уже цитированный здесь в связи с повестью «Партизаны». О «Цветных ветрах», кстати, в «Красной нови» не печатавшихся (вышла отдельной книгой в «белогвардейском» издательстве «Эпоха»), Воронский высказался только отчасти. Что там много говорить, если с повестью все было ясно: Калистрат Ефимович – это знакомый по другим произведениям тип «искателя» «праведной земли», нашедшего «свое место» «с революцией». На нем и «кончилась старая деревенская Русь паломников, “лишних людей”, взыскующих града». И еще Никитин – любимый Воронским типичный большевик, у которого «ненависть поглотила, заглушила любовь», сделала его убийцей во имя революции, ее победы. Казалось бы, «ненависть, холодная, сжатая, расчетливая, умная», должна вызывать в читателе неприязнь. Но, по Воронскому, это, наоборот, лучшее, что есть в Никитине: «Ибо кровь льется во имя будущего, земли и (…) человека», и это «дает право Никитиным быть гильотиной и кровавым орудием времени». Большего Воронскому от «Цветных ветров» и не надо.

Называя Иванова «писателем – рисовальщиком», Воронский отмечает только авангардную составляющую его изображений людей: «Внешность героев дается в такой манере, что, если бы художник-живописец решил бы последовать за автором и дать коллекцию ивановских персонажей, получились бы рисунки футуристического характера, вроде тех, что дает Владимир Маяковский в своих талантливых плакатах». Отсюда делается вывод об «антипсихологизме» и «свежей талантливой неотесанности и неприглаженности» Иванова-писателя. Повесть «Цветные ветра» – глубже и сложнее других. Но «Бронепоезд…» оказался более ясным и очевидным, потому и был принят в «красно-народнический» журнал «Красная новь». И здесь Иванов не мог обойтись без Востока, только вместо «киргизов» здесь китаец Син-Бин-У и американец, такого же «дикого» – для партизан, конечно, – нрава, как и «киргизы». Теперь уже практически доказано, что «Бронепоезд…» создавался намеренно как «красное» произведение, переделанное из первоначального «белого», навеянного уже известным нам поездом Янчевецкого и газетой «Вперед», в которой служил Иванов. (Хотя в первую очередь это касается пьесы, написанной позднее.) Главное, что Иванов в очередной раз, как в повести «Партизаны» и в рассказах, выступил от лица народа – крестьян, мужиков, «землелюбцев». Но в вожаках здесь не крестьяне: Васька Окорок, «работавший на приисках», и Пентефлий Знобов, «работавший на владивостокских доках». А обитатели самого бронепоезда, словно законсервированы в пространстве и времени. Если бы не прапорщик Обаб, то капитан Незеласов прожил бы еще меньше отведенного ему срока. Он – последнее звено, соединяющее капитана с реальностью. Но Незеласову уже не вернуться в реальность, умирает он и от сознания крушения «белого дела», и в тифозном бреду, в одиночестве, во тьме, какой и была его жизнь в этом поезде-тюрьме. Главным же действующим лицом оказались простые мужики, чуть ли не голыми руками взявшие этот бронепоезд. И не ради красной власти. А ради земли: «Робить хочется». С красными же союз был только временный, как у китайца Син-Бин-У, пошедшего «путем красного знамени» только из ненависти к японцам-захватчикам.

Получается, что все в этой повести, словно сами по себе: Вершинин, Окорок, Знобов; Син-Бин-У; Пеклеванов; Незеласов и Обаб. Отдельно – сопки, гаоляны, лес, море; отдельно – город, который надо взять; отдельно – бронепоезд 14–69. Так что действительно, особо «перекрашивать», как считал Сорокин, в своей повести Иванову не пришлось.

Неголубые «Голубые пески». Побратим из «Голого года»

И это настоящая загадка творчества Иванова. Объяснить ее можно, если вспомнить о юношеской мечте писателя дойти до Индии и о специфике евразийского склада и духе его писательского дара, который не мог оставаться только русским, российским, он всегда должен быть на грани с азиатским, восточным, иначе не зацветет всеми красками, ароматами, образами муза его мастерства. И не будет она расцветать всеми этими бесподобными сравнениями и метафорами, только подчеркивающими эту евразийскую грань, и что Воронский недальновидно уподобил «рисункам футуристического характера». Он и в новом произведении, принятом «Красной новью», – романе «Голубые пески», сразу заметил и тут же выделил «большевика, комиссара Ваську Запуса». Да и трудно не выделить, если он дан контрастом городу Павлодару и его обывателям, первым делом – подрядчику Кириллу Михеичу. И потому еще, что если паволдарец в целом наделен «животной тупостью», «страхом и непониманием» переживаемого – революции и ломки жизненного уклада, то Запус, наоборот, «удалый, беззаботный, беспечный, веселый, смешливый, немного озорной, юный, бабник, задорный, здоровый, какая-то легкость и уверенность в себе и в деле». Иванов писал в мемуарах о прототипе, приезжем из Питера матросе с такой же почти фамилией. Но ведь и Павлодар он изображал такой же прототипичный, с той разницей, что это его родной город, наряду с с. Лебяжьим.

Потому, может, как раз и Павлодар является главным героем этого романа, где на первый план выдвинут Кирилл Михеич Качанов, строящий церкви, создающий жизненную среду города, его охранитель, его голос, плоть и кровь. Роднит с городом его жена, которую зовут Фиоза – имя автобиографическое для Иванова, как у одной из его теток. А кто уж точно не родной Павлодару, так это Васька Запус – красный, в отличие от Артемия Трубычева, мужа сестры жены, с явно белым потенциалом. Воронский, сетуя на «растянутость» романа, не догадался, что он отчасти автобиографический, с заметной ностальгией по родным местам и своей юности. «Книга первая» романа – «Корабельная вольница» – рассказывает о штурме парохода «Андрей Первозванный», где расположился Запус со своим штабом и своей революцией. А вся «Книга вторая» посвящена ему, называясь «Комиссар Васька Запус». Правда, воевать здесь приходится в основном с женщинами, и не ему, а мужьям Фиозы и Олимпиады, жены Трубычева, с ними. В «китайской» «Книге третьей» романа комиссара Ваську чуть не убили при очередной смене власти – весной 1918 г., после восстания белочехов и белоказаков. В ней есть легенда о голубых песках – очередной вариант Беловодья, только «киргизский». Легенду рассказывает бывший инженер и хан Чокан Балиханов. Трубычев же, подобно Незеласову из «Бронепоезда», фатально одинок в окружении обольшевичившихся людей. Сцена его ареста весьма напоминает арест Унгерна, так же, как и эпизоды его допроса, есть в нем и что-то и от атаманов Красильникова, Анненкова, Кайгородова.

Легенда же о голубых песках о том, как некий древний народ («монгольская орда Быык-Буу») в поисках счастья забрел в пустыню с необычным, «отличного голубого цвета» песком, неотличимым от небесного. И это было указанием на то, что страна счастья находится где-то рядом, но остается недостижимой. Трудно было не понять общий смысл этого сказания: Монголия, куда бежали за лучшей долей, не спасла никого, став местом крушения надежд, а то и могилой. Но есть у этого цвета и еще один оттенок – ностальгии по родным местам, по Павлодару как «расширенному Лебяжьему». Потому и пески в романе – голубые.

После выхода «Голубых песков» отдельной книгой критики дружно отметили «растянутость» произведения, советовал избавить роман от «хаотичности и многословия» и его «учитель» Горький. Но как сокращать то, что растет и ширится в самом Иванове, когда местом действия его нового произведения является Павлодар и Лебяжье? Не говоря уже об общем духе и пафосе этих произведений, требовавших итоговых формулировок. Так, повесть «Бронепоезд 14–69» заканчивалась, в журнальном варианте, знаменательной фразой: «И было ему (“тщедушному солдатику”. – В. Я.) непонятно и стыдно не то за себя, не то за американца, не то за Россию, не то за Европу». Эти же стыд и боль за междоусобное братоубийство видны и в «Голубых песках», а в легенде о песках еще и разочарование в этих слишком голубых, на самом деле, «красных» мечтах о всеобщем счастье. Так что все говорит о том, что роман призван был быть обобщением и итогом, завершением какого-то важного и очень насыщенного периода творчества Иванова.

Хотя у самого Иванова могло быть, наоборот, ощущение начала пути. Если «Серапионовы братья» дали ему чувство свободы и раскрепощения – думать не о политике и экономике, а только о литературе, то журнал «Красная новь» дал почувствовать, что он действительно писатель. То есть тот, кто способен создать настоящее литературное произведение, где есть все, как положено: тема, идея, герои, стиль. Что он стал постоянным автором престижного лит. журнала. Что его читают, анализируют, хвалят настоящие литературные критики, утверждающие, что он нужен стране, обществу, людям. Воронский, написав и напечатав большой очерк об Иванове и его «Партизанских повестях», не дождавшись окончания публикации «Голубых песков», в конце 1922 г., несомненно, поднял его в своих глазах, заставил поверить, что он не завершает какой-то отрезок своего творчества, а только начинает. Сам факт создания романа, «Голубых песков», говорит о готовности Иванова стать настоящим писателем, без романа невозможным. Вместе с «Красной новью», с Воронским, с теми, кого он и Горький приглашали в журнал. Можно было даже начать и заново. Еще и потому, что в этом первом толстом лит. журнале советской России складывался свой контингент писателей, круг авторов, намного более широкий, чем восемь юных «серапионов». Поначалу создавалось впечатление, что это действительно, по Троцкому, советские «народники»: С. Подъячев, П. Низовой, А. Веселый, Н. Ляшко, Вяч. Шишков, А. Чапыгин, А. Неверов – прозаики; Д. Семеновский, С. Есенин, П. Орешин, И. Ерошин, С. Клычков – поэты. И даже те, кто писал не обязательно о деревне, своими героями делали простонародье и людей «дна», писали «народным» языком. Были среди них и «серапионы» – Никитин и Зощенко, и это должно было придавать Иванову уверенности: он на правильном пути. Да и Воронский, не только как лит. критик, но и руководитель «Красной нови», постепенно, а потом все быстрее расширял круг авторов, отступая от социологических канонов марксистского литературоведения. На его страницах все чаще стали появляться те, кого Троцкий относил уже не к «мужиковствующим», а к «внеоктябрьской литературе»: «небожитель» Б. Пастернак, «сменовеховец» А. Толстой, «анархист» И. Эренбург и такие махровые «попутчики», как Пильняк и Вересаев.

Литературный «нэп», таким образом, брал верх и в этом, сугубо государственном журнале. Но поначалу соседство Иванова и его «Партизан» со старозаветным С. Подъячевым в № 1 или с убежденным коммунистом-партийцем А. Аросевым – в № 2, где печатались его «Алтайские сказки», не так уж, видно, радовало и обнадеживало. Первый пишет практически газетный очерк об отталкивающе прижимистых дельцах, нагло притворяющихся «голодающими», у второго – «записки», что-то вроде дневника, коммуниста-практика, готового на любой трудовой подвиг, лишь бы «солнце революции» светило и впредь. Не зря Аросев назвал этот сбивчивый текст «Страда», а герой тут быстро эволюционирует от «Гамлета» к «Фаусту», как изящно определил это нехитрое произведение Воронский. Такая невзыскательная проза, а также поэзия, выдавала вкусы и пристрастия самого редактора журнала, автора автобиографических произведений «За мертвой и живой водой». Но он слишком любил литературу – больше, чем «политику», – чтобы не видеть достоинства молодых писателей, дерзко обновлявших ее строй и слог. Весь вопрос был в идеологии «перевоспитания» чуравшихся политики «серапионов» и корректировке шатающихся Шишкова, Пильняка, А. Яковлева, С. Семенова и др. Многое должен был решить контекст, публикуемые сомнительные с точки зрения идеологии произведения. Он должен был, с одной стороны, подтягивать тех же «Партизан» или «Бронепоезд 14–69» Иванова до нужных «красных» кондиций, а с другой стороны, по остроумному замечанию Р. Магуайра, «сглаживал и притушивал»: «в ряде случаев дурное можно будет даже превратить в хорошее». Но сгладить и затушевать, тем более перевоспитать мужицкую стихийность его «Партизан» могла разве что статья самого Ленина «О продовольственном налоге», допускавшая элементы буржуазности в коммунистической экономике. А лит. окружение «Бронепоезда 14–69» в № 1(5) за 1922 г. могло бы только подчеркнуть те стыд и боль за Россию, которыми автор, не сдержавшись, закончил свое произведение.

Пример тому – пьеса Шишкова «Вихрь», открывавшая этот номер, словно говорившая, что и после революции Россия останется такой же – пьяной, развратной, юродивой, за которую стыдно и больно. И главное, не видно перспектив, конца этих войн, калечащих и без того ущербных россиян. В отличие от во всем положительного Юзефа, даром, что военнопленного. Ничего веселого нет и в рассказе Зощенко «Лялька Пятьдесят», герой которого ради свидания с полюбившейся ему девицей, промышляющей проституцией, совершает напрасные преступления, без награды за эти мучения. Вместо шуток – драма, почти трагедия. И горькой иронией звучат слова автора в начале рассказа: «Нигде нет такого веселья, как в Питере». В этом ряду рассказ Семенова «Тиф» вполне уместен: в нем – о комиссаре полка Наумчике, который заболевает смертельно, опасно, но это его как-то патологически увлекает, побуждая уйти в себя, свои ощущения. После победы над тифом дан внутренний монолог о том, что он и его современники «должны чувствовать себя счастливыми, несмотря на наши колоссальные невзгоды…», «во имя человечества», «гордые дети земли» и т. д. и т. п. Это то, что было близко и Иванову, пережитому им, когда он попал в плен и боролся со своим, сибирским тифом. Он был знаком с Семеновым, простым петроградцем из рабочей семьи: они даже вместе жили в какой-то «пустой и холодной квартире», по словам Воронского, когда он ездил в Петроград за рукописями молодых писателей для «Красной нови». Иванов отдал тогда «Бронепоезд», а «от Сергея Семенова, – пишет А. Воронский, – повесть “Голод” и рассказ “Тиф”». Так они и в № 1 за 1922 г. тоже оказались рядом: «Тиф» и «Бронепоезд», слова и понятия близкие! «Тиф» явно писался Семеновым одновременно с «Голодом» – произведением еще более мучительным, мучающим, чем рассказ. На протяжении более чем ста страниц книжного формата произведения его герои из семьи питерского рабочего так хотят есть, что буквально охотятся за «тонким кусочком хлеба», нарезанным родителями. И никакого просвета – тотальный, беспрерывный голод. Подобно «Тифу», повесть читается как документ патологических состояний при голоде у отдельного человека, семьи и города, Петрограда, в целом. У него и жанр подобающий: «роман-дневник», от первого лица: так удобнее исследовать симптомы.

Тем уверенней теперь можно говорить о воздействии мрачно-спокойного, «диагностического» тона и духа «Голода» на «Полую Арапию» Иванова, посвященную голоду поволжскому, массовому, людоедскому, еще более страшному. Однако и тут в центре рассказа семья – крестьянина Фаддея. И тоже здесь сын, Мирон, его брат Сенька и дочь Надька, правда, уже не дети. Но атмосфера бреда наяву та же: крысы едят ребенка, взрослые варят и едят крыс, дети дерутся из-за «корешков», едят зернышки овса из конского кала, охотятся за «нехудеющим» Мироном, за его «мясом». И даже пророчества Ефимии об изобильной «Арапской полой земле» – ввиду ее очевидной недостижимости – не оптимизма добавляют, а кошмара и являются крайней степенью голода. Как Фея у Семенова чувствует от крайнего недоедания легкость, так и в «Полой Арапии» только от сильного голода можно почувствовать легкость «духовную» – некое видение дивной страны. Скорее всего, «материал» увиденного Ивановым в Поволжье послужил только основой для этого рассказа как концентрации ужаса, на высшем пике которого – мечта, миф, «легкость». Не мог он и не смог написать только очерки, которые ему заказывали «Правда» и лично М. Ульянова. «Очерки у меня не получились», – признавался Иванов в «Истории моих книг». Он ведь не Семенов, не бесстрастный «диагност» тифа или голода, его волнует смысл происходящего – революционный и реакционный одновременно, чему он посвятил «партизанско-мужицкую» трилогию. И в «Полой Арапии», как и во всей книге – «Седьмом береге», тоже о духе, цвете, смысле послереволюционного времени, зовущего в Беловодье, но переживающего ужасы хаоса, разрухи, нищеты.

И еще не давал Иванову покоя его темперамент художника, которому до всего есть дело: увидеть, отразить, запечатлеть явление: предмет, эпизод, природу, человека и его речь не только во всех возможных деталях, но и в его связях и отношениях с окружающим, мыслимых и немыслимых. Отсюда это буйство сравнений и метафор, бесчисленные союзы «как». Это от избытка творческих сил, азарта. Если в произведениях это видно косвенно, то в письмах – открыто, порой бесконтрольно. Достаточно взять подборку его писем к Урманову начала 1920-х гг. Это настоящий Пильняк наяву: та же размашистость, неустойчивость в сюжетах, темах, стиле, сила молодецкая, которую некуда девать. В письме октября 1921 г. целый взрыв эмоций по поводу напечатания его стихов в омском «Искусстве»: «Что там за журнал – вышли-ка и что за чепуха – какие мои стихи. Не понимаю!.. Возмущен!.. Негодую!..» И далее такие же «прыжки» от темы к теме. В таком духе и стиле написаны все эти письма! 28 декабря 1921 г. в порыве эйфорической болтовни, в которую превратилось это большое, предновогоднее письмо, он признается: «Я таланты уважаю, хоть я и авантюрист и жулик». Если относиться к этому признанию серьезно, то только в отношении его произведений, которые, как «Бронепоезд 14–69», могли намеренно окрашиваться в большевистский цвет, чтобы в авторе увидели первого красного писателя, зачинателя молодой советской литературы, а также заметили использование им тем и мотивов других писателей.

Становится понятным и другое откровенное признание, которое Иванов «выболтал» Урманову: «Воронский дурак большой…», так как принял его «Партизанские повести» за чистую монету и превознес выше других. Вспомним: Иванов – «литературное событие, ибо он крупный талант и наш (выделено нами. – В. Я.); «Всеволод Иванов это первая бомба, разорвавшаяся уже среди Зайцевых и Буниных», – из письма Воронского Ленину. Не было все так просто, как редактор «Красной нови» решил. А в жизнь Иванова, литературную и обычную, вошли два больших писателя, перед которыми он мог склониться, влиянию которых он мог поддаться и которым мог писать совсем другие письма. Это Пильняк и Алексей Толстой.

Борис Пильняк же в начале 1920-х гг. был в советской России, пожалуй, популярнее других писателей, чем обязан был своему роману «Голый год». На смену вырождающимся помещикам Ордыниным и их дворянскому гнезду шли «кожаные куртки» – большевики. По сути, новая раса, ибо они «из русской рыхлой, корявой народности – отбор», их «не подмочишь лимонадом психологий» – без колебаний расстреляют любых врагов новой власти. «Кожаные куртки» и их вожак Архип Архипов, который еще только учится говорить советскими словами, смешно их коверкая. Зато на смену горемычному поезду, в котором голодное и разоренное простонародье едет в поисках хлеба, в роман приходят завод и рабочие. И это вполне в духе Пильняка, человека и писателя, который и в жизни был непоседлив: «Казалось, в нем действовал мотор жизни, гораздо более мощный, чем в каждом из нас», и в литературе он неугомонен, разрывая и смешивая планы повествования. Так что не знаешь, хаос – это сумбур или составные части какого-то невиданного прежде единства. Не зря Замятин в своих статьях о нем видит не только «смешение планов», но и «многофазный ток» – тот новый синтетизм, где «вставленные в пространственно-временную рамку куски мира – никогда не случайны». Революция явно добавила эротики в его творчество, освободив, оголив человека и его инстинкты. Так что и в этом чисто пильняковском приеме резкого и частого «смещения планов» (тем, сюжетов, стилей) есть что-то физиологическое, чувственное.

Далее Пильняк идет по пути разрушения чуть ли не всех «условностей жанра» романа. Так, повесть «Третья столица» – образец едва управляемой литературной структуры. Точнее, некой иной, нетрадиционной. А как иначе, если автором сразу заявлено: «Места действия нет. Россия, Европа, мир, братство», и «героев нет». И если сначала идет что-то похожее на главы с названиями, то затем какие-то части текста под названием «Обстоятельство первое», «второе» и т. д. и разделы, названные «Фита» (буква, исключенная революцией из алфавита).

В одной из таких «Фит» и появляется пересказ, вернее, конспект рассказа Иванова «Полая Арапия» под пунктом 6-м: «О людоедстве в России». Повесть написана Пильняком в первой половине 1922 г. («Красная горка – Петров день, 23 апреля – 12 июля»), когда его знакомство с Ивановым уже состоялось. Пильняк, как человек очень мобильный, легкий на подъем, общительный, постоянно бывая в Москве, наезжал и в Петроград поглядеть на молодых и перспективных «серапионов». И сразу выделил Иванова, Зощенко, Никитина, а на остальных только «прищурился». Дружба с таким сумбурным человеком и писателем, известным, но скандальным, могла прибавить Иванову лишь известности, имени как писателю из когорты лучших. Но вряд ли улучшить его «цветной» талант, развивавшийся по своим законам. Ему, конечно, льстило соседство с автором «Голого года», и не только на страницах «Красной нови», но и в мероприятиях литературных и дружеских встречах, видимо, и застольях – Пильняк все это любил. А приглашение «на двоих» к самому Троцкому в 1922 г., писавшему «книгу о современной литературе», и вовсе закрепляло их лит. равенство как «попутчиков» и «советских народников».

«Граф» и «плебей». «Возвращение Будды» и «Закат Европы»

Они были «братьями» по темпераменту художественному и человеческому, но все-таки не Иванов написал одиозное: «Революция пахнет половыми органами» в повести «Иван да Марья» и не он громоздил сюжет на сюжет, стиль на стиль, персонажа на персонажа, не зная потом, что с ними делать. Возмутили же эти слова в первую очередь самых главных большевиков из ЦК, наложивших арест на книгу «Смертельное манит». И только с помощью главного «писателя» и сановного лит. критика Троцкого удалось избежать конфискации тиража: в сентябре 1922 г. книга с повестью «Иван да Марья» вышла в издательстве З. Гржебина, но крамольной быть не перестала. Имя Пильняка все больше делалось «нарицательным и ругательным», о нем «писали как о литературном изгое и контрреволюционере», отмечал Воронский, завершая свой очерк-«силуэт» о нем в «Красной нови». Он пока еще «художественный попутчик революции», но Троцкий верит, что его талант «развивается в революционном направлении»: нужна только «особая внимательность и снисходительность», чтобы Пильняк не свернул с этого пути. И такого-то вот нетвердого в мыслях писателя вдруг командируют в Берлин, в скопление русских эмигрантов, в основном контрреволюционно настроенных, в качестве советского писателя, пропагандиста и агитатора их возвращения на родину.

Так что уже в конце 1921 г. Иванов, несомненно, находился под впечатлением Пильняка, этого действительно неординарного человека и писателя, с которым, по свидетельству В. Ходасевича, «Шкловский носится» в Петрограде («уверен, что такого писателя десять лет не появлялось»). Но характеризовал его Шкловский не очень дружелюбно: «Похож на студента-репетитора из немцев, притворяется рубахой, но глазки за стеклами поблескивают с волчьей внимательностью». Шкловский же тоже был на том вечере в Доме искусств 15 января 1922 г., где провожали Пильняка и А. Кусикова за границу. Как Иванов откровенно написал Урманову, там «так перепились, что описать неприлично», и он сам «ходил по залам в тигровой шкуре». То есть как настоящий фанат Дальнего Востока, не сходившего тогда со страниц его произведений. Пока что отношение к автору «Голого года» чисто соревновательное: «Пильняк написал три романа и живет. / Я написал тоже около того и проживу». Но скоро их сблизит и совместная работа по организации издательства «Круг», где оба будут редакторами, оценщиками, почти партнерами Воронского. И ждал Иванова уже в Москве, куда, как Пильняк с уверенностью писал Горькому в августе 1922 г., «переезжают Никитин и Иванов, будем жить вместе, снимем дачу». Вполне понятная дружба двух близких по духу, стилю и увлечению Востоком писателей развивалась и крепла три года, вплоть до октября 1925 г. До драки в доме Пильняка Иванова с Толстым и П. Щеголевым. Увы, такое бывало. И, как правило, на почве пьянства, более или менее систематические признаки которого у Иванова явились как раз в 1922 г. Но пока об этом говорить преждевременно: слишком много к тому году произойдет в жизни Иванова событий.

Между Ивановым и Толстым с самого начала знакомства намечалась дружба. Поначалу заочная, эпистолярная: в мае 1922 г. Иванов написал ему как редактору «Литературного приложения» к журналу «Накануне» в Берлин, посылая ему рассказы «Дитё» и «Пегий берег». В письме-саморекомендации Иванов писал: «Родов буду казацких, с Иртыша (…). История жизни моей веселая и страшная». Да и «свел» Иванова с Толстым не кто иной, как еще один «казак» – Пильняк. Следующее письмо показывает, как скачут у него мысли, сколько хаотической «пильняковщины» еще в нем. А «сколь интересны сейчас люди в России, Алексей Николаевич!» – восклицал Иванов, и в этом приглашающем в Россию возгласе слышится опять же Пильняк, который так откровенно сманивал Толстого в большевистскую Россию. Ибо поездка автора «Голого года» в Берлин была явно пропагандистской. К тому времени (февраль-март 1922 г.) в столице Германии собралось невиданное количество известных и знаменитых русских писателей: Горький, Ремизов, Белый, Эренбург, Цветаева, Шкловский, И. Шмелев, И. Северянин, В. Ходасевич, М. Алданов и многие другие. И настроения у большинства были шаткие, колеблющиеся, «ренегатские»: желание вернуться на родину, пусть и «красную», преобладало, особенно после выхода примиряющего белых и красных сборника «Смена вех» (1921). Сам граф внутренне уже давно – сразу после поражения А. Деникина осенью 1919 г. в Гражданской войне – эволюционировал. Однажды выступил совместно с Пильняком, в середине 1922 г. написал знаменитое письмо Н. Чайковскому, разрывавшее его отношения с эмиграцией. Иванов, как мы знаем, начал переписку с Толстым в мае того же года. И его новый роман создавался, очевидно, под его влиянием. В письме Толстому от 8 декабря 1922 г. Иванов писал: «Работаю над романом “Северосталь”. Есть это петербургская фантастика сталелитейного завода. В феврале роман будет окончен». Но роман этот если и был закончен, то затем благополучно сожжен.

Единственным романом Иванова оставались «Голубые пески». Сам Иванов «Пески» любил, но все-таки это была только попытка романа, материалы к нему, по Пильняку. Другое дело повесть «Возвращение Будды», написанная словно в контраст «Пескам» – сжато, сюжетно, малогеройно. Точнее, здесь всего два героя: профессор Сафонов и монгол Дава-Дорчжи. А если вдуматься, то вообще один, Сафонов, неожиданно для себя соглашающийся на откровенную авантюру – сопровождать статую Будды из Петрограда куда-то в Монголию. Как только он садится в поезд, он погружается в жизнь и условия гражданской войны со всеми ее заботами, главным образом, о еде и безопасности. А вместе с этим в литературные контексты: в Дава-Дорчжи вдруг мелькает образ то ли белого офицера, то ли японского шпиона из рассказа А. Куприна «Штабс-капитан Рыбников»; поезд, едущий на Восток, включает в себя сюжет отступающего по железной дороге Колчака и его армии (особенно когда по ходу маршрута исчезает охрана статуи) – вспомним дзэн-буддийские увлечения адмирала, а также перипетии ивановского произведения – «Бронепоезд 14–69», обреченного на гибель.

Так постепенно начинает выявляться главный сюжет этой внешне авантюрной повести Иванова – неизбежность гибели (старой) культуры в лице профессора Сафонова и цивилизации в образе дореволюционного Петербурга. Но при этом без «европейской пытливости», противопоставления «безглазой дикой тьме», тоже не обойтись. В конце концов запутавшийся Сафонов горячо уповает лишь на свое сердце и волю, опьяняющую мысль, т. е. на нечто иррациональное, но в союзе с рациональным. Здесь уже важнее не статуя Будды, а золотая проволока, которой она инкрустирована и которую он похищает ради собственного спасения. Ибо его спутник, Дава-Дорчжи, переболев тифом и в бреду назвав это «новым перевоплощением», теперь озабочен вполне земными делами: досыта поесть и остаться в Новониколаевске у большевиков. Ему уже неинтересны рассуждения Сафонова о том, что его, Дава-Дорчжи, однажды поманила и опьянила Европа своей цивилизацией, а после ее упадка он вспомнил о родном Востоке, услышал «голос крови», зов на родину. Как тут не вспомнить в очередной раз рассказ «Духмяные степи» и инженера Янусова, приехавшего было на родину из Европы, но ханом себя так и не почувствовавшего. Или «Голубые пески» и драму другого «киргиза», петербуржца Балиханова, лукавого друга белого атамана Трубычева. Только здесь вместо отъявленного антикоммуниста – европейски просвещенный Сафонов, который тоже коммунистам и большевикам не верит. Но попадает не под арест и суд, как Трубычев, а в лапы спекулянтам и бандитам во главе с татарином Хазрет Нагим-беем, которые расправляются с ним и со статуей Будды, изуродовав ее. И статуя словно вопрошает: «Куда теперь Будде направить свой путь?»

Не помог упрямому профессору ни он, ни Дава-Дорчжи, ни золотая проволока, ни петроградский мандат. И читатель сей повести, мудреной и одновременно простой, остается в задумчивости: о гибели Европы и европейской цивилизации, культуры и науки она, о закате ли Петербурга – западной ипостаси России, или России в целом, разрушенной Гражданской войной? А может, эта повесть еще и автобиографическая, плод размышлений Иванова о своей судьбе и своем творчестве, где так много значат Восток, присутствие «киргизов», стоявших у истоков его жизни и его произведений, китайцев и японцев. Не без влияния новых своих друзей и соратников, уже не ровесников-«серапионов», лит. молодежи, а почти классиков, писателей из «большого» литературного мира – Пильняка и Толстого. Иванов хочет теперь новых сюжетов и характеров. Но если Пильняк был своим, «свойским» – по сходству мироощущений, стилей, темпераментов, то Толстой был несравнимо выше, глыба, скала. И если Пильняк представлял «обычную» Москву, то Толстой знаменовал собой сразу и эпоху Серебряного века, родившую лит. гигантов Блока и Бунина, Ремизова и Белого, и лит. эмиграцию. В области литературы они оставались авторитетами, олимпийцами, законодателями – не зря Пильняк признавался в ученичестве у Белого и Бунина.

Если он, друг и брат по литературе, мог открыто об этом говорить, то почему бы и Иванову не взять уроки лит. грамоты у тех, кто ему творчески близок? А Иванова и Толстого уравнял в правах журнал «Красная новь», с которым они вместе родились на свет как лит. величины и который вдруг начал печатать роман «Аэлита». Его подзаголовок – «Закат Марса» – явно указывал на проблемы земные, а не межзвездные, крывшиеся за фантастической оболочкой. Иванов не мог пройти мимо этого опыта экзотики формы при актуальности смысла в «Аэлите». Об этом говорит явное присутствие в «Возвращении Будды» темы «заката Европы». Согласие своего героя на поездку в далекую Монголию он мотивирует как раз этим европейским «закатом», сначала в плане бытовом – заботы о мешке картошки для работы в его петроградской квартире, а потом политическом – недоверия и к красным, и к белым, а потом и глобальном – поиска на Востоке новых источников вдохновения. Как и полет инженера Лося и красноармейца Гусева на Марс, «полет» Сафонова и Дава-Дорчжи в Монголию заканчивается провалом. Причем для профессора – полным крахом: закат Европы превращается у Иванова в закат Востока, продавшего и растоптавшего свои святыни.

Любопытно и другое: закат и гибель в «Аэлите» и в «Возвращении Будды», кажется, происходит в сознании одного человека, Лося и Сафонова, соответственно. Все эти невероятные приключения происходили только в мечтах обоих интеллигентов. «Западника» Толстого, думавшего-гадавшего о предстоявшей ему новой советской жизни как о марсианской, где возможно все – и народная революция, и рабовладельческий рай диктатора Тускуба. И «восточника», брата Алеута Иванова, полагавшего, что «азиатское» начало поможет возрождению страны, как помогло оно революции. Как ни странно, но и у Толстого в главах об Атлантиде, откуда прилетели на Марс атланты-завоеватели, говорится о едва ли не решающей роли в установлении благоденствия в Атлантиде племени азиатских номадов.

Но самым главным мечтателем и «фантастом», пьяным своей мыслью о «закате Европы», был сам О. Шпенглер, по большому счету сбивший с толку всех, не только Толстого и Иванова, заставив их фантазировать, осваивать жанр фантастики. Его теория отдельных, самодостаточных цивилизаций-организмов, сменяющих одна другую по законам почти биологическим, была сродни фантастике. Тем более что и теории-то здесь практически нет, нет и методологии, а терминология какая-то художественная, и главное место тут принадлежит «душе». Выходит, что и «Аэлита», и особенно «Возвращение Будды» написаны единомышленниками Шпенглера, и у Лося и Сафонова – свои время, история, культура и цивилизация современной им России. И каждый из них человек с «фаустовской» душой, полной «бурных, бесконечных стремлений», «исключительной динамичности» в поисках истины.

Возможно даже, что Толстой и в большей степени Иванов восприняли пессимизм автора «Заката Европы» из книги «Освальд Шпенглер и “Закат Европы”», состоящей из статей четырех русских философов – Ф. Степуна, С. Франка, Н. Бердяева и Я. Букшпана. В этой тонкой (96 страниц) брошюре суть артистической философии Шпенглера изложена с редкой ясностью, доступно и ярко. Тем более ее нельзя было не заметить, что из-за нее произошел настоящий скандал.

Книга вышла еще в конце декабря 1921 г., ее успели раскритиковать в советской печати, в том числе и в «Красной нови» – в № 2 (март-апрель) в подборке статей К. Грасиса, В. Базарова и С. Боброва. Тогда же ее заметил сам Ленин, возможно, прочитавший данные статьи еще до выхода в печать и затребовавший сборник «четырех философов» для себя. Как говорят, глава советского государства пришел в ярость. Он так писал Н. Горбунову: «О прилагаемой книге я хотел поговорить с Уншлихтом. По-моему, это похоже на “литературное прикрытие белогвардейской организации”». Достаточно сказать, что Уншлихт был тогда зам. председателя ВЧК-ГПУ. Грянуло, правда, не сразу, а в августе 1922 г. Сначала Зиновьев, глава Петрограда, выступил с речью «Об антисоветских партиях и течениях», которые «пытаются использовать свою легальность в своих контрреволюционных интересах и держат курс на “врастание” в советский режим», чтобы «постепенно изменить в духе буржуазной демократии». Через несколько дней, 10 августа, Политбюро утвердило списки «антисоветской интеллигенции», слава Богу, не на расстрел, а для высылки за границу. Среди десятков гуманитариев, в основном философов, были и авторы книги о «Закате Европы». Один из этих философов писал о загадке России, ее положении между Востоком и Западом: «Сейчас (т. е. после революции. – В. Я.) мы еще больше отбрасываемся на Восток». При этом он верил, что это не навсегда.

Иванову особенно близки должны были быть именно эти слова Н. Бердяева. И он мог, соглашаясь, читать дальше: «Мы русский восток, в нас сталкивается два потока всемирной истории, восточный и западный», «в России скрыта тайна, которую мы с вами не можем вполне разгадать», «час еще не настал». И разве не отзвуком этих слов Бердяева, навеянных Шпенглером, звучит финал повести «Возвращение Будды» с вопросом о дальнейшем пути? Куда идти России-«Будде» в эпоху заката Европы с ее, России, то ли европейским, то ли азиатским социализмом? Что будет со страной, где интеллигенцию вывозят на пароходах в эту самую якобы гибнущую Европу, где судят и расстреливают духовенство, эсеров, поэтов, где установилась власть кровавого ЧК, о которой пишут целые книги? И где два других философа спорят о том, нужна ли культура в России вообще. И один из них, М. Гершензон, явно побеждает другого, Вяч. Иванова, знаменитого однофамильца Иванова и его полную противоположность. Да, он иной, новый, не символистский Иванов. А скорее Гершензон, для которого культура – «система (…) принуждений», которому в ней «душно» и которому «мерещится, как Руссо, какое-то блаженное состояние – полной свободы и ненагружености духа, райской беспечности». В то время как Вяч. Иванов призывает остаться в плену этих принуждений, восходящих к Богу, и нравится ему бродить не в обычном лесу, а в «лесу символов». Но все же, несмотря на разногласия, они люди одной среды, одного поля ягоды. Даже одной комнаты, из «углов» которой вели свою странную переписку.

Советский «культурник» Воронский решил организовать при журнале свое издательство «Круг», и на главные роли редакторов-оценщиков и отборщиков рукописей приглашались, повторим, Пильняк и он, Иванов. В новом издательстве и одноименном альманахе должна была коваться новая культура – «отражаться новые быт и новые формы искусства», а среди главных задач – «борьба с мещанством», сообщала газета «Правда». «Круг» задумывался как издательство идеологическое. В нем были заинтересованы на высшем уровне: сам И. Сталин видел в Иванове писателя «советски настроенного» и предлагал его поставить во главе общества, создававшегося для «завоевания близких к нам молодых поэтов путем материальной и моральной их поддержки». А «курировать» издательство поручалось другому члену Политбюро и председателю Моссовета Л. Каменеву. Но «серапионовство», писательское удальство, даже лихость, так поразившие всех в произведениях Иванова начала 1920-х, еще прочно сидело в нем. Перевоспитываться в писателя официозного, угодного власти, он не торопился. Позиция аполитичного, независимого, «маска стороннего наблюдателя», по выражению Е. Папковой, инерция, сохранялись и практически весь следующий 1923 год. «Возвращение Будды» написано еще этим, свободным и «ироничным» Ивановым, «серапионом». Он может писать и «под» Пильняка, и «под» Толстого, сохраняя при этом свой почерк автора «Партизанских повестей».

Но до «Тайного тайных» – мировоззрения и книги – должны были пройти еще три года, а найденная в «Возвращении Будды» тема пути, долгих поисков, с приключениями и перипетиями, будет буквально профанирована в «Чудесных похождениях портного Фокина» и в «Иприте». В пору написания этих повестей Иванову будет важно не «что» искать, а «как», его увлечет процесс, технология сюжета, а не смысла. Это будет очередной уклон. После «метельной» физиологичности Пильняка и «классической фантастичности» Толстого – усложнения и упрощения манеры повествования и смысла – придет Шкловский, еще один «серапион», фанатик и теоретик сюжета, любитель парадоксов и скандалов, «западник» и «розановец» одновременно. И только где-то на втором плане, но вечно близкий и актуальный для Иванова, останется Горький. Такой простой, «бытовик» и «босяк» по фактуре и содержанию, но не простой по своим культурным делам, приоритетам и устремлениям, отношению к красным и белым, оппонент Ленина и враг Зиновьева. В эмиграции оставшийся недоэмигрантом, он выглядел настоящим Буддой, человеком-загадкой с «двумя душами», как все глубоко русские. Первая – «красная», пролетарская, классовая, чекистская, беспощадная к врагам народа; вторая – «белая», дореволюционная, для которой существует только человек в его отношениях к себе и миру, в его мыслях, чувствах, ценностях. При этом неважно, живет ли этот русский интеллигент-писатель за границей или в России. Он может быть «белым» в России и «красным» за границей, но обе его души отныне будут жить в нем, пока жив советский строй.

Иванов впервые почувствовал у себя эти две души, когда написал «Возвращение Будды». Поторопившись сообщить Горькому в письме, что написанное ранее «ерунда», а эту повесть он написал «новым методом». Шел январь 1923 г. Всего лишь. До настоящего «нового метода», «тайного тайных», надо было написать еще солидную порцию «экзотической» «ерунды».

Часть третья

Москва

Глава 7

На перекрестке влияний. «Чудесные похождения»

«Брат» или не «брат»? Пока без романа

А душа у Иванова была тогда открытая, просторная, вся на виду. Как «киргизская» степь. Лучше, шире всего она открывалась в письмах, где его перо гуляло вольно, как степной ветер, пряности которому придавали острые шутки – издержки его открытого нрава. Ибо порой они были весьма на грани. Но общий тон нелицемерной веселости все искупал. Вспомним его письма Урманову и Толстому 1921–1922 гг.: «Кондрашка! Помни, будем жить по-человечески» (28 декабря 1921 г.); «А Ванька Ерошин почему мне ни слова не пишет? Вот стерва!» (5 июня 1922 г.); «Думаю я в январе на Кавказ или в Крым сгонять» (8 декабря 1922 г., Толстому).

А это уже была не шутка. В апреле 1923 г. Иванов уже был в Крыму, где твердо решил пробыть все лето, а в итоге прихватил почти всю осень, приехав в Москву только в ноябре. Да, в Москву, к которой его уже тянуло больше, чем в «серапионовский» Питер. Так что состоявшийся к концу осени окончательный переезд в новую старую столицу был знаковым. Он предполагал разрыв с «Серапионами», с которыми и близок-то особо не был, и начало нового периода своей жизни. И там как раз душа должна была играть главную роль, а не «партизанский» сказ и «орнаментальные» метафоры его слишком уж, как на показ, сибирской прозы. Сначала «Серапионам» эта экзотичность даже нравилась, а затем начала раздражать. Так что через год-полтора наиболее радикальное их крыло – «западники» – начало выражать недовольство. Тогда-то, в конце 1922 г., Лунц и написал уже известные нам слова о чуждости Иванова «Серапионам», о том, что он им совсем «не брат». Тогда еще у него теплилась надежда: виновата проклятая «публицистика» (т. е. лит. критика), которая «вскружила ему голову», месяц он не был на собраниях, но потом все же «опомнился и теперь снова полон, к общему восторгу, самого пышного Серапионовского патриотизма». Лунц даже просит Горького повлиять на Иванова, зная, что творческие силы Иванова необъятны.

Но к лету 1923 г. последние надежды развеялись. Статью «О родных братьях» Лунц завершает целой главкой недоброжелательной характеристики творчества брата Алеута: «Хуже всех пишет Всеволод Иванов». Он «плохой писатель», и за два года «испортился окончательно» – словарь, некогда «богатейший» и образный, целый «великолепный аппарат», его «погубили». И совсем уж нелестно: «Иванов – чудесный образчик русской корявой некультурности, русской тупой ненависти к всякой культуре», его «писания в литературном смысле безграмотны». Но и этого слишком культурному Лунцу мало. «Стихийность» Иванова, поначалу увлекательная, «приедается, ее надо вводить в рамки, работать над ней, организовывать. А этого Иванов не захотел сделать». В литературе, оказывается, все решает съедобность, произведения же Иванова – «пересоленные пироги», ибо «запахи, цвета, ветры, образы, пейзажи, разговоры» у него слишком «жирные». В отсутствие движения «все смешивается в одно жирное месиво, слегка приправленное общественностью». Через пять лет подобное «гастрономическое» сравнение использует рьяный «напостовец» и «литературный “левак”» А. Курс, назвавший роман «Два мира» писателя Зазубрина «кровяной колбасой». Потому и совсем не «братскую» критику Лунцем Иванова можно назвать вульгарной и вряд ли культурной, если главным критерием становится наличие / отсутствие фабулы и сюжета. В конце статьи глава «Серапионов» дает издевательскую схему «любого его (Иванова. – В. Я.) романа». В сибирской деревне при белых «разбой, порнография, разговоры о Боге и Ленине. Все женщины изнасилованы, все красные убиты, все запахи и цвета перечислены – больше делать нечего». Чтобы как-то «кончить рассказ», «он пускает красных, которые убивают всех героев… Deus ex machine. Просто и удобно (…). Вот и вся схема. Никакой изобретательности». И наконец, в ноябре 1923 г., когда Иванов вернулся в Москву, а не в Петроград, и, кроме Федина, он ни с кем не переписывался, Лунц пишет тому же Федину – случайно ли ему? «То, что Иванов откололся, меня радует, это хитрая и недобрая бестия…» (29 ноября 1923 г.). Будто знал, что ему, Федину, Иванов пишет свои неподражаемые, всегда нараспашку, письма.

Одно из первых своих «крымских» писем Иванов адресует именно ему, называя Федина «Дорогой дружище» и больше говоря о литературе, чем о море и Ялте. Потому что важнее Иванову не красоты Крыма (больше недостатков: «вино паршивое и дорогое», «жуликов тьма» и т. д.), даже не собственные лит. дела (написан рассказ «Заповедник», решается судьба рассказа «Долг»), а изоляция, возможность побыть одному, собраться с мыслями. Тем более что был с семьей, включая новорожденную дочь Дельфину. Здесь и отрыв от «Серапионов» выглядел реальнее и необходимее для его души, предчувствовавшей перемены. Отсюда и такие ироничные, до язвительности, приветы собратьям: «Черноглазой Полонской, / трубке Тихонова, / величавой зрелости Каверина, / Никитину, которому я забыл отдать сто миллионов… / сладострастному павиану Зощенко». И еще другу-врагу Лунцу – в этом привете ирония двойная, почти сарказм: его «Лев Толстой забыл поместить в “Круг чтения”, и к Пильняку в альманах “Круг” его рассказ “Родина” не попал, хотя тот и порекомендовал рассказ для альманаха» (9 апреля 1923 г.). Не удержался Иванов и от рискованной шутки по отношению к роману своего адресата Федина: спрашивая о романе, он назвал его «рукоблудным», под эпиграфом «он когда-нибудь окончится». Оценил ли Федин шутку, первоначальное название романа которого было «Еще ничего не кончилось» (писал долго и тяжело), или обиделся, неизвестно. Возможно, второе, ибо ответа Иванов на свое письмо, очевидно, не получил. Сам Федин охотнее писал оппоненту Иванова, настоящему «серапиону» Лунцу, называя его «Милый европеец» и «Дорогой Лева».

Разрыв фактически уже состоялся. С Пильняком отношения были неопределенные. Тон его последних произведений был Иванову чужд: публицистический, почти пропагандистский, при сохранении хаотического стиля «смещения плоскостей». Хотя с 1923 г. их уже окончательно стали ставить рядом, не видя различий между ними. Еще более возмутило бы его, узнай он, что некогда родные «Серапионы» делали то же самое. Но уже, как с чужим: «Все же у меня хватает еще злости, чтобы наплевать на проклятую размазню Пильняковщины и Ивановщины. И ведь оба кондовые таланты». Так писал Каверин Лунцу 14 декабря 1923 г. И если Иванов не читал это письмо, то мог и догадываться. Ибо и переписка, и встречи его с петроградцами прекратились, за исключением того же Федина, «брата» по «восточной» фракции «Серапионов». Ведь именно он, Федин, по свидетельству Е. Полонской, «привел его (Вс. Иванова. – В. Я.) к нам». Интересно, что Федин был единственным из «братства», кто писал не только рассказы, но и роман и в итоге дописал его. Точнее, их – измучившие его «Города и годы».

Роман свой, достойный наследник рассказов, особенно «Анны Тимофеевны» – рассказа-плача по женщине, жившей только душой, – Федин должен был назвать или «Города и души», или «Мари Урбах», по имени главной героини, вокруг которой разворачивается действие, а главное, страсти человеческие. Юной Мари нужны сильные люди и большие чувства. Но маркграф Мюлен-Шенау оказывается типичным прусским воякой, а потом, на волне разоблачения войны и ее заправил, появляется Андрей Старцев, олицетворяющий все, что войне противоположно: революцию и любовь. Много тут значил и автобиографизм, впечатления о жизни в Германии и от обороны Петрограда от Юденича. Роман Толстого «Хождение по мукам» Иванов мог прочитать и раньше, еще в 1922 г. Но и здесь, в произведении человека более старшего, литературно опытного, с богатым жизненным и культурным багажом поражало выдвижение на первый план частной судьбы нескольких героев – сестер Булавиных и одного заводского инженера. А точнее, по большому счету только одной сестры – Даши, которой мучительно больно жить в страшном Петербурге и которая находит свое личное и душевное счастье и покой в инженере Телегине. Опять та же душевность, муки души, попавшей в тиски истории – Первой мировой войны и русской революции. И все это с точки зрения Даши, которой писатель дает все права на истинность мыслей, чувств, поступков. На двоих с Телегиным они действительно испытывают немало.

В идейном обосновании своего отъезда и своего романа тоже – письме Н. Чайковскому – Толстой употребляет заветные слова, ставшие заглавием романа: «Я представляю из себя натуральный тип русского эмигранта, т. е. человека, проделавшего весь скорбный путь хождения по мукам». И этот «тип» теперь, в апреле 1922 г., решительно настроен вернуться на родину, ибо намерен «делать все», чтобы извлечь из революции доброе и справедливое, ради «укрепления нашей великодержавности».

А ведь за полгода до окончания романа, в ноябре 1920 г., он отвечал на газетную анкету: «Сила большевиков была в том, что самые высокие идеи они приложили к самым низшим инстинктам человека. Например: во имя мировой справедливости: ненавидь, убивай, грабь, насилуй…» Однако в романе, начатом летом 1919 г., таких гневныхпассажей на удивление мало, практически нет. Наоборот, издавая в 1922 г. «Хождение по мукам» в Берлине, Толстой смягчил антибольшевистские места. Не говоря уже о советских изданиях начиная с 1925 г., когда задумал расширить роман до эпопеи, превратив изначальный текст в ее первую часть под названием «Сестры». Так постепенно сошли на нет и остатки крамолы, те, что еще оставались (получилось «остатки, которые еще оставались»). Ибо важнее войны и политики для Толстого были мир и налаженный быт. Чуковский писал о романе: «Упорно противополагает Толстой это любовно-семейное счастье вселенскому горю (…). Он тысячу раз повторяет, что эти двое счастливы, несмотря ни на что». И еще потому, что они ведь в России, а ее в эмиграции Толстой полюбил еще сильнее.

Этот толстовский патриотизм и почувствовал Иванов. И не скрыл в своих ответных письмах писателю 1922 г. «Хождение по мукам» ему не понравилось: «Словно – грубо – перевод с немецкого». Тем не менее Толстой продолжал для него ассоциироваться с романом, который Иванов и начал писать почти «под» Толстого. Свой новый роман «Северосталь», о работе над которым он красочно сообщал Толстому, Иванов возненавидел, вплоть до уничтожения рукописи. Ибо не предусматривал человека, его душу и муки, а только вещи – «вращение вещей» – «Северосталь». Думал, что напишет его легко и быстро, к февралю следующего 1923 г., да и план уже был готов: «петербургская фантастика сталелитейного завода», и вокруг «неподвижных» и «прямых» людей «будут вращаться вещи». Все ясно, как день! На смену производства орудий и пулеметов для войны идет «выработка тракторов», «пошли фабрики и машины» – что тут много думать, за три месяца (письмо Толстому написано 8 декабря 1922 г.) он напишет и всем «продемонстрирует свои новые ботинки».

Но вместо «заводского» романа в 1923 г. появились «экзотический» рассказ «Долг» и «крымский» «Заповедник». И только в 1924 г. дойдет дело до романа, точнее, лишь «отрывка»: «Из романа “Северосталь”» – так озаглавлена публикация в «Красной нови». Скорее всего, в нем Иванова сбил с толку он, постсерапионовский друг, автор «Голого года», земляк по вожделенной Москве. На что «Голый год» и «Третья столица» были широкими по географии, истории, моноголюдности, но новый роман Пильняка «Машины и волки» превзошел и их. В собственном, авторском пересказе в нем было «О коломенских землях, о волчьей сыти и машинах, о черном хлебе, о Рязани-яблоке, о России, Расее, Руси, Москве и революции, о людях, коммунистах и знахарях… и многом прочем». И потому это не просто роман, а «статистика», энциклопедия того, что творилось в подмосковной провинции после революции и во время нэпа. В грядущей советской России, где будут не просто заводы, промышленность, а, например, химический завод, который будет производить порошки, и «человечество освободится от сна», чтобы работать круглосуточно. Через два года Иванов использует этот фантастический образ в авантюрно-фантасмагорическом романе «Иприт», написанном совместно со Шкловским, а не с Пильняком. Писателей если не рассорил, то взаимоохладил некрасивый инцидент Иванова с Толстым на квартире Пильняка 5 марта 1925 г., рассказ о котором впереди. А за год до этого, в 1924-м, они были настолько дружны, что весной, в марте, осуществили большую совместную поездку на юг, где читали публике свои произведения. Так что вряд ли надо доказывать, что в романе «Северосталь» Иванов оглядывается на Пильняка. Дружба с ним должна была льстить Иванову, особенно в свете разрыва с «Серапионами».

Судя по отрывку из «Северостали» в той же «Красной нови» (1924, № 5), Иванов в основном повторял сюжетную схему Пильняка в романе «Машины и волки»: еще темный, непредсказуемый, таящий и опасности, и скрытые большие возможности мир крестьянства («волки») и созидательная сила «коммунистов-машинников», обновляющая село технически и культурно, осуществляющая «смычку» города и села («машины»). В этом отрывке «машинником» выступает директор промышленного синдиката Паньшин, который едет в село на торжественный акт передачи произведенных заводом тракторов. Чем ближе к деревне, тем он раздражительней и злее, причиной чего являются неоспоримые факты злоупотреблений бывшего директора Корякова, едущего вместе с ним в село. В конце концов Паньшин доводит его до самоубийства и только тогда успокаивается. По дороге в село Паньшин имеет кратковременную и какую-то «зоологическую» интимную связь с прохожей девушкой. Очевидно, и это должно было найти продолжение в окончательном тексте, ибо заканчивается «отрывок» картиной спящего после любовной сцены героя, похожего на «черного, дурно пахнущего зверя».

Рискнем предположить, что Иванов уничтожил впоследствии эту «Северосталь» из-за слишком явного «пильняковства», которое начало там выходить наружу. Этот «отрывок» весьма похож на отдельный рассказ в стиле тех, которые он писал с 1923 г., когда Пильняка рядом уже не было. В Крыму, под знаком которого прошел для него этот год, Иванов оказался, как в заповеднике, огражденном от всяких влияний. И потому словно вернулся к себе «старому», начала 1920-х гг.: к гражданской, точнее, партизанской войне, с ее малоформатными, локальными стычками, далекими от основного фронта. Только теперь стало больше сосредоточенности на внутреннем, а не внешнем – что там, в душе происходит, откуда странные поступки его героев, их «заскоки»?

Потому и рассказ «Заповедник» – это скорее новелла в стиле П. Мериме или «Тамани» М. Лермонтова. Читатель ждет, вернется ли Анна к своему нечаянному любовнику Пётре, прячущемуся в лесу заповедника, или предаст его отцу, стерегущему ценных оленей в заповеднике. Но тут вдруг все меняется: Пётра уже не враг, а свой, большевик, сюжет «предательства / верности» уже не актуален. Но он уплывает, уверенный в предательстве Анны, которая его любит. Случайность или невезение виноваты или просто поверил чутью: не предала сегодня, предаст завтра? Нечто похожее и в рассказе «Долг», написанном еще до Крыма и напечатанном в «Красной нови» (1923, № 6). Там генерал и князь Чугреев уверен в том, что пленный красный комиссар Фадейцев – из своих, только боится признаться, что «по слабости характера» перешел к красным, а также в том, что именно ему он, Чугреев, однажды не отдал карточный долг. У Фадейцева же своя «легенда», по которой он – сын местного крестьянина, простой солдат. Каждый гнет свою линию – тупик! Но читателя ждет неожиданная концовка. Очевидна в «Долге» и «Заповеднике» установка на остросюжетность. Оба этих рассказа, при небольшом объеме, оформлены как большие приключенческие повести. В «Заповеднике» четыре главы с предваряющими события словами: «Появление Пётры», «Вершины сосен во тьме…», «Расщепленная пулей кора», «Пётра исчезает…», и деление «Долга» в публикации 1923 г. на главки, как в «триллере»: «Час первый», «Час второй» и т. д.

Но Иванов все-таки жил далеко не в пустыне, а в Петрограде и Москве. В литературном мире происходил целый взрыв литературных сил, настоящее нашествие: чуть ли не каждый месяц появлялись все новые писатели, не менее талантливые, чем он, «серапионы», Пильняк, возникали новые лит. группы. Здесь, на Юге, у моря, где еще достаточно «диких» мест, можно было окунуться в провинцию, ощутить желаемое вдохновение. Не зря в это крымское лето его другом стал простой человек Петр Жаткин, польщенный знакомством с таким известным человеком и оставивший интересные воспоминания. Так, словно в подтверждение нашей догадки о тоске по родным стихиям, Жаткин вспоминает, как Иванов с некоторым сомнением говорит: «Природа (Крыма. – В. Я.), что и говорить, роскошная, но в ней нет живой жизни, какая-то кондитерская!» И далее, коренной сибиряк-метис, Иванов «вполголоса затянул казахскую песню» – т. е., видимо, на казахском языке. И все-таки Иванов пробыл в уже не ласковом Крыму еще весь октябрь, откуда писал харьковскому другу Жаткину, что «написал все же несколько рассказов, а роман кончить не хочется». И одна из причин продления крымской жизни – «обокрали меня вдрызг».

Перемены настроения Иванова – как меняется море: то нравится крымская природа, то не нравится, то не пишется, то вдруг задружилось с молодым учителем-ровесником, видимо, в память о былых скитальческих годах, когда без друзей никуда. А рядом беременная жена и слухи о какой-то «княгине», как туманно выражается Слонимский в письме Лунцу – «великосветский роман». Вдобавок ко всему, Иванов не видит стройности и порядка в отечественной литературе. Он так и пишет Федину: «А в литературе российской – насколько я вижу – огромная чепуха, ерунда и свалка. Скучно и не хочется писать» (10 октября 1923 г.). И все-таки пишет. Участь «Северостали» ждала и пьесу «Алфавит», начатую осенью 1923 г. и лишь в ноябре 1926 г. законченную, имевшую восемь версий-переделок, но так в театре и не поставленную. Так и не стал Крым для Иванова Болдинской осенью. Особенно для крупных начинаний: провальный роман и «отвратительнейшая пьеса», как писал он Федину в октябре 1926 г., – печальный итог первого крымского отдыха. «Долг» и «Заповедник» были неплохой пробой на пути приключенческих произведений. Но все-таки оставались рассказами, замкнутыми в себе, на себя: действие первого происходит в избе, а второго – на небольшом острове. Надо было сделать только шаг, расширить масштабы, развернуть горизонты, покинуть пределы данной локальности – деревни, города, страны.

Для этого у Иванова были хорошие примеры: романы Толстого, Федина, Пильняка, выглядевшие почти эпохально. Все это были романы вполне «серапионовские»: «Хождение по мукам», например, понравилось самому Лунцу. Отношение же к Иванову оставалось негативным. В одном из последних своих произведений Лунц сфантазировал Иванова в недалеком будущем 1932 года как настоящего барина – в собольей шубе, окруженного свитой, выходящего из «большого подъезда» к «шикарному автомобилю», да еще и «толстого». Картину довершает вывеска над подъездом «Всеволод Иванов. Мытарь», чуть ли не ростовщик. Ясно, что с далеко не богачом, бедно выглядящим автором-рассказчиком Лунцем у него нет ничего общего. И, приняв Лунца за просителя, Иванов говорит слуге: «Гони в шею». Так же бедно смотрятся и другие «братья» из содружества «Серапионов» через десять лет. Ко всем ним автор относится как к родным, для всех находятся живые слова и чувства. Кроме Иванова.

Остается сказать, что это невеселое произведение Лунц назвал «Хождения по мукам». И если были в прозрении Лунца какие-то крохи правды в отношении Иванова, то «корысть» автора «Возвращения Будды» лежала все-таки в плане творчества, а не денег. Так, поэт-«серапион» Н. Тихонов писал в начале 1924 г. тому же Лунцу: «Всеволод Иванов приехал на днях сюда. 10-го уезжает в Китай. Держал себя вначале как Чацкий, собирал кружок вокруг себя и говорил: вы все пресмыкаетесь! Вы все пыль – за одиннадцать журналов можно всех купить и распластать – потом стал Хлестаковым и укладывал чемоданы». За этими не очень дружелюбными словами, несомненно, усладившими Лунца, стояло все-таки реальное недовольство Иванова если не всей отечественной литературой, то своими произведениями точно. Тихонов рисует совсем не романтический облик Иванова: «Отрастил баки, потолстел – пишет неровно: написал роман (“Северосталь”), повесть, шесть рассказов и пьесу – гротеск в четырех действиях. Как тебе нравится эта производственная программа?»

Насчет баков Иванова нельзя сказать что-то компрометирующее – неужто тоже признак «мытаря»? А, принимая во внимания дату его письма-«докладной» Лунцу, 2 февраля, мы можем уверенно сказать, что сообщается в нем об очередном собрании группы (по традиции – первого февраля). Но, наверное, его и впрямь никто всерьез не поддержал и не воспринял – как Чацкого в его одиноком противостоянии «фамусовскому обществу». И могли даже принять за сумасшедшего, как героя Грибоедова. Выдавать себя за ревизора, быть с Пушкиным «на дружеской ноге», если считать «Пушкиным» Пильняка – что может быть противоестественнее по отношению к Иванову?

Но Пильняк был уже не тем, что в 1922 г. Лит. дела его шли уже не так гладко: «Английские рассказы», книжечку по следам пребывания в Британии, советская пресса бранила, роман «Машины и волки», только еще начатый, не сулил чего-то нового в его творчестве, да и писать он его не торопился. Критика же была особенно оголтелой со стороны журнала с красноречивым названием «На посту», будто не литераторы они, а солдаты. И с противниками своими эти новоявленные защитники чистоты литературы, которая должна быть только красной, большевистской, коммунистической, не церемонились, расправляясь, как с врагами. В первом же номере их журнала, вышедшего в июне 1923 г., была опубликована грубая статья с инициалами «М. П.» «Литературная пильняковщина». Нападению подвергся не только Пильняк, но и его ближайший соратник Никитин, автор повести «Рвотный форт», названный клеветником, поставленный в один ряд с И. Эренбургом и О. Бриком. И так всю осень! Не складывалось у Пильняка и с редакторством в издательстве Воронского «Круг». Еще в апреле 1923 г. он писал Федину: «С “Кругом” – очень плохо. “Круг” вырождается в комиссариат, про себя я решил, что, если так будет дальше – я уйду». «Комиссаром» тут назван Аросев, писатель-коммунист, а заодно и «купец», который вдобавок еще поименован «главным злом».

Чуковский в своем дневнике показывает совсем другого, может быть, как раз и подлинного Пильняка: «(…) был у Пильняка в издательстве “Круг” (…). Ходят без толку какие-то недурно одетые люди (…). Все эти люди трактирные. Пильняк со всеми на “ты”, рукописей ихних он не читает, не правит, печатает что придется. В бухгалтерии – путаница: отчетов почти никаких. “Барышни” не работают, а болтают с посетителями – особенно одна из них (…), фаворитка Пильняка (…). В распоряжении редакции имеется автомобиль, в котором чаще всех разъезжает Пильняк. Я с Пильняком познакомился ближе. Он кажется шалым и путаным, а на самом деле – очень деловой и озабоченный. Очень забавна его фигура: длинное туловище, короткие ноги, голова назад, волосы рыжие и очки. Вечно в компании, и всегда куда-нибудь идет предприимчиво, с какой-то надеждой» (17 февраля 1923 г.). Чуковский, с репутацией критика не очень глубокого, имел зато отличное чутье на людей живых, главным образом литераторов. Его эпохальный «Дневник» – настоящий роман в лицах о двух третях ХХ века, и его портрету Пильняка вполне можно верить. Тем интересней, что о Иванове в нем только вскользь. И если Иванов дружил с этим «шалым и путаным», с нескладной фигурой и в то же время очень деловым и здравомыслящим человеком, значит, отчасти и сам был таким же: дружишь ведь с тем, чьи качества характера тебя привлекают, на кого и сам хотел бы быть похожим.

В кругу «чужих» сюжетов. Чудесный «Фокин»

Но 1924 год – не 1922-й. Круг писателей к тому времени резко расширился. Издательство «Круг» – весьма подходящее название! – одно из мест, где это прибавление в полку писателей было особенно заметным. Мы уже знаем, что мемуарам Иванова «История моих книг» можно верить только частично. Но ясно, что Иванова принимали за писателя советского, «своего», каким он тогда себя не чувствовал. Потому что не было определенности, ясности во всей отечественной литературе, ступившей в нэп. Мощному влиянию эмигрантско-«берлинской» литературы со всей ее антисоветской подоплекой и крупнейшими мастерами слова надо было противопоставить безупречно советское, с расчетом на своих, а не сбежавших за границу гениев. «Напостовцы» нужным напором и хваткой обладали, но явно перегибали. Сначала они, организовавшись в МАПП (Московскую ассоциацию пролетарских писателей), повели наступление на ВАПП (Всероссийскую ассоциацию пролетарских писателей), где сидели мягкотелые члены группы «Кузница», потом на «попутчиков», получивших солидное подкрепление в лице вернувшихся из Берлина Толстого, Белого, Шкловского. На прицеле были и свои, внутренние эмигранты, смущавшие молодежь: Замятин, Волошин, Есенин и особенно Пильняк. Большой победой для Лелевича, Родова и присоединившегося к ним позже Л. Авербаха было обретение своей трибуны – журнала «На посту», в каждом номере которого раздавались зубодробительные речи, буквально уничтожавшие литературных «врагов». А как иначе, если в редакционной статье дебютного номера главной целью провозглашалась «марксистская критика современной литературы» и «борьба со всякими уклонениями и извращениями», особенно «с теми литературными группировками, которые открыто или под маской внешней революционности проводят контрреволюционные идеи». Доставалось буквально всем: по отдельности (статья «На ущербе» о деградации группы «Кузница», статья «Бывший Глав-Сокол, ныне Центро-Уж», об ослаблении классового содержания в творчестве Горького) и скопом (статья «Клеветники» о Эренбурге, О. Брике и Никитине); начиналась недолгая война с группой и журналом «ЛЕФ» Маяковского и длительная – с «народниками» из «Красной нови» и персонально с Воронским. Не зря в Русском Зарубежье окрестили журнал «На посту» изданием «с полицейскими функциями». Мало хорошего для «попутчиков» сулила «мировая» между МАПП и ЛЕФ – соглашение о сотрудничестве во имя «классовой художественной политики» и «классовой пролетарской литературы».

Иванов, бывший пролетарский писатель, по крайней мере, номинально, уже далеко ушел от былых деклараций и симпатий к пролетлитературе. А в новом своем пугающем облике «напостовства», сразу же показавшего свой оскал, пролетлитература была для Иванова неприемлема. И потому его подпись стоит под известным обращением 36 писателей в отдел печати ЦК РКП(б) против нападок одиозного журнала и его авторов. Но это было уже в мае 1924 г. В 1923 – начале 1924 гг. он еще искал опоры, союзников для своего менявшего облик творчества. В «Северостали» он солидарен с Пильняком, в пьесе «Алфавит» шел за Зощенко, в «Долге» и «Заповеднике» искал сюжет для приключенческого романа в стиле Толстого. А рядом начали появляться новые первоклассные таланты, особенно яркие – Бабель и Леонов. А еще были Булгаков, Сейфуллина, М. Пришвин, В. Шишков, А. Чапыгин. И как он, бывший поэт, мог пройти мимо огромного таланта Есенина и Пастернака, Мандельштама и Ахматовой, того же «крамольного» Волошина. Нам известна уже родовая черта творчества Иванова – сохранять свой сибирский родник писательства и в то же время быть чувствительным к другим оригинальным писателям, неуловимо тонко претворять их находки в своих произведениях. Приходилось прислушиваться к этим новым лит. голосам, если новых «Дитё» и «Бронепоезда» в эти переходные 1923–1925 гг. создать не удалось. Песенно-степное начало, русско-«киргизская», сибирская образность теряли свою актуальность, точнее, были уже недостаточными. Проза должна быть прозой, как писал Тынянов, и это надо было держать в голове. В конце концов, как это было в отечественной литературе со времен Ломоносова, важно не литературное направление, школа, группа, а собственная творческая индивидуальность. Тот же Блок был выше символизма, а Ахматова – акмеизма. Потому и был неудобен Пильняк, что был выше школ (влияние на него Белого было не больше, чем Ремизова или Бунина).

По тому же пути отдельности, собственной самодостаточности, шел и Иванов. С «Серапионами» более-менее близок был года два, к другим группам так и не примкнул. Может, и рискнул бы, если бы в советской литературе середины 1920-х гг. была бы тишь да благодать, о которой писал в «Истории моих книг». Но, как мы уже дали понять, их и не могло быть, пока существовали «попутчики», т. е. неопределившиеся, непримкнувшие, и их оппоненты с позиции «классовой» литературы. Да еще в условиях нэпа, дававшего свободу творчества, пусть и относительную, и возможность печататься в журналах и издательствах, количество которых росло. «Красная новь» и «Круг», где Иванов продолжал в эти годы печататься, уже были тесны. Да, журнал становился лучше по составу авторов: один факт появления рассказов из «Конармии» Бабеля (печатались с 1924 г.) мог бы это подтвердить. Но, с другой стороны, он оставался и политизированным – врожденный порок первого советского «толстого» журнала, в основании которого принимал участие Ленин. И в номерах этого, 1924 года прозу опять теснили «политика», «экономика», «публицистика». Зачастил-замелькал в «Красной нови» Н. Бухарин – политик рангом не ниже Троцкого. Сам Воронский тоже не мог изжить своей родовой «лит. травмы» – пристрастия к газетной публицистичности, приравнивания своей лит. критики к политике. Отсюда и не только яростный отпор «напостовцам», объявившим «борьбу с воронщиной», но и его «троцкизм». В середине октября 1923 г. он подписал «Заявление 46-ти», с серьезными претензиями правящей партии, где сложился «режим фракционной диктатуры» и который «должен быть заменен режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии». Возникший в стране экономический кризис связывался с этой «диктатурой», разделением партии на «секретарскую иерархию» и «мирян», назначаемых функционеров и инертную массу. О серьезности компании, куда попал Воронский, свидетельствуют известные имена других подписантов: А. Бубнов, А. Антонов-Овсеенко, Преображенский, Г. Пятаков, а также его коллега Л. Сосновский, редактор газет «Беднота» и «Коммунар». Завязалась ожесточенная политическая борьба, победитель которой стал очевиден уже в 1926 г., но и тогда Воронский остался верен Троцкому и оппозиции, за что через год был исключен из «Красной нови». Огня подбавила кончина вождя, Ленина, в январе 1924 г. На смену ему первым кандидатом был тот же Троцкий. Но противника особой, пролетарской литературы подвело его ораторство – блестящее искусство говорить, когда надо было действовать. И ставка исключительно на молодежь, особенно вузовскую. Воронский в этом смысле был похож на своего кумира, недооценивая силы, казалось бы, малокультурных, примитивных «сталинцев» и уповая только на лит. молодежь и талантливых «попутчиков», не исключая бывших эмигрантов.

Иванов был практичнее. Или дальновиднее. Рассказ «Очередная задача» был последним, напечатанным им в журнале Воронского в 1924 г. Может, еще и потому, что в какой-то части тиража первого номера, куда был поставлен его рассказ, допустили совершенно дикий, экзотический брак. В текст «Очередной задачи» со страницы 51-й вторгался, обрывая его, рассказ «Дикое сердце» А. Веселого, а его продолжение и окончание оказались среди рассказов Бабеля. Доволен мог быть только Бабель, которому «придали» сразу два небесталанных писателя. Обиды же на Воронского у Иванова копились еще в 1923 г., когда 19 августа он, по словам Е. Папковой, пишет в «Круг» «достаточно дерзкое письмо» по поводу повести «Возвращение Будды»: «Что значит – “будет принято”? Я и без вас знаю, что будет принято – или Вы намерены меня, как Буданцева, скажем, редактировать. Бросьте (…). Нужен я вам или нет? – иначе идите Вы ко всем чертям со своей вашей волынкой». Пишет в «Круг», но значит, и Воронскому, и они его не торопились издавать. И всего-то пока две книги за авторством Иванова – а там появились: «Седьмой берег», 1922, и рассказ «Полая Арапия», 1923. Он готов издаваться где угодно, только не в «Красной нови» и «Круге», и перевернуть еще одну страницу своей творческой биографии, «воронскую». Но, как и Пильняк, через год вернулся в «Круг», на свою редакторскую работу. Только не как блудный сын к отцу, а уже зрелым, состоявшимся писателем, для которого эти печатные органы Воронского только одни из прочих журналов и издательств.

И теперь – распутье: либо наращивать сюжетные большие вещи, по заветам «Серапионов» и с учетом опыта писателей старой школы (Толстого, Булгакова, Шишкова, Леонова), либо следовать прежней, сибирской линии, без сложного сюжета, в локальных рамках рассказа, а значит, с сибирским материалом, с наработками «орнаментально»-сказовой техники и стиля. Все 1920-е гг. эти две линии, условно «городская» и «сибирско-восточная», шли параллельно, но не изолированно друг от друга. Ибо и в «Чудесных приключениях портного Фокина» есть признаки его «рассказовой» манеры, а его рассказы принимали вид «маленьких романов» с делением на главы, как «Долг» и «Заповедник». И кроме того, как показал сборник «Седьмой берег», рассказы стремились к объединению в циклы, достаточно тесно спаянные друг с другом.

Но сначала были «Экзотические рассказы». Они интересны даже не сами по себе, не столько своим содержанием, сколько своей экспериментальностью. Нэп, побуждавший часто писать за деньги, губил писателей. Коснулось это и Иванова, которому его строгий, но истинно полюбившийся ментор Горький писал еще в начале 1923 г., словно от лица самого Иванова: «Пишу я (…) очень много лишнего и фактами, и словами, последними – очень много. Это у меня оттого, что я много видел…» И далее, уже от себя: «Вам надо себя сжать, укоротить словоточивость». Приходилось приглядываться к другим писателям, перенимать их опыт, говорить на их языке, чтобы легче было понимать свой. Отсюда и след Вяч. Шишкова в «шутейном» рассказе «Нежинские огурцы» – о том, как пошли охотиться на волков вместе с важными персонами, насолили огурцов в предвкушении, а вместо волков набежали зайцы. Рассказ «Долг» заставляет вспомнить авантюрно-приключенческие произведения Куприна и Грина, издававшиеся как раз в 1923 г., или даже Ф. Брет Гарта, о чтении которого Иванов писал Урманову. Но есть в них и верность сибирским и «восточным» темам эпохи Гражданской войны, которая помогала самосохраниться, не утонуть в чужих влияниях.

И все же чувства сдвига, прорыва еще не было. Может быть, даже вопрос тогда, в 1924–1925 гг., стоял о том, чтобы покончить с творчеством вообще! Не зря так часто в это время Иванов рвется куда-нибудь уехать – верный признак неблагополучия в делах при оседлом образе жизни и писания. Как это было в дореволюционной Сибири с ее балаганным факирством и индийской мечтой: Павлодар, Курган, Петропавловск, Екатеринбург, Омск, Семипалатинск и, возможно, еще и Ташкент, Бухара, Монголия, а писательство – что-то сопутствующее, побочное. В апреле-ноябре 1923 г. – Крым, в 1924-м планы поездок в Италию, Китай; реальная поездка на юг России, в Одессу, вновь Крым, Харьков, где жил его приятель Жаткин и было гостеприимное книжное издательство. Там и вышел сборник «Экзотические рассказы», где впервые прозвучал этот многозначительно-туманный эпитет. Ибо, кроме экзотики «прямой», конкретной – «восточной», азиатской, под ней понималась и новая манера Иванова-писателя: сюжетно-событийные, очерково-анекдотические рассказы. И, в-третьих, те самые влияния, о которых уже сказано. То есть следы Зощенко, Бабеля, Шишкова, возможно, Толстого, Булгакова, Грина. Они ведь – та же экзотика для Иванова! Все равно, что посетить какую-нибудь интересную страну. Но даже если он и хотел тогда бросить писательство – может, всего-то и мелькнуло раз-другой, – это было уже невозможно: велика была инерция втянутости в лит. «круг», слишком крепка была связь с лит. процессом. И слишком уж сильно хвалили критики «Партизанские повести», «Дитё», «Полую Арапию», чтобы так сразу от всего отказаться. А были еще Воронский и «Красная новь». Нет, слишком крепко Иванов был уже повязан, и приходилось «соответствовать», держать марку. Потому и утверждаем: Иванов тогда не столько писал, сколько держал планку, старым «жиром», надеждами на лучшее. Повесть «Возвращение Будды» была заявкой на нового Иванова, приключенческого и психологического одновременно, и еще историософского, учитывающего обе линии, «восточную» и «западную», в одном произведении. Но далее это ценное наследство словно рассыпалось на небольшие и довольно пестрые рассказы; наследования новаторской повести вроде бы и не было. Будто Иванов начал дробить монолит «Возвращения Будды» на осколки, как это и случилось в повести со статуей Будды.

Показательна в этом смысле вышедшая в 1924 г. книга под общим названием «Возвращение Будды», где, кроме повести был весьма характерный для послебуддистского Иванова рассказ «Створчатые зеркала». Помимо того, что сам рассказ «разбит» на пять мелких главок, в трех из которых бьются зеркала, а в двух других они выглядят необычно, во всех рассказах разбивается вдребезги жизнь их героев. Обычных людей: чахоточной Веры, старого сановника, домашней обезьяны и мелочного торговца; и только рабочему оставлен шанс как не верящему в предрассудки. Заканчивает же Иванов этот «зеркальный» цикл… собой. Объясняя смысл не только использованного в рассказе образа зеркала, но и того, что происходит в его творческой лаборатории. Да, он пишет здесь о «разрубленных сердцах» своих героев, его «усталая рука… в крови». Но «мне приятно отразить жизнь, как зеркало, – чтобы под ринувшуюся руку попали не сердце, – а стекло. Все на свете достойно любви». То есть Иванов не порывает с реализмом, наоборот, готов его углубить почти до очерка (быть зеркалом). Но сердца он не трогает, заострять бытовые истории до драмы или трагедии – до «романтизма» – не хочет: все, что произошло в «Створчатых зеркалах» – игра случая, внешние обстоятельства, которые, однако, герои сами провоцируют (Купленное Верой из первой главы зеркало было слишком громоздким, чтобы уцелеть во время погрузки). Их переживания остаются внутри, автор не углубляется в психологию, не «лезет в душу», свое отношение к тому или иному герою сводит к минимуму, часто о нем можно лишь догадываться. В заголовке своеобразного эпилога к «Зеркалам» он ставит заветное прилагательное «сибирский»: «Поучение в сибирском стиле, завершающее рассказы». Получилось оно, правда, противоречивым, и после слов о сугубой реалистичности своего нового стиля, не касающегося сердца (его «разрубает» сама жизнь), он завершает: «Отражение мое – одно, жажда другого и любовь у меня своя. Утолив неутолимую жажду – я прохожу мимо». Но где и как он утоляет эту любовную жажду, если рассказ – только «отражение»? Или отражения, пересказ события нужны, чтобы упрятать жажду и любовь поглубже – кто хочет, увидит, найдет?

Похоже, что этот алгоритм: сюжет, событие, факт, требующий психологического объяснения, мотивировки, но остающийся без такового, хотя остро нуждается в этом, – станет главным для произведений Иванова середины 1920-х гг. Читателю ясно, что, о чем бы ни рассказывал писатель, дело тут не в событии, а в человеке, его душе, живой или не очень. Но он и видит, понимает, что в предлагаемых обстоятельствах подробные «объяснения» были бы лишними, неуместными. Да и сама жизнь и ее герои в них особо уже не нуждаются: революция свершилась, Гражданская война победоносно выиграна, гимны спеты, наступают суровые будни строительства нового человека. Свою роль сыграли, конечно, и слова Горького из цитированного письма начала 1923 г.: «Не надобно вливать мед в деготь быта, ныне лишенного лирики». Этот же быт, без подсказки Горького, продиктовал Иванову тот стиль, манеру, синтаксис письма, который назвали «рубленой прозой» – короткие отрывистые фразы, передающие напряженную динамику происходящего в основном внутри героя. Вначале такие «обрубленные» предложения применялись для диалогов, а потом распространились и на весь текст. Сам Иванов, объясняя рождение этого стиля, писал в «Истории моих книг», что выводил все из классной доски, на которой писал мелом: «Буквы были большие, строки выходили короткие, диалоги энергичные». Все потом Ивановым переписывалось и стиралось, чтобы появились новые рассказы. «Таким образом, – продолжает Иванов, – написал немало рассказов» этого «переходного периода».

Дело тут, конечно, не только в школьной доске, а еще и в поиске нового письма, которое ограждало бы от излишеств «орнаментальности», более экономного, «быстрого» в изображении событий внешних и внутренних. Но не забывающих о человеке, часто эти события и создающего. Знал ли Иванов об опыте Зазубрина, своего недолгого земляка по Сибири, изобразившего ужасы Гражданской войны в романе «Два мира» и застенки ЧК в повести «Щепка» таким же «телеграфным» стилем? Писатель с врожденным чувством ужасного, поклонник «Бесов» Достоевского, Зазубрин был весьма органичен в использовании этого энергичного синтаксиса для передачи переживаний героев, не приемлющих насилие, кровь, убийства. Но часто и преувеличивал, нагнетал количество ужасов на единицу текста, о чем писали друзья Иванова Пильняк и Воронский: «Не пишет, а галлюцинирует». Он даже хотел взять Зазубрина в «Красную новь» автором и сотрудником. Но что-то в последний момент помешало, и Зазубрин перебрался из Канска в Новониколаевск, где поставил на ноги местный журнал «Сибирские огни», прямо заявлявший, что во всем следует «Красной нови». О «Сибирских огнях», его авторах и публикациях, в связи с Ивановым, нам еще предстоит сказать.

Вернемся к той «рубленой прозе», которая у Зазубрина родилась из недр его потрясенного войной и чекистами сознания (Иванову эта проза должна была помочь освободиться от балласта «орнаментальщины»). Мы уже знаем, насколько чурался Иванов всякой «политики», как он проходил мимо значительных событий, современником которых был: омский суд над колчаковскими министрами, Кронштадское восстание, суд над эсерами в 1922 г., высылка интеллигенции из СССР на «философском пароходе», борьба оппозиции во главе с Троцким с нарождающейся бюрократической властью в лице Сталина. Не вдохновляли его эти громкие события, хватило с него сибирского «факирства», Колчака и тифа. И в «Партизанских повестях», «Цветных ветрах», «Голубых песках» и рассказах «Седьмого берега» рядом с драматическим и трагическим идет жизнерадостное, веселое. Как в «Бронепоезде 14–69» история гибели капитана Незеласова вдруг перебивается веселой и шумной главой о распропагандированном американце. «Экзотические рассказы» продолжают эту борьбу с мрачностью. «Голод кончился, в стране урожай, земля и улицы пахнут хлебом, люди сыты, работают с удовольствием. В сущности говоря, радоваться да радоваться. Откуда появиться мрачным рассказам?» – писал Иванов в «Истории моих книг».

А между тем они появлялись. И даже Шишков, автор бесшабашно веселых «Шутейных рассказов», написал мрачный роман «Ватага» о «сибирской пугачевщине». Правда, с извиняющимся за такое «бунтарское» произведение предисловием. В этом предисловии он далает оговорки, что «зыковщина» – это «горючая накипь в народном движении», что «показан лишь определенный слой крестьянства, разбавленный бежавшей из тюрем уголовщиной», что «Зыков и ватага (…) характерны именно как стихийный бунт» и были оторваны «от руководящего идейного влияния социалистической революции». И хотя Шишков придал своему роману «эпическую, полусказочную форму», «Ватага» все равно производила контрреволюционное впечатление.

Но для Иванова Гребенщиков, а значит, и Шишков, не имели уже такой свежести и авторитета, как раньше. Это увидел Есенин, будущий большой, но недолгий друг Иванова, в неоконченной заметке 1924 г. «О писателях-попутчиках»: «Иванов дал Сибирь по другому рисунку, чем его предшественники Мамин-Сибиряк, Шишков и Гребенщиков». Попутно отметив «географическую» и содержательную «свежесть»: «Язык его сжат и насыщен образами, материал его произведений свеж и разносторонен». Да, теперь, в 1924–1925 гг., Иванов знает, что о той же Гражданской войне надо писать по-новому, и в сборнике «Экзотические рассказы», к которому мы вновь возвращаемся, видны следы этих, по Есенину, «освежающих» попыток новой подачи «материала». Так, в уже известном нам рассказе «Долг» противостоянию красного разведчика и белого генерала, их дуэли один на один Иванов придает «театральную» коллизию «узнавания / неузнавания» (плодотворную для его дальнейшего творчества) и оставляет впечатление недоразумения, чудачества, почти комедии. Чем-то сходный сюжет из времен первой советской власти 1918 г. и в другом рассказе сборника – «Очередная задача». Здесь красный предисполкома Шнуров спасает просящего пенсию генерала Татищева от расправы трудящихся, пуская слух о прибытии эшелона с хлебом. Но есть в этой истории 1918 г. еще и дочь генерала, ради которой этот Шнуров чуть было не идет на смягчение наложенной на семью контрибуции, но она же и стреляет в него за проявленную им твердость и принципиальность. Снижает градус этой интриги, делает почти легкомысленной ее пересказ в виде застольной беседы, почти анекдота, в вагоне-ресторане, спустя годы после тех событий. Сама обстановка здесь не предвещает трагичности: Иванов дает веселую зарисовку сидящих в поезде глазами какого-то газетчика Никифорова. Например, Шнуров тут «похож на отвергнутый доклад»: «в растрепанных белобрысых волосах (такими нитками скрепляют бумаги)», «словно красным карандашом зачеркнут его рот». И не он ли, Никифоров, так по-репортерски говорит о прокуроре Пензы, что его «укоммунистил» Шнуров?

Оба этих сюжета Иванова так или иначе крутятся вокруг ЧК. Фадейцев из «Долга» служил «помощником коменданта губернской ЧК», да и проступки Шнурова и его подопечного Маштакова «из-за самочки» – явная пожива для прокуроров-чекистов. Любопытно, что в двух заметных «чекистских» произведениях тех лет события, и весьма драматичные, происходят также из-за хорошеньких девушек.

В повести «Шоколад» (1923) А. Тарасова-Родионова председатель местного ЧК Зудин принимает на работу в архив бывшую балерину легкого поведения Елену Вальц, причиняющую ему вскоре огромные беды (дает его жене и детям шоколад и чулки как взятку), пока не подводит под расстрел. Тоже «из-за самочки» гибнет герой романа И. Эренбурга «Жизнь и гибель Николая Курбова» (1923). Оба, и Зудин, и Курбов, гибнут, не выдержав миссии «чистильщика»-расстрельщика, делающего «жестокое, страшное» во имя «нашего дела» («Шоколад») – будущего коммунизма. У них не хватило терпения, они «не рассчитали сил», потому что не потеряли душу, не перестали быть людьми. «Индикатором» стала их способность любить, любовь к женщине, и гуманизм, жалость к любителям «шоколада». Безжалостно к такому типу героя-чекиста отнесся Зазубрин в своей повести «Щепка». Его Срубов, как и Курбов, тоже любит «Ее», Революцию, «жестокую и прекрасную», и «для Нее, в ее интересах, Срубов готов на все». Но автор подвергает его мучениям, настоящим пыткам, и он медленно, но верно сходит с ума. В какой-то мере в эту компанию попадает и Иванов, в чьей «Очередной задаче» заметны следы и Тарасова-Родионова и Эренбурга. Вера Татищева из рассказа Иванова весьма привлекательна, почти смазлива: «Голубоглазая, голубо-ресничная девушка (…). Рука у ней мягкая и полная пахучего огня, как маленькие, только из печи, хлебцы». Но Шнуров – не падший Курбов, назначавший Кате свидания, он быстро подавляет в себе любовные желания и движения души: «Мало ли раскормленных пухлых девчонок попадает на пути; – не за пожатье же руки (тогда – из тюрьмы!) – устраивать и провоцировать в городе бунты!.. Неужто так вот из-за самочки и может все крахнуть». И проводив взглядом выпущенную из тюрьмы Веру, Шнуров может спокойно спать, в отличие от Зудова, ждущего расстрел. И вместо огромного монолога, произнесенного в «Шоколаде», герой Иванова ограничился одной лишь фразой: «Первобытные инстинкты, атавизм – нет никаких объясняющих слов. Ерунда, пустой туман».

Этим рассказом Иванов, по сути, закрыл для себя эту слишком серьезную и мрачную тему. Ни путь Зазубрина с его кошмарами, явно преувеличенными, Достоевского и Андреева, чуждыми Иванову, ни варианты пути Тарасова-Родионова и Эренбурга его не привлекали. Хотя мог бы привлечь его внимание популярный в начале 1920-х гг. роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» того же Эренбурга. Произведение приветствовали сам Ленин, а также Каменев и Бухарин, видимо, за газетно-фельетонный стиль книги и «политику». Бухарин даже написал предисловие к петроградскому изданию. Проницательным оком высокопоставленного партийца и литератора он разглядел в книге «индивидуалистический анархизм», «нигилистическое “хулиганство”», «скрытый скептицизм» и т. д. Но не для того, чтобы уличить Эренбурга в грехах, а чтобы поощрить. Особенно там, где «бичуется капитализм, война, капиталистическая культура, ее добродетели, высоты ее философии и религии». Тем более что автор «знает кулисы социалистических партий» – отличный рецепт для произведения и авантюрного, и сатирическо-политического, и просто веселого – книги «интересной, увлекательной, умной».

Почему-то, при всей бессюжетности романа, не увидели жажду сюжетности, содержащуюся в сумбурной либо смехотворной деятельности его героев, провоцируемых «мексиканским бандитом» Хулио Хуренито, и мощное авторское начало, т. е. наличие самого Эренбурга как действующего лица, пожалуй что и центрального. Заканчивается этот с виду сумбурный роман здравицей лучшему будущему: «Неминуемое придет, я верю в это, и всем, кто ждет его (…), любящим только ветер и скандал, я шлю мой последний поцелуй. Ура просто! гип-гип ура! вив! живио! гох! эввива! банзай! Трах-тарарах!»

В 1924 г. Иванов написал повесть, явно вдохновленную духом той авантюрной бесшабашности, которой полон роман Эренбурга. Иванов отправляет невзрачного и нескладного – «сутул (…), криворук и на один глаз косит» – героя из далекого обывательского Павлодара в культурную и «политическую» Европу, от Польши до Франции, наделяя его чудесным даром портняжества: что может быть забавнее и неожиданней? Заветной мечте Фокина о «спокойных фасонах гражданского житья» не суждено сбыться. И останется бедному Фокину вернуться в свой Павлодар. Не вышло из него ни «разбойника», ни политика, ни «воплощения идеи русского, восставшего от векового гнета народа», оказался он «просто курносым портняжкой». Сочиняя его «похождения», Иванов не меньше думает и пишет о себе, не скрывая пристрастия к гоголевским приемам повествования: «Теперь, читатель, дайте мне край вашего рукава (…), и мы с вами вслед за Фокиным пойдем по цветущим полям Германии» и т. д. Звучат имена Воронского и Чуковского, Пильняка и Бабеля, «серапиона» Каверина и, наконец, Горького. «Очень я люблю Алексея Максимовича», – пишет Иванов. А он в своей рецензии на «повесть о портном» сразу отметил «торопливость и несдержанность в словах» – явные признаки необязательности, случайности этих «Чудесных похождений».

«Похождения» вряд ли кого-нибудь развеселили и удовлетворили. Его герой из Павлодара после приключений возвращается обратно. Не пора ли и ему, Иванову, вернуться домой? Он достаточно прозвучал в обеих столицах и по всей России, «сшил» много первоклассных произведений, его признали одним из лучших писателей советской России. Но то ли закончился «материал», то ли пыл остыл. И он не гигант пера, а всего лишь «курносый портняжка».

Родственные души. Шкловский и Есенин

Тут-то и Антон Сорокин подоспел со своими письмами. В них он прямо призывал Иванова возвратиться в Омск, к нему, за советами и поддержкой, сурово критикуя его последние произведения. И Иванов мог бы вполне согласиться с его суждениями. Это письмо Сорокина имело два варианта: оба названы «открытыми» и направлены в некую «редакцию». Вот его фрагменты:

«…В 1921 г. в Ленинград по моему совету поехал мой ученик Всеволод Иванов и быстро, пользуясь моими приемами, моими темами и сюжетами, занял место известного писателя. (…) Но вот прошло три года, произведения Иванова в литературных кругах стали вызывать недоумения (…). Находясь под гипнозом моего таланта, Иванов написал “Партизан” и “Бронепоезд”, но оторванный от почвы моего творчества, Иванов стал вянуть. Началось увядание с “Голубых песков” и “Возвращения Будды”(…). Дальше пошло еще хуже, рассказы Всеволода Иванова “Чудо артиста Смирнова”, роман “Северосталь” местами настолько бездарны, что, кажется, и писал их другой мой ученик, менее талантливый Урманов, а местами переходят в мысли брата Всеволода Иванова, идиота с большим животом на тонких ножках.

Я, Антон Сорокин (…), предлагаю Всеволоду Иванову вновь работать совместно в литературе (…), я готов давать по-прежнему указания, советы, темы и сюжеты Всеволоду Иванову. (…) Пильняки, Замятины, Эренбурги, Андреи Белые, люди талантливые, но ничего Иванову дать не могут, и подражать им – это убивать свой талант, что и делает в настоящее время мой бывший ученик Всеволод Иванов. Пора одуматься (…), художественной литературе не хватает их совместной работы».

После этого Иванов вообще мог бросить писать, к чему, как мы думаем, был тогда близок. Сравнение Сорокиным Иванова конца 1923 г. с его братом (будто это писал его брат), «идиотом с большим животом на тонких ножках», – это гнев учителя на ушедшего из-под опеки ученика. Так что, возможно, Сорокин был прав, указывая на «идиотизм» новых писаний Иванова. Если понимать под ними не клинику, а алогизм, отсутствие мотивировок поступков его персонажей, неочевидные, «футуристические» сравнения и гиперболические метафоры, причудливые, какие-то ломаные сюжеты. Неслучайно в «Фокине» всплыл Гоголь (11 января 1925 г. Иванов напишет Федину, как купил в Москве «полное собрание сочинений Гоголя за полтинник (…). Начал читать и охнул. Вот пишет! Старички-то, а?»), мастер абсурда. И тот же Горький подчеркивал «запутанное расположение частей» повести: ее «архитектура (…) несколько тяжела». Большинство же современников не увидели в повести особой «бездарности», тем более «посмешища», творческой неудачи или провала. «Шалость пера», несерьезность отношения к выбранному жанру политической сатиры – только и всего. И никто не увидел и не отметил, что Фокин – павлодарец, как и Иванов, и что, может быть, он сам тоскует по родине, по землякам, среди которых был и Сорокин. Который, возможно, вовремя подсказал ему, что в своих произведениях он стал «идиотичен». Но для лечения болезни не обязательно ехать в Сибирь, вступать в соавторство с Сорокиным – узость, недальновидность замшелого «короля сибирской литературы», взявшегося за обличительные письма. Пильняки, Замятины, Эренбурги, Белые уже дали, вопреки Сорокину, ему немало. С еще одним, Шкловским, Иванов сблизился больше всех, так как был по-своему уникален. Будучи начинающим «серапионом», Иванов смотрел на него как на мэтра, хотя Шкловский имел в группе какой-то промежуточный статус – и «брат» («я был тринадцатым», – говорил он), и учитель, и теоретик, и писатель-прозаик: вспомним его рассказ в альманахе «1921». Оттого-то, наверное, и не спешил брать на вооружение его теорию сюжета, которую Шкловский выводил из анализа текстов Розанова, совершенно бессюжетных, целиком эссеистичных.

Благодаря «формалистам», Иванова в это время занимала теория литературы, и он даже записал в своем дневнике, который, кстати, начал вести как раз в 1924 г., кое-что. И почему-то не о сюжете, а о создании типов в произведении. Зато нащупал, интуитивно, связь между этими типами и сюжетом. Сначала Иванов записывает, что «ограниченность типов создает малый объем литературы, которая не развивается, а стоит на месте». Но как их создавать, если «жизнь случайна», а тип – нечто постоянное, узнаваемое? Иванов явно затрудняется, формулируя противоречиво: сначала «невозможность создания типов», а потом «потому что тип – это суммированная случайность». Выходит, тип надо понимать по-новому, как отчасти «не-тип»? Все упования Иванова на «формальное течение», которое «создает точные формулы для литературы», «отчеканивая революционный тип для масс, и рушит авантюрно-трюковую литературу до лиричности». Тут Иванов явно запутался, ибо как раз тип-то был неактуален для новой литературы, устремленной к коллективизму, массовости, масштабам.

Наверное, ему помогла бы статья Шкловского о нем, оставшаяся, увы, тогда неопубликованной. Анализируя самое яркое, что бросается в глаза у Иванова – образы и сравнения, «далекие, с умышленным несовпадением, переходящие один в другой», Шкловский записывает ключевую фразу: «Необычайности сравнений отвечает необычайность событий». И «не всегда они хорошо мотивированы». Вообще, с мотивировками у Иванова неважно: «эллипсы», т. е. «умышленные пропускания посредствующих звеньев» у него относятся не только к «психологии героев», но и к череде тех самых «событий», которые «необычайны», благодаря и этим «умышленным пропусканиям». Так что случайности и их порождения – типы, сюжеты, образы – сами влияют на изображение жизни и ее часто не сюжетный ход. А поскольку отказаться от своих необычных образов и сравнений Иванов не может – они сама суть, нерв его произведений, значит, он просто-таки обречен на нестандартные сюжеты и психологию своих героев. Обречен на «экзотику», с самого начала присутствовавшую в его произведениях как восточное, «азиатское», «киргизское» начало. Он так и закончил свои теоретические записи в дневнике, поняв, что увязать тип, в том числе новый, революционный, «авантюрно-трюковую литературу» и «лиричность» в какую-то логическую цепочку, не может. Пусть «формалисты» об этом думают и формулируют, а он будет создавать новые произведения. Лучше, по совету Горького. И пусть они будут «экзотическими».

Но ведь и сами «формалисты» писали прозу, при этом саморазоблачаясь: их «формализм», оказывается, не совсем теория, а отчасти и «лирика». И одно из таких теоретическо-лирических произведений Шкловского Иванов, несомненно, читал, вполне вероятно, еще до «Фокина». Ибо «Zoo, или Письма не о любви» – произведение заграничное, берлинское и автобиографическое. Его герой томится по девушке по имени Аля в той же степени, как и по вынужденно покинутой им России. Эти два томления встретились и родили произведение в эпистолярном жанре. В предисловии к первому изданию Шкловский говорит о том, что любовный сюжет взял в книгу, задуманную изначально как «ряд очерков русского Берлина», исключительно для «мотивировки». То есть чтобы хоть как-то оформить разнообразный материал мыслей, чувств, суждений, идущих из его головы неиссякаемым потоком. Но они потому и фонтанировали, что бывший брат Скандалист» терпел крах в своей любви на глазах всего «русского Берлина», «разгоняя от женщины, в которую был влюблен, на километр всех людей, которым она нравилась».

Но Шкловскому оказалось достаточно просто вернуться домой, в Россию, чтобы сразу утешиться. Он повел жизнь спокойную, семейную. Весьма кстати в сентябре 1924 г. родился ребенок, сын Никита. Л. Гинзбург вспоминала, что «Шкловский обставлял себя детьми и книгами. Он так гордился, что у него есть сын, как если бы он был импотентом (…)». На четвертом десятке Шкловский стал отцом, историком литературы и библиоманом. Было еще, что помогало вчерашнему эмигранту держаться на плаву – увлечение кино, которым он занимался почти профессионально. В СССР он устроился на «Третью фабрику Госкино», о чем сообщил в следующей своей книге с подобным же названием: «Третья фабрика». Настолько значима для него была киноработа: «Первой фабрикой для меня была семья и школа. Вторая – ОПОЯЗ. И третья – обрабатывает меня сейчас». И «Чудесные похождения портного Фокина» не обошлись без киновлияния. 4-я глава имеет подзаголовок: «Фокин действует в немецком фильме», и, будто в кино, сбежавшие из тюрьмы «молодые люди» в костюмах, сшитых Фокиным из материала «буржуев», убегают от них по улицам Варшавы. Так что «люди думали: – Наверное, немецкую фильму снимают».

Нет, все же без Шкловского, литературоведа и киноведа (см. его поздние книги, например «Эйзенштейн»), это произведение Иванова не обошлось. И можно смело сказать, что на нем лежит явная печать киноэстетики, особенно приемов создания сценариев и монтажа с точки зрения Шкловского. Это подтверждает написанная Ивановым совместно со Шкловским книга – «Иприт». Безумная во многих отношениях, в первую очередь в сюжете. Такое чувство, что Иванов, судя по всему, главный ее зачинщик, писал ее в каком-то возбужденном состоянии. В том числе подогретом алкоголем – частым гостем в его жизни в эти 1924–1925 гг. Гостем в основном нежелательным. Не зря в дневнике есть отдельная запись на этот счет, краткая и решительная, хоть и не без компромисса: «8 / X (1924). Пьянство отложить». Действительно, в эти смутные для него годы Иванов часто пил. Этому, без сомнения, способствовало его новое знакомство, почти дружба с Есениным, имевшим тогда уже стойкую репутацию пьяницы-дебошира и хулигана. От которой поэту было не уйти, не убежать. А он только и делал, что пытался убежать: в тот же имажинизм, в женитьбу на А. Дункан и за границу, в деревенскую идиллию (мечтал вернуться в родное Константиново).

Иванов даже точно не помнил, когда познакомился со знаменитым поэтом. Зато помнил места, куда они забегали (ресторан «Стойло Пегаса», «две комнатки» жилища Есенина), и их диалоги, словно тоже на бегу. Поэтому и мемуарный есенинский очерк написан отрывками, фрагментами, так и не сложившимися в цельную картину. От общего впечатления о поэте как «очень подвижном», вспыхивавшем «сильно и внезапно», Иванов в этом очерке переходит к рапповцам, пытавшимся Есениным «руководить», к среднему поэту Д. Псареву. Затем пишет об «испуге» Есенина по поводу квартиры, которой Иванов обзавелся (там, мол, можно разучиться писать). Иванов, видимо, потому и втянулся в этот есенинский галоп по жизни, что хотел понять его и его творчество. То, как он умудряется сочетать лиричнейшую, пронзающую до каждой жилки, поэзию и скандальнейшие, публичные, на виду у всей Москвы пьянки и драки. Никакой обычный, нормальный человек такое не выдержит! Даже его, Иванова, Васька Запус из «Голубых песков», чем-то разительно похожий на Есенина, в том числе постоянным эпитетом «золотая голова». Кстати, реальный Запус, точнее, М. Запкус, в итоге оказался у «зеленых», как Номах, чьим «прототипом» во многом был Есенин.

Но и Есенин глубоко чтил Иванова, считая его одним из лучших современных писателей, о чем вспоминали Воронский, В. Наседкин, И. Грузинов. Последний, между прочим, пишет и об упомянутом романе Иванова: «Берет (Есенин) с подоконника “Голубые пески” Всеволода Иванова (…), с аффектацией восклицает: – Гениально! Гениальный писатель!». Говорили даже о том, что он собирается написать об Иванове большую статью. Но ограничился незаконченным очерком с условным названием «О писателях-попутчиках», уже цитированным нами. В частности, упоминает Есенин там и о языке Иванова: язык его «насыщен образами». И образы эти, восторгавшие всех читателей и критиков, были весьма сродни тем, что использовал сам Есенин в своих стихах. Ибо история с его членством в группе имажинистов, т. е. «образников», была неслучайной. Есенин приглашал Иванова «к сотрудничеству в задуманном им журнале “Вольнодумец”».

Как же было Иванову не увлечься Есениным, близко с ним не сойтись, не подружиться, как не потерять голову, когда знаменитый поэт пишет на подаренной ему книге «Персидские мотивы» (М., 1925): «Другу Всеволоду с любовью по гроб. Сергей. 19. 20 /XI-25». Потому и так безропотно шел вслед за Есениным, стоило ему поманить. Как пишет в своих воспоминаниях Жаткин, «стремительно вошедший в квартиру Вс. Иванова Есенин» так «торопил хозяина», что «возражать гостю (…) было бесполезно». А звал поэт его в пивную с цыганами и «захмелевшими почитателями». А вот М. Ройзман вспоминает о походе двух друзей в Малый театр, где за «водворение под диван» зав. лита театра поэт попал в милицию, а Иванов его оттуда «вызволял». Из этих воспоминаний видно, что Иванов всеми силами пытался не поддаваться «хулиганскому» влиянию Есенина, но не всегда удавалось: «Иванов, видимо, хотел казаться солидным, хмурил брови, поджимал губы, но Сергей толкнул его локтем в бок, и Всеволод, не выдержав, засмеялся и сразу стал добродушным и привлекательным». Да и в своем очерке о Есенине, правда, позднем, чувствуется эта дистанция, которую Иванов, чтобы самому не стать «хулиганом», хотел удержать.

И все же это была родственная душа! Очень близкая, родная тому сибирскому «факиру», бродяге, забияке, которого Иванов опишет через десять лет в автобиографическом романе «Похождения факира». И невозможно подумать, как мог он сторониться Есенина, когда глядишь на фото 1924 г., где Иванов заснят в момент почти трогательной близости поэту: если Н. Клюев смотрит в сторону и сам будто случайно тут оказался, то Иванов, склонившись к голове Есенина, положил руку на его плечо. Не зря слишком уж общительный писатель С. Буданцев уже на похоронах поэта, задав вопрос, «Кто у нас следующий?», «украдкой кивнул на Всеволода», – вспоминает Леонов. И добавляет: «У Иванова была тогда большая слава, завидная жизнь: денежно и шумно жил он тогда в Москве». Наверное, хотел написать «пьяно», если он ассоциируется с погибшим Есениным, своим сверстником-одногодкой.

Но Иванов не Есенин. Он из Сибири и раздвоен он был иначе, не так кричаще, как поэт-хулиган, напоминая Джекила и Хайда из романа Р. Стивенсона (по гипотезе О. Лекманова и М. Свердлова). Сибиряк, казак и казах-«киргиз», он знал, что евразийская родина хранит его и всегда выручит и спасет в трудное время. Этим спасением стала книга «Тайное тайных». И если «Экзотические рассказы» были написаны еще при Есенине, то самая главная его книга – после него. Вослед ему. И о нем, и для себя, и для всех. Урок Есенина не прошел даром.

Глава 8

На переломе творчества. «Тайное тайных». В направлении романа

Плохой «Иприт». Гениальное «Тайное тайных»

В 1925 г. сам Иванов чуть было не стал Есениным. На всю Москву прозвучал его дебош на квартире Пильняка. 5 марта Воронский похвалил новые произведения присутствовавшего здесь же Толстого, а Иванов «скверно выразился». Потом, после замечания Толстого, «метнул в него бутылкой из-под шампанского», к счастью, мимо. За это был избит другом и компаньоном автора «Хождения по мукам» массивным П. Щеголевым, причем так, что Иванова «пришлось отливать водой». После этого он уехал в длительные поездки: «частью на Волге, частью ездил по Киргизской республике» (Казахстану), – писал он Горькому; побывал на Урале, доехал до Кавказа. Под стать этим хаотичным скитаниям явился цикл «Экзотических рассказов», вышедший книгой в 1925 г. Сам Иванов говорил, что больших глубин здесь искать не надо, хотя поначалу этот цикл под условным названием «Сладко-печальный мед жизни» должен был быть «туманным, многозначительным, цветистым и по-своему красивым» («История моих книг»). Вместо этого вышла сплошная «пустяковина», вплоть до грубой буффонады рассказов «Чудо актера Смирнова» или «Нежинских огурцов». Ближе к замыслу оказались только рассказы «Циклон», подпорченный внезапной эротикой, и «Садовник эмира Бухарского», заканчивающийся пессимистически, словами о «пустоте и пустыне в сердце». И совсем уж в сторону от многозначительности уходил «газетный» рассказ «Гафир и Мариам» о «политической» любви комсомольца к не очень сознательной еврейке.

Как же тогда мог относиться Иванов к абсолютно не «сознательной» повести Толстого «Ибикус, или Похождения Невзорова», на фоне его пьяных кутежей на гонорары за пьесу «Заговор императрицы» и мутной истории с «плагиатом» (обвинение, правда, сняли) другой пьесы, «Бунт машин»? Точно так же – как к гомерически-«завиральной», от жизни далекой. В заблуждение могло ввести только легкое перо «красного графа», которым так восхитился и Воронский и которое Чуковский назвал «одной из лучших повестей» Толстого. Сам Толстой не придал «Ибикусу» значения, не заметил его, пусть повесть и построена на артистичности легких персонажей, языка, стиля. А сам, наверное, хотел чего-то «потяжелей», посерьезней. Как, например, в «Аэлите», где ощутимы мистика с оккультизмом – верный признак разгулявшейся фантазии. Так что Иванов, ругая, сказал правду. И бил-то его не Толстой.

Две повести, которые Иванов написал в том же 1925 г., так или иначе отталкиваются от этих «Похождений Невзорова, или Ибикуса». В создании «Иприта», написанного в том же жанре «похождений», участвовал Шкловский, лучший специалист по сюжету. Помощь его, однако, оказалась чрезмерной. Ибо вокруг сюжета об изобретении «бессонного газа» для подавления буржуями мировой революции оказалось слишком много персонажей, от матроса Пашки Словохотова, его медведя Рокамболя и «бога» Кюрре до «неспящего» негра Хольтена и обитателей острова Новая земля, чтобы получилось «нормальное» произведение. Вышло же такое нагромождение событий – приключений, стычек, погонь, даже превращений (в Тарзана или из мужчины в женщину), – что вдоволь порезвившийся Иванов, особенно со Словохотовым и медведем, в итоге отказался от «Иприта». Он писал Горькому: «Что же касается детективного нашего со Шкловским романа, то, право, очень плохо. Алексей Максимович, не стоит его читать, да и браниться не стоит».

Со Шкловским, очевидно, связано другое, уже серьезное произведение Иванова – повесть «Хабу» о строительстве дороги через эвенкийскую тайгу. Подлинным его героем является Моисей Лейзеров, благодаря неистощимой энергии и оптимизму которого, вопреки инертности строителей и его «напарника» Егора Кушнаренко, строительство доведено до конца. Сходство Лейзерова со Шкловским усматривается в их еврействе как признаке креативности (о «еврейской закваске в революции» есть в письмах Иванова), а также во внешности (рост, бритая голова и т. д.). Хорошей поддержкой в своем открытии значимости еврейской «крови» в новой литературе явилось творчество И. Бабеля и его «Конармия». Близким и Бабелю, и Иванову – образно и стилистически – был также и А. Веселый с героями-матросами и «матросским» поведением его героев в лучших своих произведениях – рассказе «Дикое сердце» и «Россия, кровью умытая».

Но еще ближе и важнее для Иванова на его пути к роману был Л. Леонов, от своих талантливых и разнообразных повестей и романа «Барсуки» пришедший вскоре к роману «Вор». Во всех своих произведениях, начиная с ранних, Леонову не важен был социальный статус персонажей, потому что интереснее были люди, а не «политика». И чем глубже в человеческую душу, тем больше мотивировок, причин, резонов тех или иных поступков, большинство которых остается неосознанными самим человеком, идет от его подсознания. Таковы отношения в любовном треугольнике романа «Барсуки» Семен – Настя – Жибанда, отразившемся потом в «треугольнике» «Вора»: Векшин – Маруся – Агеев (Данька). И везде у Леонова виной всему пограничность: между городом и деревней, стихийностью / анархичностью и рациональностью, белыми и красными. Многократное усложнение героев, приведшее в итоге Леонова к громаде его романа-эпопеи «Пирамида».

Может, поэтому, отталкиваясь и от Веселого, и от Леонова, Иванов написал и создал тогда, в 1926–1927 гг. не роман «Тайное тайных», а книгу рассказов с таким же названием. И не «этюдов», как у Веселого, а глав одного полотна. Подсказал ему эту идею Федин, написавший о намерении издать второй сборник их литературного «братства». И дать не что-нибудь, а рассказы «очень хорошие», «по возможности необычные (т. е. без Кремля, без социологии, без всех узаконенных и приятных ослам и львам аксессуаров» (30 ноября 1925 г.). Так что будущее «Тайное тайных» уже в замысле должно было быть проникнуто «серапионовским» духом аполитичности, народности, сюжетности. Даже оппозиционности. Но не такой провокационной, как у Пильняка в его «Повести непогашенной луны», осужденной самим Политбюро (тираж был конфискован, а «Новый мир», опубликовавший это произведение, признал это «явной и грубой ошибкой»). Скандал с повестью Пильняка и с посвящением ее Воронскому положение редактора «Красной нови» явно ухудшал.

Именно в этом «воронском» журнале и в этом «оппозиционном» году и появляются рассказы Иванова, составившие костяк книги «Тайное тайных»: «Плодородие», № 1; «Жизнь Смокотинина», № 3; «Полынья», № 5; «Ночь», № 6. Те, в которых суть книги, ее нерв, «все мои последние думы», как писал Иванов Горькому о рассказе «Плодородие» 20 декабря 1925 г. И вряд ли эти думы обошлись без «Красной нови» и Воронского: их имена, их дух и думы с тех пор неразрывно связаны с Ивановым и его лучшей книгой. Думы же Воронского в 1925 г., когда Иванов еще только подступал к своим «тайным» рассказам, шли по направлению к тем возможностям «старого» классического реализма, которые позволяли изображать человека и в советское время многогранно и углубленно. Без упрощенности, к которой призывали особо рьяные идеологи пролетлитературы и ЛЕФа. Фрейдизм, проникающий в глубь человека, в самые темные его инстинкты, мог стать хорошей подмогой в деле художественного человековедения. Воронский написал об этом большую статью «Фрейдизм и искусство», объясняя, как «Я» (сознание) «обуздывает» и «сдерживает» «Оно» (бессознательное), но и «целиком от него зависит»; «подсознательные чувства, раны детства, носящие сексуальный характер», табуированы, и потому художник переводит их на особый язык своей фантазии и воображения, перерабатывает их «в образы-символы».

С этой точки зрения рассказы Иванова, составившие «Тайное тайных», кажутся написанными читателем этой статьи Воронского. Главное в «Жизни Смокотинина», «Полынье», «Ночи», «Поле», «Плодородии» – атмосфера бессознательности происходящего, когда герой сначала действует, а затем обнаруживает последствия своих поступков. Главным «путаником» выступает здесь то самое «сексуальное чувство», которое царит во всех этих пяти первых рассказах. Через все «Плодородие» красной нитью проходит плотское влечение Мартына к жене сельского начетчика-старовера Елене. Он гибнет и из-за страсти к жене главы деревенских мужиков, и в результате классовой розни между богачами и бедняками, защищаемыми Мартыном. В рассказе «Жизнь Смокотинина» из-за нечаянной страсти к женщине гибнет и сын сельского подрядчика Тимофей. Завершается этот страшный рассказ гробом, а та, которая погубила его жизнь, только «оправила медяки, сползшие с глаз Тимофея» – покойника. В рассказе «Полынья» тихий ужас секса выражен селезнем, плавающем в огромной и зловещей полынье. Оказавшись там, Богдан пригрел селезня на своем теле весьма эротично. Он сначала гладит селезня по крылу, затем по животу: «Полезай дальше, – прошептал Богдан». В рассказе «Ночь» брат Филиппа Афонька влюбился в «ржаные глаза» его невесты Глафиры. Брат умирает во время брачной ночи, что означало бы неизбежную женитьбу Афоньки на Глафире, если бы не загадочная старуха. И только в последнем рассказе-повести бессознательное в старообрядческой общине устраняется с помощью Васьки Запуса. Но рассказы-«сны» книги Иванова «Тайное тайных» сложнее фрейдизма.

Рассказ «Поле» показывает, что подлинное счастье только во включенности в жизнь природы, в чувстве гармонии со всем, вплоть до космоса. «Когда расцвела черемуха, начали сеять. Утром с востока дул легкий ветерок – хорошо, зерна несло к западу, к покою; потом к полудню ветер совсем прекратился – еще лучше. Солнце стояло в теплом красном круге – смотрело, как ровно и грузно падают в землю большие желтые зерна». Отведавшему такой гармонии человеку-дезертиру уже не страшны никакие «губвоентрибуналы». Окружающая героев «Тайного тайных» природа не декоративна, она входит в жизненное пространство персонажей. Мартыну из «Плодородия» дорога вся природа, а кержакам только «метал» – золото, и Елена оказалась орудием в их руках. Возможно, в этом и заключались «все мои думы», как писал о «Плодородии» Иванов Горькому. То есть можно ли примирить революцию и мир с его вечными законами, виновато тут бессознательное, половой инстинкт или что-то другое, например гордость, одиночество и, как следствие, безбожие, богооставленность? Иванов в этом мини-цикле из пяти рассказов внутри книги необычайно краток и скуп на слова, будто сам себя обрывал, боясь прежних грехов словесной цветистости. Назвав книгу «Тайным тайных», он спрятал, «затаил» смысл своих рассказов, их суть и дух. Ибо жизнь Смокотинина может предстать и житием грешника, гонимого судьбой. К началу ХХ в. святость выродилась в суровые законы староверческой общины, больше напоминающие тюремные. Не зря эту историю рассказывает уголовник-шулер Галкин в поезде случайному попутчику – автору произведения. Характер книги Иванова обусловлен его давней тягой к роману при тяге и вкусе к рассказу. К числу отвергнутых им произведений середины 1920-х гг. присоединились «Казаки», законченные в 1926 г. От них в книгу войдут два коротких рассказа-новеллы. В «Казачке Марфе» мать сыновей, воевавших за белых, умолила оставить в живых одного, оказавшегося «тяжелым сыном» – жадным, черствым, равнодушным. В финале Марфа с сумой и палкой «ушла по тракту» – в мир, в вечность, предвосхищая уход Александры-киновиарха из «Бегствующего острова».

Таков Иванов в своей необычной книге «Тайное тайных». Любую тему, пусть это даже будут известные сюжеты Бабеля и его «Конармии» (к «Яицким притчам» в этом смысле примыкают еще и рассказы «Про двух аргамаков», «Смерть Сапеги» и в известной мере «Пустыня Тууб-Коя»), он подает здесь настолько по-своему, что и сам, наверное, не ждал от себя. Книга должна была быть романом, и в этом ее тайна. Но Иванов так и не преодолел в себе психологию рассказчика: зачем ее ломать, если рассказы у него получаются лучше всего? В «Тайном тайных» главным должно было стать преодоление фрейдизма любовью в широком ее понимании. Но книга стала добычей разгромной критики. Иванову предстояло пройти через тернии к звездам. Иначе зачем было в тяжком 1921 г. оставаться в Петрограде?

«Тайное тайных» – буржуазное буржуазных. Страстное «Дыхание пустыни»

А грянул настоящий гром. Ибо критика не брала в расчет романных амбиций Иванова, хотя они ясно читались практически в любом рассказе «Тайного тайных». Особенно после «фрейдистской» рецензии Воронского, который «тайным тайных, самым главным, самым заветным» объявил первоначальную жизненную стихию – «землю, пашню, хлеб, работу, инстинкт размножения и продолжения рода» и т. д. Они «подчиняют себе иные стороны человеческой жизни – дружбу, общественные обязанности, верования людей, “духовное”». Потому и книгу Иванова легко было уличить как навеянную и инспирированную Воронским – чего еще было ждать от постоянного автора «Красной нови» Иванова – его выдвиженца? А. Зонин клеймил автора «Тайного тайных» за «примитивно-биологическое отношение к жизни, сплетенное с фатализмом», но тут же «прощал» его: «Мы хотели бы, чтобы один из крупнейших представителей современной прозы пришел к нам». Г. Горбачев и вовсе поставил Иванова в «левое крыло мелкобуржуазной литературы» вместе с Бабелем и Сейфуллиной, ибо им «устранена с поля зрения революция (…), она лишь чисто внешнее обстоятельство». Другой идеолог «налитпостовства», Ж. Эльсберг, писал о «трансформации» яркой образности Иванова в «самодовлеющий психологизм», а затем в «литературный сенсуализм», в «течения, пытающиеся действительный мир заменить миром субъективных ощущений». Выход второго издания «Тайного тайных» в июне 1927 г. вдохновил поэта А. Безыменского на такие слова: «Он не дает ни людей, ни эпохи», а «нам надо всегда и везде помнить, что всякое общечеловеческое в теперешнее время окрашено в классовый цвет».

Воронский был временно свергнут с поста главного редактора (еще в 1924 г. в журнал пришли редактор «Молодой гвардии» Раскольников и Сорин, зам. зав. отдела печати ЦК), и вместо его имени как руководителя «Красной нови» значилась анонимная «Редакционная коллегия». А в журнале воцарились напостовцы И. Вардин, Г. Лелевич, С. Родов, тот же Зонин, печатая свои статьи и рецензии. Воронский так и писал Горькому: «Мне пришлось уйти из “Красной нови”. Журнал перешел к напостовцам (…). Хозяйничает Раскольников». Благодаря заступничеству Горького, Воронского восстановили в должности редактора «Красной нови», Раскольникова заменили Ярославским, не напостовцем, а среди самих напостовцев начались разногласия, и они разделились: «левое», более радикальное крыло составляли Вардин и Родов, «правое» возглавил Авербах, руководивший и журналом «На лит. посту». В 1926–1927 гг. оппозиция была разгромлена, и партия все более склонялась к поддержке его линии и, соответственно, отворачивалась от «троцкиста» Воронского. Ему еще удалось продержаться, лишь номинально значась в редакции, почти до конца 1927 г.: в ноябрьском номере «Красной нови» его имя из списка редколлегии исчезло.

Так неуклонно в литературе и для литературы формировался приоритет идеологии. А о самой литературе, главном, что ее составляет – искусстве слова, забывали, пока совсем не отодвинули на задний план, периферию восприятия и оценки произведения. Лишь Н. Беленький из журнала «Звезда» назвал «Тайное тайных» «симпатичным явлением, подарком литературе, редкой в последнее время удачей». И еще соратники Воронского из группы «Перевал», восхищавшиеся «ясностью и выпуклостью» каждой фразы, детали, «части рассказа» (А. Лежнев), «плавной, более медлительной, более величавой речью» (С. Пакентрейгер), законченностью, отточенностью, сжатостью, «литьем словесного орнамента» – «влиянием Бунина». То, что с ними, по сути, совпадал в оценке «Тайного тайных» матерый эмигрант-антисоветчик Г. Адамович: «Книга “Тайное тайных” более всего “человечна” какой-то очень тонкой, застенчивой, неназойливой человечностью, написанной с “прояснением” и “суровой простотой”», – характеризовало их предельно красноречиво.

Но останутся незамеченными, непонятными критикетайное стремление, страсть, тяга Иванова к роману. Стремление это станет заметнее, если приглядеться, в каком окружении, ауре, контексте, атмосфере романной горячки создавалось «Тайное тайных». Это был настоящий бум романа: А. Толстой, Ф. Гладков, С. Клычков, Ю. Олеша, М. Булгаков, А. Белый, С. Буданцев, А. Фадеев, А. Чапыгин… И, наконец, Леонид Леонов с его феноменальным «Вором». Чаще всего и замечают близость «Тайного тайных» именно с этим произведением, еще и благодаря фигуре поэта-бандита Доньки с явными признаками сходства с Есениным. Не так очевидно, но виден Есенин и в «Степане Разине» Чапыгина: в романе есть персонаж по имени Сережка Кривой, «названый брат», с которым Разин и его вольница хорошо погуляли и поразбойничали в Персии. Сережка у Чапыгина гибнет, оплакиваемый атаманом, он «стоит тысячи голов казацких», – а С. Есенин гибнет как раз во время создания Чапыгиным своего романа. И в «Тайном тайных» у героев почти всех рассказов можно усмотреть в той или иной степени «есенинство». В том числе иу Галкина: кроме его внешнего вида «сладострастника», «пьяницы и курильщика», у него есть еще и «пленительное тление мечтательности и какое-то бродячее страдание, какое бывает у старых собак, покинутых хозяином». И именно он рассказывает историю «бегствующего острова». Своеобразно и странно в нем уживаются уголовник-карманник и раскольник. Отчего и слог этой «сказки»-повести содержит архаику и уголовную «феню». В «Воре» Леонова есть нечто сходное. Если «второй» автор романа, почти «фрейдист» Фирсов пишет повесть о «воре» Дмитрии Векшине, то «курчавый» Донька – это «громщик» и бандит, пишущий стихи как приживал у Маньки Вьюги, не гениальный, но и не примитивный.

Леонов писать романы научился, а вот Иванов никак не мог, выпуская книги рассказов одну за другой. 1926–1927 гг. самые урожайные в этом смысле: «Нежинские огурцы», «Как создаются курганы», «Бразильская любовь», «Гафир и Мариам», «Пустыня Тууб-Коя» – 1926 г.; «Дыхание пустыни», «Тайное тайных», «Последние выступления факира» – 1927 г. «Тайное тайных» выглядит редкой удачей, а автор – путником, взобравшимся по головам «экзотических» рассказов на самую вершину. Сам Иванов такого уж особого значения «Тайному тайных» в те годы не придавал, и в томах первого своего собрания сочинений (1928–1930) рассказы той книги, где их подбор, «расстановка» рассказов играли не менее важное значение, рассыпал по двум томам. Во II том под общим названием «Экзотические рассказы» он включил обе «Яицкие притчи» – «О двух аргамаках» и «О казачке Марфе». В III томе, озаглавленном «Счастье епископа Валентина», «Жизнь Смокотинина», «Полынья», «Ночь» шли как раз-таки в ряду прочих: после «Счастья…» и перед «Стариком», «Литерой Т», «Петелом, «Зверем», «На покой». А рассказы «Поле», «Пустыня Тууб-Коя» и «Плодородие» и вовсе стояли в общем «списке», как вполне рядовые. Очевидно, Иванов просто искал новые сочетания, циклы рассказов, которые выравнивали бы картину его творчества, позволяли бы двигаться к новым темам и жанрам.

Сборник рассказов «Дыхание пустыни», вышедший одновременно с «Тайным тайных», имеет явно восточный уклон в ту экзотику, которую Иванову надо было вычерпать из себя до дна, чтобы, наконец, освободиться от ее пут. Эротика здесь зачастую выходит на первый план, как в первом же рассказе с говорящим названием «Шестнадцатое наслаждение эмира». Смесь эротичности, несоветского юмора и внезапного драматизма можно увидеть и в другом «восточном» рассказе «Оазис Шехр-и-Себс». В «Правдивой истории о проводнике Мешади Фару Абас-оглы» герой мстит русскому «генералу» за то, что тот сделал ребенка его жене во время экскурсии в горы. В заключительном рассказе книги «Мудрый Омар» Иванов изображает бывшего советского командира и орденоносца, который заводит себе двух любовниц и даже создает «штаб секретарей и советников любви», хотя в будущем собирается «отпустить их с позором», заработав денег. Есть и в «Дыхании пустыни» рассказы, достойные книги «Тайное тайных». Прежде всего, это рассказ «На покой». Там ставший безработным Ермолай Тумаков едет в деревню «на покой» и соблазняет жену своего сына. Покончить с мороком фрейдистских влечений он может, только умерев. Эрос оборачивается Танатосом. Есть в этом рассказе, написанном еще в 1926 г., что-то и от «Тайного тайных» – мироощущения и книги. Не зря так очевидны переклички зарезанного сыном из-за связи с его женой Тумакова с зарезанным Смокотининым при общем мотиве: «отмучался». Старуха-предвестница несчастий из «Ночи» словно переходит в «Крысы» из «Дыхания пустыни». В нем старуха Чиркова, торгуя лепешками вечерами, словно поощряет своих дочерей на веселые встречи с комиссаром губпродкома, как и крыс, заполонивших местный склад.

И только рассказ «Последнее выступление факира Бен-Али-Бея» из дореволюционной биографии писателя. Здесь некий пройдоха Чибаков придумывает себе образ тибетского борца Дуэн-Хэ, откровенно бутафорский, с последующим разоблачением. Но в отличие от «Экзотических рассказов», комизм тут сложный, «грустный», местами трагический. Как в следующих рассказах «Дыхания пустыни» – «Старике», «Зверье», «Боге Матвее». В первом жалко нелепо утонувшего старика, во втором – командира красного отряда Мургенёва, вывозящего во время боя вагон со снарядами на верблюдах, испытывающего в итоге не радость, а «многостворчатую скорбь». А в третьем, не знаешь, что думать о крестьянине Матвее Костякове, назвавшем себя богом, неуязвимым для пуль: сочувствовать его крестьянскому пацифизму или симпатизировать его командиру Денисюку. Как, наверное, затруднился и сам автор, который включил вместо него в «Дыхание пустыни» эротический рассказ «Петел» о соперничестве двух матерых мужчин за деревенскую учительницу Елизавету Федоровну, исход которого зависит от нюансов.

Таким получился и весь сборник рассказов «Дыхание пустыни». Иванов усилил в нем момент несерьезности. Возможно, благодаря своему соратнику и другу писателю К. Федину, автору нашумевшей тогда повести «Трансвааль» о «кулаке» Сваакере, в котором больше от чудака, «чудика», чем от угрюмого приобретателя-эксплуататора. Не менее странен был и герой его романа «Братья» Никита Карев, музыкант и композитор. «Он мог объять весь мир – такая мощь была заложена в крупице музыки, которой он обладал». Ибо был по происхождению уральским казаком, а стал «лишним человеком». Как герой другого резонансного романа С. Клычкова «Чертухинский балакирь», где и обычный деревенский полуюродивый мог стать «балакирем», существуя одновременно и в реальности, и в мифе, в поэзии. Как тут не вспомнить опять Есенина. В «Тайном тайных» Иванова, создававшемся сразу после гибели поэта, его приметы видны в первом же рассказе книги – «Жизни Смокотинина». Случайно ли финал рассказа отдан описанию умершего Тимофея: «Голова у него проломлена в трех местах», в гробу лицо «испуганное и робкое»? Ср. описание И. Груздевым похорон поэта: «Есенин в гробу был изумителен. Детское, страдальческое лицо». Леонов, москвич, добрый знакомый Есенина, разительно на него похожий – Воронский даже настоял, чтобы они сфотографировались вдвоем в «Красной нови» для очевидности сходства, – тем не менее в «Воре» зачем-то придал черты Есенина бандиту Доньке, будто наводя тень на поэта, опорочивая его. А как иначе, если Есенин сам то приближал к себе, то грубо отталкивал. В прямом смысле, когда однажды на квартире Г. Бениславской Есенин толкнул заигравшего было на гитаре Леонова на диван. Леонов имел право обидеться. Тем более что обида была не единичной: на свою свадьбу с С. Толстой Есенин его не пригласил, зато там были Иванов, Пильняк и др. Что может быть болезненнее для самолюбия, чем такое косвенное унижение его таланта? И Леонов отмстил поэту Донькой в «Воре».

За эту верность деревне, показу человеческого, а не идеологического, журналу «Красная новь» и его редактору есенинцы были больно биты самим Бухариным в газетной статье «Злые заметки» от 12 января 1927 г. («Правда»). За основу он взял «последнюю книжку “Красной нови”» за 1926 г., где публиковался Есенин и «есенинцы». На радость противникам Воронского, в руководство «Красной нови» в последние два года вошли противоположного направления люди: Раскольников, Сорин, Ярославский. Повеяло «напостовством» и РАППом. И хотя Бухарин не жаловал и врагов Воронского, грешивших «комчванством», особенно в их отношении к «попутчикам», но и увольнению Воронского не препятствовал. В октябре 1922 г., выступая на V Всероссийском съезде РКСМ, Бухарин выдвинул тезис о создании «коммунистического Пинкертона» и похвалил И. Эренбурга, автора романа «Хулио Хуренито». Он готов простить автору его «индивидуалистический анархизм» за «ряд смешных и отвратительных сторон жизни»: такой «веселой, интересной, увлекательной, умной» должна быть книга, произведение идеальное для «коммунистического Пинкертона». «Иприт» Иванова таким явно не получился.

«Дни Турбиных» и Иванов

Зато в среде дружественных Иванову «попутчиков» наблюдалось целое нашествие романов, соответствующих или близких формуле Бухарина об «увлекательнейшей сатире». Появляется целая когорта писателей, по сути, продолжавшая традиции «Серапионов» и зощенковского юмора, идущего из народной гущи. Катаев, Булгаков, Олеша, Бабель, И. Ильф и Е. Петров – все они были людьми, писателями «южными», условно говоря, «одесситами», кроме киевлянина Булгакова. Были и другие имена, не уступавшие им в легкости пера, более старшие, например Алексей Толстой – «учитель» Катаева и Булгакова. С обоими он был знаком лично, а Булгакова «Толстой практически открыл и (…) сделал имя» (А. Варламов), см. «Записки на манжетах» и «Столица в блокноте». К ним примыкает Юрий Олеша, автор романа «Зависть» на необычную тему – приживал-маргинал в доме крупного советского хозяйственника. Отождествляя себя с «отрицательными» героями Кавалеровым и Иваном Бабичевым, он в то же время, как советский писатель, должен был быть на стороне «положительных» Бабичева-младшего и Макарова, завидовать им. Но отчетливо это не сказано. Вот и Иванов не смог сформулировать свое отношение к «Зависти», когда спрашивал Горького: «Как Вам понравился роман Олеши – “Зависть”?»

Но до этого были еще пьеса «Бронепоезд 14–69», грандиозный успех ее постановки во МХАТе. И пьеса Булгакова «Дни Турбиных». В ней сложный мир романа «Белая гвардия», по которому она создавалась, оказался нарушен. Главное, Булгаков переделал своего главного героя из врача в полковника и идеолога неминуемого конца белой гвардии, пророка пришествия большевиков. Николку Булгаков сделал инвалидом, в тени всеми любимого пришельца Лариосика, ему внимающего и поддакивающего. В 1926–1927 гг. пьеса с триумфом шла в Москве, во МХАТе. Потом критику усилили, утверждая, что «Булгаков не сатирик, а идеологический враг». Иванов в письме Федину отозвался о пьесе так: «Сей советский Карамзин утверждает, что и Эразмы “могут чувствовать”» (28 сентября 1926 г.), имея в виду, очевидно, трагедийность пьесы. Спектакль оценил еще выше – «играют на такой простоте и так здорово, что лучше нельзя». Другая булгаковская премьера, «Зойкина квартира», едва ли впечатлила: это фарс, где вместо благородных офицеров-дворян жулики и проститутки, кокаинист Обольянинов и прожженная хозяйка притона Зойка. А ее администратор Аметистов перекочевал под именем Остапа Бендерак Ильфу и Петрову.

Далекому от газетной бойкости Иванову было далеко и до шедевров сатиры газетного толка. Так что Иванову с его «Алфавитом» соперничать с Булгаковым не было резона. Если считать, конечно, что Иванов соизмерял свое творчество с булгаковским и, шире, с «юго-западниками». А видимо, так и было. Не зря этот злосчастный «Алфавит», точнее, одну из его редакций, он уничтожил в ноябре 1926 г., сразу после МХАТовской дилогии Булгакова – спектаклей «Дни Турбиных» и «Зойкина квартира». Тем обиднее, что работал Иванов над своей комедией три года, переделывал и переписывал раз семь, а получилось нечто странное. И малосмешное. И только с тетрадки, которую хотят купить тут чуть ли не все, начинает проясняться, к чему в этой пьесе целый ералаш событий, диалогов, реплик. Едва ли не все ее герои, в том числе сановные, например председатель исполкома, влюблены в красавицу Раису и пишут ей любовные записочки из листов этой самой тетради. А она, делая вид, что раздумывает, понемногу втягивает всю эту праздношатающуюся элиту городка Лбищенска, от исполкомовского сторожа и вечно сонного завхоза совхоза «Красная корова» до самого председателя исполкома, в процесс запуска паточного завода. Нужно сырье (кукуруза, картофель), топливо, транспорт (пароход) и те, кто всем этим займется. Собственно, в перипетиях взаимоотношений персонажей многолюдной этой пьесы и скрывается его «алфавит». Разношерстные герои здесь меняют свои мнения, обличия, амплуа на другие так радикально, словно задумали изменить порядок букв в этом своеобразном алфавите. Однако в финале Раиса Семеновна уезжает на пароходе по Волге, возможно, что и за новыми приключениями. Может, и в Москву, где ее может ждать участь булгаковской героини. Кстати, первый вариант «Алфавита» предполагал местом действия сделать «московскую квартиру», в которую вселяются кавказские родственники Раисы.

Иванов, очевидно, присутствовал на генеральной репетиции «Дней Турбиных», состоявшейся 23 сентября 1926 г. А через два дня в письме Горькому он склоняется к антисоветскому характеру пьесы Булгакова: «“Белую гвардию” Булгакова разрешили. Я полагаю, пройдет она месяца два-три, а потом ее снимут». «Дни Турбиных», однако, снимут с репертуара только в апреле 1929 г.: пьеса нравилась самому Сталину. Иванов ее гениальность признавал и творчество Булгакова ставил весьма высоко. Но и сомневался: «Пьеса будит совесть, а это жестоко. И хорошо ли, не знаю». И за что «коммунисты Булгакова не любят», объяснил в том же духе: «Если я на войне убил отца, и мне будут каждый день твердить об этом, приятно ли это». Пьеса показалась ему «жестокой», его совесть, оказывается, только дремала, она не была успокоена. Как же ее было утихомирить? Только тем, что написать собственную пьесу о тех годах, где, кроме страдающей, «чувствующей» интеллигенции, будут и «мужики», которые «чувствовать умеют» не хуже, и никакие бронепоезда – последнее прибежище белых – им нипочем.

Раскольников, новый начальник Иванова по «Красной нови», готовых ответов не давал. Он явно притягивал к себе. Но противоречивым оказался не меньше других. Прошедший путь от юного гардемарина до командующего Балтийским флотом, одного из вождей «Кронштадской республики» 1917 г., побывавший в английской тюрьме, состоявший «в резерве» у Ленина во время Октябрьской революции, командовавший на фронтах Гражданской войны, служивший дипломатом в нескольких странах, личностью он был непростой. Соответствовавшей своему псевдониму (наст. фамилия Ильин). Надо было с этим жить. Хотя бы до 1930 г. дотянуть. А в конце 1920-х Иванов ходил вместе с Пильняком, Замятиным, Булгаковым в «упадочниках», почти антисоветчиках. Раскольников и тут не был помощником. В тревожное трехлетие 1928–1930-гг. Иванов входил с расколом в душе и творчестве и с Раскольниковым вместо Воронского.

Глава 9

Пьеса с большой буквы. «Блокада». «Гибель железной» и Фадеев. Неизбежность Авербаха. Ностальгический «Особняк» и критические войны

Раскольников и «Бронепоезд». Никулин и Франция. «Блокада». «Гибель Железной», а не «Разгром»

Рождение «Бронепоезда»-пьесы надо отсчитывать с 23 сентября 1926 г. И если не сам Раскольников, то дух его точно витал в зале МХАТа на той сентябрьской генеральной репетиции «Белой гвардии» – «Дней Турбиных» Булгакова. Ибо надвигалось десятилетие Октябрьской революции, и юбилей надо было встретить хорошей революционной пьесой. Раскольников, один из активных участников событий 1917 г., не мог остаться в стороне. Если уж троцкист Радек, по словам Иванова, «сказал на все фойе», что «Турбины» – «контрреволюционная вещь», то ленинец Раскольников должен был об этом говорить еще громче.

Немного о Раскольникове.

Пару лет назад, в 1924-м, он дал хороший отлуп Троцкому за его книгу «Уроки Октября». При этом раньше Раскольников был соратником и почти его другом. После его ареста в июле 1917 г. Троцкий «взялся защищать на суде» Раскольникова, за что сам же и пострадал. Гражданская война вновь столкнула и сблизила его с Троцким. А когда он был на Восточном фронте членом Реввоенсовета, Лев Давидович постоянно был рядом. Это длилось без малого четыре года, пока, предчувствуя зреющий мятеж в Кронштадте, Раскольников не подал в январе 1921 г. просьбу об освобождении от должности командира Балтфлотом. Во многом такой дружбе Раскольников был обязан своей жене Ларисе Рейснер, восхитительной красавице. Их троицу часто можно было видеть вместе на море (реке) и на суше. Ее же он должен был «благодарить» за «ослабление дисциплины» во флоте накануне Кронштадских событий. И вдруг увлечение пролетарской литературой, работа в журналах «Молодая гвардия», «На посту» и «На лит. посту», вытеснение Воронского с поста редактора «Красной нови». Где же подлинный Раскольников? В 1927–1928 гг. он рьяно боролся с пьесами Булгакова, а в 1939-м, став «врагом народа», написал из-за границы «Письмо Сталину», отмеченное подлинным талантом писателя и гражданина.

Особенно ярок и заметен след Раскольникова в пьесе Иванова «Блокада», написанной в 1928 г. и посвященной кронштадтским событиями марта 1921 г. А был ли этот след в знаменитом «Бронепоезде»? Может, только косвенный, побудивший Иванова написать пьесу к дате – десятилетию Октябрьской революции. С другой стороны, по воспоминаниям П. Маркова, зав. лит. театра, МХАТ хотел иметь пьесу «не парадную, а глубоко народную, вскрывающую высший этический смысл революции». Оттого и пьеса та, «Бронепоезд 14–69», появилась далеко не сразу. Сначала вообще мыслился коллективный спектакль с участием Леонова, Иванова, Бабеля, Катаева, а также Булгакова, Замятина, Пильняка. Потому и Иванов сначала принес рукопись только с двумя сценами. Поступившее от других не заинтересовало, и решили работать с одним Ивановым. Впечатление от этих двух сцен было, как пишет Марков, «огорашивающее» – «и по новизне материала, и по блеску языка и силе образов», но прежде всего, «по близости к той этической теме, которая волновала театр».

Из текста пьесы 1931 г., подготовленной Ивановым к изданию в первом собрании сочинений, видно, что в основе первого отрывка лежит знаменитая сцена «распропагандирования» американского солдата, а во втором – не менее известный эпизод с рельсами, на которые ложится китаец Син-Бин-У, чтобы остановить белый бронепоезд. В них была «политика», и это главное. Вслед за американцем, совершившим настоящий подвиг понимания далеких от него людей и слов (Ленин, республика, пролетариат), приходит черед китайца, Син-Бин-У, и его подвига во имя «класна республика». Осталось только лечь на рельсы, чего не смог сделать никто из крестьян. Для них земля, тяга к ней сильнее. Коммунистическая революция для мужицкого ума еще абстрактна, он еще только учится выговаривать ее слова. Таким же, как этот китаец, терять уже нечего, смерть его закономерна.

Так уже в этих «политических» сценах будущей пьесы заложены противоречия между двумя образами мышления, поведения – мирного труда, домашнего очага и революции, ломающей привычный уклад жизни, воевать за которую, за ее малопонятные идеалы «пролетариата» и «республики», крестьянам трудно. И самому Иванову трудно перекинуть мостик от изображения и описания знакомой ему деревенской или полудеревенской, уездной жизни к революционным битвам, схватке «двух миров», лозунгам и речам. Образ бронепоезда, толстой броней изолированного от внешнего мира, от реальности (обитатели бронепоезда живут иллюзиями, лирикой души, переходящей в бред), наглядно показывал, что победа красных была предопределена. Таежным партизанам и городским большевикам оставалось только взять то, что им самим шло в руки. «Белая» тема – тема крушения колчаковской армии и всей России – становилась ведущей при создании «Бронепоезда»-повести, о чем говорит фигура солдата «в голубых обмотках». Именно им, словами о чувстве непонятного стыда, как мы помним, заканчивалась повесть. И вот теперь, в пьесе, этого американца, пойманного в тайге, не нужно было стыдиться – им нужно было гордиться.

Иванов все же писал пьесу юбилейную, пропагандистскую. Метафоры, образы и прочая орнаментика здесь уже не сработают. И председатель ревкома Пеклеванов героизируется (в повести он остается жив, а вот в пьесе – гибнет), чтобы увенчать победу большевиков, поднять ее на уровень большой драмы, трагедии. В поздних вариантах «Бронепоезда» идейный большевик Пеклеванов и вовсе становится знаменем победы, увековечивая ее, подчеркивая, что она не случайна, а навсегда. Вершинин в финале переделанной позже пьесы говорит: «Илью Герасимовича – на бронепоезд! Перед собой его на руках понесем, как знамя наше боевое». В пьесе 1931 г. все гораздо менее пафосно. Тот же Вершинин будничным языком говорит умершему большевику: «Идем, Илья Герасимович, в мой вагон, во-о. Генералы-то перед нами побегут». И авторская ремарка такая же, беспафосная: «Марш. Труп Пеклеванова несут к бронепоезду. Прожектор. Рев гудка. Бронепоезд уходит». Здесь мотив отождествления Пеклеванова и бронепоезда, как это присутствует в позднем варианте, еще не так ярко выражен, но тенденция уже налицо.

Свое «булгаковство» Иванов должен был сдерживать. Хотя и не стал преодолевать очевидное влияние Булгакова, которого уважал не менее Раскольникова. И потому начал пьесу с белого Незеласова, еще домашнего, в окружении матери, невесты, ее брата, «дальнего родственника». Он поставил свой бронепоезд на прикол и не хочет воевать ради вздорного генерала Спасского, японцев или американцев; и едет в тайгу, поссорившись со своей невестой Варей, презирая ее мещанские запросы. Рыбак, живущий еще «крестьянской жизнью», Вершинин соглашается на предложение «председателя ревкома города N» Пеклеванова выступить против добровольческих частей, подавляющих крестьянские восстания после известия о сожжении села и гибели его малых детей. Ведь под его, Вершинина, «влиянием находится огромный Лбищенский уезд», напоминает Знобов. Смысл затеянной войны, национально-освободительной с японцами и гражданской с белыми, крестьяне понимают только как войну за землю. И потому символично, что пьесу первой редакции 1927–1931 гг. завершал «Эпилог» с крестьянской избой. Там героического Вершинина встречает его друг Михаил Михайлович, приезжают его родители, хозяйствует его жена Настасьюшка. И потому отец Вершинина Егор Иванович говорит: «Землю-то, главное, не давай генералам и японцам!..» А Иванов удивлялся в письме Горькому, сообщая о запрете «Бронепоезда» Главреперткомом: «Запретил как недостаточно революционную, что им еще революционнее может быть – бог их знает» (6 сентября 1927 г.). Хотя достаточно было в конце пьесы прочитать о выносимом к бронепоезду «трупе Пеклеванова» и ее «крестьянский» эпилог с одной только частнособственнической заботой о земле. И ничего о роли партии, здравиц в ее честь, лозунгов и т. п. Лишь в поздних вариантах пьесы появились «лозунговые» места и целые речи Пеклеванова и Знобова: «Мир – великий мир труда и социализма – придет через большие битвы… Здесь очень многому надо научиться», – говорит Пеклеванов. «Товарищи! Революционный вам пламенный привет (…) от штаба восстания в городе (…). Оно будет сокрушительным для интервентов и для таких мерзавцев, которые им продались», – говорит Знобов и т. п. Тогда, летом 1927 г., пришел на помощь режиссер И. Судаков, взявший книгу Иванова «Партизанские повести» и выписавший оттуда нужные места. «Слова, выражающие руководящую роль партии в партизанском движении, были найдены мною у самого Всеволода Иванова», – вспоминал он. «Всеволод Вячеславович по приезде одобрил меня и выправил вставленный мною текст в сцену на колокольне». А потом, продолжает режиссер, Иванов «как-то странно улыбался на репетиции – будто не узнавал собственное произведение». Или, уточнял И. Судаков, «не верил, что из наших усилий получится что-нибудь путное. Он считал материал пьесы несценичным» и «страдал “Бронепоездом”», опасаясь, «чтоб это не было настолько патриотично и фальшиво, что через год и смотреть будет невозможно», писал он Горькому (28 октября 1927 г.).

Кроме «Бронепоезда» по мотивам собственной повести, у него были другие, самодостаточные пьесы. Одну из них Иванов написал или начал писать, скорее всего, в том же 1927 г., так как речь в ней идет о «заграничном костюме», который герой пьесы по фамилии Путеев должен иметь для поездки в Дрезден. Отсюда и название пьесы – «Синий в полоску» – и все ее комические события и перипетии. Паникуя из-за отсутствия валюты, Путеев продает сюртук своего отца, чтобы на вырученные деньги купить валюту. К финалу не только от костюма, но и от Путеева остаются рожки да ножки: ему остается забраться в гроб, притворившись мертвым, чтобы заслужить уважение, «объединить» всех вокруг себя. В конце некий Красноармеец выдает ему «прежний документ», а Пьяный (или Пьяный сосед) готов быть его «заместителем»: «Мне все равно, кого замещать: кого угодно замещу». Комедия превращается в трагикомедию вольнодумца, желающего изменить общество. Есть в этом бунте одиночки, ложащемся в гроб от бессилия доказать свою правоту, близость Н. Эрдману. Герой его пьесы «Самоубийца» также ложился в гроб в надежде распутать ситуацию. Интересно, что звали героя Эрдмана Семен Семенович, а Путеева – Осип Осипович. Эрдман и приступил к «Самоубийце» сразу после «Мандата» (1924), но ставить и репетировать спектакль начали в 1928 г. Учитывая неравнодушие Иванова к творчеству своих наиболее талантливых коллег, отражавшееся затем на его творчестве, мы можем предположить, что работа над «Синим в полоску» продолжалась и в 1928 г., когда Иванов мог узнать о новой пьесе Эрдмана. Так что даты публикаторов пьесы «1927–1931» вполне справедливы.

За границу Иванов поехал с писателем Львом Никулиным, с которым вряд ли он до сей поры был близко знаком. В письме Горькому он назовет его «сопровождающим» (24 августа 1927 г.). Сам Никулин, в отличие от Иванова, оставил довольно подробные воспоминания об их совместной поездке в Берлин и затем во Францию, куда им удалось получить визу, можно сказать, нелегальную. И воспоминания эти порой действительно напоминают отчет сопровождающего, следящего чуть ли не за каждым шагом Иванова. Перечислены все места в Берлине и Париже, куда они ходили: Курфюрстендамм, Цоо-Зоологический сад, «развеселый Монмартр», где «Всеволод смотрел на гирлянды обнаженных девиц», Нотр-Дам, «старинный ресторан у Пикарди», «русский ресторан “Эрмитаж”», где слушали А. Вертинского. Совершили автомобильную поездку по Франции (Шартр, Тур и т. д.). Отметил он и то, что Иванова интересовали тайны, волновавшие его еще в Сибири, а увидев их воочию – «и Венеру Милосскую, и Джоконду, и собор», как будто бы понял, что они уже «открывались» ему. И не подумал ли он при этом, что дар воображения помог Иванову и при создании пьесы «Бронепоезд 14–69», может быть, зная, что он никогда не был на Дальнем Востоке? А может, знал и то, что при Колчаке Иванов служил в белой газете «Вперед», за что был арестован и чуть было не расстрелян? Если Никулин мог быть как-то связан с «органами». Впрочем, все эти наши «подозрения» – только предположения. В Никулине было и другое – вкус к приключениям, авантюрам необычным сюжетам в жизни и литературе. Так, известно, что он еще до революции, в 1911–1912 гг., двадцатилетним юношей добрался из своего родного Житомира до Парижа, поступил в Сорбоннский университет и проучился там больше года. Не потому ли Никулин, узнав о намерении Иванова ехать за границу, примкнул к нему в надежде вновь увидеть вожделенный Париж?

Кроме этих воспоминаний 1964 г., был и очерк, что называется, по горячим следам от совместной поездки. Посвящен был тот очерк сугубо французской части их поездки и назывался «1500 километров по Франции», Иванов там изображен как «Василий Иванович». Оба туриста и их знакомый Володя едут по маршрутам: «Париж–Шартр–Шато д’Эн» и «Орлеан–Тур–Сен-Мало–Париж». Василий Иванович выглядит здесь как-то грузновато, «по-мужицки» изредка произнося: «Версаль – еще одной тайной меньше» и т. д. Как апофеоз этого «мещанства» – сценка с игрой в карты: «Володя играл в карты с Василием Ивановичем в шестьдесят шесть. Василий Иванович проигрывал и стонал: – Кроет проклятый, как хочет, кроет». И это после легендарного Орлеана с Жанной Д’Арк, замка Шамбор и фантастического Турского собора. Очерк этот напечатан в «Красной нови» (1928, № 1), где Иванов только что вступил в должность редактора отдела прозы. И хотя напечатан он как путевой очерк, вряд ли прошел мимо Иванова, согласившегося, таким образом, на то, чтобы показать себя «мужиковатым» Василием Ивановичем, режущимся в карты. Наверное, и эта вылазка во Францию, кстати, давно планируемая (см. письма 1925 г.), нужна была Иванову, чтобы отстраниться, забыться, не впасть в патетику и фальшь. И с этой точки зрения Никулин, авантюрист и франкофил, «подвернулся» ему как раз вовремя. Тем более что он был давним знакомым Раскольникова, служил с ним в Афганистане, познакомился с Л. Рейснер, писал авантюрно-приключенческую прозу, согласно лозунгу о «красных Пинкертонах». Писал Никулин и сценарии, например, к фильму «Предатель» (1926), заметим, совместно со Шкловским. Возможно, причастен он был и к следующей пьесе Иванова.

Никулин «всегда охотно и с гордостью» говорил о Кронштадском восстании, ибо был тогда начальником политуправления Балтфлота. Обстановка жизни и настроение Иванова в то время отразились в его новом произведении: одно только сожжение «всех своих рукописей» в декабре 1926 г. «в припадке меланхолическом», как он пишет Федину, говорит о его душевном самочувствии. И сообщает: «Живу уединенно и тихо. Писателей не вижу». И даже заграничный вояж не всегда его радовал. Не оттого ли Иванов вновь начал прикладываться? Зощенко говорил Чуковскому: «Всев. Иванов – пьянствует и ничего не делает». 31 октября была церемония «общественного показа пьесы» с присутствием «Главреперткома, театральной общественности, членов правительства». Эпилог с родными Вершинина был убран, а за четыре дня до премьеры правили финал еще раз, пока не остановились на уносе тела Пеклеванова под пение и звуки похоронного марша; «впечатление получилось гнетущее» (А. Гаврилов). Вернувшись к финалу в очередной раз, остановились на выезде бронепоезда под звуки Интернационала.

Ну и, конечно, инцидент с Воронским, произошедший за десять дней до премьеры. В тот субботний вечер, как нарочно, «дождливый и слякотный», «на углу Камергерского» Иванов и встретил его, Воронского. Его, пишет Иванов Горькому, «я не видал давно, месяца полтора». А далее случилось то, что не могло не травмировать Иванова: он «наилюбезнейше улыбнулся, снял шляпу, остановился» – все признаки уважения и почтения, разве что колени не преклонил. Воронский же «кивнул чрезвычайно небрежно и величественно прошел мимо. Оказывается, здороваться не хочет». Иванов не стал метать громы и молнии, а просто записал далее: «И все это потому, что я согласился сотрудничать в “Красной нови” в новом его редакционном составе, и потому, что не объяснил причины моего согласия ему» (28 октября 1927 г.). Горький встал в этом конфликте на сторону Иванова: «Выходка Воронского против Вас – рассмешила меня (…). Очень жаль, что он, будучи весьма талантливым человеком, уже приобрел все недостатки “влиятельного критика”». Эта горьковская солидарность, безусловно, польстила обиженному Иванову.

И все эти волнения, переживания, страдания, обиды увенчивали перемены в личной, семейной жизни. В 1927 или 1928 гг. Иванов решил расстаться со своей второй женой А. П. Весниной. Возможно, сыграла роль роковая бездетность: появлявшиеся один за другим мальчики и девочки умирали, едва родившись. Косвенно об этом говорит и внучка Иванова Е. Папкова: «Хотя 7 января в браке с А. П. Весниной родилась дочь Мария, уже весной 1928 г. Иванов едет в путешествие с Т. В. Кашириной, ставшей впоследствии его третьей женой». Добивался же он ее руки несмотря на то, что она больше двух лет была в близких отношениях с Бабелем и родила от него ребенка. Все это выглядело какой-то безоглядной, почти мальчишеской влюбленностью, усиливавшейся ее отказами. С Бабелем она в браке все-таки не состояла, но, видимо, еще надеялась. В книге мемуаров «Мои современники, какими я их знала» она приводит большую подборку фрагментов из писем Бабеля. Видно, что автор «Конармии» любил свободную и беспорядочную жизнь, не скрывая от своей полужены новых творческих замыслов, встреч и поездок. Переписка продолжалась и после их расставания. Согласно тексту показаний арестованного Бабеля, это произошло в том же году: «С Вс. Ивановым я не встречаюсь с 1927 г., когда он женился на Т. В. Кашириной, с которой до этого он был близок». Но до 1929 г. Т. Иванова была еще Кашириной, и с ней Бабель отношений не прерывал. Своим согласием на брак она осчастливила Иванова, якобы не желавшего отпускать ее ни на шаг. Как это было с поездкой в Ташкент. О регистрации их союза она пишет как о решении своем, так сказать, жертвенном: «В 29 г. мне все же пришлось согласиться съехаться с Всеволодом. На это было много причин, главной из которых была психологическая для него невозможность раздельной со мной жизни».

Лучше всего рассказывают о психологическом состоянии Иванова фото и рисунки конца 1920-х гг. Возьмем, к примеру, фото с Леоновым и Вл. Лидиным. В центре снимка Иванов сидит на стуле с приложенной к уху телефонной трубкой и какой-то начальственно-чопорной гримасой, а Леонов и Лидин стоят с горшками комнатных растений, в качестве то ли свиты, то ли охраны. А на фото после женитьбы (1929–1933 гг.) Иванов в строгом костюме, в галстуке и шляпе. Это фотография уже семейная, с первым совместным ребенком – «Комой», т. е. Вячеславом, и без причуд в одежде и прическе. Словно строгая «тетя» пришла и перевоспитала непослушного мальчика, и он теперь во всем паинька. А его воспитательница-жена быстро показала свой начальственный нрав, деловито входя в круг забот Иванова, вплоть до заключения договоров и бесед «с редакторами о требуемых ими переделках» в публикуемых произведениях. Она же пыталась «умерять броски его фантазии» и, видно, попутно «боролась» со «стремлением жить “как полагается писателю”», казавшемся ей «смешным».

Не так ли стал меняться и внутренний и внешний вид, содержание и форма произведений Иванова на этом значимом для него рубеже 1920–1930-х гг.? В этом смысле пьеса «Блокада» является во многом переходной, а может, и во всем. Зачем Иванов в центр событий поставил типографию-«скоропечатню», а не линкор, как, например, в «Разломе» Б. Лавренева или «Ревком и другие учреждения» в «Любови Яровой» К. Тренева? Очевидно, потому, что не хотел напрямую говорить о событиях восстания-«мятежа». Постановщики пьесы – профессионалы-МХАТовцы – ломали голову, решая, что в ней первично – «великолепно вскрытая атмосфера Питера 1920 г.» (на самом деле марта 1921 г.), или вскрытие «самой сути человеческой души» Ивановым, ее «тайного тайных», «рождения нового человека и противоречия роста», или «форма своеобразной обобщенно символической трагедии», – вспоминал П. Марков о трудностях работы над спектаклем. В конце концов за него взялся сам мэтр В. Немирович-Данченко, который «нашел очень тонкие приемы для выражения нового стиля произведения». Пьеса Иванова, как и его проза, обнаруживала в себе и черты символического театра дореволюционных лет. Не зря Марков заметил, что при «кованом, насыщенном языке» Иванов порой «пренебрегает точной мотивировкой действий и поступков». Тем более что вместо главного героя-подавителя кронштадской ереси, кронштадского духа Артема Аладьина, на первый план выходит его отец со своим «Туркестаном», читай: Сибирью. И уж совсем непонятен, но не для понимающего «мотивировки» Иванова персонаж по имени Старик с Буддой. Это явный контраст, а может, и полемика с другим своим «Буддой» – повестью «Возвращение Будды» 1923 г., где золото со статуи обдирается на продажу, для пропитания во время долгого пути. И вот в финале лежит эта ободранная, брошенная в песках пустыни статуя Будды и вопрошает: «Куда теперь направить свой путь?» Иванов наверняка помнил, что и сама книга Шпенглера, и брошюра четырех философов о ней успели выйти в «кронштадском» 1921 г., и мог вставить в пьесу и этот отзвук недавней эпохи.

Между тем рассказы и повести в духе «Тайного тайных» продолжали создаваться. Инерцию сильной вещи трудно было сразу преодолеть, заблокировать. Надо было еще написать несколько рассказов, «Гибель Железной» и «Особняк», чтобы «напостовцы» поставили этому потоку «тайной» прозы решительную «блокаду». Иванову, наверное, очень хотелось повторить успех «Бронепоезда 14–69». Так что «Блокада» оказалась близкой и «Тайному тайных», хотя Иванов, как видно, искренне хотел сделать свою новую пьесу истинно большевистской: главный коммунист пьесы Артем Аладьин все-таки сын Осипа Мироновича, в итоге выходящий на его «ледяную» стезю.

Самым ярким симптомом «Тайного тайных», силы его инерции, стала повесть «Гибель Железной» – об отступлении части красноармейской дивизии под названием или прозвищем «Железная» под ударами врага в период борьбы с белопляками на Украине в 1920 г. И сразу, автоматически, вспоминается «Конармия» Бабеля, посвященная той же борьбе, но чуть более поздней. События «Гибели» происходят в апреле-июне 1920 г., а «Конармии» – в июле-августе того же года. Отступающие части ищут отколовшуюся от них Железную дивизию, которая буквально на глазах превратилась для них в легенду, воплощение мечты о мужицкой справедливости, похожей на сказочное Беловодье. Не зря глава отступающих Плешко так часто пребывает в состоянии «умиления», «радости и счастья». В финале повести он все сидит у телефона и думает о резервах дивизии, особенно сибирских, из «Бийского уезда и из Бухтарминской долины», об «охотниках из-под Иркутска», о «рыбаках с Байкала», «пароходных ребятах с Иртыша и Оби, приисковых рабочих». Произошедшее с Плешко и отступающим политотделом Железной дивизии похоже на одно большое сновидение. Как и все эти пластуны-партизаны, бандитская Половецкая республика, романтические отношения с Феоктистой, явившейся словно ниоткуда. Сходство главного героя «Разгрома» Левинсона с Плешко Иванова поражает. Но за всем разнообразием душевных и человеческих качеств Левинсона все-таки чувствуется железная рука коммунистической партии, ее непреклонная воля, особенно в сравнении с малодушным, склонным к предательству юным Мечиком. Фадеев построил себе на этом «Разгроме» карьеру одного из лидеров. Иванов же пишет «Гибель Железной», которой «их» «Разгрому» и «их» Левинсону противопоставляет «свой» «Разгром», т. е. «Гибель Железной», а их «живому человеку» Левинсону – своего, еще более живого Плешко. Н. Н. в журнале «На литературном посту» откликнулся на «Гибель Железной» (1928, № 4) в сходной с Воронским манере лучших надежд и ожиданий от писателя не своего лагеря. Он надеется, что «Гибель Железной» станет «отходом» Иванова от «тайного тайных» и «переходом к живым, социальным темам». Тем не менее в первом же номере журнала «На литературном посту» в рубрике «Над чем работают писатели» была помещена информация об Иванове и его текущих литературных делах: «Работает над книгой рассказов из крестьянской жизни – “Тайное тайных”». Либерально еще был тогда настроен этот журнал в своем дебютном 1926 г.

Зато потом началось. И об Иванове не забывали «налитпостовцы» все время своего существования, до 1932 г., нещадно критикуя его, при этом надеясь на его исправление, «переделку». Отличился тут и Л. Авербах, глава РАППа. В статье «Опять о Воронском» он усмотрел в повести «Хабу» «холодок к обрабатываемому материалу». Глава «журнала марксистской критики» «На литературном посту», да еще «двухнедельного», чувствовал себя настоящим партийным, государственным деятелем, призванным объединить чуть ли не все лит. силы страны, все ее писательские организации на основе, естественно, пролетарской литературы как государственной, провластной. Литературная критика уступала место политическим поучениям, разоблачениям, приговорам. И если была у этого небесталанного человека искра таланта, то быстро погасла. Но была и харизма, обаяние эрудита-всезнайки, «вождя», перед которым не устояли такие большие люди, как Фадеев и Горький. Не говоря уже об авторах журнала «На литературном посту», таких талантливых критиках, как В. Ермилов и Ж. Эльсберг. Побывали на его страницах и А. Луначарский, В. Перцов, О. Брик, даже Б. Эйхенбаум с Ю. Тыняновым. Мог бы побывать и Иванов. Но свое отношение к пролетарской литературе он выразил в повести «Гибель Железной», и оно было иронически-полемическим. С другой стороны, Иванов принял предложение войти в руководство «Красной нови», сознавая, что готов работать рядом с оппонентами, даже врагами Воронского, когда-то сделавшего его первым советским писателем.

С Воронским покончено. Это было ясно. Горький далеко. Авербах и Фадеев рядом. А Иванову всегда был нужен рядом друг, авторитет, литературно грамотный, с лидерскими качествами. Избежать «налитпостовцев» в конце 1920-х гг. было невозможно. Ни Горькому, ни Фадееву, ни Иванову.

Продвинутые «налитпостовцы». Смерть скандалиста. Сибирский «Особняк»

Литература для Авербаха с самого начала была только «участком» большой идеологии, писатели – «дисциплинированными отрядами», а лит. оппоненты – особенно попутчики – теми, кто «по ту сторону лит. траншей» в боях на идеологическом фронте. Лишь однажды его карьера политического функционера едва не рухнула из-за связи с группой Шацкина – Стэна – Ломинадзе. Тогда все обошлось, но он уже был скован роковыми для него родственными связями: его сестра Ида вышла замуж за будущего главу ОГПУ г. Ягоду, а сам он женился на дочери близкого соратника Ленина В. Бонч-Бруевича. Да и журнал «На лит. посту» сумел превратить в трибуну политики власти в области литературы, стал членом госкомиссии по созданию Федерации советских писателей, в которую должны были войти все крупные лит. фракции: ВАПП, ВОКП (Всероссийское общество крестьянских писателей), ВСП (Всероссийский союз поэтов), «Перевал», «Кузница», ЛКЦ (Литературный центр конструктивистов). Ему ли, «электрическому человеку»-магнитезеру не под силу было и встать во главе всех писателей? Тем более что главные соперники – старшие «напостовцы» Лелевич, Родов, Вардин – были повержены еще в 1925 г. постановлением ЦК.

Воронский еще успел в «своей» «Красной нови» (1927, № 5) написать блестящий фельетон против Авербаха и его журнала, не оставив камня на камне от него и его детища, который, как «наш пострел везде поспел!» Но и понимая, что ничего поделать с этими «Авербахами» одними фельетонами.

Но все-таки был Авербах и его «На лит. посту» не так уж прост. Кроме грубых квазипролетарских текстов тут помещались и «профессорские», «интеллигентские». Это и почти восторженная рецензия П. Когана на роман Тынянова «Кюхля», и благожелательная заметка В. Перцова о Пастернаке. А рядом – «Тезисы об упадочности в художественной литературе» И. Гроссмана-Рощина, проникнутые нетерпимостью к «пессимизму», «мистицизму» и «стихийности» непролетарских «общественных» групп; зато почти весь № 4 был посвящен статьям о классиках. Статья Ж. Эльсберга об Иванове была «профессорской», но во многом и схематичной, надуманной. Автор объясняет способность Иванова сотворять необычные и яркие образы, сравнения, метафоры только психологией. Его образность (слово «орнаментальность» автор не употребляет) эволюционировала, т. е. все более «переносилась» «в глубь психологии действующих лиц», пока Иванов не превратился в «литературного сенсуалиста». В то же время Эльсберг явно наслаждается произведениями Иванова, а в заключение и вовсе поет гимн «очень большому – и что сейчас очень редко – разностороннему мастерству» Иванова. И, почти по пунктам: (1) «превосходное умение владеть фабулой»; (2) «четкий, лишенный выкрутасов, язык»; (3) «настоящий юмор»; (4) «нет – и это очень большой плюс – претенциозной тенденциозности, надуманной позы»; (5) «попытки счесть себя пророком и вождем, и не в искусстве только». Тем самым Эльсберг едва ли не опровергает все свои построения! Преувеличения автора статьи отнесем на счет заранее известного ему вывода о «реакционности идеологии» Иванова «сегодняшнего дня». Как своеобразного Достоевского «попутнической литературы».

А вот у Л. Толстого все, как надо: «У Толстого в произведениях действие всегда происходит в силу внутренне закономерной логики событий», и «легко понять, как одно событие вырастает в другое». Отсюда понятно, что «прежде всего, нужно учиться у пушкинской школы – у Толстого», у которого «кусок жизни берется как отдельное звено общего процесса». «И учиться этому у Толстого нам в величайшей мере нужно», говорил на одном из форумов сам Авербах. Фадеев видел, что оставил слишком уж явные следы своей лит. учебы у Толстого, о чем и критика не переставала писать. Но если бы только Толстой! Его «соавтором» вполне мог стать и Николай Костарёв, написавший и издавший роман «Желтый дьявол», одна из глав которого называлась «Разгром». Интересно, что автор, точнее, авторы (соавтором «Дьявола» был В. Матвеев), зашифровали свои фамилии в псевдоним – «Никэд Мат». Ни в одном из писем и фрагментов воспоминаний Фадеева, изданных в СССР, фамилии Костарева не найти, а у него как раз и «служил рядовым бойцом» Саша Фадеев. На какое-то время Фадеев и Костарёв даже окажутся в одной комнате общежития Горной академии в Москве, увлекались литературой. И вдруг появился роман, и там имя Саши Петрова, «коммерсанта» (ученика коммерческого училища) и «комсомольца», за которым «легко угадывается Саша Фадеев, неравнодушный к литературе». Совпадение названий главы «Желтого дьявола» с названием целого романа Фадеева могло насторожить. Ибо там фигурировал очень похожий на Александра Фадеева Саша-комсомолец. Впрочем, Мечика, который тоже есть в «Желтом дьяволе», он напоминал лишь «измученной лошадью», на которой ездит в отряде.

И еще надо позавидовать терпению, с каким Иванов выдерживал в эти сложные для него 1926–1928 гг. атаки неугомонного Сорокина. Ибо «мститель» добрался и до его матери. Он пишет в Москву Воронскому, Луначарскому в «Огонек»: «Приказываю прекратить авансы Всеволоду Иванову, пока не поможет матери, перед которой виноват, косвенно лишив ее мужа». Не потому ли еще, осенью 1927 г., Воронский не подал руки Иванову и разорвал с ним отношения? Отметим удивительную стойкость писателя к злобному адресату: «…Если бы вы были знакомы с моей московской жизнью – вы бы не были столь подозрительны. Ибо многое забавно в Ваших строках. В частности – о пьянстве – я около года не пью. Частью из-за воли, частью – у меня плохое сердце, и я надеюсь, что Вы можете написать обо мне трогательные воспоминания. Привет Валентине Михайловне, Вяткину и всем др(узьям)».

Но раньше умрет Сорокин, в марте 1928 г. Вместе с Т. Кашириной Иванов уехал в большую поездку в Туркестан – Ташкент, Самарканд, Ашхабад, Красноводск. Быт их стал налаживаться – благодаря энергичности новой жены. Ирина Семеновна, мать Иванова, приехавшая все-таки в Москву, ее заботливости не оценила: «Я рьяно принялась вводить свекровь в уклад нашего дома и вообще в столичную жизнь. Но ей у нас не понравилось, и она предпочла перекочевать к более приглянувшейся ей Анне Павловне (второй жене Иванова. – В. Я.), у которой “собственный” дом в Голицыне. В представлении Ирины Семеновны, это было немаловажным достижением», – писала Т. Иванова. Спустя десятилетия Иванов написал о Сорокине очерк. Несмотря на убийственные обвинения, вплоть до доносов разным столичным инстанциям. Другой бы все это не выдержал. А Иванов не только выдержал, благодаря своему «скорбно-ироническому» (Т. Иванова) отношению к письмам Сорокина, но и не затаил обид, написав достаточно теплые воспоминания. И так распорядилась судьба, что и похоронить его пришлось тоже Иванову: в Крыму Сорокина отказались принять в санаторий из-за последней стадии туберкулеза, и его повезли в Москву. Среди «гениев первый сорт» после Новоселова, Сорокина, Вяткина Сорокин называл и Всеволода Иванова. Не потому ли и герои чуть ли не всех произведений Иванова – такие вот «Антоны Сорокины», «богатыри-чудаки-преступники» в одном лице?

Мог быть таким Сорокиным и Фадеев, среди соратников Авербаха самый «живой человек» (был такой лозунг у рапповцев). По-настоящему Фадеев любил тогда только партийную работу, так что вряд ли мог тогда Фадеев квалифицированно, в должной мере оценить новый рассказ Иванова «Подвиг Алексея Чемоданова», на «волну» которого надо было настроиться. Гибель Чемоданова превращается в подвиг. И дело не только в том, что Чемоданов предотвращает бегство с поля боя «косоглазого» Лубы и его роты, но и в том, что происходит с ним самим. Все вдруг для Чемоданова стало просто и ясно, как правда, правда о себе «без лжи и путаницы», будто подвиг навел порядок внутри и вовне и стал сродни подвижничеству святого. Неслучайно поле боя называется «Огород Богородицы», и жалеешь, что с гибелью героя закончился рассказ и его «веселая сложность». Фадеев уже не нравится, что автор «Подвига» не объяснил, как он «заехал» в этот город и «почему так тоскливо и жалостно поет женщина». Хотя в «Разгроме» его Левинсон часто не знает, что делать со своим отрядом дальше, и прибегает к интуиции как проявлению иррационального. А с Фадеевым Иванову было суждено вместе работать и жить – в журнале «Красная новь», в писательском поселке в Переделкино, быть свидетелем его самоубийства.

Тогда же Иванов по-прежнему находился под действием своего «Тайного тайных». Оно руководило им при создании «Подвига Алексея Чемоданова» и не оставило, когда писал «Особняк». Подтверждает это сам Иванов, написав на первом листе рукописи «Особняка»: «Рассказ из “Тайного тайных”», хотя это и неочевидно. Что же в «Особняке» особенного? Намерение обзавестись особняком, т. е. иметь дом, жену, скот, много «утвари и сбруи», естественно для «бывшего сапожника и шорного мастера» Ефима Сидоровича, как обычное желание, а не всепоглощающая самоубийственная страсть. Отсюда и будничное течение разнообразных событий, как перегонка скота или появление невесты. Только и всего? Но стоит приглядеться, и повесть можно назвать сказкой, вопреки будничному течению жизни, включая революционные события. Есть у героя и сказочный помощник Жиленков, благодаря которому он обогатился и нашел для покупки новый особняк, и прекрасная «царевна», «принцесса» – невеста, верность которой помогает Ефиму Сидоровичу не потерять веру в особняк; есть и «царь» – великий князь Б., из-за которого он стал вдруг «ярым монархистом» и полюбил всякие дворцы. Есть у героя и своя «волшебная палочка»: доносы, которые помогают ему устранить препятствия на пути к заветному дому. И особняк вновь, сказочным образом, вернулся к нему. Только оказалось обретенное счастье каким-то безжизненным: в комнатах особняка одна «пышная» мебель, спящая жена, тоже, как мебель, и дыхание у нее солидное и хозяйственное, и «темная пыль» на дороге – как продолжение особняка – радует глаз этого расчеловеченного мещанина. Заключительная фраза рассказа окончательно развенчивает Ефима Сидоровича и его особняковое счастье: «За окном, шепелявя, пело дерево, и птицы молча носились среди ветвей, неслышно перебирая теплыми и пушистыми крыльями (выделено нами. – В. Я.)». Здесь налицо симптомы «Тайного тайных»: дом так влияет на подсознание Ефима Сидоровича, что он постепенно превращается в нем в нечто вроде мебели. С другой же стороны, это проявление «враждебной классовой идеологии», «сигнализация классовому врагу» (Безыменский), показ «скучной, невеселой» жизни, где «можно жить и побеждать только доносом, только обманом» (Н. Н.). С третьей – «апофеоз (повести. – В. Я.) ироничен» (А. Лежнев). Но «Особняк» был дорог Иванову по причине, далекой от всякой идеологии. Состоит она в ностальгии по своей родине, видимо, обострившейся в связи с подготовкой собрания сочинений, для которого он перечитывал и правил свои первые произведения. «Особняк» в этом смысле выглядит истинно «сибирским» рассказом, начинающимся с эпизода, реально случившегося с другом его юности курганским поэтом Худяковым. Для продажи в Петрограде он привез свежеиспеченные крендели; в дороге они начали плесневеть, и в номере гостиницы, по воспоминаниям Иванова, пришлось несколько дней соскабливать плесень ножом. Так «началось это все», вся эта история с Ефимом Сидоровичем, человеком и особняком, ради него ставшим мещанином и доносчиком. Есть в нем и указания на павлодарскую родню Иванова – его дядю и сестер Савицких, вошедших в роман «Голубые пески». О том, что этот роман оставался для Иванова актуальным и в те годы, свидетельствует и тот факт, что близкий по времени рассказ «Подвиг Алексея Чемоданова» был включен в этот роман для 1-го тома собрания сочинений в 1929 г. Причем Чемоданов был заменен на Василия Запуса, «уральские степи» – на «сибирские», Астрахань – на Голодную степь, упоминается и атаман Трубычев и т. д.

Тем удивительней было ему слышать такие страшные обвинения, исходящие от критики, в основном рапповской, в том, чего и в мыслях не было. Потому и начал было править «Особняк» – удивленный и возмущенный обвинениями, хотел доказать, что не был политизирован.

Последние из могикан. «Афинские ночи» советской прозы. И вновь Шкловский

Ох уж эти критики 1920-х годов! «Попутчики» получили мощный бастион в лице Воронского, за которым стояли сам Ленин, а также Горький и Троцкий, и журнал «Красная новь». Пролетарским писателям, точнее, их вождям из РАППа, «напостовцам» разных поколений пришлось во второй половине 1920-х исправлять ситуацию. Г. Горбачев сгруппировал писателей по признаку «буржуазности»: одни – «новобуржуазные» (Эренбург, А. Толстой, Булгаков), другие – «мелкобуржуазные» (Пильняк, Леонов, Федин), третьи аттестуются как «левое крыло мелкобуржуазной литературы» (Бабель, Сейфуллина, Б. Лавренев, Н. Тихонов; на втором месте тут, сразу после Бабеля, стоит Иванов). Единомышленник А. Лежнева и Воронского Вяч. Полонский шире и объективнее, но появление «тайных» сюжетов о жизни людей и природы кажется ему «немотивированным и случайным». Воронский под занавес успеет издать две книги: «Искусство видеть мир» (1928) и «Литературные портреты» в 2 томах (1928–1929). Автор попробовал в очередной раз отстоять очевидное: искусство – феномен, прежде всего художественный и только потом социологический. Двухтомник «Литературных портретов» посвящен и «попутчикам», и пролетарским писателям. Писал он и прозу на автобиографическом материале. А критик «Перевала» Д. Горбов в книге «Поиски Галатеи» (1929) Иванову уделил одну лишь фразу в очерке о Леонове: «Психологическое экспериментаторство Иванова, при всей своей стихийности, очень расчетливое, очень себе на уме».

Начался 1929-й, а потом 1930-й, 1931-й. Уже в наши времена был опубликован дневник Вяч. Полонского, большая часть которого помечена этими годами. Перемены, произошедшие с писателями, в связи с явным преимуществом Авербахов, были не всегда хороши. Есть у Полонского и об Иванове: он «оставил свой стиль “Тайного тайных”, то есть свою настоящую манеру, и пытался потрафить напостовской критике». Произошел крах ЛЕФа. РАПП и Авербах были куда умнее, когда сделали уступку «попутничеству», «позволив» психологизм в произведениях пролетарских писателей, учебу у классиков. ЛЕФ уступок не хотел. Последняя книга – «Литература факта. Первый сборник материалов работников ЛЕФа» (1929). Там на все лады повторяли лозунг-присказку: «Учиться не у классиков, а на классиках». В заключительной главе провозглашается лозунг «коллективизации книжной работы». В ряд слишком уж индивидуальных писателей попал здесь «беллетрист» Иванов в главке «В поисках бумажного человека». Попал за то, что «переделал воспоминания Л. Дегтярева о событиях 1920 г. в повесть “Гибель Железной”» «с извращением (…) до прямой клеветы». Хотя Иванов защищал здесь глубину и многогранность души человека.

И это еще были времена «Крылатого Эроса» и его глашатая А. Коллонтай. К концу 1920-х всех возбудили «Собачий переулок» Л. Гумилевского, «Луна с правой стороны» С. Малашкина, «Без черемухи» П. Романова. Секс там выступал как выражение, символ определенного образа жизни, свободного от всякой идеологии, условностей быта. Именно поэтому подобная «чистая» сексуальность, характерная для молодежной среды, в основном общежитской, и связывается с враждебными пролетарской коммунистической морали оппозиционными прослойками. Так, у Малашкина Таня Аристархова живет в «обществе», где справляются «афинские ночи», пьют вино, развратничают, курят анашу. И соотносится все это с «одним из вождей партии», который хотел было отделить молодое поколение от «стариков». Сам же ЛЕФовец Брик написал нечто подобное (рассказ «Не попутчица») – как третий в любовном треугольнике со своей женой Л. Брик и Маяковским. А точнее, написал о сожительстве втроем. Иванов в своем третьем браке тоже был словно в треугольнике с Бабелем. Но был счастлив, благодаря рождению сына, названного в честь деда, отца Иванова, Вячеславом. И неслучайно именно в это блаженное время он наконец-то приступил к роману. И уже не было ему дела до скандалов с чересчур «сексуальными» произведениями вроде «Собачьего переулка» Гумилевского.

И только «Красное дерево» Пильняка, напечатанное за границей, он попробовал было защитить в «Лит. газете» своим: «…мне кажется (…), Пильняк напутал, ошибся… По-моему, здесь какое-то недоразумение» (9 сентября 1929 г.). Тут, скорее, сработал рефлекс былой дружбы, чем политическая позиция. Ибо любой перекос в сторону либо секса, либо «политики» нежелателен для произведения, герои тогда выглядят жертвами, как правило, ложной идеи. А в «Собачьем переулке» сразу было ясно, что некий пролетарий умственного труда Хорохорин, считающий, что не нужно «бороться с инстинктами, раз они естественны», и что «нужно следовать им, удовлетворять их», когда-нибудь зарвется. И будут пострадавшие и жертвы – сифилиса, неопытной, доверившейся или, наоборот, неразделенной похоти. Вокруг же уже помянутой повести Пильняка «Красное дерево» скандал вышел еще громче, на государственном уровне. Из обычного в 1920-е гг. факта, что это «Дерево» опубликовали в одном из берлинских издательств, теперь подняли грандиозный шум. В хоре гневных голосов официальной критики прозвучал и голос Сталина об умении «созерцать и изображать лишь заднюю нашей революции». У Пильняка здесь, в заштатном городке, действительно, только застой и болото, семья Скудриных, неуклонно деградирующая. Есть тут и инженер Аким, тоже деградант, докатившийся до троцкизма. Другой представитель рода Скудриных – Иван – законсервировал революционность эпохи военного коммунизма в коммуне бомжей и юродивых, обитающих в «печной яме» кирпичного завода. На дворе стоял уже «налитпостовский» 1929-й, когда борьба с «правой опасностью» во имя «гегемонии пролетарской литературы» достигла высшей точки, а Авербахи, маскируясь лозунгами «за живого человека в литературе», то пряником, то кнутом загоняли писателей в лоно РАППа. Пильняк, покаявшийся для начала в «Лит. газете» («хочу и буду работать только для советской литературы»), а через год и перед самим Сталиным («последней моей ошибкой (…) было напечатание “Красного дерева”»), покинул пост председателя Всероссийского союза писателей – органа «попутчиков», предвосхитив массовый переход его членов в РАПП в 1930–1931 гг. Особенно, когда все увидели, что Сталин, простив Пильняка, разрешил ему выезд за границу в творческую командировку в США и Европу.

В общем, именно с 1929 г. письма Сталину обиженных «попутчиков» стали настоящей традицией, особым лит. жанром, в котором отметился и Иванов. Летом 1930 г. он попросит Сталина помочь выехать в Италию к Горькому, а в 1939-м напишет уже в свою защиту от клеветников. А пока Иванов вовсю редактировал прозу в «Красной нови». Список авторов и общая картина прозы за этот и следующий год были на уровне лучшего, что писали на рубеже 1920–1930-х гг. Белый с «Кавказскими впечатлениями» соседствовал с «Жизнью Клима Самгина» Горького, Катаев с повестью «Отец» и пьесой «Квадратура круга» стоял рядом с «Происхождением мастера» и другими отрывками из будущего «Чевенгура» А. Платонова, Толстой с «Гадюкой» невероятно сочетался с «Подпоручиком Киже» Тынянова, не говоря уже о самом Иванове с «Гибелью Железной» и «Подвигом Алексея Чемоданова». Цвет отечественной литературы, иначе не скажешь! И прямое обвинение рапповщине, через несколько лет добившей таки «попутчиков», сделавшей их к моменту образования Союза советских писателей уже значительно художественно опресненными, выхолощенными. Может быть, наиболее наглядными примерами этого являются Пильняк и Шкловский.

В 1931 г. появился верноподданнический роман «О’кей», и это был уже другой Пильняк, про-РАППовский, просталинский. Шкловский 1928 г. в «Красной нови» отличился «Краткой, но достоверной повестью о дворянине Болотове» – пересказом «Записок А. Т. Болотова» от своего, третьего лица. А вот Пильняк свое крамольное «Красное дерево» в 1927–1929 гг. мог напечатать и в «Красной нови», при одобрении Иванова. Об этом Пильняк проговорился в своем известном письме в «Лит. газету» 28 августа 1929 г.: «Повесть “Красное дерево” была закончена 15 января 1929 г. (…) в моем письменном столе хранится рукопись “Красного дерева” с пометкой одного из редакторов “Красной нови”: “За напечатание в № 3. 23. 2. 1928”». Этим «одним из редакторов» был Иванов, который своим письмом в «Лит. газету» оправдывался, защищая друга и коллегу и свою компетенцию редактора. Тем временем уход писателей в прошлое стал повальным. Отзвук этого нового стиля в литературе конца 1920-х гг., как реакции на насаждаемую пролетарскую литературу, виден в рассказе «Барабанщик и фокусник Матцуками» Иванова. В нем дочь сапожника после ночи, проведенной в сарае вместе с кобылой и свиньей, предстала перед своими женихами, которые работали в цирке, во всех этих ипостасях. Иванов сделал рассказ многослойным, неоднозначным. Так, в одном городе все «друг друга хоронить любят», в другом – «буржуев признают друг в друге и немедленно друг на друга доносят», в третьем – «народ (…) любит праздники устраивать».

В 1928–1929 гг. литература выросла, качественных произведений и новых талантов стало в разы больше. По-прежнему в строю были А. Толстой, И. Эренбург, М. Пришвин, А. Белый, С. Сергеев-Ценский, П. Романов, Вяч. Шишков, В. Катаев, А. Веселый, явились Ильф и Петров, Н. Никандров, П. Павленко, Р. Акульшин, поразил и прогремел М. Шолохов, таил в себе какие-то еще непонятные сокровища слова и духа А. Платонов. И все это благодаря свободе творчества, данной нэпом. «Лабораторная» пролетарская литература явно проигрывала литературе вне направлений, настоящей, идущей от жизни, а не от тезисов Авербаха. Но, видимо, не все еще понимали, что радикальная советизация литературы – не очередная кампания Авербаха и K°, вроде «одемьянивания поэзии», а новая литературная, сталинская, политика по выравниванию всех писателей под советских, без различия литературных званий («попутчик» или «пролетарский писатель») и принадлежности к группам («ЛЕФовец» или «Перевалец»). И продолжали писать опасные вещи. Иванов, переживший нравоучительную критику «налитпостовцами» своих рассказов «Гибель Железной» и «Особняк», а ранее пьесы о бронепоезде, претензии вряд ли принимал и понимал. Его голова, т. е. писательское творческое сознание, была устроена так, что без внезапности и пародийности обойтись не могла. Даже если бы ее «отрубили» репрессиями, подобными тем, которые учинили над Пильняком или Булгаковым, он все равно бы писал так, как ему заповедал его талант. И вряд ли случайно в очередном его произведении «Микаил – Серебряная дверь», как будто бы традиционном для него, восточном, отрубленная голова комиссара Оглобищенко продолжала чувствовать, видеть, петь. Хотя давно была снята с плеч ударом вражеской сабли и лежала в полосатом мешке туркмена ради обладания великолепным конем по имени Серебряная дверь.

Не так ли и Иванов шагнул в свой новый литературный век, еще не зная, что рапповцы ему не дадут уже писать по-старому, условно говоря, с «отрубленной головой» прежних лет своего писательства, напишет два романа. Незаконных, непонятых, между 1920-ми и 1930-ми годами застрявших, похожих друг на друга и в то же время совершенно разных. Но Серебряная дверь, как Серебряный век, еще где-то бродила непойманной в пустынях литературной истории. Серебряный век русской литературы продлится еще и в 1930-х гг., вплоть до 1960-х. Отрубленная голова возвратится на место. Как в знаменитом булгаковском романе.

Глава 10

Необъятные романы. Непонятые повести. Туркмения и Шкловский. Рубеж десятилетий: трагедия, драма, катарсис

«Кремль»-Иванов. «Путешествие в страну, которой еще нет»: повесть-опера. «У» и Стерн. Туркменские тексты. «Человек, который напрашивается на биографию»

Уже весной 1930 г. Иванов отнес в «Красную новь» первую часть «Кремля», но роман не прошел. Возможно, как раз потому, что С. Канатчиков и др., оказавшиеся тогда в руководстве журнала, увидели там нечто похожее на платоновские (А. Платонова) вольности, коими считались нигилизм и анархические настроения. И не обязательно потому, что Платонов этого хотел, а так получилось, «таково впечатление читателя, то есть мое», – писал Горький. Понял ли это и Иванов, создавая «Кремль» как раз во время скандала с «Усомнившимся Макаром», можно только предполагать. И как раз текст романа, сама его структура и система персонажей, по сути, отвечает положительно на этот вопрос. Иванов явно знал «Чевенгур» А. Платонова полностью, как редактор отдела прозы журнала, в котором роман уже, можно сказать, начали печатать. Своим «Кремлем» Иванов явно попадал в унисон «контрреволюционному» роману Платонова, хотя и пытался возражать. Потому и к Кремлю примыкает торговый и рабочий район Мануфактур, антипод Кремля. Вместо напряжения нескончаемой работы ума, гипертрофированной донельзя у Платонова, у Иванова главенствует стихия жизни, иногда почти газетная. Не зря герои имеют у него фамилии с инициалами, как в газетных корреспонденциях. В фигурах «четырех думающих» – явный след Платонова, пародии на платоновских философов-умственников: они скандалят, «лакают водку, хвастают и врут», строят козни, потому что в Кремле вместо святости лицемерие и корысть. Причиной тому мнимая девственность Агафьи. Герой романа Вавилов совершает в «Кремле» эволюцию от компаньона «думающих» разгильдяев к лидеру общегородского масштаба. Достаточно было несуразной попытки повеситься на дереве. И он спасает город от заговора коварных религиозников Лопты и Агафьи. И ищет он уже не своей погибели, а способы переустройства жизни ужгинцев на советский лад.

Но был и реальный Кремль. Иванов ездил специально в места с богатой древнерусской архитектурой – Углич, Ярославль, чтобы описание Кремля в романе не было придуманным, абстрактным и отразило в себе мощь таланта русского народа, его государственности, насчитывающей много веков. Новые поколения должны подхватить эстафету созидательной мощи. Роман и заканчивается по-кремлевски: все встречают Вавилова как победителя. Он, будто сам стал Кремлем, как и Кремль помог стать ему Вавиловым. А значит, и он не исчезнет никогда. Когда в 1980-е гг. «Кремль» готовился к публикации, рецензенты давали самые разные оценки роману. Каверин, писал, что «это – роман-хроника» с «фантастической атмосферой», Федин еще ранее отмечал «горячность авторского слова, живописность картин, власть ритмов». М. Бажан написал о «стиле большого гротеска», сравнивая прозу Иванова с прозой Булгакова, Ильфа и Петрова, Эренбурга, Пильняка, о его «неровности», связанной с «внешней нелогичностью» – ситуации, «эпизода, пассажа, (…) даже просто фразы». В 1981 г. «Кремль» вышел усеченным под названием «Ужгинский Кремль». Л. Гладковская назвала его «первым экспериментальным романом Иванова», где стремление к «всеохватности» привело к «грандиозности повествования». На наш взгляд, Иванов этим произведением переосмыслял свои жизнь и творчество за уходящее десятилетие. Ведь Вавилов в «Кремле» – этот тот же самый Запус в «Голубых песках» в редакции 1929 г., а «Бегствующий остров» в составе того же произведения – ее религиозная община в романе. Без ее преодоления, без борьбы с Кремлем Вавилов не стал бы Вавиловым.

«Путешествие в страну, которой еще нет» – это повесть о созидателях: разведчиках, поисковиках, добытчиках месторождения нефти в Закавказье. Вначале здесь сообщается о сибирском прошлом героя повести Павликова, родившегося в Семиречье, «в одной из казачьих станиц подле города Лепсинска», то есть о родных местах Иванова, а также о том, что отец Павликова был «крещеный киргиз», как и отец Иванова. В 1920 г. он командует захваченным у противника танком, а через десять лет танковый экипаж оказывается в Грузии, управляя «механизмом» сюжета о нефти. Непростым, почти как в «Кремле». Говоря о внезапно появившейся среди работы над «Кремлем» повести, надо сказать о Леонове и его новом романе «Соть». «Путешествие в страну, которой еще нет» публиковалось в «Красной нови» одновременно с «Сотью» в №№ 2–5, вместо похожего на нее «Кремля». Кристально ясная «Соть» с отчетливо положительными и отрицательными героями разительно отличалась от «экзотического» «Путешествия…» с экзотическими же персонажами: инженер и бродяга, подозрительные приезжие с лукавыми мыслями, комиссия проверяющих и, наконец, баптисты, имеющие большое влияние на происходящие события. Герой произведения Павликов – личность оригинальная, с характером страстным, взрывчатым, не умеющим утаивать свои мысли и правду о людях. Во многом этот причудливый персонаж с первоначальной природно-сибирской (полукиргизской) фамилией Тасон-Мукасай и «танкистским» прошлым напоминает Лейзерова из повести «Хабу». Кстати, вначале это была пьеса под названием «Верность», которую Иванов отнес во МХАТ. И там ему, по воспоминаниям самого Иванова, предложили переделать ее в оперу, причем «совершенно всерьез», – ибо «нашли чересчур романтической». В прозе же можно было «сделать произведение более реалистичным, но с романтической подкладкой». Отсюда и впечатление «нездешности» самого героя «Путешествия в страну, которой еще нет», да и само название из репертуара мистических.

Одновременно с «Кремлем» Иванов начал писать роман под названием «У». К теме московской то ли коммуналки, то ли трущобы здесь присоединяется «рабочая» тема, поданная сатирическими мистификациями: американский костюм, корона американского короля и связанные с этим аферы и интриги Савелия Мурфина, Жаворонкова, Ларвина, Мазурского и др. Черпанов же, «отвечающий» за эту сторону сюжета, во-первых, явился откуда-то извне, набирать рабочих для местных нужд, а во-вторых, сам мало отличается от этих пронырливых бездельников. Как и в «Кремле», в «У» много стычек, конфликтов, драк, по большей части комических, и за них уже «отвечает» доктор психологии и психиатрии Матвей Андрейшин, на свой лад пытающийся перевоспитать окружающих. В нем много детского, и даже его скандальность какая-то наивная, незлая. Его появление в романе совпало с рождением ребенка, которого назвали Вячеславом, – персонажа явно автобиографического. И вышло так, что и реальный, рожденный в 1929 г., и роман, и доктор Андрейшин явились – родились! – одновременно, и название новорожденного романа означает первые звуки новорожденного Вячеслава – «У!». Доктор Андрейшин, буквально пристающий к другим с умными и многословно-вразумляющими разговорами, сразу воспринимается пародией на Шкловского. Намного позднее, в 1960-е гг., сам он характеризовал роман как «необыкновенно сложно написанную вещь». И сравнивал «У» с «Сатириконом» Петрония и романами Честертона. Но есть и более явный аналог – роман Л. Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Диалог тут, как и у Стерна, сводится тоже к рождению – только нового типа человека социалистического общества. Но не сразу. Сначала Андрейшин должен был потерпеть крах в своих попытках методом «переубеждения» перевоспитать обитателей дома № 42 – людей с криминальными наклонностями. Но тут на первое место выходит Черпанов – аналог Вавилова из «Кремля», только уголовный. В финале появляется герой «туркменских» повестей и пьесы М. Н. Синицын, который ставит точку в романе с помощью милиции.

Это связано с новым Ивановым, решившим таки перестроиться, стать из «попутчика» «союзником» рабочего класса. В 1933 г. Иванов переписывает роман радикально. «У» здесь один из корпусов завода – сокращение от «ударный». Строится завод на Украине. Но печатать такой роман Иванов передумал. Было это уже в 1934 г. В 1933 г. состоялся окончательный переезд Горького в СССР, а значит, произошло и новое оживление горьковского влияния на его прозу. Иванов едет в новые, уже «идеологические», поездки – на Ново-Краматорский завод и на Беломорканал вместе со Шкловским, Зощенко и др. В награду – вхождение в Оргкомитет Первого съезда Союза советских писаетелей(ССП) и все блага положения «официозного» писателя.

В 1930 г. Иванов еще был веселым и беззаботным до наивности. Отсюда и тон, слог и содержание «Повестей бригадира М. Н. Синицына». О новой действительности здесь рассказывает другой, «подставной», но не лично Иванов. Отсюда, видно, и явились рассказчики-посредники и в «У», и в «Повестях бригадира М. Н. Синицына». Критика писала в лучшем случае о двусмысленно-ироничном тоне Иванова и его рассказчика, в худшем – об «окарикатуривании положительной тематики» («Лит. газета», 9 января 1931 г.), о Синицыне как «пародии на советского строителя» («Лит. газета», 2 октября 1931 г.). Оправдываясь, Иванов позже, в «Истории моих книг», написал о том, что он встретил в Туркмении знакомого по «Сограм» и «литературному цеху в Омске». Идея писательских бригад витала в воздухе не без влияния РАППа и его призывов к сближению писателей и жизни, вплоть до того, чтобы писатель жил и даже работал на каком-нибудь заводе или стройке. Отвертеться было трудно, иначе – клеймо буржуазного писателя и лишение возможности публиковаться. С другой стороны, наблюдается такой энтузиазм, совершаются такие трудовые подвиги! Шесть человек поэтов и прозаиков: В. Луговской и Г. Санников, Н. Тихонов и Л. Леонов, Иванов и П. Павленко не были жестко ориентированы на прозу или газету. Но зато принимающая сторона – Наркомпрос Туркмении – придала поездке характер почти государственного визита, ко многому обязывающий. В итоге его «Повести бригадира М. Н. Синицына» в первоначальном варианте полны цифр и фактов. В позднем эти повести – «Бухгалтер Г. О. Сурков, честно погибавший за свою идею», «Очередные охотники за черепами», «Ответственные испытания инженера Нур-Клыча» и др. – станут тесным переплетением веселого с серьезным, с безоговорочной победой всего положительного. В примыкающей к ним пьесе «Компромисс Наиб-хана: Сцены пограничной жизни» (первоначально «Гибель Наиб-хана»), позднее ставшей «пьесой в 12-ти сценах» под названием «Защита Кабиля», тоже есть Синицын. По сути, он завершает ее, произнося дежурную фразу о «великой дружбе с народами», которая «нас спасла». В первом издании пьесы в книге «Туркменистан весной» 1932 г. Синицын под занавес признается, что он – рупор автора, Иванова.

Посмотрим на фотографию Иванова, сделанную сразу по приезде в Туркмению. Он стоит в центре группы из шести человек, словно самый главный или почетный ее член. Он снял кепку, и его круглая, выбритая голова буквально сияет на солнце. И вообще, он там весь сияющий, улыбающийся. Кроме фото, есть и письма. Подробнее всего он пишет Горькому: «Видел там удивительнейшие и приятнейшие вещи. Какой народ! Какие герои!» Еще он «увидел хорошее и не показное, а, так сказать, корни хорошего, настоящего, важного». В повестях же карикатуры, шаржи, буффонады, анекдоты, и особых героев, кроме Нур-Клыча и нескольких девушек, не подчинившихся адату, пожалуй, и нет. Жене пишет чуть иначе: «Видели мы много, но описать все это в письме совершенно невозможно, потому что все в голове спуталось и смешалось. Прямо не знаю, как все это рассортировать!» (3 апреля 1930 г., Ашхабад). И хорошо бы «в каком-нибудь тихом углу перегнать на бумагу все то, что довелось мне повидать, попытать и поддержать» (Горькому, июнь-август 1930 г.). На такой смеси противоречивых чувств и мыслей и рождались, очевидно, эти шесть повестей М. Н. Синицына.

И возникает новый замысел, то, что потом оформилось в роман «Похождения факира». Начало работы над ним датируется октябрем 1930 г., т. е. буквально тут же после последнего письма к Горькому от 30 сентября. В 1930-м поездка к нему, в Италию сорвалась, не помогло даже письмо Сталину, где Иванов открещивался от ярлыка «упадочника и даже мистика», навешанного на него «нашими критиками». Он готов откреститься от «Тайного тайных» (его «мотивы» зависели от «моих чисто личных плохих настроений»), признать поездку в Туркменистан очистительной, оздоравливающей: «…сам я чувствую и другие говорят, что дух мой стал крепче». И обещал «выплатить (…) общественный долг перед советским искусством». Сталин, увы, не помог, но, возможно, помог в повороте к реализму. И это, безусловно, одна из причин замысла «Факира». Неудача с Италией вернула Иванова, как можно предположить, снова к «У». Тем более что Шкловский, герой-вдохновитель этого романа, начал в 1930–1931 гг. разворот в обратную сторону: он заявил в «Правде» о необходимости «“соотнесенности” литературы» с «культурообразующим экономическим рядом», то есть классового подхода к произведениям. Но его мало кто понимает, потому что, объясняет он, его книги недоделаны, и эту недоработанность часто принимают за «остроумие». Это явно мучает писателя, составляет комплекс неполноценности. В неопубликованной части записок 28-летней Л. Гинзбург Шкловский предстает человеком «с тяжелым нравом и гипертрофией полового инстинкта, печальным и вспыльчивым». Его «называли (и, может быть, не без оснований) предателем, хамом, эротоманом, недобросовестным профессионалом», но только не шутом. Но «все можно простить тому, кто написал “Zoo”», «самую нежную книгу нашего времени!»

Это же готовый портрет доктора Андрейшина в романе Иванова «У»! И его автор не мог спрямить скрытого за персонажем доктора-психоаналитика Шкловского те черты характера, которые его явно не красили. Оттого и Андрейшин в романе так неустойчив. Он мечется между любовью к Сусанне, стремлением исправить / вылечить маргиналов из общежития № 42 беседами, боями и погромами. Он действительно тут и эротоман, и теоретик, и практик, и человек то тяжелого нрава, то очень мягкого. Но все-таки роман назван неопределенно – «У», и в этом междометии много чего, что не вместилось в роман, кроме Шкловского. То есть сама эпоха. Начавшая завывать по-звериному, на «у». Бороться с ней, каждый по-своему, пытаются и Андрейшин – Шкловский, и Черпанов – Вс. Иванов, и бандиты братья Лебедевы. Но эпоха еще только начиналась. Настоящее, протяжное «у» – «у-у-у» – было еще впереди. Надо было только уметь читать ее знаки.

Маяковский, Шкловский и Иванов. И снова «У»

Первым, по-настоящему пугающим «У» 1930-х гг. было самоубийство Маяковского. Человек не менее путаный, чем Шкловский, он метался и в кругу женщин, и в перипетиях политики. К роковому выстрелу 14 апреля 1930 г. привели и актриса В. Полонская, которую поэт вдруг как-то слишком бурно полюбил, и авербаховский РАПП, в который Маяковский тоже как-то вдруг вступил в феврале 1930 г., порвав с лефовцами. Была еще «Баня» – пьеса, в которой поэт хотел «выпарить бюрократов рой». А в итоге устроил самому себе кровавую баню. Пожалуй, среди вождей РАППа был только один, кто мог бы вступить с Маяковским в равный диалог – Фадеев. Не побоялся же он, свежеиспеченный автор нашумевшего «Разгрома», в 1927 г., по приезде в Москву, вступить в очный спор с Маяковским в его «епархии» – на квартире Бриков – по поводу его поэмы «Хорошо!».

Шкловский, видевший Маяковского в последний раз на его выставке «20 лет работы», т. е. за месяц-полтора до смерти, пообщался с ним на ходу. Разговор был о «бытовых коммунах», или «производствах», «где деньги все кладут в коробку, а потом каждый берет, сколько ему надо». Маяковский явно хвалил эти «дома-коммуны», как назвал их, сообщая о том же эпизоде, Л. Никулин, и было это проявлением все того же рапповства, который у Маяковского был чем-то болезненным, нездоровым. И вот – самоубийство. Да, Маяковский и раньше часто ходил мрачным, болел, ругался и с врагами, и с друзьями. Но чтобы выстрелить в себя, а не в них! Для Шкловского это стало настоящим потрясением. Чтобы сменить настроение – с мрачно-«маяковского», пессимистического на оптимистическое, он написал книгу «В поисках оптимизма». Начать с того, что книга Шкловского была задумана в связи с актуальной на рубеже 1920–1930-х гг. проблемой расселения и со специальным постановлением ЦК ВКП(б) «О работе по перестройке быта» с критикой «архитектурных проектов домов-коммун, построенных на идее полного обобществления быта». Все это обсуждалось в партии и обществе в мае 1930 г. Внезапно грянувшая весть о самоубийстве Маяковского, заставшая его в самый разгар работы над книгой, изменила замысел книги. Главу о нем Шкловский назвал «Случай на производстве». Работы ведь много, в литературе и в кино, и «уставать совершенно не время, – пишет Шкловский, – нужно сохранить оптимизм и ответственность перед временем». Это не что иное, как укор Маяковскому, потакавшему своему пессимизму, своей лирике души.

Если за бывших «ЛЕФов», особенно за Пастернака, можно было переживать, то с Ивановым, казалось бы, все должно быть нормально. И эту оптимистическую книгу Шкловского, убеждавшую, что с Маяковским все ясно – страшно, но объяснимо – Иванов, можно не сомневаться, прочитал. И, очевидно, имел в виду, заканчивая свой роман «У», который тоже, как и в «Поисках оптимизма», прерывается автором почти посередине для неких разъяснений. У Шкловского это «Предисловие к середине книги», у Иванова, тоже почти в середине книги появляется отступление «От составителя», где он выявляет искажения в воспоминаниях Егора Егоровича об отношениях с Черпановым, Сусанной, Савелием Львовичем и о заграничном костюме, играющем в романе какую-то странную, пародийную роль, как будто нарочно придуманную, как и блеф с «американской короной». Не менее загадочна и роль Мазурского. Многое бы в поведении героев «У» объяснили их прототипы. И доктор Андрейшин может быть опознан как напоминающий Шкловского. Но эта прототипичность так искусно замаскирована, что надо знать личность, биографию, деятельность автора «Поисков оптимизма», чтобы за психоаналитическими эскападами доктора увидеть желание Шкловского переделать себя и окружающих на новый, оптимистический лад. Но как можно представить себе Шкловского рубежа 1920–1930-х гг. без Маяковского, чья внезапная гибель заставила его и вспомнить футуристическую молодость, и решительно выступить за оптимизм и «ответственность перед временем» великих пятилеток.

Мы знаем по предыдущим произведениям Иванова, как он умеет преображать – переделывать и перестраивать реальных, знакомых ему людей в трудно узнаваемые персонажи своих произведений, включая самого себя: Васька Запус и В. Запкус, комиссар из рассказа «Как создаются курганы» и Иванов в 1920 г., Урманов из рассказа «Гафир и Мариам» и реальный писатель Урманов, герои «Гибели Железной» и герои очерка Дегтярева на ту же тему. И потому, в чем-то шокируя читателя этой книги, мы можем предположить, что Маяковский присутствует в Мазурском, одном из участников тайных дел и проделок в московском доме-коммуне № 42. Сразу обращает на себя внимание его имя-отчество: Ян Яныч, ср. Владимир Владимирович; он тоже «длинный», т. е. высокий, с «гнилым дыханием», а известно, что у Маяковского были испорченные зубы; он тоже не встречает взаимности у «ледяной» Сусанны, как Маяковский – у Л. Брик в конце 1920-х гг. Л. Брик, по утверждению мемуаристов, постоянно «сводничала», подыскивая «Володе» женщин (Полонскую нашла ему тоже она) – как сестра Сусанны Людмила ищет женихов. В середине романа Мазурский убегает из дома и оставляет письмо на имя одного из жителей-дельцов дома, сообщая о местонахождении костюма (его зачем-то ищет Черпанов). Все это напоминает тайнопись, шифр о Маяковском: побег = смерть, письмо о костюме = письмо предсмертное с бытовыми распоряжениями Маяковского. И это в предсмертном письме, да еще написанном за два дня до рокового выстрела! Получается, тоже тщательно обдуманного. И Мазурский после письма в романе больше не появится, словно умер.

Версия «Мазурский = Маяковский», возможно, слишком фантастична. Но она не так уж безнадежна, если учитывать отношение Иванова к Маяковскому, очевидно, без особых симпатий. Критик Д. Тальников в «Красной нови» в 1928 г., т. е. когда Иванов уже работал в журнале, грубо разругал путевую прозу поэта. Особенно потерял меру и такт Тальников, издеваясь над известной строкой поэта. «“Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо” – какой уж тут “штык” (…) и поэтическое “перо”. Просто швабра какая-то…». Обидчивый, особенно на лит. критиков (см. упоминание Ермилова в «Бане»), Маяковский разорвал с «Красной новью». Сначала в письме в редакцию журнала, потом в стихах. В романе «У», если принять нашу гипотезу «Мазурский = Маяковский», этот персонаж лишен сложности, но не противоречий: он и участвует в интриге с костюмом американского миллионера и короной, но и потом исчезает. Отметим, что это исчезновение Мазурского из романа приходится как раз на его, условно, вторую половину, после авторского отступления «От составителя». И, очевидно, связано с самоубийством Маяковского. 14 апреля 1930 г. Иванов был еще в Туркмении. Узнав о гибели поэта, он мог тут же уехать в Москву. И потрясение от этого могло повлиять на то, что Мазурский был устранен из «У».

Был и еще один интересный факт, который, несомненно, поразил Иванова, если он слышал о нем. По словам Н. Тихонова, «за двадцать дней до рокового выстрела» к компании из трех человек с его участием в ресторане Дома Герцена «неожиданно подошел Маяковский, придвинул стул и стал спрашивать, что у нас за заговор. Мы сказали про бригаду и про то, что шесть человек едут в Туркмению». Сначала он шутил про пальмы, под которыми будет много брошенных смятых «черновиков» и заготовок. Но потом «серьезно заинтересовался нашей поездкой, сказал, что сам бы поехал, но много дел в Москве, нельзя сейчас ему уезжать». А если бы согласился? И мог ли Иванов с его богатой фантазией представить себе туркменскую поездку с Маяковским, человеком с обостренным чувством самолюбия и внимания к своей поэзии? И все-таки Иванов, как мы предполагаем, мог представить Маяковского в Туркмении, но так зашифровать его, что мало кто мог догадаться об этом. Хотя Иванов дал весьма прозрачный намек в одной из повестей М. Синицына – «Ответственных испытаниях инженера Нур-Клыча». А инженер тот получился колоритным. Он был заслуженным и в Гражданской войне, и в быстро освоенной специальности в области нефтепромышленности, и в высокой должности в ВСНХ СССР, что соотносимо с успехами Маяковского в поэзии, быстро ставшей у него государственной. Иванов явно гиперболизировал Нур-Клыча (рост 2,4 метра, грудь в 1,5 метра, плюс «силоподъемность» и большой аппетит). Наконец, это сцена остановки поезда, двигавшегося навстречу своему крушению, и его останавливает он, Нур-Клыч, подняв «свою красную партийную книжку». Да, дословно! Иванов тут явно цитирует поэму «Во весь голос», заканчивающуюся тем, что он поднимет, «как большевистский партбилет, / все сто томов моих партийных книжек». И сделает он это, «явившись в Це Ка Ка идущих светлых лет, / Над бандой поэтических рвачей и выжиг». Предваряя сцену, Иванов пишет строки, обозначающие его собственную реакцию на смерть Маяковского и хорошо совпадающие с выводами Шкловского из этого «несчастного случая на производстве»: «Да, товарищи, многоопытная смерть знает массу поводов, чтобы закрыть нам глаза в то время, как мы нашли истинное планирование жизни. Но подлинный революционер и настоящий соратник своего времени не должен и не будет унывать».

А вот Шкловский на Восток поехал. Но не в Туркменистан, как мы уже говорили, а в Казахстан, на Турксиб. И обнародовал это в своей книге «Поденщина» в главе «Дороги к Казахстану» с чисто газетным вступлением: «Я в качестве корреспондента ехал с комиссией Турксиба от Семипалатинска до г. Алма-Ата». Приишимская степь не порадовала: «сухие овраги», «ночная бестолочь», «пустой поселок», «река без фарватера». И ни одного упоминания об Иванове, в чьи родные места он наведался. Задело ли это Иванова? Вряд ли, ведь это был всего лишь путевой очерк, что с него взять. С другой стороны, в романе «У» Андрейшин-Шкловский периодически порывается ехать «вторым секретарем на съезд криминологов в Берлин», но всякий раз перевешивало желание остаться в доме № 42 и произносить длинные «психологические» – воспитательные беседы, превращавшиеся в монологи перед его обитателями, Сусанной, ее сестрой, «мороженщиком» Жаворонковым, «купцом» Трошиным, завхозом Лярвиным. И каждый раз эти сеансы разговорной терапии заканчивались конфузом. То помойное ведро ему на голову наденут, то удар кулаком получит, то в русскую печь влезет, склад Лярвина разгромит. Скандалист, да и только! Но вся сложность Иванова, а может быть, и его хитрость заключается в том, что к Андрейшину придан Егор Егорович. Он, от своего лица, ведет рассказ обо всех этих «удивительных» событиях, состоит секретарем сначала при Андрейшине, а потом при Черпанове. И при этом может беседовать на равных с доктором и с «вербовщиком» с тайными криминальными заданиями. А в знаменитом месте с бегущим по Москве петухом Егор Егорович и вовсе отчитывает «дорогого составителя»: «Помимо того, что вы влезли в роман, присвоив себе отборный кусок, который я хотел приберечь для себя (мы с вами близки, но не до такой же степени!), вы еще изводите нас прорицаньями…» А в том месте, где он рассуждает о трудности писания романов, когда необходимо «события последующих 26-ти глав втиснуть в пять дней (…) так, чтобы это не казалось растянутостью», и появляется фамилия Шкловского. Машинистка, до этого работавшая у В. Б. Шкловского, сделала так, что «рукопись приобрела вид плохо разваренного гороха». Так что и роман теперь уже не казался редактору «растянутым». «Наконец-то вы перестали суемудрствовать», – сказал он. Но упрямый автор от похвалы отказался: «впоследствии я вывел заключение, что и кратко писать вредно…»

Кстати, «Путешествие в страну, которой еще нет» задумывалось с участием Шкловского, как указал Иванов в своем уже подлинном мемуаре: «Однажды я разговаривал со Шкловским…» И далее он рассказывает «историю трех человек», фронтовиков, обещавших друг другу, что явятся по первому зову одного из них, если ему «будет тяжело». Будущее совместное произведение должно было быть сценарием, потом романом, и действие должно было происходить на Кавказе: романтические традиции влекли нас туда. На выходе получился роман со всеми признаками и сценария, и пьесы, и оперы. На это указывает очень дробная сегментация текста – 189 главок против 54-х в первой публикации 1930 года. А, как мы знаем, именно такое дробление своих текстов практиковал Шкловский, чьи тексты Иванов и сравнил с плохо разваренным горохом. То есть такой, где цельность сохраняли только «куски» этого текста.

Симптоматично, что в финальных сценах романа появляется тот самый М. Синицын – образцовый оптимист из цикла «туркменских» повестей. И одной пьесы, где он, не владея военным делом, помог красногвардейцам разбить басмачей. Вот и здесь он помогает развеять миф, в том числе и с помощью МУРа, миф о пресловутой короне и вскрыть причину миссии Черпанова: он был послан братьями Лебедевыми для розыска, «всеми силами», данной короны. Интересно, что Егор Егорович предлагал написать на эту тему пьесу. Может быть, для того, чтобы весь этот пестрый материал романа классифицировать по типам, упростить содержание и сюжет, с помощью все того же Андрейшина-Шкловского. Ему адресован этот роман, с ним он спорит по поводу устройства своего произведения. И с ним же соглашается в окончательном выводе о необходимости оптимистического исхода всей этой многолюдной истории. Во вступлении «Об архитектуре» Шкловский, ссылаясь на В. Хлебникова и его идеи о сменяемом, временном жилье, о «летающем человечестве», которое «не ограничивает своих прав собственным отдельным местом». «От своего неподвижного дома» «уплыть трудно». Но надо «перейти от плана квартиры к карте мира», чтобы «забыть горечь, путаницу».

Всего этого хватает в романе Иванова «У». Тут и «план квартиры» № 42, которую необходимо разрушить – для «карты мира», как храм Христа Спасителя: увы, тогда, в 1931 г., это приравнивалось к «старью». Тут и «горечь» криминальных связей, которыми опутан Черпанов, как Векшин у Леонова. Тут и «путаница» всего романа Иванова, который не хотел писать кратко, методом «плохо разваренного гороха» Шкловского. Позднее тот отзывался об «У» как о «необыкновенно сложно написанной вещи», сравнивая ее с «Сатириконом» Петрония и романом Честертона: «Стиль книги блистателен, но непривычен». Так сам прототип практически главного героя, Андрейшина, отзовется о романе, который аккумулировал в себе многое. И конечно, не ограничился только личностью Шкловского, чья эволюция отражала эволюцию страны, упрямо, прямолинейно, твердолобо шедшей к какому-то непонятному новому. Ради него надо было снести храм Христа Спасителя, противопоставляя ему спорт и стадион, к которому дружно шествуют массы, вместо храма. Абсурдный сюжет с костюмом и короной, если смотреть на роман в целом, в общем, говорит о «мистификации», на которой он, сюжет, основан, по словам того же Шкловского. Давая отзыв на роман уже после смерти Иванова, как член комитета по литературному наследству писателя, он так, в общем и целом, смотрел на роман, не вникая в его очень сложное устройство. И тогда можно написать, что сравнение с «Сатириконом» означает показ «дна города и похождения очень талантливых авантюристов». А связано ли изображение персонажей из дома № 42, данных столь гротескно, с мистификацией в сюжете или с образом мыслей нового, перестроившегося советского писателя, вряд ли можно разграничить. То же самое и с «антисоветской» стороной «У», где, по словам Е. Папковой, «не менее язвительны и безжалостны описания нового общества» (образы рабочих, рабочих-писателей, поклонение вождю) и тема создания нового человека. Мистифицированы ли также и они, вольно или невольно, так что сам Иванов, оглядываясь на написанное, говорил о том, что таков был замысел: «дать в романе галерею только отрицательных типов»? Но, видимо, переборщил: в «галерею» попали не «те» люди. Отсюда и вывод: «По окончании роман автора не удовлетворил» («Лит. газета», 7 ноября 1931 г.).

«Юродивый» Платонов. Фактор Фадеева. «Переверзевщина». «Засланный» сибиряк. Три мини-рассказа

Потому и необычно сложна эта буква «У» и роман ее имени, что нет в нем однозначности. Из-за обилия околичностей, состоящих из слухов, намеков, интриг, порождающих «мистификацию». Круг замыкается, и потому роман остается «вещью в себе», не понятым до конца никем (в его содержательной сути), в том числе и самим Ивановым. Преодолеть «У» – перебороть соблазн фикции – можно было только в случае написания принципиально иного романа, при отказе от намека на «мистификацию». Вот почему в самом начале нашей книги мы и взяли автобиографический роман «Похождения факира» за основу биографии Иванова. Он полон решимости написать реалистический, «горьковский» роман. Тем более что в 1932 г., когда ему наконец удалось, после двух лет попыток, выбраться за границу, посетить Горького в Сорренто, «горьковское» начало в нем вновь пробудилось. Характерно, что «конкретно обдумывать замысел «Похождений факира» Иванов начал, по собственному признанию, «у Горького в Сорренто».

За Иванова хлопотал сам Горький, написал 14 сентября: «Сталину и Рыкову я телеграфировал о тысяче долларов» на поездку Иванова. В этих надеждах прошел и 1931 г.: в марте Иванов надеялся получить загранпаспорт и визу. Попал в Сорренто Иванов с семьей в декабре 1932 г., как раз под Новый год. Который и встретил в Италии. Месяц, проведенный у Горького, очевидно, и заложил хороший фундамент для книги, дал южный «загар» вещи. Иванов мог там, в Сорренто, не только обдумывать будущие «Похождения факира», т. е. вспоминать «юность, казахские степи, приуральские леса, сибирские городки», жизнь в сплетении «грубой простоты» и «сложной запутанности драматических положений» с желанием «вырваться хоть к черту на рога» из нее, но и уже приступить к ней. Неслучайно Горького именно первая, «соррентская» часть «Похождений» так восхитила – начиналась она на юге, под южный Новый год, у моря, рядом со старшим, добрым, умным другом и учителем, в обстановке аристократическо-богемной, с вином, беседами, детьми, смехом и т. д.

Вот и начинается эта часть первая романа, его 1-я глава весело: 70-летний дед, которому 117 (по его словам), бабка, которая «любит водку, хорошую закуску, веселых гостей» и лечить, не понимая «ни в травах, ни в болезнях», и сам «Сиволот», объезжающий дареного и очень буйного коня. Дальше еще веселее, потому что появляется «мой отец», «удивительнейший человек». Горький писал «дорогому и замечательному “Сиволоту”», что «“Похождения факира” читал жадно, точно ласкал любимую после долгой разлуки». Вот так сравнение, неожиданно плотоядное! Сибирь – главный герой романа – явно оздоровила его от всех московских и иных мороков лучше любой Италии, и Горький почувствовал это, написав: «Какая прекрасная, глубокая искренность горит и звучит на каждой странице, и какая душевная бодрость и ясность».

Впрочем, написано это было уже в июне 1934 г., когда многое оздоровилось и взбодрилось и в литературной жизни в целом. В последний рапповский 1931 год многие просто болели духовно, душевно, а кто-то и физически, находя отдушину в алкоголе, как Сейфуллина. Не был исключением и Иванов. Со стороны, глазами того же Вяч. Полонского, он выглядел далеко не идеально. В своем неподражаемом дневнике он записал: «Вс. Иванов в особой чести. Когда его включили в редакцию “Красной нови” – он не знал: откуда такая благодать. Себя он считает писателем контрреволюционным (…). А тем временем партия делалась все сильней. Ему пришлось перестраиваться. Но как? Извнутри он далеко не красный. Его “Тайное тайных” обнаружило в нем глубочайше реакционную сердцевину. Стал “прикидываться”. Говорит “левые слова” и этими левыми словами как бы покупает себе право писать “правые вещи”. Человек хитрости большой и лукавства». Для почитателей Иванова звучит шокирующе. Но, во-первых, мы и раньше, в 1920-е гг., встречались с такими отзывами. Например, еще Лунц в одном из писем назвал Иванова «жуликом», а в статье «О родных братьях» разругал его так, как ни один из «раппов». Знаем мы и о письме Н. Тихонова, сравнивавшего приехавшего из Крыма Иванова с Хлестаковым. А во-вторых, один ли Иванов был тогда, в годы «великого перелома», таким? В другом месте Полонский пишет уже о всех писателях как об «отвратительной публике». Получается, на фоне «рвачей и выжиг», по слову Маяковского, Иванов выглядел еще вполне пристойно.

И где же сейчас такие увлеченные и бескорыстные Маяковские? Нет. Измельчали. Иванов для Полонского – один из таких. Следующая запись, от 28 апреля 1931 г., дает Полонскому дополнительный аргумент в этом смысле. Он предлагает Иванову написать о его «Повестях бригадира М. Н. Синицына», при этом будучи уверен, что «эти вещи он выполнял по “соц. заказу”. На “индустриальные темы”. Оставил свой стиль “Тайного тайных”, т. е. свою настоящую манеру, и пытался потрафить напостовской критике» Иванов «взмолился: не надо писать, ну чего там!» Случай мог бы показаться удивительным, продолжает мемуарист, если бы он на самом деле боялся привлечь лишнее внимание именно к этим вещам: а вдруг все увидят, что это «подделки» – что в них внутри, сквозь материал социалистического строительства проглядывает все тот же Иванов из «Тайного тайных». – Боится потерять «командную высоту»? И в этом не Иванов, истолкованный поверхностно, а сам Полонский. То есть лит. критик скромных достоинств – «без высшего чутья литературы», «элементарный», и «теоретик он тоже домотканый, самоделковый», как писал о нем Чуковский. Умер рано, вслед за Маяковским, 1 марта 1932 г. И не столько от брюшного тифа, сколько от увольнения из «Нового мира», где был главным редактором. Возможно, если бы не ранняя смерть, 1937 г. уравнял бы Воронского и Полонского, скорее всего, вынужденно написавшего книгу «Магнитострой», «наступив на горло собственной песне». Как Маяковский.

А тут еще случился очередной скандал с Платоновым. И если «Усомнившийся Макар», вызвавший отповедь Авербаха, был напечатан в его журнале «Октябрь», то «бедняцкая хроника» «Впрок» оказалась в «Красной нови» Иванова. Фадеев написал статью, громящую «Впрок» и его автора в той же «Красной нови», в № 5–6, повторяя в ней слово «юродивый» едва ли не чаще, чем «кулацкий». Очевидно намерение Фадеева выбить «дурь» из Платонова, заставить его быть серьезнее, в том числе и в языке, и заявить о себе, своей пролетарской сути нормальным языком. Покаявшегося Платонова вроде бы пощадили. Тем более что вскоре грянуло постановление о ликвидации РАППа. Тем не менее, нельзя забывать о том, что редакторская работа в «Красной нови» была немаловажной составляющей в творчестве Иванова. И, несомненно, влияла на его произведения, их направление, строй, смысл. И урок Платонова, конечно, пошел впрок Иванову. Ибо далеко не случайно свой многоплановый, многоречивый, «шкловский» роман «У» к 1933 г. он переделывает до неузнаваемости – в «производственный» роман «Багровый закат», который, однако, отказывается сдать в издательство, хотя уже был заключен договор. Да и на замысел нового романа «Похождения факира» повлияли не только Горький и поездка к нему, но и этот урок повести «Впрок» и грозное предупреждение нового «шефа» Фадеева о «примерном наказании».

Был и еще «фактор Фадеева». В нем ощутим был стержень партийного работника, партийца, верного раз и навсегда принятым принципам марксизма-ленинизма. За это он двадцатилетним шел на кронштадский лед, организовывал рабочие и шахтерские массы Северного Кавказа. С таким же настроем шел, наверное, и в «Красную новь», зашатавшуюся без крепкого рапповского руководства. И не столько «человеческое», сколько «дружеское», даже «корпоративное» чувство соратничества по литературе в Фадееве ощущал каждый, кто жил и работал с ним. Ну и, конечно, любил компании, застолья. Полонский в своем дневнике так и пишет: «Фадеев начал (свою работу в “Красной нови”. – В. Я.) с того, что устроил пьянку». Надо было любыми способами перестроить журнал на новый лад и «перевоспитать» его, ломать было бы непросто. Тем труднее это было сделать, что предшественником Фадеева на посту ответственного редактора был И. Беспалов, который участвовал в Гражданской войне, вступил в партию, комиссарствовал, выходил на кронштадский лед под пули и снаряды, воевал с РАППом. Главным уязвимым местом «Лит. фронта» и их лидера Беспалова была «переверзевщина», т. е. приверженность взглядам на литературу профессора Переверзева. Его взгляды окрестили «вульгарным социологизмом», найдя эти пороки в его книгах о Достоевском и Гоголе. И, наоборот, абстрагированием от «конкретно-исторических условий эпохи», как писал Ермилов («На литературном посту», 1931, № 13). Рапповскую критику возмутила его попытка создать свою «школу» единомышленников и исследователей, заявленную в нашумевшем сборнике «Литературоведение» (М., ГАХН, 1928). Вторым автором сборника, сразу за Переверзевым, шел Беспалов. В статье «Стиль ранних рассказов М. Горького» он вычленил «“стержневой образ”, к которому тяготеет творчество» писателя, – «образ беспокойного человека», развивающийся в сильного и «вольного».

Через два года борьбы с «налитпостовцами»-рапповцами ему пришлось раскаяться в своей приверженности Переверзеву и его взглядам. Отрекаясь от Переверзева, Беспалов даже составил список грехов Переверзева и обвинил учителя в «меньшевистском характере» предисловия к книге (в издании 1925 г.) о Достоевском.

Стоит ли возмущаться подобным предательством своего учителя? В годы «переделки человека» и «человеческого материала» такое было распространенным явлением. На рубеже 1920–1930-х гг. в советских людях, особенно интеллектуального труда, росла эпидемия, настоящая пандемия двойственности. Писатель думал одно, писал другое, надеясь, что когда-нибудь искренне поверит в декларируемое. Для простоты усвоения мифа вскоре придумали «социалистический реализм», также основанный на двойственности, но хитро замаскированной. В этом мифотворчестве принимал участие и новый главный редактор «Красной нови» Фадеев, когда грянуло постановление о ликвидации РАППа.

А Иванов нес свои пять частей «Кремля» весной 1930 г., вряд ли надеясь на успех, догадываясь о результате, но почему-то нес. Беспалов, запутавшийся в своей «переверзевщине» и противоречивых установках «Лит. фронта», вряд ли мог оценить его «экспериментальный» роман. Опубликование же «Повестей бригадира М. Н. Синицына» было явно не на пользу Иванову, отступившему в них назад, к «экзотическим» рассказам. Спросим теперь: показывая свой роман «У» Фадееву в 1933 г., на что Иванов рассчитывал? Скорее всего, на «оттепель», наступившую после ликвидации РАППа. Но ведь это не значило, что Либединского (оскандалился с романом «Рождение героя») или Пильняка с Замятиным и Булгаковым помилуют и начнут печатать их «крамолу», а заодно и наконец-то «У». Между тем после злосчастной повести «Впрок», записанной на счет Фадеева, журнал совершил еще один опрометчивый шаг. С приходом почти сибиряка Фадеева в «Красной нови» начали печататься один за другим недавние авторы «Сибирских огней», после разгрома зазубринской редакции в 1928 г. В «Сиб. огнях» объявили борьбу с «зазубринщиной», а молодых поэтов и очеркистов Л. Мартынова, С. Маркова, И. Ерошина, Е. Забелина, Л. Черноморцева, Н. Феоктистова объединил на ответную борьбу Николай Анов, руководивший тогда СибАППом (Сибирской ассоциацией пролетарских писателей). Но образ мыслей имевший далекий от пролетарского. Деятельность группы «Памир», в 1931 г. переехавшей в Москву, оказалась опасной, и всех быстро переловили и арестовали. Они все признавались в своем сибирском «областничестве» (они за «Сибирь будущего (…), Сибирь, переставшую быть провинцией (…), колонией», – говорил, например, Мартынов) и «колчаковстве». И также дружно указывали на Анова как на главного антисоветчика и антисемита.

Неизвестно, каким образом, но Анов вдруг оказался на работе в «Красной нови» зимой 1931 г. Вряд ли здесь обошлось без Иванова – ведь Анов был одним из близких его друзей в колчаковском Омске. Именно в «Красную новь» до прихода Фадеева, в № 3, была поставлена повесть «Впрок» Платонова. Есть основание полагать, что и Анов внес свою лепту в продвижение этой «кулацкой» повести, ибо Анов «Платонова среди сибиряков всячески популяризировал, называя новым Гоголем», и для таких людей, как Андрей Платонов (“Впрок”), Анов аванс из земли выгребал» (С. Марков). Анов писал для журнала нечто художественное и весьма хитрое, в нем чувствуется какая-то маскировка. Как в истории с филателистом, собирающим марки в самый разгар Гражданской войны, где могут убить по малейшему подозрению. Тем не менее герой рассказа Анова «Филателист» это делает. А в эпизоде с пребыванием героя в «агитпоезде полковника Ерина» с «волнующей» надписью на нем: «Победа» он словно бы перемигнулся с Ивановым: «А помнишь?» А Иванов уже не хотел и слышать о белогвардейцах ни от кого. А если и вспоминал о прошлом, то только чтобы резче высветить настоящее в ожидании будущего. Отсюда и темы старого и нового в его рассказах на исходе 1931 г. – в № 12 «Красной нови». И чем больше Иванов писал об умирающей Азии, тем настойчивее она являлась ему. Так, герой рассказа «Четырехглазый» Семен Кузьмин ведь неслучайно, когда почти потерял зрение, начинал рассказывать сказки, уже под узбекским именем Терт-Козь. Третий рассказ цикла назывался «Логик». Так окрестила своего философствующего мужа жена. Человек этот, с которым автор познакомился на вокзале, отдал свою квартиру и ушел, добровольно, в общежитие. Потому что это логично: если не нужны жена и квартира, то не нужны «комод, письменный стол (…), пресс-папье и примус». И новая литература должна быть «общежитской»: что хорошего могут написать «люди сидящие и любящие кабинеты»?

Тень Шкловского витает над этим «разговорным» рассказом, словно подхватывая тему первой главы его книги «В поисках оптимизма» – «Об архитектуре». Главное – надо покончить с «неподвижностью дома» и «перейти от плана квартиры к карте мира». А если ломать стены и перегородки, изобиловавшие в квартире № 42, то можно прийти не только к укрупнению картины мира, но и к ее упрощению. Так Шкловский пришел к своей формуле: «Конец барокко»: это цикл статей в защиту простоты, «новой простоты». Наибольших похвал заслужили Ильф и Петров, «чрезвычайно талантливые люди», наследники Катаева, точнее, его «Растратчиков». Именно с этой южно-русской школой Шкловский связывает будущее «следующего сюжетного периода советской литературы». А в статье «Юго-Запад» отождествляет это сюжетно-приключенческое направление в отечественной литературе только с одесским югом России. По искусству лит. «орнаментальности» Иванов стоит на равных с другим «юго-западником» Бабелем, так что и он представитель юго-запада, но уже Сибири, от Павлодара до Омска и Кургана.

И конечно, всех необычайно взбодрило постановление ЦК от 23 апреля 1932 г. «О перестройке литературно-художественных организаций». Елеем на души измученных Авербахами «попутчиков» звучал первый пункт: «Ликвидировать ассоциацию пролетарских писателей (ВОАПП[2], РАПП)». И заставлял задуматься пункт второй об «объединении всех писателей» «в единый союз советских писателей», понятное дело, верных советской власти и «стремящихся участвовать в социалистическом строительстве». Упразднение РАППа вызвало прилив энтузиазма: на все готовы, лишь бы Авербаха и K° больше не видеть и не слышать. Это было настоящей оттепелью, увы, продолжившейся недолго, до конца 1934 г., когда убили С. Кирова и начались репрессии, с каждым годом ужесточавшиеся. Но так хотелось свободы, освобожденного труда, творчества! И даже каратели писателей не слишком в том году усердствовали: членов «Сибирской бригады» не бросили в застенки и не расстреляли, а выслали на русский Север – в Архангельский край.

Фадеев пишет целую серию «перестроечных» статей под названием «Старое и новое», признавая, что в выпестованной им вместе с Авербахом, Либединским, Киршоном и др. организации пролетарских писателей действительно что-то устарело и отжило. Так из лексикона вчерашних рапповцев исчез всем ненавистный «налитпостовский» термин «диалектико-материалистический метод». Вместо него появился другой – «социалистический реализм», также предложенный Сталиным. Над Ивановым же до сих пор довлело его «Тайное тайных», оценка которого, пишет Фадеев, со временем не изменилась. Скорее всего, на это повлияла другая оценка Фадеева – романа «У», который весь 1932 год, вплоть до № 12, анонсировался в «Красной нови», но в итоге был отвергнут именно Фадеевым, ответственным редактором журнала. Но Иванова, несомненно, вдохновляло выдвижение в Оргкомитет ССП под руководством Горького, поименованного специальным постановлением ЦК «почетным председателем». В комитет этот Иванов вошел, кстати, вместе с Фадеевым. Это было и доверием, и стимулом, и приказом к перековке из «попутчика» в советского писателя, члена, и не рядового, ССП. И к освоению соцреализма по Сталину – Фадееву.

Был ли он, автор романа «У», готов к этому? Как тот же Бабель – только наполовину. Многие и созреют-то только к I съезду ССП во второй половине 1934 г. А пока еще предстояло пройти через пестрый шум и говор Оргкомитета и, с риском для духовного здоровья, через поездку на Беломорканал. Чем дальше в 1930-е гг., тем чаще живой голос приходилось менять на соцреалистический. Увы, неживой.

Глава 11

«Оттепель» и Беломорканал. Инженеры человеческих душ. Страх и ложь советских пьес

«Оттепельный» пленум. А. Белый и Шагинян. «Беломорканальская» бригада

То, что официально называлось «Первый пленум Оргкомитета Союза советских писателей» (29 октября – 3 ноября 1932 г.)», было на самом деле всплеском эмоций, радостью, сравнимой с чувствами заключенного, выпущенного из тюрьмы, наконец, это было просто счастьем. В докладе В. Кирпотина, можно сказать, директивно признавалась ошибочная деятельность РАППа, особенно в последние год-два. Но не все было гладко. Фадеев писал члену политбюро Л. Кагановичу: признать, что восемь лет своей «зрелой партийной жизни» он занимался «“групповщиной и кружковщиной”, значит, расписаться всенародно на посмешище всем врагам пролетарской литературы». О том, что отчаявшиеся бывшие начальники РАППа готовили контрреволюционный заговор, говорит найденное позже «дело» с признанием одного из чиновных рапповцев, где стояли фамилии: «Фадеев, Афиногенов, Киршон. Караваева, Ермилов» и др. Но Фадеев вовремя устранился, а без него, видимо, просто не знали, что делать.

Немного выждав, начал действовать и Сталин, организовав встречу с писателями 26 октября 1932 г. на квартире Горького. Фактор Сталина, его демократизм, показной или истинный, был едва ли не решающим. Иванов, естественно, вошедший в список приглашенных пятидесяти человек, был охвачен этим духом, тоже поддался эйфории открытости. И даже похвалил РАПП, который «и раньше, несмотря на свои ошибки, принес нам всем пользу»: РАПП его, Иванова, «бил два года», и «ничего, кроме пользы, от этого не вышло». И даже похвастался: «Я человек крепкий. Меня этим не проймешь…» И еще пошутил: «Директор одного совхоза жаловался, что у него куры не несутся, когда самолеты летают», чем развеселил Сталина, со смехом сказавшего, что «Иванов цену себе набивает». А в речи на первом пленуме Оргкомитета Иванов долго объяснял ущербность «Тайного тайных»: в книге «была неосознанность мысли» с вытекающей из этого «неосознанностью характеров». Надо писать просто, «надо бороться за чистоту мысли и ясность фразы». Но только никому неподражать: «У меня очень много подражательных вещей (выделено нами. – В. Я.), и я их очень легко писал», – делает Иванов ценное признание, мимоходом саморазоблачаясь. Он предложил Оргкомитету создать специальный «Журнал экспериментальной прозы», авторы которого будут высказывать мысли, как «ученые в лаборатории» на пути к новым открытиям, через труд и ошибки. И еще надо постоянно расширять кругозор писателя, свою эрудицию.

Сам он пока задумал и пишет только «Похождения факира», роман в известном смысле исторический. В большей мере, правда, как череда «историй» – приключений, происходящих с героем. Во 2-й же и 3-й частях Иванов от этого приключенческого, сдобренного солнечной атмосферой детства и быта повествования уходит, переключаясь на «эстетику», «формализм», «безделушки». И вот уже Горький, по свидетельству Иванова, упрекает его в «избытке фантазии», как раз и приводящем к «безделушкам». «Подражать следует простоте», – наставляет он давнего своего ученика. И это в 1935 г., через три года после «оргкомитетской» речи о простоте самого Иванова! Получается, он ей так и не научился и подспудное «Тайное тайных» никуда не ушло, оно всегда готово было себя проявить.

В 1932 г. еще все было по-другому. И можно было увидеть и услышать среди выступавших даже Андрея Белого. Так что Иванов мог быть уверен в своем спокойном, неагрессивном отношении к рапповцам и Авербаху, о чем он говорил еще 26 октября на собрании у Горького, если такой литературный мэтр, как Белый, высказывает сходные мысли, употребляя слова «дружеские» и «объединить». И журнал Иванова «Красная новь» этот процесс единения, начатый в 1931 г., после прихода Фадеева, уже осуществлял. В славном 1932 г. «Красная новь» публикует Ильфа и Петрова («Однажды летом», «сценарий звуковой комедии»), Катаева («Время, вперед!», «хроника»), рассказы П. Романова, роман Е. Зозули («Собственность»), драму И. Сельвинского «(Пао-Пао»), отрывок из романа Вяч. Шишкова «Угрюм-река» (рассказ «Расстрел»). И конечно, никуда без «Последнего из удэге» Фадеева, продолжавшегося печататься в журнале. Шагинян прозвучала своим романом «Гидроцентраль». Переменам на строительстве все были обязаны высокому настрою души и ума, прежде всего Арно Арэвьяну, безбытному скитальцу и романтику. Ему Шагинян явно придала черты Андрея Белого, с которым у нее были давние и очень лирические отношения, и вот они вновь встретились в Армении в 1928 г. Заметим, что одним из важных персонажей романа Иванова «Проспект Ильича», писавшегося в военные 1940-е гг., был также архивариус завода. Случайная ли это перекличка? Если нет, то значит, Иванов «Гидроцентраль» знал и понимал, что это роман не только о ГЭС, но и о любви. И печатался он в «Новом мире» Вяч. Полонского. «Красная новь» словно в ответ соперникам из «Нового мира» весь 1932 г. печатала роман Катаева «Время, вперед!».

О том, что Иванов тяготел больше к «Юго-Западу», «южнорусской», одесской лит. «школе», знаменующей «сюжетный период советской литературы», говорит его похвальный отзыв о новом романе Ильфа и Петрова. В письме Горькому 14–21 февраля 1933 г. Иванов еще рекомендует «прочесть “Дневники” Шагинян. Но наоборот». А в конце 1920-х гг. она ставит цель «покончить с литературой и работать в Госплане». Иванов отказываться от литературы явно не хотел. Ему больше нравился «Золотой теленок», чем шагиняновские «Дневники». Но как сблизиться с этой самой жизнью? В начале 1930-х гг. ответ для любого писателя мог быть только один: ехать на стройки первой и второй пятилеток, и не просто наблюдать, но и участвовать в процессе. Это уже в идеале, как, например, было с Катаевым на Магнитке и его романом «Время, вперед!», и реально, и музыкально передавшим подлинный темп строительства на новостройках первых пятилеток. Иванову после скучного февральского пленума Оргкомитета ничего не оставалось, как ехать на такую новостройку, чтобы все лично увидеть и услышать и почувствовать то же, что и Шагинян и Катаев. Вначале это был Ново-Краматорский завод на Украине, куда он съездил в составе лит. бригады с Сейфуллиной, Луговским и П. Маркишем. Но, видимо, ничем не вдохновился, а единственным результатом стала переделка интеллектуального романа «У» в «производственный» «Багровый закат».

Лето 1933 г. сулило что-то более значительное. Приехал, причем окончательно и безвозвратно, в СССР Горький и начал собирать писателей для поездки на только что построенный Беломорско-Балтийский канал. Главной целью было написать книгу об этом грандиозном свершении силами сразу 70 приехавших писателей – потом это число потенциальных авторов сократилось вдвое. О том, что инициатива эта была горьковской и что книга должна быть такой же, говорило название книжной серии, в которой она издавалась: «История фабрик и заводов». Для этой серии Горький изначально мечтал привлечь всех, кого только можно. Горький имел еще в виду Иванова и в другом издательском проекте – в «Истории гражданской войны», неосуществленном. В Туркмению с пятью сотоварищами или в Краматорск с тремя – еще можно. Но с тридцатью четырьмя, где есть хорошие знакомые Шкловский и Никулин, «серапион» Зощенко, где близкие ему Катаев и даже всеядный А. Толстой, уже труднее. А как быть с массой других, мало или вовсе незнакомых, как С. Алымов или А. Лебеденко, Г. Гаузнер или С. Булатов, даже В. Инбер, М. Козаков, Б. Ясенский, К. Зелинский? Ведь с ними надо не просто соседствовать, а писать совместно, взаиморедактируя друг друга. Очевидно, сам Горький ставил «беломорканальской» группе такие условия – писать вместе, коллективно.

Но все-таки не только от Горького зависело содержание книги, ее строй и лад. Определяющим был сам Беломорканал: как, а главное, кем он строился. И тут на первый план выходили люди, зэки, прибывавшие в Карелию из тюрем и лагерей со всей страны. Ведь кроме конвойных отрядов и чекистов, ведавших строительством в этом диком месте, состоявшем из болот, лесов, оврагов и скал, никого и ничего не было. Надо было за двадцать пять месяцев, а лучше за 500 дней построить водный путь из Белого моря в Балтийское длиной 227 километров с одними лопатами, лошадьми и лодками, практически без вспомогательной техники – грузовиков, тракторов, экскаваторов. Такая ситуация, по сути, «робинзоновская» – голый человек на голой земле, «необитаемом острове» – зэков и вдохновляла. Если верить, конечно, этой книге. А верить очень хотелось, да вообще-то и полагалось. Книга-то должна быть о переделке маргиналов в тружеников, советских людей. И таких историй индивидуальных перековок в этой нетонкой (600 страниц) крупного «альбомного» формата книге – десятки. Если первые еще читаешь с интересом, то потом они начинают повторяться, создавая явный переизбыток. Разнообразие вносят истории инженеров, бывших «вредителей». Хрусталев, Вяземский, Маслов, Ананьев, Зубрик – добрая дюжина матерых вредителей, в основном почему-то из Средней Азии, состоявших в организациях сознательных противников социализма. В 1931–1933 гг. они уже настоящие герои, обогатившие строительство изобретениями (например, деревянных шлюзов), награжденные орденами правительства.

Что уж говорить о тысячах воров и проституток, посылавших на три буквы спецвоспитателей, которые говорили им о силе идей социализма, которые внушали, что работать они будут только на и для себя в стране трудящихся. Сначала одна из таких, А. Орлова, кричала воспитательнице: «Брысь, сука (…). Рыгала я на ваш канал». И вот чудо: через день она, посмотрев на бездельничающих «филонов», «пошла на работу»». Стандартная история, почти штамп в этой книге. А о том, что целыми бригадами и бараками «каналоармейцы» отказывались идти на работу или гнали «туфту» – приписывали цифры выемки грунта, расчистки участков от камней и глыб, заготовки бревен и т. д., здесь пишется только вскользь, как о нетипичном явлении, тут же исправлявшемся многочисленными «воспитателями» из «перековавшихся» («ссучившихся») или чекистами-надсмотрщиками.

И почему руководство стройки доверили чекистам? Причем с весьма мутными биографиями авантюристов, дельцов и «наемных убийц», особенно у Н. Френкеля, чья «наполненность злой античеловеческой волей видна на лице», на фото. Книга же 1934 г. иного, прямо противоположного мнения о чекистах. В конце главы «Заключенные» содержатся целые гимны этим людям в кожаных куртках: «…все они, седые и юные, стоят перед этим отрепьем человечества (заключенными. – В. Я.), перед этими убийцами, ворами, мошенниками (…), стоят и говорят, что такое правда и что такое социализм». «Коллективный автор» этой главы состоит из пяти человек, среди которых есть поэтесса Инбер, близкая чекистам, Иванов со Шкловским, опознать принадлежность которых к авторству главки можно лишь гадательно. По главке «Дальний этап», где речь идет о зэках из Средней Азии, столь любезной Иванову, можно угадать перо Иванова. Возможно, автором главки «Начался штурм» из главы «Штурм Водораздела» тоже был он, Иванов, ибо там говорится о «выездной типографии “Перековки”[3]» с перечислением ее составляющих («две бостонки, тискальный станок и несколько тюков бумаги») – по профессии он ведь типограф-наборщик. Материалами «Перековки» Иванов и другие его коллеги пользовались при написании книги, как и документами, обозначенными в длинном списке «Краткая библиография» в конце книги. Среди них «Дела заключенных (обвинительные заключения, следственный материал, показания, приговоры ОГПУ)», «Сотни биографий заключенных», «Десятки историй трудколлективов и сводных фаланг» (250–300 человек), стенограммы «бесед» писателей с инженерами, чекистами, зэками, «Тысячи писем заключенных» и даже «Лозунги и плакаты».

Вот и разгадка. Писатели писали больше по «бумажкам», чем по жизни: ведь как полагается при создании настоящего «производственного» романа, надо было побыть и пожить на заводе или стройке как минимум месяц. Бригада же эта побывала лишь на открытии канала в августе 1933 г. Как пишет А. Солженицын, со слов Д. Витковского, «люди в белых костюмах» спрашивали кого-нибудь из заключенных об их работе, быте, настроении «через борт и при начальстве и лишь пока шлюзовался пароход». Словом, книга эта, «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства, 1931–1934 гг.», была в большой мере произведением художественным – вымышленным, без признаков реальной жизни, только «по бумажке». Типичной в этом смысле является глава 12-я под названием «История одной перековки», которую написал – единственное исключение из всех 15 глав книги! – один автор, Зощенко. И он сразу же признался, что написал ее по рукописи заключенного А. Ротенберга. Что только «причесал» эту рукопись «как бы рукой самого автора». Хотя выдавать свое произведение за чью-то случайно найденную рукопись – весьма распространенный литературный прием. Между тем в самом начале «Истории» Зощенко сообщил, что в беседе с ним карманный вор наговорил ему «кучу пышных фрах о своей подлинной перестройке, но затем «не выдержал и, жалко улыбнувшись, сказал, что по выходе на волю за ним, конечно, следует присмотреть, чтобы он как-нибудь не свихнулся снова». Вот вам и «перековка»!

И тут наконец надо особо сказать о том, что эта книга во многом, если не во всем, сталинская. В 13-й главе – «Имени Сталина» – вождю поется гимн, как языческому богу. Тут и «смелость мысли и воли», и «гений редчайший», не «трагический», а «счастливый в счастливой стране», «наш удивительный Сталин». Пройдет три года, даже меньше, и все увидят, что эта воля создает в стране атмосферу страха и ужаса, повальных репрессий и расстрелов. Постигнет эта участь и героев Беломорстроя, награжденных в 1933 г. Френкеля, Когана, Раппопорта, Бермана, а главное, его куратора Г. Ягоду, будущего главу НКВД. А эту великолепную – по виду и содержанию – книгу изымут из магазинов и библиотек, и за обладание ею будет грозить арест. Падет жертвой сталинского «триумфа воли» и часть авторов книги: С. Буданцев, Д. Мирский, Б. Ясенский. И особенно Авербах, один из соредакторов книги и родственник Ягоды через свою сестру. Еще раньше, летом 1936 г., умрет Горький с подозрением на злую волю того же Сталина. Но тогда, в 1932–1934 гг., он вселял в людей безоговорочную веру, какой-то светлый, очень романтический оптимизм. На встрече с писателями в октябре 1932 г. Сталин отозвался на его речь: «Иванов цену себе набивает», добродушно смеясь. А после слов Сталина о необходимости в первую очередь драматургических произведений появляется пьеса Иванова «Поле и дорога». Может быть, прямой связи тут и нет (содержание пьесы далеко от «производственных» или «политических» жанров), но последовательность фактов налицо. В книге о Беломорканале Иванов был «одним из основных организаторов и редакторов». В черновом варианте «Истории моих книг» он вспоминал, что «Толстому и Зощенко были подобраны нами персонажи, в той или иной мере близкие их творчеству». Так что он ту гомерическую по восхвалениям Сталина главу читал или, может быть, правил (авторами главы указаны С. Булатов, С. Гехт, Вс. Иванов, А. Толстой, В. Шкловский). Нельзя забывать и о весе книги о Беломорканале, ее политическом уровне: сразу же за ее названием на обложке следовала страница с текстом торжественного посвящения книги, «от имени Оргкомитета Союза Советских Писателей XVII съезду партии большевиков». И ниже, после аршинных букв – посвящение съезду. Вообще, из 15 глав в 6 обозначено его имя: 4-я «Заключенные», 5-я «Чекисты», 9-я «Добить классового врага», 10-я «Штурм Водораздела», 11-я «Весна проверяет канал» и 13-я «Имени Сталина».

Пика своей активности в служении «делу большевизма», литературной борьбы «за учение Ленина – Сталина» Иванов достиг в следующем году в запоминающейся речи на первом всесоюзном съезде советских писателей (проходил 17 августа – 1 сентября 1934 г.). В ней он так ратовал за партийность писателей, что употребил это слово в не очень большом докладе 8 раз! Хорошо хоть не имя Сталина, чей культ разросся на XVII съезде ВКП(б) (26 января – 10 февраля 1934 г.). Ясно, что партийность включала в себя и сталинизм, Сталина, служила своеобразным эвфемизмом осторожному Иванову. И вообще, показал себя писателем советским не меньше, чем Авербах, Киршон, Панферов, не будучи рапповцем. Например, выступил горячим сторонником коллективного творчества, приведя пример с Беломорканалом: «Работа в одной из литературных бригад над созданием истории Беломорского канала будет и останется для меня одними из лучших дней моей творческой жизни». И далее, предвкушая очередное запланированное мероприятие подобного толка: «Я верю, что точно такое же наслаждение доставит мне создание книги о людях второй пятилетки, где, как известно, тоже будет работать солидная литературная бригада из семидесяти советских писателей».

Так податливость Иванова на произведения других писателей подготавливала его готовность к творчеству совместному, теперь уже и коллективному, массовому, до 70 человек сразу. При этом Иванову удавалось сохранять свой писательский почерк, узнаваемый стиль ярких образов и «внезапных» сравнений, ироничный, часто пародийный (вплоть до самопародии), разговорный, но и с достаточно глубоким проникновением в психологию своих героев. О том, что от такого сложно устроенного стиля Иванову трудно было отказываться, свидетельствует та часть его речи, где он говорит, что «наши писатели часто не умеют делать характеры», давать «отличительный признак индивида, по которому вы узнаете его единственную и постоянную манеру чувствовать, мыслить, желать». Нужна литературная учеба, коллективным путем «помочь друг другу лучше оформить придуманную тему». Да, чересчур уж увлекся тут Иванов партийностью / сталинизмом / коллективностью / бригадностью творчества. Но стиля-то и языка своего при этом не потерял! Как тот же Белый: отказавшись от символизма и антропософии теоретически, мировоззренчески, своему ритмическому стилю он не изменил.

«Поле и дорога». Леонов в лидерах. Эрдман, Афиногенов, Киршон

Следы подобного же явления, когда «стиль съедает антропософию» (Шкловский), как у Белого, можно найти и у Иванова в его пьесе «Поле и дорога». Стиль Иванова тут «съел» сибирскую, самородную основу его таланта, «мужицкую» по сути, с которой он принял революцию как тоже «мужицкую», а также и другую его грань – «экзотическую», с пристрастием ко всему «восточному», туркестанскому, составляющую часть его родины, биографии, личности. Доказывает это сравнение двух его пьес – «Блокады» (1928) и «Поля и дороги» (1933). В центре первой – семья Аладьиных, глава которой типографский рабочий Осип Миронович является авторитетом и для своих детей и внуков, и для масс других рабочих. У героя новой пьесы Игнатия Денисовича Даудова, наоборот, есть только видимость семьи: своих «жену», «дочь», «сына» и прочих «нареченных родственников» он «насобирал» где-то в поле, предполагая перевоспитать их только добротой и гуманностью. И вот характеры воспитанников: Даудов, безропотно отдающий своим питомцам-нахлебникам свою одежду, деньги, вплоть до квартиры, веря, что они разделят с ним любые беды, пойдут с ним «во все новое и светлое»; Прасковия Посоха, условная «дочь», хочет выйти за Даудова замуж, пока же она только безжалостно его обирает; Христина Ивановна, сначала стыдящая Посоху, а потом оказывающаяся с ней в одном «кооперативе»; мелкими выглядят остальные «родственники» Даудова – Галамея, Пешехонец, Хвус (они откровенные приживальщики, лентяи, лакеи; «Я – холуй», могли бы сказать они все за Пешехонцем). Хотя и у них есть претензии на значимость (например, Галамея хорошо рисует картины на словах, устно, но не на холсте).

Все это напоминает квартиру № 42 из романа «У» и ее полукриминальных обитателей, оторванных от реальной жизни, которая все-таки буквально врывается в дом в лице очередных «бродячих» – Лаптева, перекрасившегося в кооператора бывшего белого офицера, и Хорошавки, бывшей воровки, искренне стремящейся к честной трудовой жизни. Появляется и Никифор Мигула, начальник цеха металлургического завода, где раньше работал Даудов. Противостояния двух моралей: абстрактного гуманизма добровольного «воспитателя» «диких людей» Даудова и активного строителя социалистического производства, организатора трудовых масс Мигулы, однако, не получается. Только жена Мигулы содействует переделке Даудова из идеалиста-мечтателя в принципиального советского человека. И теперь он говорит совершенно «по-беломорканальски»: «Надо, чтобы человек понимал свою ответственность перед строительством, перед рабочим классом», Мигула же только поддакивает ему.

«Производственной» темы строек первой пятилетки Иванов тут лишь слегка касается: вместо «хроники великих строек» здесь авантюрная мелодрама. И на сцене пьеса не пошла. Известен только один отзыв М. Левидова, где в первую очередь подчеркивались художественные достоинства пьесы: язык «полновесен, образно насыщен, ярко индивидуален», а некоторые реплики и диалоги пьесы звучат «силой поражающей, словно удары молота в могучих руках». Остальное касалось фатальной внесценичности пьесы – «остроугольной», «колючей, рогатой, непохожей на обычные наши круглые, благополучные пьесы». Слова же о «трагическом эксперименте старого рабочего Даудова» по собиранию «семьи» для совместного перевоспитания можно было отнести и к самому Иванову. Не зря же он еще на Оргкомитете говорил об учреждении журнала, где будут публиковаться «экспериментальные проза и поэзия», о журнале-«лаборатории». В речи на первом всесоюзном съезде советских писателей Иванов употребляет похожее слово «изобретательство», увязывая его с «партийностью»: «И чем дальше, тем больше будет пронизывать нас эта партийность, тем более мы должны изобретать». И, говоря о новом советском романе, который «должен охватывать колоссальную массу людей, весьма разнообразных», Иванов вновь прибег к полюбившемуся слову: для этого, т. е. для показа этой «массы», «требуется большая изобретательность, чтобы написать их (людей этой “массы”. – В. Я.) на единую сюжетную тему». Был тут еще один важный момент. Иванов тут полемизировал с Эренбургом, говорившим в речи на съезде о бессюжетности «будущей литературы социалистического общества» и о неприятии им «работы литературных бригад». При этом Иванов не настаивал на своей правоте, не уговаривал «несравненного Эренбурга вступать в одну из таких бригад». Возможно потому, что новый роман Эренбурга «День второй» получился, с одной стороны, «производственным», о Кузнецкстрое, а с другой – «хара́ктерным», о молодых строителях металлургического завода, об их очень разных судьбах, порой, причудливых. Но если Колька Ржанов почти трафаретен как образ (это тип юного энтузиаста, готового в лютый мороз лезть на высоту для устранения аварии), то его антипод Володя Сафонов Эренбургу намного интереснее. Писатель уподобил его, надоумившего своего друга-собутыльника на вредительство, герою Достоевского Ивану Карамазову. После мучительных метаний он вешается на чердаке, теперь уже как Ставрогин.

Трудно отделаться от ощущения, что Эренбург писал свой «День второй» именно ради этой «достоевской» истории о тупиковости индивидуального сознания и бытия. Есть в его «Дне втором» что-то и от очерка, и от хроники, как у Катаева, и от классического романа, на сравнение с которым ориентировала та же «Гидроцентраль» – образец цельности, гармоничности. И среди всех этих признаков других жанров и писательских манер есть и отзвук Андрея Белого, у которого в начале 1920-х гг. Эренбург учился и музыке фразы, и показу катастрофичности жизни слишком сложно, многомерно живущего героя. Примеры успешных «производственных» романов, особенно романа «Время, вперед!», убеждали, что Эренбург, оказывается, прав в своем отрицании «бригадности» в литературе. Не лукавил ли Иванов, когда говорил о «наслаждении», доставленном ему работой над книгой о Беломорканале? И разве не вызывало ревность или даже зависть очередное достижение его младшего коллеги по «попутничеству» Леонова, взращенное на почве традиционной литературы – роман «Скутаревский»? Уже «Соть» показала, что «производственные» романы о стройках первой пятилетки хорошо получаются, если писать о них не в лоб, а сквозь призму сложно живущего героя. Скутаревский из одноименного романа – ученый, инженер, практик, имеющий дело с тонкой материей электричества. И уже это кладет отпечаток на его нервную, подвижную натуру «стремглавого человека». Каждый из персонажей по-своему электризует Скутаревского, раскрывая в нем новые грани его души, а его зам., молодой Черимов, и вовсе являет собой идеального Скутаревского, – сознательно сузившего себя во имя великих целей. Леонову здесь каким-то чудом удается совместить показ человеческого и научного. Тем не менее эмигрант Г. Адамович укорял писателя: «какое дарование и какая ужасная путаница в душе, какая раздвоенность между истинным, тревожно-пристальным вниманием к миру и готовностью изображать его по чужим, схематическим указаниям!». И конечно, бросается в глаза словесная виртуозность Леонова, которую часто портит витиеватость, но в лучших своих образцах он явно не уступит заграничному В. Набокову, своему ровеснику.

Тот же Адамович оценил книгу Иванова «Тайное тайных», как мы помним, довольно высоко, подчеркивая «тонкую человечность этой книги». Притом что это очень «мужицкая» книга, «черноземная, (…) с восточным, азиатским привкусом». Такая оценка тем более дорогого стоит, что до этого Иванов критику казался рядовым «этнографическим бытописателем», «“фольклористом” – довольно способным, но вялыми не особенно умным (…). Опишет монгольские унылые степи, поход какой-нибудь или бунт, вообще “массовые сцены” (…) по общемосковскому образцу, но эффектно», а о людях – «конец, тупик и беспомощность». Видимо, теперь, в 1930-е гг., Иванов вновь пришел к тупику и беспомощности, если Адамовича не заинтересовало ни одно из его произведений этих лет. В отличие от Леонова, чей каждый новый роман критик встречал с восторгом, к которому примешивались сдержанность и придирчивость. Да и склонность к коллективно-бригадному творчеству, приведшая Иванова к активному участию в «беломорканальской» книге, в глазах неангажированных писателей и критиков его явно не красила. А вот Леонов участия в той одиозной книге избежал. На канал он вместе с другими ездил, но писать отказался, несмотря на сильное давление одного из главных ее организаторов и редакторов Авербаха. К 1933 г. Леонов имел уже немалый авторитет. Его ценили и поддерживали Горький и Сталин. На одной из встреч этих вождей с писателями, по воспоминаниям Леонова, Горький сказал: «Имейте в виду, Иосиф Виссарионович, Леонов имеет право говорить от имени русской литературы…» Сталин, говорил Леонов, «секунд сорок неподвижно глядел мне в глаза. И я глядел ему в глаза. Нельзя было опустить глаза – это бы меня погубило, он подумал бы, что в маске. Наконец, Сталин медленно сказал: “Я понимаю…”». Скорее всего, именно высокое покровительство спасло Леонова от опалы, особенно когда все дружно ругали «Скутаревского». Не дошло до крайностей и далее, вплоть до пьесы «Метель» в 1940 г., которая поставила писателя на грань жизни и смерти.

Иванов в этом отставал от Леонова: вожди были явно благосклоннее не к нему, а к его коллеге. А ведь еще в конце 1920-х – начале 1930-х гг. он был для Леонова если не учителем, то писателем, стоящим на ступеньку-две выше. Но «туркменский» год начал их разделять и разлучать. Леонов был традиционнее, «литературнее», Иванов – экспериментальнее; Леонов не боялся усложнять язык, стиль, быть витиеватее, Иванов, внимая Шкловскому, стремился к простоте, даже упрощению; Леонов писал романы сложные, но все-таки поддающиеся расшифровке, Иванов в «Кремле» и в «У» достиг пика сложности, используя в том числе и опыт «романа в романе» Леонова, повредив удобочитаемости; талант Леонова только рос (уже в «Соти» «его талантливость обнаруживается с исключительной силой», по Адамовичу), талант Иванова становился все менее заметен. Иванов все более чувствовал потребность в «коллективном» творчестве, подпитке рядом стоящих писателей – история с книгой о Беломорканале говорила об этом достаточно красноречиво. Тогда как пример Леонова доказывал истинность «одиночного» творчества, а Иванову, очевидно, писать одному становилось все труднее.

Пошли толки (дошедшие до самого Сталина), что Иванов «исписался». Но тут случилось событие, ситуацию перевернувшее. Однажды Леонов неосторожно сказал Иванову, что «пока жив Горький – мы все маленькие вокруг него». Иванов, в свойственной ему иронической манере, рассказал об этом жене Тамаре так, что это выглядело, будто «Леонов хочет смерти Горького, чтобы самому выглядеть масштабнее». Тамара Иванова, то ли не поняв юмора, то ли намеренно пересказала эти слова Горькому. После этого в отношении Горького к Леонову наметился разрыв. Конечно, нельзя утверждать, что инициировал все это сам Иванов, роль его жены была, возможно, решающей. Но о том, что Иванов явно ревновал к Леонову и к его успехам в литературе и у вождей, можно говорить точно. И, как нарочно, именно эти годы, 1932–1934, стали временем сближения Иванова с Горьким: встреча Нового, 1934 года в Сорренто, участие в книге о Беломорканале, и расхождения обоих с Леоновым. Окончательно развел Леонова с Горьким роман «Дорога на Океан», который показался лит. вождю и слишком научным, и книжным (обилие имен: Эйлер, Ирод Антипа, Сеннахериб, Вергилий и т. д.), и бесчеловечным (умирание героя романа в течение всего произведения противоречило заветной горьковской идее о создании нового человека). С другой стороны, Иванов порадовал Горького, буквально привел его в восторг 1-й частью своих «Похождений факира». Правда, 2-я и 3-я части восторгов поубавили, заставляя бывшего лит. «учителя» говорить об отходе от реализма, каким он его понимал. Вскоре после этого Горький умер, и тогда уж вопрос о первенстве Леонова или Иванова должен был решиться. Но тут начались репрессии, тюрьмы, расстрелы, писатели притихли – не до первенства, живым бы остаться.

Подлинно «классическим» «Барсукам», «Вору», «Соти», «Скутаревскому» и послегорьковской «Дороге на Океан», а потому и «Рускому лесу» и «Пирамиде» Леонова Иванов мог противопоставить по большому счету только «Партизанские повести», «Тайное тайных» и «Похождения факира». «Послегорьковский» роман «Пархоменко», повесть «Вулкан» остались на обочине читательского внимания. И только «Фантастические рассказы» и исторические, с использованием вымысла и мифологических мотивов, повести более или менее известны. Вышедший в 2010 году том «Неизвестный Всеволод Иванов» – сборник неизданных произведений Иванова, подготовленный группой научных сотрудников ИМЛИ РАН, – показал и доказал своим объемом и толщиной, насколько Иванов расходился с «московской» линией в литературе, если не рисковал показывать массовому читателю свои потаенные произведения. Понимал, что не всякий поймет их и примет. И обнаруживая, что так и остался навсегда писателем «экспериментальным» после попытки разрыва с сибирской основой своего творчества. Немудрено, что большинство таких («неизвестных») произведений он не дописывал, сразу принимаясь за другие, потом возвращаясь к брошенным, переделывал их, опять бросал. И видел, что у главного его соперника Леонова получалось законченнее, действительно проще, при распыленных по всему произведению знаках сложности. И получалось, вольно или невольно, Иванов уступал дорогу ему, а также Катаеву, Зощенко, Каверину, Федину, А. Толстому, Вяч. Шишкову, Фадееву…

Случайно ли мы в нашем повествовании постоянно отвлекаемся на других писателей? Нет. А все потому, что сам Иванов делал это так же постоянно. То ли из склонности к ироническому обыгрыванию героев и сюжетов этих и других писателей, вплоть до шаржирования. То ли потому, что это было коренным свойством его писательской манеры, сформировавшейся в близком контакте с жуликоватым Антоном Сорокиным, буквально покупавшим произведения неофитов и выдававшим их за свои. Но вот пришло время (эпоха, может быть, спасительная для Иванова), когда писательство становилось разновидностью производственной деятельности, а произведение все более склонялось к очерку, газете. И можно было «усредниться», описывая заводы, фабрики, стройки и героев-ударников, не заимствуя у других. Такой опыт Иванов и проделал в книге о Беломорканале, только вряд ли это усреднение удовлетворило его. И если в прозе плодотворность сосуществования стиля и языка с «неназойливой человечностью» (Г. Адамович) в показе душевных глубин своих героев выродилась в так сказать, «производственный анекдотизм» «Повестей бригадира М. П. Синицына», то драматургия оставалась жанром более подходящим.

А главное, что об этом во всеуслышание заявил сам Сталин. На той памятной встрече 26 октября 1932 г. он так и говорил писателям: «Пьеса доходчивей (…), пьеса сейчас – тот вид искусства, который нам нужнее всего. Пьесу рабочий легко посмотрит. Через пьесы легко сделать наши идеи народными, пустить их в народ». Произнесенная там же фраза вождя об «инженерах человеческих душ» просто-таки обязывала каждого драматурга становиться в авангард соцреализма. Вождь ставил задачу, вождь доверял, обращаясь не с трибуны, а из-за банкетного стола, как в этой условной «пьесе», разыгранной Сталиным на квартире Горького 26 октября. И как можно было вождя не послушаться, не воодушевиться, тут же не взяться за работу? И Иванов взялся. Получилась пьеса «Поле и дорога», где роль «инженера человеческих душ» автор отвел слишком уж мягкотелому Даудову, социальному экспериментатору-чудаку, от типа которого не хотел отказываться. Но за другими драматургами прав на вольности, отклонения от соцреалистических канонов не признавал. Как в истории с пьесой Н. Эрдмана «Самоубийца»: в отзыве на пьесу для редакции журнала «Год XVII-й» Иванов назвал ее всего лишь «хлестким фельетоном» и «пьесой среднего качества». И чтобы развеять слухи, особенно для тех «людей искусства», кто ее не читал, предлагал пьесу напечатать, лишь бы не подумали, что «непоявление ее на сцене или в печати есть факт затирания гения».

Не видна ли здесь та же ревность к любимцу столичных театралов Эрдману, какую Иванов испытывал к Леонову, но уже в прозе? И если это зависть, то, по крайней мере, белая. Ибо публикацию «Самоубийцы» он допускал, хоть и с двусмысленной формулировкой: во-первых, «разоблачить мифическую гениальность» произведения – пусть все увидят, чего она стоит, а во-вторых, все-таки не мог отрицать качество ее сатиры, смелость, даже дерзость Эрдмана, вставшего на тонкую грань антисоветчины. Уподобиться приснопамятным рапповцам Иванов явно не хотел и потому предлагал пьесу печатать, «вычистив» некоторые «выпады» в ее тексте. Хотя главная крамола заключалась в речах «самоубийцы» Подсекальникова, которого почти все герои пьесы буквально умоляют застрелиться во имя идеи, взяв на себя чужие житейские грешки (да и само существование Подсекальникова было сплошной крамолой и ересью). А он не хочет умирать, олицетворяя собой обычного человека, не героя, не ударника социалистических строек с правом на жизнь, хотя бы на «шепот». Сталин в ответ на письмо от К. Станиславского с просьбой разрешить постановку «Самоубийцы» весьма нелестно ее характеризует: «Ближайшие мои товарищи считают, что она пустовата и даже вредна». Удивительно, насколько эта оценка Сталина и его «товарищей» близка рецензии Иванова! Подумаешь, что Иванов знал об этом письме, хотя бы в пересказе: оно написано 9 ноября 1931 г., ивановское – примерно год спустя. Тем не менее над своей пьесой «Синий в полоску» он работал вплоть до 1933 г. (см. сборник «Неизвестный Всеволод Иванов»). Хотя, будь она обнародована, все увидели бы явное сходство с «Самоубийцей», и не в пользу Иванова. Неужто и здесь только сходство приемов «обманной» смерти, и весь вопрос в первенстве? Как история с печатанием леоновской «Соти» и ее связи с романом «Кремль», который Иванов спешил показать до завершения публикации «Соти», чтобы не возникло лишних вопросов.

Образцом же для «правильных» драматургов был не Эрдман, вскоре арестованный и сосланный в Сибирь, а Артем Афиногенов, у которого в пьесах все предельно серьезно. И самые известные и резонансные из таких пьес – «Страх» и «Ложь» – поднимают эти простые и естественные человеческие чувства и поступки на самый высокий уровень – партийный. Так, в «Страхе» после речи профессора Бородина о том, что «мы живем в эпоху великого страха», старая «партийка и член КК (контрольной комиссии. – В. Я.)» Клара заявляет, что профессор Бородин должен быть «разоблачен беспощадно». Тем более что существовал и настоящий заговор, хоть и за спиной Бородина. В следующей пьесе «Ложь», писавшейся в расчете на одобрение вождя, Сталин сделал собственноручную правку, не пожалев ключевой сцены выстрела в коммуниста Рядового; героиня при этом должна глушить в себе, когда надо, подлинные человеческие чувства. Те, о которых говорил в «Страхе» профессор Бородин. Но если «Страх» был поставлен, то «Ложь» была запрещена.

На такой политизированности пьес Афиногенова, несомненно, сказалось его участие в РАППе, только и занимавшейся все шесть лет своего существования, что погромами оппонентов, отнюдь не по эстетическим мотивам. Идейные проработки и кампании шли сплошной чередой, особенно яростно перед своим роспуском – с «Литфронтом» и персонально с Переверзевым, Беспаловым, Безыменским. Встав к 1932 г. в один ряд с вождями РАППа, Афиногенов, однако, не был замечен в числе наиболее рьяно протестовавших против роспуска вотчины Авербаха. В отличие от своего собрата по драматургии Киршона, автора не менее известных пьес «Рельсы гудят», «Хлеб», «Чудесный сплав», написавшего смелое письмо Сталину и Л. Кагановичу против полной ликвидации РАППа и опалы его писателей и просившего не трогать журнал «На литературном посту». Таков уж был, видно, заряд, данный РАППом в лучших его сторонах, например, чувстве братства, коллектива, независимо от ранга. Так, известно, что Авербах выхлопотал жилье в Москве для Платонова, Олеши и др. Или, говоря словами Киршона, «чудесный сплав» как творческий коллектив из людей самых разных характеров и индивидуальностей. Работая над получением сплава для авиационной промышленности, молодые инженеры, герои пьесы «Чудесный сплав» (1933), создали такую атмосферу энтузиазма и подвижнического труда, что в коллектив удачно влился и воинствующий индивидуалист Олег. В итоге же он вместе с другими бригадниками получает нужный сплав и слышит от «Начальника управления», что «вы сами – чудесный сплав, друзья, самый устойчивый против коррозии», т. е. против всяких «страхов» и «лжи».

В сравнении с остроконфликтными пьесами Афиногенова это произведение Киршона выглядит очень легким, непринужденным, молодежным, почти детским. Видимо, не был таким уж монструозным этот РАПП, если его руководители писали такие пьесы. Так что не зря Иванов так горячо ратовал за «литературные бригады» и не ругал рапповцев, как, Эренбург или Пришвин. На встрече со Сталиным у Горького Иванов говорил, что известно о пользе даже ошибающегося РАППа. И, по сути, повторил то же самое на первом пленуме Оргкомитета СП СССР.

Индийские «Двенадцать молодцов из табакерки». Мышь из «Теплого переулка»

Не было никакой неприязни и у Афиногенова к Иванову, называвшего его по имени: «Всеволод». И признавал его достойным членом братства драматургов. Речь Афиногенова в правлении ССП в честь 20-летней деятельности Иванова в сентябре 1936 г. была умной и проницательной оценкой творчества собрата по перу. Иванов, говорил он, слишком оригинален, своеобразен и специфичен, чтобы театры легко понимали и принимали его пьесы. Прозвучала и мысль о его «чрезвычайно интересном и никак еще не в скрытом театром до конца подходе к героям, к жизни, подходе с точки зрения драматурга, говорящего новое слово в нашей советской драматургии». И еще об особенностях: «Всеволод Иванов отнюдь не относится к авторам, которые пишут свои пьесы для чтения. Нет, его пьесы высокосюжетны. Его пьесы обладают необычно интересным сценическим построением, и, самое главное, его пьесы обладают замечательным свойством разворота большого полотна»; «наши театры должны найти в себе творческие силы и тот внутренний огонь, без которого нельзя работать над пьесами Иванова». И это действительно было, и Афиногенов знал об этом лучше других. Среди тех, кому МХАТ хотел заказать стопроцентно октябрьскую пьесу к юбилею революции, Иванова уже не было. «Из всех пишущих для сцены я чувствую драматурга настоящего пока только в трех – Булгаков, Афиногенов и Олеша», – говорил В. Немирович-Данченко. Зато через четыре года Немирович-Данченко «настаивал на постановке» «Двенадцати молодцов из табакерки» Иванова во МХАТе. Ее должен был ставить Б. Ливанов, «влюбившийся в пьесу», по словам П. Маркова. Но пришлось «уступить место пьесам современной тематики». Высоко оценил «Двенадцать молодцов» и Афиногенов, назвавший ее «совершенно блестящей». Но, как бы он ни призывал театры и режиссеров ставить Иванова, никто не отозвался. Секрет приоткрыл тот же Марков: «Вс. Иванов оставался манящим театр, но чем-то и пугающим автором».

Что же могло напугать в «Двенадцати молодцах из табакерки» мхатовцев? Манило-то понятно, что – блестящий язык, мастерство автора в обрисовке своих персонажей, так что они уже на бумаге были живыми, не говоря о сцене. Павел I здесь много и со всеми говорит – с пьяницей-печником Никитой, рыцарями Мальтийского ордена, послами Англии, Франции, Швеции, с дочерью уральского заводчика Демидова, купцами, офицерами, своими будущими убийцами. Он разнообразен в эмоциях в ремарках автора: «заинтересовавшись», «любуясь», «улыбаясь» и даже «смеясь», причем многократно – это вздорный-то, всего боящийся царь. И если у Тынянова Павел I, объятый «великим страхом», почти ничего не говорит (он весь в себе, внутри, изъясняется отрывочными фразами), то в «Двенадцати молодцах» император говорит много и охотно. Царь у Иванова поднят на высоту если не шекспировского короля Лира, преданного всеми, с кем он был связан, то, может быть, Суворова. Особенно когда он призывает казаков идти в Индию под дружные крики «Ура!». И до конца пьесы казаки то и дело запевают «индийскую» песню: «Инде-ты, инде-я, / Инде милая моя. / Индия, Индия, / Богатая Индия».

Но все рушится заговором во главе с Беннигсеном, опытным интриганом и шпионом. Он сначала поощряет Демидову в ее стремлении сесть на трон вместо Павла I, а потом отстраняет ее от себя, нейтрализуя ее с помощью колеблющихся казаков. В общем, знакомая для прозы и драматургии 1930-х гг. фигура шпиона и вредителя, только переодетого в костюм генерала. А вот фигура Сергея Марина вызывает вопросы. Он переходит на сторону заговорщиков, узнав, что Демидова, на которой он хотел жениться, ночами посещает царя. Беннигсен окончательно вербует Марина, когда соблазняет его «тенью Брута», т. е. убийством Павла I. Кроме означенной свыше славы тираноборца, его, как и Брута, ждет сомнительная «слава» предателя. И если Марин – Брут, то Павел I тогда не только король Лир, но и Цезарь. Но слишком уж одиозна репутация у Павла I, чтобы выдумывать сравнения с великими. Вполне вероятно, что и сам Иванов здесь подзапутался, облагородив Павла I и сделав Марина Брутом. Ему бы вместе с казаками идти в Индию, может, и одному, если он действительно поэт и альтер эго Иванова, а не сочинять стихи о верной царю армии, как велит Павел I и как свидетельствуют факты биографии Марина – личности исторической. А тут еще Иванов придумал претендентку на трон купчиху Демидову и ее табакерки, которыми она щедро одаривала своих поклонников, вербуя в свои сторонники, и которые они потом дружно выбрасывают. И если сама Демидова говорит, что она «царица из табакерки», то и эти «Двенадцать молодцов» оттуда же (см. название пьесы) не есть ли плод чей-то фантазии? Марин ведь все-таки поэт, и не он ли и сочинил всю эту пьесу, похожую на комедию, но отзывающуюся драмой, почти трагической, где есть и свои «Лир» и «шут», Брут и Яго? Реальный С. Марин тоже писал пьесы, но переводные: «Меропа» Вольтера, «Медея» Софокла, и Иванов об этом мог знать, создавая его образ в пьесе.

Народная тема, казаков-крестьян, весьма часто перебивает «шекспировскую» и выглядит явно вставной, привнесенной Ивановым. В сибирских своих произведениях он обязательно бы связал «бедушку народную» с мечтой о Беловодье, мужицком рае. Индия в парадигму Беловодья тоже входила как страна чудес, и в романе «Похождения факира» стремление героя и его друзей в Индию является отзвуком этой давней и чисто сибирской мечты. В пьесе проект «Индия» рождается в голове сумасбродного фантазера в политике Павла I как следствие союза с Францией против Англии, и поэт Марин играет в разрушении этой фантазии роль не меньшую, чем Беннигсен, отталкивая от себя Демидову и казаков, на которых она делает ставку. Все это похоже на героя «Похождений факира», который тоже пишет пьесы для своей балаганной труппы, плохие, халтурные, ради денег, легко отказываясь от них, забывая и даже выкидывая «в крапиву».

Итак, пьеса «Двенадцать молодцов из табакерки» отражает некоторый сумбур в сознании Иванова, явившийся следствием отказа от индивидуального творчества, но не всегда последовательно проводившегося. Переписка с Горьким показывает, насколько незаконнорожденным было это дитя драматургического творчества Иванова. Точнее, случайным, которого не могло, а может, и не должно было быть. В одном письме, посылая пьесу Горькому, он говорит о ней как о «произведении, от которого мне сейчас ужасно скучно», и его «действительно (…) терзает эта моя страсть к драматургии» (16 октября 1935 г.). Тем более что «ставить их никто не ставит, печатают их с испугом, читают плохо». Словом, никакой радости эти «Двенадцать молодцов» Иванову не принесли. Характерны и колебания в определении жанра пьесы. Думая над возможностью «приспособления» ее для сцены, Иванов размышляет: «Можно сомневаться, что у меня получается комедия; кажись, данных мало… как и для трагедии, впрочем». Еще один выход – «переделать пьесу в повесть с диалогами», как посоветовал Горький (конец 1935 – начало 1936 гг.). Он предложил сделать акцент на Демидовой, теме «купчиха на всероссийском престоле». «Это отличный материал для сатирической комедии. Я думаю, что Н.-Данченко именно так и взглянет на него, а Вам против этого взгляда не протестовать бы!» (10 января 1936 г.).

Но Иванов уже охладел к этой пьесе, непонятно, о чем и о ком. Ему надо было разобраться в себе, со своими противоречиями. Он попытался это сделать в рассказе «Странный случай в Теплом переулке». Его герои, четверо молодых ученых, нечаянно попадают в будущее с одной из улиц Москвы. В Москве столетней будущности ученые видят автомобили без водителей, узнают о профессоре Шерстобитове, предлагающем «уменьшить человеческий рост наполовину», чтобы сократить «потребности в пище, в жилище, а главное, в пространстве». Наконец, путешественники во времени видят «Дом Чудаков», где проводятся аукционы «древних вещей», в частности, спичечной коробки 1934 года. На все эти чудеса будущего времени ученые взирали хладнокровно, как на курьезы и, вернувшись в свой 1934 г., не захотели считать происшедшее с ними чем-то чрезвычайным: случилось, и ладно – как объяснить необъяснимое? Ученые вразумляют автора: «Искать надо в творчестве, а не в чудачестве, товарищ Иванов». Вот бы и ему отыскать свой Теплый переулок, чтобы, попав на сто лет вперед, с высоты будущего, оценить и осудить свои «чудачества» и заняться наконец настоящим творчеством. Но нужно было, наоборот, совершить путешествие в прошлое посредством пьесы «Двенадцать молодцов из табакерки» и должно было пройти еще три года, чтобы Иванов смог добиться желаемого – выпустить в свет роман «Пархоменко».

Но как же трудно отказаться от идеи мгновенного перенесения в иную эпоху и в иное состояние, существование – от идеи быстрого преображения, найденной в этом «Теплом» рассказе! Возможно, в этом и был его подлинный смысл. Надо было что-то делать с сосуществованием в себе стремления к свободному творчеству и соблазна творчества коллективного. Плод этого болезненного противоречия – мышь, которую герой «Теплого переулка» переносит к себе из будущего. В тексте непонятного жанра, похожем на продолжение этого рассказа и написанном в том же 1935 г. под названием «Сто десять авторов и одна мышь», Иванов сообщает о том, что у него была недописанная фантастическая повесть «Мышь». Эта неосуществленная повесть превратилась потом в рассказ, в котором главное – нравоучение ученых писателю о необходимости заняться делом. А тот, другой рассказ о 110 авторах устами гостя из будущего с оливковым лицом говорил о преимуществе коллективного литературного труда. И куда же было деваться маленькой бедной мыши – последней надежде Иванова-«чудака» – от такого количества авторов со Сталинградского тракторного завода и Высокогорского рудника – «здоровенных рабочих», не дождавшихся, «чтобы о них написали», и самостоятельно написавших о своем заводе и руднике? Они должны были ее задавить и не заметить этого.

Но на то она и мышь, чтобы суметь ускользнуть от неуклюжего гиганта и притаиться до поры в просторном, замысловато устроенном здании творческого сознания Иванова. Она переждала еще «Пархоменко», порождение «проекта» Горького «История гражданской войны», чтобы высунуть свой чуткий носик в романе «Проспект Ильича» и разгуляться вовсю в «Фантастических рассказах». Это была воистину судьбоносная мышь, одолевшая таки 110 молодцов из «табакерок» – быстро и заслуженно забытых «коллективных» книг. Спустя годы в добавление к тексту этого «полурассказа» (по слову А. Веселого) Иванов так и напишет: «“Были горы Высокой” (книга коллектива рабочих рудников. – В. Я.) – умерли и вряд ли когда-нибудь воскреснут (…). Так я думал в мае 1944 г., пиша роман “Сокровище Александра Македонского”, а сам уже найдя сокровища в самом себе и будучи их полным обладателем. Война кое-чему научила меня». Так гора фабрично-заводской графомании невольно родила «мышь» творчества писателя, которая потом эту гору и съела.

Но это все красивые аллегории. В 1936–1939 гг. надо было еще просто выжить.

Часть четвертая

Репрессии. Война. Уход

Глава 12

От борьбы с «формализмом и натурализмом» к «большим процессам»

Чувство избранности. «Бедный Пим!» Смерть А. Белого, Воронского и «Гоголя»

С романом «Похождения факира» случилось нечто сходное. 2-я и особенно 3-я части его почти «съели» 1-ю, как те же мыши или даже крысы. Насколько 1-я «радовала (…) ясностью своего художественного изложения, беспощадной правдивостью фабулы, глубиной (…) выраженной идеи» (А. Селивановский), настолько две последующих части являлись почти полной противоположностью ей. 1935–1936 гг. (время написания 2-й и 3-й частей), таким образом, выступили против благополучного 1934-го.

Истоки такой метаморфозы кроются не только в делах литературных, но и в событиях жизни внелитературной. Иванов всегда не прочь был улучшить свою жизнь, повысить ее комфортность, блага, доставляемые статусом одного из первых и лучших советских писателей. И грешен в этом был не только он. Особенно показателен здесь пример Леонида Леонова. Полонский в своем дневнике записывает 29 марта 1931 года: «Леонов успел заключить договор (с Государственным издательством художественной литературы. – В. Я.) о переиздании своих книг (…) всего на 40.000. Гонорар чудовищный», хотя «все его книги на складах, не распроданы»; супруги Леоновы «“гонят” монету, собирают “имущество”, строят жилье». 17 мая: «Леонов приехал из Италии с Горьким. Новый мешковатый костюм, франтовские ботинки, заграничные чулки. Из-под этой “шкурки” глядит милый русский купчик…» 4 октября: «С Горьким запанибрата (…). Внутренне – насквозь чужой революции, занятый своей литературной карьерой, своей личной судьбой и своим будущим». У него уже машина и хорошая квартира в Большом Кисловском переулке, соседи – В. Бонч-Бруевич, А. Новиков-Прибой, Н. Семашко. И в это свое «гнездо» он постоянно носит ценности из антикварных магазинов, замеченный однажды писателем А. Малышкиным, как вез, озираясь, на саночках «из красного дерева шифоньерку».

«Отличились» и другие «попутчики»: Вл. Лидин, Г. Никифоров, Ф. Гладков. Не чужд был «атрибутов писательского преуспеяния», как писала Т. Иванова, и ее муж Иванов. Осуществил он и мечту о личном автомобиле, которым, правда, «почти никогда не пользовался», и он тоже любил редкие вещи в своем кабинете, точнее, «скопление вещей», необходимых при работе над произведением: «от периода написания “Двенадцати молодцов” остался на стене портрет Павла и грамоты той эпохи». И уже «чего только не коллекционировал: почтовые марки, трости, трубки, ружья, камни, даже галстуки». И как у Леонова «мещанство» процветало не без его жены, купеческой дочки Т. Сабашниковой, так и супруга Иванова явно не препятствовала «вещизму» мужа, даже наоборот: «столько мне приходилось обивать порогов разных учреждений, добывая бензин, запасные части и т. д. для машины». Зато в организационных способностях и энергичности у Ивановой был явный перевес. Так, «с благословения Алексея Максимовича Горького я стала первым председателем Совета жен писателей» (был, оказывается еще и такой!), «рьяно отдаваясь» этому начинанию. Без Горького же ни Леонов, ни Иванов не имели бы большей части своего благополучия, статуса, «норматива» преуспевающего советского писателя. О приобретении «оного» (любимое слово Иванова) говорит то, что, вернувшись в феврале 1933 г. в Москву, Иванов и его жена были поражены контрастом между жизнью за границей и в СССР – там все красиво, модно, празднично, а в советской столице «улицы плохо освещены, заваленные снегом, на людях ватники, ушанки, валенки, а если пальто, то черное до пят». Тем сильнее должно было быть у Иванова чувство избранности. Но не буржуазной элитарности, а советской, социалистической, когда чувствуешь себя ответственным, почти государственным человеком, составной частью власти, призванной переделывать людей по заветам партии Сталина. Первый съезд советских писателей стал подлинной кульминацией единения литераторов и власти. Грандиозное это мероприятие длилось целых две недели, и кто только там не выступил, какие только клятвы верности не давал «родному Сталину»! Обширные доклады сделали представители национальных республик, от Украины до Таджикистана, приветствовали съезд рабочие заводов, колхозники, железнодорожники, военные, моряки, студенты, рабфаковцы, художники, композиторы, зарубежные гости. Были и такие экзотические ораторы, как от «кустарной промышленной артели», «саамских народностей Кольского полуострова», «художников-палешан», «Окуневских писчебумажных фабрик» и т. п. – целый карнавал! То же и среди писателей: целое ассорти из докладчиков, порой неожиданных – Шкловский и Ермилов, Лелевич и Беспалов, Пастернак и Безыменский, так что и сибиряку В. Итину место нашлось. Не говоря уже о грандиозных по размерам выступлениях Радека и Бухарина, недавних оппозиционеров и будущих жертв Сталина.

Но всем, конечно, было интересно, что скажут «главные» писатели страны, вчерашние «попутчики», лит. знаменитости, властители дум еще с 1920-х гг. Самыми, пожалуй, типичными были речи Бабеля и Олеши. Объединяло их то, что оба стали самыми большими молчунами в литературе с конца 1920-х гг. Бабелю сподручнее было говорить о слове, цена которого в условиях единения, «общности идеи, мысли, борьбы» выросла необычайно. Идеален – Сталин, который «кует свою речь, как кованы его многочисленные слова, какой полны мускулатуры». А тупик собственного молчания камуфлируется публичным подтруниванием над собой: «Если уж заговорили о молчании, нельзя не сказать обо мне – великом мастере этого жанра (смех)». А где у него стройки социализма и его строители, а не мешочники и клошары, где партия и Сталин? О заводах, стройках и молодых рабочих попытался было сказать Олеша, и все видели его муки, как трудно ему это сделать, подобрать слова, найти новый язык. Оказывается, надо просто поставить «задачу писать о молодых» как «воплотителях» «нравственной стороны коммунизма, лучшего мира». «Плохим» этот мир делала «власть денег, власть человека над человеком», капитализм, мир «фантастический и развратный». И вот мир стал для Олеши «реальным и справедливым» – это ли не чудо! Мучаясь необходимостью и – все-таки! – невозможностью перейти на рельсы советской социалистической литературы в итоге разных психологических экскурсов в себя, он просто-напросто начинает сочинять, придумывать, фантазировать. Иванов как будто не молчал, наоборот, даже сделал боевой, «задиристый», по словам Т. Ивановой, доклад на этом съезде, вознесший его карьеру на новую высоту. Он был избран в Правление ССП в числе 101 избранных и в Президиум из 37, еще более избранных. И наконец – венец карьеры – 22 ноября того же года стал главой Литфонда, т. е. руководителем движимого и недвижимого имущества ССП.

Да и в творчестве Иванов не молчал. «Похождения факира» удостоились высшей чести – специального «Вечера читки Всеволодом Ивановым» этого романа в Оргкомитете ССП 16 апреля 1934 г. с последующим обсуждением и массой положительных отзывов. Спрашивается, какое же может быть тогда сравнение с «молчальниками» Бабелем и Олешей? Оно вполне уместно, ибо Иванов со своим молчанием просто запоздал, и неудачи последующих лет только подчеркивали то, что давно назревало. Всему причиной Горький. Если бы не он, это произошло бы раньше 1935 г. Ведь это он включил Иванова в Оргкомитет, он вдохновил его на «Похождения факира», начатого в Сорренто, благодаря ему Иванов совершил длительный заграничный вояж, окончательно поставивший его в ряд «элитных» писателей. Наконец, с его, Горького, подачи, он был назначен председателем Литфонда. Горький продолжал окрылять его в творчестве и одаривать благами карьерного роста и материального благополучия. Но он же и возбуждал в нем внутренний ропот: по словам Т. Ивановой, Иванов «уже не давал ему (Горькому. – В. Я.) читать все, что писал» и при ее уговорах показать ему «Кремль», заупрямился: «Хватит ходить на поводу!». Потому и после первой, «горьковской» части «Факира» последовали целиком «ивановские» части, будто нарочно написанные так, чтобы они Горькому не понравились: «Вам не нравятся, видимо, вторая и третья часть “Факира” (…)? Посылаю Вам и третью, которая Вам также, как и вторая, не понравится» (из письма Иванова Горькому, конец 1935 – начало 1936 гг.).

Удивительная, надо сказать, откровенность, едва ли не вызывающая! Для того чтобы показать, что его «реализм» совсем другой, как Иванов записал позже в дневнике, что Горького и «злило» и «приводило в недоумение». «Он всячески, – пишет далее Иванов, – направлял меня в русло своего реализма» (29 мая 1943 г.). Иванов не расшифровывает сути своего творчества и его истоков, но мы-то уже готовы это сделать. Во-первых, это мощная сибирская основа, остававшаяся и в «восточных», «экзотических», и в психологических рассказах «Тайного тайных», и в туркестанских и московских рассказах и повестях и заключавшаяся в широте охвата явлений во всех спектрах, прежде всего чувственного восприятия (цвет, запах, звук, осязание, пластика, движение); она же выражается «звериностью» восприятия и воображения, «дикостью», «варварством» натуралистических подробностей и языка сибирских диалектов и особенно силой в главных персонажах, перепадах их настроения и поведения. Во-вторых, это немалое влияние «серапионства» с упором на оригинальность стиля («орнаментальность») при откровенном аполитизме, а также акцент на сюжете и композиции. И в-третьих, это особого рода «литературность», когда Иванов часто, почти всегда, пишет если не под влиянием чьих-то произведений, то со следами их прочтения, в их контексте, близком к ироническому.

Создавая свое большое «сибирское» произведение «Похождения факира», Иванов эту «сибирскость» своего творчества воскрешал, охватывал события своей юности широко, но в рамках «сюжета» своей жизни, хотя и с весьма вольной композицией. В 1-й части романа он почти целиком в контексте горьковского автобиографизма, а вот во 2-й и особенно в 3-й взяли верх иные влияния. На близость «Сиволота» и его странствий Дон Кихоту указали уже многие литературоведы, но толкуя это влияние все-таки больше в плане столкновения мечты и действительности, вожделенной Индии и бессмыслицы мещанского мира, в том числе и в прямом смысле – столкновений «физических», в ходе приключений. Нам же интереснее взаимосвязь «Похождений факира» с ситуацией зреющего перелома в творческом сознании Иванова, когда надо было следовать определенной литературной доктрине – соцреализму, «коллективному» творчеству, и внутреннее нежелание это делать. Так, со 2-й части романа герой захотел быть уже не просто факиром-циркачом, а магом, познавшим тайны человеческого духа. И здесь более уместной, чем роман о Дон Кихоте, явилась «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара По, написанная в манере документального рассказа о реальных событиях. Иллюзия реальности здесь такова, что читателю трудно усомниться в вымышленности происходящего, в отличие от явного безумия Дон Кихота. Так что опора на «Артура Пима» Э. По и «Ледяного сфинкса» Ж. Верна придает роману Иванова характер достоверности.

«Бедный Пим!» – так говорит о себе не только юный «Сиволот», идущий от неудачи к неудаче, но и Иванов, попавший меж двух огней двух разных «литератур». Двоению сознания Иванова мог способствовать и бравурный Первый съезд ССП, на котором он так много говорил о партийности и коллективности в литературе. А потом очнулся и явились задумчивые 2-я и 3-я части «Похождений факира». И чем больше стремится в Индию герой романа, тем больнее ранит его судьба. Как в «Пиме», герой которого, чуть не убитый туземцами, оказывается перед «разверзнутой бездной» и загадочной «фигурой в саване» – символом то ли смерти, то ли новой жизни на неисследованном еще континенте, Антарктиде. 3-я часть «Факира» заканчивается еще мрачнее: полным крахом «индийских» странствий, убогим гостиничным номером и стреляющимся Филиппинским на фоне деловито бегающих по стенам тараканов. «Курок качнулся, приподнялся, и вслед за тем…» На этом роман обрывается в 1935 г., как некогда оборвалась на «фигуре в саване» повесть Эдгара По. Неужто и Иванов в год окончания «Факира» мог думать о спусковом крючке револьвера? У него же все было так благополучно. По крайней мере, внешне: расторопная жена, четверо детей, машина, дача, появившаяся сразу же после решения об организации «городка» в Переделкине, впереди – поездка на Антифашистский конгресс в Париже – очередное свидетельство его высокого положения в писательском мире и благоволения Горького.

Думал ли преуспевающий с каждым годом все больше Иванов о тех, кто заслуживал многих благ не меньше его? Особенно о Воронском, по сути, сделавшем ему писательское имя. После размолвки 1927 г., когда Иванов начал работать в «Красной нови», а Воронский остался не у дел, их биографии и дальше шли врозь. Воронский побывал в ссылке в Липецке, потом решил стать «беллетристом», написав и напечатав мемуары и рассказы, даже повесть, пока не обратился к серии биографий «Жизнь замечательных людей» («ЖЗЛ»), в 1933 году инициированной Горьким. О лит. критике речи уже и не шло, на Первом съезде ССП выступили другие его коллеги, точнее, оппоненты, Ермилов и Лелевич. Написал он для «ЖЗЛ» две книги – о «народнике» А. Желябове и о Гоголе. Обе вышли в 1934 г. Если первая была написана на близкую Воронскому тему недавнего революционного прошлого (вспомним «народнические» симпатии юного Воронского) и получилась похожей на документальную повесть, то со второй дело обстояло сложней. Фигура классика, многократно уже описанная в исследованиях ученых и писателей, была близка его интересам как литературного критика и литературоведа и затрагивала в нем что-то личное. Кажущаяся доступность произведений Гоголя и его биографии при пристальном взгляде оборачивалась загадочностью и таинственностью, связанной с личностью писателя, религиозного, склонного к сумеречным состояниям сознания, очень болезненного, постоянно думающего о смерти. В итоге Гоголь в его книге получился лишенным глянца и довольно лирично выглядевшим. Позволил себе Воронский в этой не очень большой книге многое. Была и попытка осовременить книгу «социологией», экономической подоплекой гоголевских образов-типов и самого писателя как представителя дворянской поместной среды. И уж весьма символичны были финальные строки книги, когда Воронский сравнил Гоголя с «кровавым бандуристом-поэтом, с очами, слишком много видевшими». И «за это, – пишет Воронский, – с него живьем содрали кожу». Выделенная в отдельный абзац, звучащая как набат, эта фраза кажется слишком личной, чтобы не отнести ее к самому автору – Александру Воронскому. Ибо с него только и знали, что десять лет, с 1927 по 1937 гг., снимали кожу. В 1935 г. Воронский был исключен из партии за связь с оппозицией, обвинялся в причастности к убийству С. Кирова. В 1936 г., пытаясь оправдаться, писал по старой дружбе С. Орджоникидзе, но тот переправил его письмо председателю Контрольной комиссии Н. Ежову, который, на беду, вскоре стал наркомом НКВД. Последовал арест, обвинение в «организации антисоветской троцкистской террористической группы, готовившей теракты против руководителей ВКП(б) и советского государства». И расстрел в августе 1937 г. Через 56 лет после казни Желябова, о которой он писал в своей книге о нем. Будто напророчил.

В то время как Иванов, обласканный властью и Горьким, готовился переехать на новую дачу в Переделкине и должен был быть абсолютно счастлив. Но не был все-таки Иванов полностью спокоен и благополучен, зная о безрадостной судьбе человека, выведшего его в писатели. И если он читал «Гоголя» Воронского, то должен был вспомнить еще Андрея Белого, на чью книгу «Мастерство Гоголя» тот часто ссылался. Ибо, не дождавшись ее выхода, автор умер 8 января 1934 г. И уж эту-то книгу Иванов мог читать и удивляться мастерству самого Белого, столь виртуозно, а главное, без «политики», разобравшего творчество автора «Мертвых душ». И, возможно, увидев главу «Изобразительность Гоголя», где Белый ведет «статистику цветов Гоголя», Иванов вспомнил о своих первых произведениях начала 1920-х гг. И понял, что возврата к прошлому, увы, уже не будет. Последней же каплей для Белого стал удар от другого оппозиционера – Льва Каменева, разругавшего 2-й том мемуаров Белого с неожиданной резкостью. И это было тем горше и болезненней, что Белый лежал в больнице с кровоизлиянием в мозг от солнечного удара на крымском пляже. Успев назвать каменевское предисловие «хамским» и «издевательским», полтора месяца спустя он умер. Писал же столь напористо Каменев еще и потому, что чувствовал поддержку Горького, стараниями которого стал главой издательства «Academia». Горький даже продвигал его в качестве основного докладичка на Первом съезде ССП. После неудачи Каменев стал на короткое время директором ИМЛИ. Но в итоге его ждали арест, громкий процесс вместе с Зиновьевым и расстрел. Так, можно сказать, оба интеллектуала, хотя и разной закваски, оказались квиты.

На траурном мероприятии в связи с похоронами Андрея Белого Иванов замечен не был, нигде не выступил, ничего не написал. Белый был для него тогда просто неактуален, вне поля зрения. Неслучайно сообщение о смерти Белого было получено, как писала «Лит. газета» 11 января 1934 г., во время расширенного заседания «секретариата всесоюзного Оргкомитета», где Иванов должен был присутствовать. К тому же он знал, как относится его благодетель Горький к автору романа «Маски», и отношение это было далеко не положительным, да и сам Белый называл себя его врагом. В 1933 г. вышла статья Горького «О прозе», и как раз там Иванов мог увидеть слово, использованное потом в докладе на Первом съезде ССП: «Советский читатель не нуждается в мишуре дешевеньких прикрас, ему не нужна изысканная витиеватость словесного рисунка». Витиеватость отныне его, Иванова, враг, и Белый для него не авторитет, и его смерть – закономерный уход с литературной арены «жалкого Вагнера» и Тредьяковского.

Главной опорой для Иванова оставался Горький. В конце 1934 г. Иванов стал главой Литфонда, через год он уже получил дачу в строящемся поселке писателей под Переделкином в числе первых. Главным аргументом было наличие многодетной семьи и больного костным туберкулезом пятилетниего сына Комы. До этого семья Иванова дачи снимала или проводила «лето по домам творчества», как вспоминала Т. Иванова. А в 1935 г. их пригласил на свою богатую крымскую дачу Тессели все тот же Горький. Там, кстати, он предложил Иванову с супругой съездить в Париж на Антифашистский конгресс, оставив детей в Тессели. В итоге в Париж поехал один Иванов, не забыв в Вене купить детям симпатичные игрушки: «Два крошечных заводных автомобиля (…), заводную лягушку и крошечную танцующую курочку» (18 июня 1935 г.). Как видно, главные его думы были о детях, а не о проблемах «тесных взаимоотношений советского писателя и читателей», как написано в тексте его доклада на конгрессе. И вряд ли задушевной выглядит надуманная идея о превращении читателей-«строителей», рабочих, в писателей, ведущих летопись своего завода. Но весь 1935 г. он говорил и писал об этом. Сначала в речи на Первом съезде ССП, потом на Втором пленуме правления ССП в марте, потом в рассказах «Странный случай в Теплом переулке» и в статье «Сто десять авторов и одна мышь».

А в речи на пленуме Иванов говорил о книге «Беломорстрой» и о работе над ней и что он с тех пор стал горячим сторонником и проповедником коллективного писательского труда: «Работа в коллективе становится орудием перестройки писательской психики, старой писательской культуры труда». На конгрессе в Париже он вновь упомянул пресловутую «беломорканальскую» книгу, до небес превознося другую – «Люди второй пятилетки» – «как громадный университет, как академию для писателей». Ведь СССР – это не только «родина всех трудящихся», но и «неизменная, неустанная бригада мирового пролетариата!» – бравурно закончил он. И только в «Похождениях факира» Иванов пошел против учителя. А на том конгрессе в Париже ему было неуютно. Как Иванов писал жене, его мучили «сильная жара», волнение перед выступлением и одиночество, так что «ходил пешком часов шесть». Зато в конце о том, что было ближе всего: о детях и игрушках. «Целую детей. Коме и Мише скажи, что игрушки, маленькие, заводные, им уже куплены, очень хорошие» (22 июня 1935 г.).

Детская ли повесть? Даешь «беспощадность»! Трагедия Добычина. «Голубой» Зощенко

Но самую лучшую «игрушку» Иванов сделал детям собственными руками – сочинил для них сказку «Тайна голубой дачи» о чудесных похождениях игрушек. Не тех, которые купил в Вене, а других, что автор поселил на этой таинственной даче. Детский сказочный жанр так хорошо развязывал фантазию, давал свободу творчества, недопустимую в других жанрах, что Иванов отдался ему сполна. Хотя и должен был понимать, что игрушки не могут лазить по форточкам, мерзнуть, драться, дышать и т. д., все это свойственно человеку или животному. Вот почему таким очеловеченным игрушкам пришлось придавать черты известных Иванову персонажей. Как раз в это время (1934–1936 гг.) он работал над «Похождениями факира», и потому в компании игрушечных друзей так хорошо опознаются друзья «Сиволота» по его сибирским скитаниям. Капризная, вероломная обезьяна Пэп и трусливый братец-кролик Сережка будто списаны с Пашки Ковалева и Константина Филиппинского, инфантильный «серый медвежонок» Еге из Сибири – сам Всеволод-«Сиволот», «бедный Пим», а доктор Мазь-перемазь, наоборот, весьма активный, героический, авантюрный, характеризует Петьку Захарова – холерического предводителя их группы циркачей. И если нет тут персонального сходства, то весь набор качеств и черт характера героев «Факира» у этих игрушек-путешественников налицо.

Да и сюжет уводит доктора и K° из дома, т. е. из дачи в далекие приключения: сначала его бросают в колодец, и он выбирается оттуда «по трубе», потом белки переносят Мазь-перемазя в болото, куда кинули провинившуюся обезьяну, и там он воюет с целой армией раков, чтобы вызволить ее оттуда. Задачи же перед «Тайной голубой дачи» стояли развлекательно-терапевтические, ибо адресатом ее являлся пятилетний сын писателя Вячеслав-«Кома». Правда, пузырек с волшебными каплями, попадающий в руки игрушек, меняет облик употребившего капли, и далее обезьяна превращается в волка, братец-кролик – в большого зайца, а серый медвежонок – в огромного медведя. На них устраивают облаву охотники, мелькают фамилии живущих рядом писателей: П. Павленко, Афиногенов, Зазубрин. В беззаботную и бесшабашную фантастику вторгаются реалии 1936 г. с начавшейся «облавой» на оппозиционеров, да и на «обычных» писателей, балующихся «формализмом». Можно предположить еще, что Иванов, затевая эту «Тайну», шел в русле «кукольной» сказки, «Приключений Буратино» Толстого, печатавшихся в «Пионерской правде» в конце 1935 – начале 1936 гг., а также под воздействием «Сказки о Мальчише-Кибальчише» А. Гайдара из его повести «Военная тайна», печатавшейся в «Красной нови» в 1935 г. в отделе прозы.

Приключения с превращениями не принесли героям сказки ничего хорошего, наоборот, подвели под ружье охотников, отстрел, а может, и расстрел. И как можно оставаться самим собой, сибирско-московским писателем Всеволодом Ивановым, в «Похождениях факира» рассказывающим о своих сибирских истоках как человека и литератора, если уже зашел в своей «советскости» так далеко, если была в его жизни книга о Беломорканале, если произнесено много речей, славящих партийность и вождя, если получил, наконец, за свои труды эту замечательную дачу, пусть и не готовую еще, но достроенную в его «голубых» мечтах. И в повести есть все признаки этой дачной идиллии. Есть тут «высокий зеленый забор», сторож и сторожевые собаки, водопровод с ванной, есть добрые папа и мама, и прислуга Маруся, и новогодняя елка. И есть тайна, которая явно заключается в самомочевидном – в семейных ценностях, точнее, в возможностях и средствах их сохранения и сохранения здоровья детей. В общем, тайны тут нет, если не считать способности, действительно волшебной, оградить этот «голубой» дом от бед и несчастий, которые всегда рядом.

В 1936 г. одна беда в стране пошла за другой. Сначала началась кампания борьбы с «формализмом» в искусстве и литературе. Потом умер Горький, добрый волшебник, давший Иванову и его семье ту самую «голубую дачу» и все возможные прочие блага. Затем начался первый большой московский процесс над Зиновьевым и Каменевым, закончившийся расстрельным приговором. Все чувствовали что-то недоброе, подобное превращению игрушек в зверей-монстров. Именно так выглядело разоблачение Д. Шостаковича и его оперы «Леди Макбет Мценского уезда» в разгромной статье «Правды» «Сумбур вместо музыки». Последовали многочисленные жертвы в стане людей искусства, которые вынуждены были проглатывать эти критические зверства, молчать и каяться. Стоило Шостаковичу и музыковедам проглотить это линчевание оперы, как разоблачения посыпались одно за другим. Следующей жертвой стал балет Шостаковича «Светлый ручей» и тоже его ругали в «Правде» («Балетная фальшь», 6 февраля 1936 г.). 28 февраля «Правда» критиковала Шагинян. Это была только артподготовка главного залпа – по Булгакову и спектаклю «Мольер» по его пьесе, где постановщики с актерами только усугубили «порочность пьесы». «Это фальшивая, негодная пьеса», подытоживал аноним из «Правды» (9 марта 1936 г.). И только Пастернак на общемосковском собрании писателей «перешел к отрицанию правомерности самой дискуссии». В кулуарах многие хвалили речь Пастернака, называя его «настоящей совестью нашего искусства» (Е. Петров) и человеком, который «сказал открыто то, что думает большинство об этих лакеях из “Правды”» (Б. Губер). И только Никулин противоречил: «…его речь надо квалифицировать как контрреволюционную». Под влиянием ли своего старого друга или несоветской речи Пастернака, только Иванов сделал речь собственную подлинно революционной. Он призвал своих коллег к настоящей битве «за простоту и народность в искусстве», ибо даются они ох как нелегко. Была тут и личная нота, прозвучавшая так отчетливо, что тронуло, наверное, многие писательские сердца. Перед тем, как разругать 2-ю и 3-ю части своего романа о «факире», он говорил о трудности преодоления в себе наследия буржуазного прошлого. Причем оно у Иванова олицетворено в образе человека: «Он выглядывает из каждой строки вашей книги, он легко может победить ваше благородство и честность (…). Он прячется, скрывается, – смотрите, как еще не разработаны ваши высокие чувства (…), неорганизованна ваша смелость».

Уж не в борьбе ли с этим «выглядывающим» он дошел до публичного покаяния во грехах двух третей своего романа о «факире»? Ведь мог ли в здравом состоянии Иванов сказать такие беспощадные слова о книге, посвященной родным краям, отцу, при воспоминании и под влиянием неординарной натуры которого, скорее всего, «деформирован» роман многочисленными отступлениями лирическо-мифологического характера? И вот о святом он говорит такими словами: «одежды вместо душ», «анекдоты» вместо «страшнейшего Филиппинского», «танец имен», «танец названий» и, наконец, «болтовня» вместо «обвинительного акта российской провинции». Так говорить о своей малой родине можно только в особом, «достоевском» состоянии раздвоенности. Отсюда и не раз произнесенное слово «беспощадность»: «Наше время требует от художника полной и бесповоротной беспощадности к себе, и горе тому, кто струсит, попытаться скрыться!». «Я хочу быть беспощадным к себе и другим» и т. д. И у кого тут учиться, как не у самого Сталина, имя которого, удаленное из текста в поздней публикации, есть в первой, в «Лит. газете»? А разве те статьи в «Правде» против формализма и натурализма не являются, прямо или косвенно, сталинскими? И не зачарованный ли Сталиным Иванов решил быть многократно беспощадным, еще не зная, чем это зловещее слово чревато, как оно откликнется?

Заканчивает Иванов свое выступление строками из «Одиссеи» – Одиссеем-убийцей (женихов своей жены) – и это в духе времени! В Ленинграде, где синхронно с Москвой происходили те же мероприятия по следам правдинских статей, случилось поистине страшное. Обруганный бывшими рапповцами Е. Добиным и Н. Берковским, покончил с собой тихий писатель Леонид Добычин, автор романа «Город Эн», год назад (в 1935 г.) вышедшего отдельной книгой. Не ожидавший разноса Добычин разослал все имущество друзьям и родным и бесследно исчез. Информатор НКВД сообщал, что револьвера у Добычина нет и что тот «попробует покончить с собой более примитивным способом». Но тела Добычина так и не нашли. Факт его самоубийства, как все сразу назвали его исчезновение, потряс всех участников ленинградской дискуссии о формализме. Почти каждый из присутствовавших – Федин, Каверин, Вс. Рождественский, Г. Гор, Вяч. Шишков, Б. Ясенский, Эйхенбаум, О. Форш – имел не меньше оснований быть обвиненным в формализме. Даже Толстой за пьесу «Акила» и Зощенко, чья «Голубая книга» вышла порезанная цензурой. Но застрельщики мероприятия, означенные два критика, видимо, удовлетворились этим. А «Город Эн» – книжка, не сразу поддающаяся определению. Это тонко сцепленные друг с другом записи, похожие на дневниковые, мальчика-подростка о событиях в каком-то западно-российском городе в мелочах и частностях быта, почти безэмоциональные, с повествованием-хроникой на грани иллюзии, абсурда. В финале герой нечаянно примеряет пенсне своего знакомого, и все вокруг предстает в реальном виде. Неужто все, что он видел до сих пор, «видел неправильно», и рад ли он теперь этой правильности? Тут, однако, роман заканчивается, и вопрос поэтому превращается в риторический. О Добычине Иванов, несомненно, знал: в 1934 г. в «Красной нови» его «Город Эн» публиковался под названием «Начало романа» (№ 5, главы 1–13) и анонсировался как «Половина романа» в 1935 г. Возможно, что «Город Эн» был бы напечатан в «Красной нови» полностью, но тут неожиданно «Добычин допустил какое-то некорректное замечание в адрес журнала», как значится в комментариях В. С. Бахтина и А. Ф. Белоусова к Полному собранию сочинений Л. Добычина 1999 г. Со слов Слонимского, друга и благодетеля Добычина, считается, что Ермилов все-таки «предполагал продолжить публикацию».

Зато получилось с печатавшейся в «Красной нови» в 1934–1935 гг. «Голубой книгой» Зощенко, произведением куда более благонадежным. Как и Иванов, вкусив окрыляющего оптимизма Беломорканала и коллективной книги о нем, Зощенко решил создать книгу «радости и надежды» на светлое социалистическое будущее – потому и назвал ее «голубой», под цвет веры в людей и нового коллективистского строя. Потому и свои рассказы прошлых лет и новые собрал в один «коллектив», часто меняя их окончания на более светлые. Получился почти роман на ту же тему переделки человека, его страстей и пристрастий, пороков и склонностей в общий порыв к замечательному будущему. А чтобы эту новую жизнь приблизить, нужны отчаянные и храбрые бойцы, революционеры, «буйные головы» и их безумные поступки и подвиги, вроде А. Радищева, напечатавшего свою книгу «Путешествие из Петербурга в Москву» – открытый «призыв к восстанию». Сейчас, в 1936 г., это уже не нужно, ведь случились большие «удивительные события» и идет «Большая Работа». Похоже, что Зощенко, пришедший в начале 1930-х гг. к жанру «научно-художественной повести» («Возвращенную молодость» он даже снабдил обширным историко-медицинским комментарием), на этот раз создал сказкуо том, как все в стране идет к лучшему, о том, как впереди только радость и счастье.

И как было Иванову, два года печатавшему эту «Голубую книгу» в своей «Красной нови», не написать произведение такого же цвета, вдохновляясь советским оптимизмом Зощенко? И как можно было не верить одному из лучших «серапионов» – своему «брату» по литературе? Иванов же написал сказку настоящую – волшебную, детскую, со сходным названием, с ужасом, наверное, наблюдая, как сквозь эту сказку для своего пятилетнего сына прорастает нечто взрослое. Потому, видимо, не закончил. А тут еще дискуссия о формализме и натурализме, показавшая свои волчьи клыки, унесшая жизнь оригинальнейшего Добычина. Что делать дальше, как жить, если, поддавшись пафосу соцреализма на волне эйфории от краха РАППа, вдруг сам в 1934 г. заговорил о партийности, в 1935-м – о коллективности и в 1936-м – о беспощадности, и остановиться уже не можешь?

«Почему Сталин убил Горького?» Мятежный Правдухин

А ведь все это благодаря Горькому, его навязчивому присутствию, влиянию, подсказкам. И как теперь отнекиваться, если сам к нему приставал – с той семейной поездки в Сорренто, с главами «Похождений факира», «Двенадцатью молодцами» и получал должности и блага – ту же самую дачу, от которой он и теперь отнюдь не отказывался? Вот и борьбу с формализмом классик поддержал, но и одновременно потребовал большего. Надо выйти за узкие рамки, «углубить и расширить» этот спор, подумать о «формах нашего поведения». Например, о молчании по поводу «мерзостей фашизма», чувствуя «ответственность перед читателем и литературой». И ни одного имени в статье, например, его, Иванова, которого отметил даже куратор дискуссии, член политбюро А. Щербаков: «Выступление Всеволода Иванова, мужественное, беспощадное к своим ошибкам, может для многих служить примером» («Лит. газета», 5 апреля 1936 г.). Не говоря уже о Пастернаке или ленинградском скандале с Добычиным. Это было похоже на усталость от литературы и от всего окружающего, от самой жизни. Скорее всего, Горький наконец осознал, что ошибся, вернувшись в Россию, в СССР, где его вознесли до роли чуть ли не пророка новой литературы, сделали великим – главой и учителем всех советских писателей. И одновременно следили за каждым его шагом и словом, чуть ли не заставляли писать книгу о Сталине. Зато ему понравилась книга Ильи Груздева о своих ранних годах жизни, разбитая на короткие рассказы и названная «Жизнь и приключения Максима Горького». Какие уж тут приключения – слово слишком уж интеллигентное для его тяжелой жизни безотцовщины.

Главное же из этих приключений то, что он вдруг стал невероятно популярным писателем, издателем и политиком начиная с революционного 1905 г., за которым последовали успех журнала «Летопись» и шум по поводу «Несвоевременных мыслей», вытолкнувших его за границу. И вот теперь он прочно завяз в Совдепии, подыгрывал то сталинцам, то Бухарину, Рыкову, Ягоде и дружил с его молодым родственником Авербахом. Словно гадал, за кем будущее. 1936 год дал понять – за Сталиным, и кампания по борьбе с формализмом и натурализмом, навязанная им, это первый симптом, первый шаг к упрочению единовластия самым диктаторским образом. Накануне его смерти или гибели вокруг Горького образовался такой клубок самых разных людей, интересов, интриг, что разобраться в этом он сам уже вряд ли смог. Дадим слово сыну Иванова Вячеславу, который еще ребенком, тем самым, с «Голубой дачи», так хорошо запомнил Горького, своего отца и многих больших людей 1930-х гг., что, возможно, лучше других объяснил причины смерти писателя. Собственно, это ясно уже из названия его воспоминаний, озаглавленных так: «Почему Сталин убил Горького?» Потому, что Горький слишком явно симпатизировал наркому НКВД Ягоде, который, в свою очередь, старался иметь его своим сторонником в заговоре против Сталина. Но зачем тогда было Сталину придумывать какие-то изощренные способы убийства, если он убивал Горького с 1934–1935 гг., причиняя ему всякие неудобства и огорчения? А когда началась эта жуткая кампания против формализма, понял, что начинается эпоха расправ, и с литературой и литераторами тоже. И тут Горький уже никого не мог защитить от невиданной еще в России диктатуры.

И тогда Горький умер. И сразу началась целая череда «московских» процессов над «троцкистами», «шпионами» и «двурушниками». Воспоминания сына Иванова содержат бесценные сведения о жизни не только Горького, но и самого Иванова, зачастую весьма бесстрашно с «главными чекистами» обходившегося. Прислал же в 1920-е гг. Дзержинский ему пакет со всеми доносами на него, а Иванов просто бросил его в камин. А в 1930-е на предложение Ягоды чокнуться, «отец выбил у него из рук бокал, прорычав: “Я с тобой, палач, чокаться не буду”», вспоминает сын. А вот и о М. Погребинском, начальнике ГПУ Нижегородской области, которого Иванов звал просто «Мотя». «Мои родители, – пишет Вяч. Иванов, – познакомились с ним у Горького, его ценившего, и мы всей семьей провели лето в его угодьях». Это знакомство, продолжает сын Иванова, семье Ивановых «сулило материальные выгоды посерьезней, чем закармливание “курятиной”» на его поместье. «С его помощью родители получили редкую по тем временам машину “ГАЗ”», – продолжает Вяч. Иванов, который помнит также и «обед в нашем доме, устроенный по этому случаю в честь Погребинского».

Интересно, что и жили Ивановы первоначально «на даче вдовы незадолго перед тем умершего начальника ГПУ Менжинского», и собака Касп, упоминаемая в той же «Тайне голубой дачи», была из того же ведомства, из «тренированных для НКВД», и была такой же «свирепой», как это ведомство, так что Иванову пришлось этого совсем не сказочного пса пристрелить. Да, надо было ему еще постараться, чтобы сочинить для сына настоящую волшебную сказку, чтобы развлекать его во время болезни: 6–7-летний Кома, оказывается, уже тогда так много знал и понимал. Впрочем, уж не был ли сам Вяч. Иванов, уже на склоне лет, «сказочником», когда писал эти убийственные и для Сталина, и для Горького воспоминания, показывая отца настоящим героем, храбрым, перед энкавэдэшниками не гнувшимся и не угодничавшим. Как в эпизоде встречи писателей со Сталиным на квартире Горького. Когда Иванов вышел из-за стола, где сидел вождь, чтобы выйти покурить, Агранов, один из «главных чекистов», загородил ему путь со словами: «Иосиф Виссарионович не любит, чтобы мимо него проходили». И тогда, пишет Вяч. Иванов, «отец отмахнулся от Агранова и пошел дальше». А Сталин, страдавший манией преследования, «не сводя с него глаз, полез в свой карман, доставая какой-то предмет – портсигар? револьвер?». Но, строя весьма смелые гипотезы, Вяч. Иванов опирается на поздние источники – на книги эмигранта Ходасевича, опубликованные в Нью-Йорке в 1982 г., и на англоязычные книги К. Лернера (о К. Радеке), А. Орлова, Р. Макнила, А. Труайя. И не понимал, почему Иванов «иногда позволял себе общаться с этой мразью», т. е. Аграновым, «зачем поехал вместе с моей мамой в компании других писателей по Беломорканалу». И хоть давал он в той книге, явно защищая отца, «преимущественно риторические части и описания ландшафтов» (со слов Иванова?), но все равно «он в этом участвовал». И еще раз сын пристыдил своего отца, когда тот написал роман «Пархоменко», поставив его в один ряд с «постыдным» «Хлебом» Алексея Толстого, прославлявшего Сталина в Царицыне.

Но как иначе должен был Иванов относиться к Сталину в середине 1930-х гг., если все тогда для него, да и всех других, выдвинутых в лит. элиту, сводилось к Сталину, зависело от Сталина, измерялось Сталиным? Благополучие материальное и творческое, точнее, издательское, тоже. Как бы это сейчас ни коробило и ни отвращало. Это, несомненно, усредняло, заставляло думать о своем положении в обществе и творчестве в категориях «инженеров человеческих душ», «народности», «соцреализма» – общих и обязательных для всех литераторов, категориях неизбежно усредняющих, обезличивающих. Горький, возможно, тоже задумывался над этим, когда столь вяло писал о формализме в одноименной статье. С его, Горького, одобрения случилась и та книга, это писательское, беломорканальское столпотворение. И, может, особенно жалко было ему Иванова. Не зря уже на смертном одре Горький думал не просто о нем, а о его раннем рассказе «Дитё». Об этом рассказала «медсестра, дежурившая около умирающего Алексея Максимовича»: «он попросил ее выслушать и запомнить, а еще лучше записать то, что он расскажет, а она потом должна передать это Всеволоду лично». Это оказалось «весьма несвязно записанное ею содержание рассказа Всеволода “Дитё”». Все недоумевали. Т. Иванова, рассказавшая об этом в своей мемуарной книге, назвала это «причудливым сочетанием мыслей о нем (Иванове. – В. Я.) и его творчестве».

А самое простое не пришло никому в голову. То, что «дитем» для Горького был сам Иванов. Это ведь Горький помог ему выбраться из Сибири, приютил, опекал его первые лит. упражнения в Петрограде, пока буквально не заставил Иванова, голодного, злого, на грани побега обратно в Сибирь, написать рассказ-шедевр, познакомил с «Серапионовыми братьями», в лоне которых он и написал это вундеркиндово «Дитё». Горький Иванова буквально вынянчил как писателя. И для литературного здоровья и роста ему сейчас нужны не нажеванная «жамка» хлеба или остывшие щи, а естественная пища – материнское молоко. Все 1920-е гг. Иванов питался этой пищей родной евразийской матери Сибири. А к середине 1930-х перешел на «жамки». Вряд ли, конечно, Иванов в лихорадке ошеломляющей новости о смерти Горького мог именно так думать, читая его странную предсмертную записку. Кроме злосчастного формализма, будоражившего всех чуть ли не всю первую половину 1936 г., его волновала судьба пьесы «Двенадцать молодцов из табакерки». Напечатанная в самом начале года в «Новом мире» (1936, № 1), пьеса оказалась слишком литературной для сцены. Приехав к нему в Крым, на дачу Тессели, на день рождения, Иванов прочитал новый вариант «Двенадцати молодцов», принятый Горьким «восторженно», сообщает Т. Иванова. В последнем своем письме Горькому Иванов пишет только о переделке пьесы: «Последний месяц приспособлял свое творение к театру» (13 марта 1936 г.). Очевидно, остальное время до смерти Горького он провозился с этими непокорными «Двенадцатью молодцами», которых надо было сократить вдвое: с таким количеством действующих лиц они «не влазили» в текст пьесы. Иванов надеялся на постановку до последнего, чуть ли не весь 1936 год.

И вот Горького уже нет в живых. Судя по всему, его кончина застала Иванова врасплох: слишком много противоречий не было разрешено. Возможно, тогда, после 18 июня 1936 г. (кончины Горького), он чувствовал себя так, будто лишился важной и твердой опоры и вот-вот упадет куда-то в бездну. Как вспоминает Т. Иванова, «во время похоронной процессии Всеволод, потерянный и бледный, нес подушечку с орденами и медалями Алексея Максимовича». Может быть, еще жалел, что так и не добился, чтобы его допустили к заболевшему и уже умиравшему Горькому в Горки. Но он не стал настаивать, ибо его к нему «не пригласили», а он всегда ходил к кому-то только по приглашениям. А приди он тогда к «учителю», изменив своему принципу, может, Горький что-нибудь и сказал бы – важное, нужное, пригодившееся бы в этой нелегкой ситуации. Например, уехать из СССР. Ведь лучшие свои годы Горький провел в Италии, написал там лучшие свои книги (подобно Гоголю, написавшему в Риме «Мертвые души»); а потом Сталин Горького не выпускал. Но куда и как, без Горького, Иванов теперь поедет? Но все равно лучше куда-нибудь уехать из этой Москвы, становившейся опасной.

Как появился в это время на его горизонте Казахстан, неизвестно. Сам ли он придумал эту поездку или его казахские друзья позвали. Требовалось поработать над сценарием фильма «Амангельды», первом казахском фильме о Гражданской войне. Помогать Иванову должны были писатели Г. Мусрепов и Б. Майлин. Но что фильм, если он оказался чуть ли не дома, среди знакомой природы (степи, леса, пески, плюс охота)? Доказательством желанности этой поездки является то, что в своих дневниках Иванов много записывает и описывает, будто готовит очерк или рассказ. Сюжетом служит маршрут поездки, от приезда в Алма-Ату и вселения в гостиницу до прогулки «к ледникам». Кульминацией этих пространных поденных записей явились сцена охоты на горных козлов и хладнокровие Иванова, пристрелившего подранка: «У него клокотало в горле, глаза закатывались. Я выстрелил ему в сердце. Выступили синие кишки. Он умер, вздрогнув». И ноль эмоций от записывающего, кроме краткого комментария: «По-разному рождаются животные, но смерть у всех одинакова».

Понятно, что Иванов приехал писать сценарий, и его стиль явно отразился в коротких фразах дневника. Вступает он здесь и на знакомую колею «натурализма» 1920-х гг. Эмоции у Иванова появляются только по прочтении (очевидно, в газете) «обвинительного заключения о троцкистах». И тут же бурная реакция: «Как эта сволочь существовала? Ужасное человеческое падение! И как мы их не видали?» (20 августа 1936 г.). Речь тут могла идти о фигурантах процесса над Зиновьевым и Каменевым, приговоренных к расстрелу. А в приговоре «сволочам» действительно говорилось о жутких вещах: организации по директиве Троцкого террористического центра «для совершения убийства руководителей ВКП(б) и советского правительства», подготовке и осуществлении 1 декабря 1934 г. «злодейского убийства С. Кирова» и создании террористических групп, подготовлявших убийства чуть ли не всего политбюро. Оказывается, никому больше нельзя верить. С этих лет в искусстве, особенно в литературе и кино зародится и станет популярным, сверхпопулярным, жанр подпольных и хитро маскирующихся врагов троцкистов и шпионов и разоблачения их доблестными чекистами. Иванов прикоснется к нему в романе «Пархоменко», где все это будет, включая шпиона Штрауба, но на материале Гражданской войны, и будет писать роман все эти страшные годы, с 1936-го по 1938-й. И все эти годы будет не раз еще ужасаться «человеческому падению» многих партийных деятелей, в том числе Бухарина и Ягоды, с которыми был так дружен Горький. Знал и поддерживал Горький Каменева, об обвинениях которого Иванов только что прочитал и в издательстве которого – «Academia» – в 1934 г. вышла книга его рассказов «Дикие люди», открывающаяся «Дитём» с рассказами из «Тайного тайных» «Поле» и «Жизнь Смокотинина». Эта «сволочь» Каменев значится еще и редактором оной книги.

Это были все же не 1920-е гг. Надо твердо и без сомнений верить в Сталина и партию, и тогда точно не собьешься. Смокотининым или Афонькой Иванов точно не будет. А для сценария и фильма о лидере казахского национально-освободительного движения и революционера Амангельды Иманова особых усилий ему предпринимать не пришлось: его соавтор Г. Мусрепов в том же 1936 г. опубликовал пьесу «Амангельды», видимо, и ставшую основой сценария. Однако в фильме фамилия Иванова возглавляет триумвират авторов. Но вот третий соавтор, Беймбет Майлин, в октябре 1937-го будет арестован и вскоре расстрелян. В те годы к репрессиям уже начали привыкать: Пильняк, Веселый, Авербах, Киршон, Воронский…

С Воронским у Иванова вышла осечка. Точнее, не с ним, давно переставшим публиковаться в журналах, а с Валерианом Правдухиным, верным соратником, последователем, учеником критика. В 1936 г. он публикует в «Красной нови» роман «Яик уходит в море» (№№ 2–4), где чуть ли не поет гимн уральскому казачеству, сочными красками рисуя колоритных обитателей поселка Соколиный, их нравы, обычаи, характеры, и славит природу Оренбургских степей. Еще крамольнее как-то подозрительно похожие на плач по раскулачиванию и сочувствие казачеству сцены грабежа тех, кто не покорился распоряжению царя о воинской повинности казаков («как простые солдаты», они должны были идти в «мужичью Россию»). И еще сильнее описана ссылка женщин: «Никому из станичников не приходилось слышать столько стонов, реву и визга». Одни кусались, другие пели крамольные песни, третьи пытались плеваться, даже заголялись, «подняв до живота юбки». Неужто Иванов, читая все это как редактор отдела прозы, не понимал, что это чуть ли не документальные описания раскулачиваний во время коллективизации в советских деревнях и высылки семей кулаков? Но, видимо, грели воспоминания о казачьем Уральске, где Иванов был лет десять назад (он собирался даже писать роман «Казаки»). Сам Правдухин считал себя оренбургским казаком (родился в станице Таналыкской Оренбургской губернии) и очень любил охоту – занятие, не чуждое и Иванову. Наверняка он знал книгу Правдухина «Годы, тропы, ружье», изданную в 1930 г. Даже несмотря на явный и неизбежный при описании казачества натурализм и столь же явную ностальгию по прошлому, по «порушенному казачьему миру, еще недавно такому прочному, а теперь ставшему смутным и горьким, как взбаламученное море», Иванов просто не мог отвергнуть этот роман.

Роман «Яик уходит в море» вышел отдельной книгой в зловещем 1937 г., став одним из доказательств «антисоветской деятельности» писателя и критика, арестованного в августе этого же года. В показаниях одного из свидетелей, возмущаясь требованиями цензора к этому роману, в котором восхвалялась жизнь казачества при царизме, Правдухин заявлял: «При нынешнем положении нельзя писать правду». А о «процессах “Каменев-Зиновьев”» и других говорил, что «ни на минуту не верит в их (обвиняемых. – В. Я.) виновность (…), что все дело сводится к борьбе сталинской верхушки за неограниченную власть в стране». А Иванов верил и еще ужасался, презирал, ненавидел этих «сволочей». Правдухин же был откровенным «диссидентом»-антисоветчиком. Об их с Сейфуллиной квартире в Художественном проезде, дом № 2, знала вся писательская Москва, у них собирались Пильняк, Бабель и др. будущие жертвы Лубянки. В том числе московские сибиряки Е. Пермитин, М. Никитин и др. Знал ли Иванов об этой «нехорошей квартире», ходил ли туда? По крайней мере, роман «Яик уходит в море» как-то попал к нему в редакцию «Красной нови», и вполне возможно, что Иванов был в квартире на Художественном проезде, общался с ее хозяевами и гостями и даже напечатал этот роман сомнительной идеологической направленности.

И процесс, и спектакль. «Чудовища» мнимые и подлинные

Но на этом все его подвиги кончились. Уже в № 8 «Красной нови» за 1936 г. – в открывающей номер неподписанной статье – было строго указано «усилить бдительность» на фоне разоблаченной «банды фашистских агентов из троцкистско-зиновьевского террористического центра. Тщательно изучить всех людей, сотрудничающих в журналах, является обязанностью и редактора журнала, и всей редакции. Между тем неразборчивость, благодушие в отношении подбора сотрудников имеет место и в редакциях журналов, и в издательствах». Троцкистами названы писательница г. Серебрякова, критики Д. Горбов и А. Селивановский. А тех, кто печатал их (Афиногенова, И. Гронского, К. Рожкова), статья укоряла в «гнилом либерализме»: они подбирают этот «человеческий мусор», «покровительствуя троцкистско-зиновьевской падали». Такая зубодробительная лексика скоро станет привычной, даже необходимой, к ней предстояло еще привыкнуть. И даже осваивать ее, подписывая коллективные письма и поработав какое-то время корреспондентом газеты «Известия» на процессе Г. Пятакова и К. Радека.

Это будет уже в 1937 г. А пока, в 1936-м, Иванова с Правдухиным вроде бы пронесло. Тем более что ответственность за напечатанное в «Красной нови» была коллективной – в редакцию входили восемь человек известных и серьезных. А значит, ответственных писателей: В. Бахметьев, Ф. Березовский, И. Луппол, Ф. Панферов, А. Фадеев, М. Шагинян плюс он, Иванов, и Ермилов, фактический редактор, по крайней занятости Фадеева, заместившего Горького на посту председателя ССП. В такой вот обстановке организованной сверху ненависти к инакомыслящим, оклеветанных и принесенных в жертву сталинской диктатуре, пришлось жить Иванову. Но вот 30 сентября решили всем писательским Союзом, да и общенародно тоже, отметить юбилей – 20-летие его литературной деятельности. Надо было встряхнуть, подбодрить Иванова, и повод нашелся. В «Лит. газете» напечатали «Приветствие т. Иванову – в день 20-летия его литературной деятельности 30 сентября с. г.», подписанное Президиумом ССП СССР. И вот какую характеристику дали юбиляру: «Ваша разносторонняя деятельность в Союзе писателей, в издательствах и журналах характеризует вас как неутомимого писателя-общественника, непартийного большевика». «Приветствие» отметило и его «многокрасочный талант», который «создаст еще не одну эпопею о героической борьбе страны Ленина – Сталина». Однако все знают Иванова всего лишь по двум его произведениям: «Бронепоезд 14–69» и «Партизаны», что поздравительный текст тоже как-то двусмысленно отметил. Сам Иванов перечислил все, что у него было сделано и что в планах, в «автобиографической справке» в том же номере «Лит. газеты». Это и обновленный, «антиклерикальный» «Кремль», с которым он встречал новый, 1937 год (так и не был напечатан), и «историческая пьеса “Двенадцать молодцов из табакерки”» (спектакль так и не состоялся), и «сценарий о батыре казахского народа “Амангельды”» (фильм появится в 1937 г.). И далее о замыслах: «Пьеса об Октябрьском перевороте. Сценарий оперы об уральских партизанах», описание «рейда Блюхера в истории 30-й дивизии»; ну и о своих «Похождениях факира» (обещал написать 4-ю и 5-ю части, но так и не сделал этого). И ничего о том, что напишется – о пьесе «Голуби видят уходящие крейсера» и романе «Пархоменко», начатом в 1936 г. Не говоря уже о творческом взрыве 1940–1941 гг. – пьесе, повести, рассказах, созданных будто после долгой болезни или катастрофы.

А именно так можно назвать то, что происходило с Ивановым, его коллегами, да и со страной вообще в 1937–1938 гг. Год начала массовых репрессий среди больших людей – государственных деятелей, промышленников, военных, крупных деятелей науки и искусства – начался, как по календарю, прямо с января. Это был громкий, на весь СССР, процесс над «Параллельным антисоветским троцкистским центром». Параллельным потому, что дополнительно, в параллель к зиновьевско-каменевскому, коварный Троцкий задумал еще один террористический, «запасной центр на случай провала основного», под руководством Пятакова, Радека, Сокольникова и Серебрякова. Ничего нового по грубой чудовищности обвинений и покорному виду и нраву обвиняемых, по сравнению с процессом над Зиновьевым и Каменевым, от него не ожидалось. Но еще волновало. Может, поэтому Иванов и решил поближе познакомиться с этим процессом, вглядеться в его коллизии, фигуры, лица. Хотя можно сказать и иначе: такие сюжеты шпионства-вредительства маститый писатель не сразу придумает. Оказывается, бывшие оппозиционеры получали на тайных встречах за границей от своего бывшего главы Троцкого письма и устные указания расшатывать советскую экономику саботажами и диверсиями, готовить покушения на главных лиц страны, вплоть до Сталина, создавать террористические ячейки для исполнения вредительских актов и убийств. И возглавляли эту сеть антисоветчиков члены правительства и ЦК на высоких должностях. Пятаков был первым заместителем наркома тяжелой промышленности, Сокольников – первым замом наркома лесной промышленности, Радек – зав. бюро международной информации ЦК ВКП(б), Серебряков – замначальника Центрального управления шоссейных дорог и автотранспорта. Они подробно рассказывали о том, как главы и члены созданных ими «троцкистских центров» устраивали простои и поломки, пожары и взрывы на крупнейших заводах – флагманах советской индустриализации, на шахтах и железных дорогах.

«Как во все это верить? Уму непостижимо!» – думал, наверное, Иванов, слушая сенсационные речи подсудимых. Но к, несомненно, искреннему недоумению у него, как у писателя, примешивалось, должно быть, и профессиональное любопытство к происходящему. Например, А. Шестов, управляющий Салаирским цинковым рудником в Кемеровской области, говорил, как там саботировалось стахановское движение. И конечно, Иванов не пропустил эпизод с попыткой покушения на самого В. Молотова. Это же готовая новелла! В. Арнольд, заведующий гаражом и отделом снабжения на Кузбасских рудниках, когда вел машину с членом политбюро, «нарочно повернул руль в овраг, но недостаточно решительно, и ехавшая сзади охрана сумела буквально на руках подхватить эту машину», «все вылезли уже из опрокинутой машины», живы и здоровы – сообщил А. Шестов на допросе. Все было заранее ясно, и Вышинский мог с пафосом произносить заготовленные формулы. Видно, что сомнений в ином исходе процесса не было – слишком уж покорно и сломленно выглядели все эти «пятаковцы», начиная с самого главного. И не растрогать было раскаявшемуся Пятакову ни твердокаменного прокурора, ни Сталина, который, говорят, тайно присутствовал на заседаниях. Хотя, если бы вождь и сделал из-за шторы знак рукой, может, Вышинский и сжалился бы: уж слишком, по слухам, боялся он, бывший меньшевик, своего «хозяина».

О том, что Иванов присутствовал в зале и однажды увидел, как «за марлевой занавеской окошка в Колонном зале чиркнула спичка и осветилась трубка», написал с его слов сын, Вяч. Иванов, в воспоминаниях. Присутствовал же Иванов на суде не просто так, а в качестве «корреспондента от “Известий”». Причем имеется в виду следующий процесс по делу «антисоветского право-троцкистского блока», проходивший через год, в 1938-м, фигурантами которого были Бухарин, Рыков, Ягода, вплоть до бывшего секретаря Горького П. Крючкова. Но, видимо, был Иванов корреспондентом этой газеты и в 1937 г. Свидетельством тому, хотя и косвенным, является его статья «Чудовища» в газете от 28 января. Видно, что Иванов действительно был на заседаниях 26–27 января, судя по записи выступлений допрашиваемых – Я. Лившица, И. Турока, И. Князева, В. Арнольда, Б. Норкина. Точнее, по зарисовкам их внешности, поз, голосов. И никакого сочувствия, сплошной негатив: «похожий в суконной рубахе своей на какую-то черную омерзительную птицу» – это заика Лившиц; «с благообразием шулера» дает объяснения «шпион Князев»; «тряся бородой и еще больше походя на скользкие, серовато-желтые грибы, что растут в подвале, говорит озлобленно» – Пятаков; «обрюзгшее лицо Серебрякова», рядом, «приподняв плечи к бакенбардам», – Радек. Не люди, а уроды, чудовища, сравнимые с глубоководными рыбами «мертвенно-серой окраски»; у них «огромные клыки», пасть «чуть ли не во всю длину тела», и «костяные их нагие морды странно похожи на черепа людей». Пожалуй, это единственный в творчестве Иванова пример, когда он не смог увидеть и разглядеть в описываемых людях хотя бы гран человеческого. Он прямо признался: «И чем больше узнаешь об этом полном отсутствии человечности, тем тяжелее и омерзительнее смотреть на них».

Встретиться бы с ними, узнать, почему происходили аварии, пожары, сбои в работе коксовых печей, забоев или конвейеров. А если бы послушать и почитать антипода Сталина Троцкого, чудовища в квадрате, в кубе и т. д., демонизированного донельзя, до предела, к которому прилепили один только эпитет – «бешеная собака» со своей «бешеной стаей»? Вместо этого Иванов обвиняет с чужого голоса, пишет прокурорской лексикой Вышинского. Ослепление, лечимое только возможностью знакомства с альтернативной точкой зрения. Но Иванов не Правдухин. Он же был, в отличие от Правдухина, в зале суда, видел этих чудовищ: Сталину и бороться-то не надо против этих слизняков. Стоило их только арестовать, и они уже обмякли, наперебой начали признаваться в том, что было и чего не было. «Не страх явился побудительным мотивом для рассказа о своих преступлениях, – говорил Пятаков. – Что может быть хуже самого сознания и признания во всех преступлениях – тягчайших и вреднейших, которые пришлось сделать?». Почему же «пришлось»? Да потому что был и у них свой магнит, свое божество и кумир – Троцкий. Не зря же Сталин хотел уничтожить этого «гипнотизера», притягивающего собой и молодых, и старых своих соратников. Как следовало ожидать, Троцкий не поверил обвинениям, назвал процесс сфабрикованным, а очередные жертвы – продолжением «большого террора». И с такой силой убежденности, что всемирно известный философ, ученый и педагог Дж. Дьюи сказал Троцкому: «Если бы все коммунисты были похожи на вас, я стал бы коммунистом». И от такого человека Пятаков и K° так легко отказались!

В этом была трагедия поколения писателей, когда в 1936-м почти никто не возмутился обвинениям, суду и казни Зиновьева, Каменева и других на первом большом «московском» процессе. А такие, как Иванов, которые ужаснулись «человеческому падению» «сволочей», должны были нести крест единомыслия, веры и поклонения одному человеку-вождю еще долгие годы. Можно это назвать «сдачей и гибелью советского интеллигента», и не только по отношению к Олеше. Но можно и отдать дань их преданности литературе. Они продолжали писать, пусть и искаженные вынужденным единомыслием, но все же произведения, сохранившие ценность и до наших дней. Лучшие среди них – «Петр I» А. Толстого и «Тихий Дон» Шолохова, завершенный в конце 1930-х.

И даже лучше, что Иванов не создал своего «Петра I», а только «Пархоменко». Он все-таки не был писателем больших полотен, эпопей. Слава «Партизанских повестей», «Тайного тайных» и «Бронепоезда 14–69» увлекала его на стезю малых форм. И в предвоенную краткосрочную «оттепель» он покажет, что его талант рассказчика-художника-психолога и драматурга не угас. Но надо было еще пережить эти гнусные 1937–1938 гг. и шаткий 1939 г. А 1937-й еще только начинался.

Глава 13

«Покойники» и «бог». Писательский мартиролог

«Детский» Катаев. «Утопический» Леонов. «Японский» Павленко. Почему «Голуби»?

Не успел Иванов оправиться от «чудовищ»-подсудимых и собственной статьи, как пришлось опять клеймить и злословить. То есть, конечно, наоборот, демонстрировать преданность партии, власти, Сталину при помощи прокурорски-державной лексики. В своей речи на очередном собрании московских писателей 30 января 1937 г. Иванов еще менее узнаваем, чем в известной статье. Ее даже цитировать невозможно из-за обилия стандартных выражений, оборотов, идеологических формул, растиражированных газетами, радио, речами распаленных пропагандистов. «Фашизм – это библия лжи и предательств и (…) библия позора» – это чуть ли не единственное оригинальное, что Иванов мог придумать в своей речи. Ее потом, напечатанную в «Лит. газете», так и озаглавили: «Библия позора». Свое выступление Иванов закруглил весьма здравой, с точки зрения задач советского писателя, мыслью о «творческой бдительности», в согласии с которой надо больше показывать «благородных, мужественных, смелых и преданных людей», что приблизит «победу социализма во всем нашем прекрасном мире» и в нашей «удивительной стране».

Узнать в этом тексте Иванова – автора «Тайного тайных» или «Похождений факира» – невозможно, настолько он здесь во власти расхожей риторики. Уж не проснулась ли в нем та часть его личности, которую еще в 1922 г. подметил Лунц, а позже невольно повторил в своем дневнике Полонский: помните, о выгоде произнесения «левых слов» и «больших хитрости и лукавстве»? К тому же, добавляет Полонский в следующей записи, Иванов еще «боится потерять “командную высоту”» (28 апреля 1931 г.).

Видимо, так оно и получилось в опасной и стрессовой ситуации эпохи «Большого террора», как средство самозащиты: любой ценой сохранить себя, только бы писать и печататься. Возможно, что эти нелучшие качества были оборотной стороной его дара выдумщика, «факира», владевшего талантом не только фантазера, но и фантаста. Но и другие писатели, его коллеги, не уступали Иванову в «чудовищных» речах против подсудимых оппозиционеров. Л. Славин, автор тонкого, ироничного романа «Наследник», высказался в речи под названием «Подонки», с набором штампов вроде: «Взбесившихся волков не лечат. Их уничтожают». Нет нужды цитировать дальше. Приведем лишь выборочный список заглавий речей с того собрания, наполнивших номер «Лит. газеты» от 30 января: «Н. Тихонов. Ослепленные злобой», «Ю. Олеша. Фашисты перед судом народа», «Д. Алтаузен. Пощады нет», «А. Новиков-Прибой. Презрение наемникам фашизма», «Вс. Вишневский. К стенке!», «И. Бабель. Ложь, предательство, смердяковщина», «М. Шагинян. Чудовищные ублюдки», «М. Козаков. Шакалы», «В. Луговской. Горе фашистам и их приказчикам», «Н. Огнев. Кровавая свора», «Р. Фраерман. Мы вытащим их из щелей на свет» и т. д.

Среди высказавшихся – А. Толстой, Федин, Леонов, С. Маршак, А. Платонов, Б. Лавренев, Д. Мирский, Е. Долматовский и даже престарелый Скиталец. Голос Иванова был только одним из целого хора. Можно было, так сказать, уйти в стиль, не изменяя себе даже в такой архиполитической теме. Иванов этого не сделал. А вот Шкловский смог. Свой короткий текст под интеллигентным заголовком «Эпилог» он рубит на множество абзацев, часто величиной в одну фразу. Тем самым гасятся, нейтрализуются эмоции, нет восклицательных и вопросительных знаков. «Эти люди (“троцкисты”) – кристаллы подлости. // К тому, что они о себе говорят, прибавить о них нечего». На 20-летие творческой деятельности Иванова Шкловский, поздравляя соратника, вспомнил, как они встретились на Беломорканале, как встреча эта и совместное дело их окрылили. Особенно Иванова, который выглядел таким «молодым, вдохновенным». И писал так, что это «мы называли птицами-тройками. Он писал, не дорожа накопленным, дорожа только тем, что он описывал». В таком состоянии он любит писать «о необыкновенном», «и нет ничего необыкновеннее его новелл “Дитё” и “Долг”». Венчает текст, названный «О встречах» («Лит. газета», № 55), фраза: «Нам нужнее высокое творчество и требовательная дружба». 30 же января 1937 г. они встретились, чтобы травить уже затравленных. Такие вот творчество и дружба.

В другом коллективе – журнале «Красная новь» – была радость: роман В. Катаева «Белеет парус одинокий» о приключениях Гаврика и Пети в 1905 г., написанный простым языком, понятным и ребенку, где автору «захотелось скрестить сюжетность Пинкертона с художественностью Бунина». Следующее произведение Катаева – повесть «Я, сын трудового народа…». Написано, наверное, во избежание возможных упреков в ностальгии и бунинской стилистике. Сюжет тут вполне авантюрен: кража солдатом Семеном дочери своего армейского начальника-контрреволюционера из-под венца, но с патриотичной концовкой, где уже поседевшие на трибуне мавзолея со Сталиным принимают присягу у молодых солдат прямо на первомайском параде. И кажется, будто это сам Катаев, написав сей советско-патриотический лубок, в заключение клянется самому Сталину, стоящему «во всей своей простоте», «в грубом пальто из солдатского сукна»: «Я, сын трудового народа, обязуюсь по первому зову рабоче-крестьянского Правительства выступить на защиту Союза Советских Социалистических Республик…» и т. д.

Катаев принес свою клятву в верности Сталину вовремя: шел сентябрь 1937 г. (дата под текстом повести). К этому времени был уже арестован и расстрелян его фамильный тезка И. Катаев, автор «Красной нови» и ученик Воронского. Расстреляны они были вместе, 13 августа 1937 г. в составе одной «антисоветской, троцкистской, террористической группы», «готовившей теракты против руководителей ВКП(б) и советского государства» вместе с Б. Губером и Н. Зарудиным. Пильняка расстреляют в 1938-м, Бабеля позже – в 1940-м. А в 1937 г. писательская «каста» потеряет еще Зазубрина, того страшного медведеобразного соседа по даче Иванова, который наркома Н. Ежова убивать не хотел, а наоборот, написал ему из заключения письмо. В нем Зазубрин, сознаваясь в «преступлениях» «перед партией и советской властью», просил «дать возможность доказать своей работой, своими книгами», что еще может быть «здоровым членом советского общества». В 1936 г., в марте, Зазубрин и читал свою пьесу «Человеческие обязанности» (позднее – «Подкоп») в присутствии Иванова. «Читку организовал П. П. (Крючков), и там еще были П. Павленко, а также ученые А. Сперанский, Л. Федоров»; как пишет Горькому Зазубрин, он «получил от присутствующих очень ценные указания». Что могло интересовать Иванова, ходившего «только по приглашениям», в творчестве Зазубрина? Знал ли он о «Щепке», о сотрудничестве с Горьким на почве обоюдного интереса к экспериментальной медицине? Предположим, что знал и, видимо, хотел услышать в пьесе о врачах-экспериментаторах что-то познавательное по этой части. Но пьеса на тему об «Институте здорового человека» и проблеме долголетия сразу получила политический уклон: консерваторы оказываются в итоге в роли кающихся «вредителей». Герой пьесы выглядит здесь больше оратором, чем ученым, у которого проскакивают опасные фразы вроде: «Не люблю коммунистов, всегда в учителя лезут»; и как-то уж очень он напоминает самого Зазубрина. Если Иванов тогда, в марте 1936-го, когда слушал Зазубрина, еще писал свою «Тайну голубой дачи», то не в связи ли с ним появились «чудовища»: «На даче № 3 бешеная собака, – сказал старый плотник, – она нас без того перепугала, а теперь они еще медведя завели». А позже, в погоне за тем медведем, среди охотников оказывается и Зазубрин, точнее его борода: «…и только чернела в метели страшная борода Зазубрина, так что все надеялись, что медведь испугается этой бороды и убежит, или, по крайней мере, попросит пощады». Так что арест Зазубрина, случившийся 28 июня 1937 г., как раз на даче, мог выглядеть в его глазах как поимка «страшного зверя».

А вот В. Катаева не тронули. Хотя ходили вокруг да около. Сын писателя П. Катаев позже рассказывал, как «к одной из первых писательских дач в Переделкине», т. е. как раз не позже 1937 г., подъехал «черный воронок» – чекисты искали Катаева. «В саду за самоваром, – пишет сын, – сидели писатель Всеволод Иванов, его жена Тамара, драматург Александр Афиногенов с женой американкой Дженни Мерлинг». То есть было это на даче либо Иванова, либо Афиногенова. «Все переглянулись. – Он здесь не живет, сообщила Дженни (впоследствии рассказавшая эту историю Катаеву). (…) Чекисты укатили. – А что… – после общей паузы будто бы сказала Тамара Владимировна. – Давно уже пора бы с этим разобраться!» П. Катаев, правда, оговорился, что приезжали они не для ареста, «а чтобы привезти в “литературный салон”, на вечеринку». Но откуда же он мог знать их намерения? Активность Тамары Ивановой, председательницы Совета писательских жен, влиявшей и на мужа, вполне могла проявиться и в этом мрачном высказывании. Не очень-то был заметен голос В. Катаева в дружном хоре писательских голосов против «троцкистских бандитов». В том печально известном номере «Лит. газеты» от 30 января 1937 г., где Иванов отметился «Библией позора», Катаева нет. По какому принципу одних писателей казнили, других миловали – не трогали и берегли для чего-то, – неизвестно. Ведь и на Иванова можно было насобирать уличающих его материалов не меньше, чем на расстрелянных Воронского, И. Катаева, Пильняка, Зазубрина, Клычкова, кстати, автора «Красной нови», или Авербаха и Киршона, арестованных в апреле 1937 г.

Иванов пока чувствовал себя вроде бы надежно, неуязвимо – см. эпизод на даче с розысками Катаева. Но не был так уж уверен в этом. Еще во времена РАППа, тоже грозные, но не смертельные, он, по словам Полонского, не хотел идти за генеральной линией в литературе: «…некоторые “перестраиваются” в сторону пролетариата, а другие не перестраиваются. Перестраиваются: Шагинян, Леонов, Слонимский, а не перестраиваются Иванов, Сейфуллина и другие». Вот и в 1937-м, на собрании московских писателей 15 апреля, Фадеев строго указывал на то, что «попытки серьезно поговорить на серьезные темы встречаются (…) болезненно Вс. Ивановым». Тот же Фадеев еще в январе говорил не о нем одном: «Нужно также сказать правду Леонову, Вс. Иванову, Бабелю. Эти писатели оторвались от жизни, отяжелели, стали наблюдателями и потому не могут подняться до уровня прежних своих произведений. Большие, настоящие художники, они обретут себя снова лишь тогда, когда опять пойдут “в люди”, окунутся в гущу нашей жизни». Неужто опять заводы, «бригады», зэки, очеркизм-журнализм? Сам-то пишет своего «Последнего из удэге», для которого не надо идти «в люди», и ничего. Почему, если мы уже «большие и настоящие писатели», нам надо, как начинающим, куда-то ехать, что-то описывать?

Леонов тут назван неслучайно. Его «Дорога на океан» как будто бы и касалась жизненной, соцреалистической темы строительства дальневосточной железной дороги, но вызывала много вопросов. Например, почему, этот «начподор» (начальник политического отдела дороги) Курилов, бодрый и энергичный строитель в начале романа, затем вдруг тяжело заболевает? А вместе с ним «заболел» и весь роман, получившийся таким разбросанным и несобранным. Активнее, любимее и победительнее всех здесь братья Протоклитовы: Илья – хирург, а Глеб – «специалист» в умении скрывать свое белогвардейское прошлое. Леонов, уже замеченный в строптивости – например, не поехал на Беломорканал, – и в истории с «Дорогой на Океан» не был покладист, отказавшись править «утопический» текст внутри романа о «Северной Федерации Социалистических Республик», как ему советовали свыше. К тому времени они уже работали в разных журналах, но Иванов все чаще глядел в сторону «Нового мира», набравшего силу. А что еще хорошего, талантливого дала читателю «Красная новь» в 1936–1937 гг.? «Несобранные рассказы» Горького, 4-ю часть «Последнего из удэге» Фадеева, уральские сказы П. Бажова, «Книгу для родителей» А. Макаренко. Негусто. Зато «Новый мир» в 1937 г. сделал настоящий рывок: помимо Сейфуллиной, Зощенко, А. Малышкина, начал печатать 4-й том «Тихого Дона» Шолохова. Вот и он, Иванов, все чаще стал появляться в «Новом мире», у своего давнего друга-соперника Леонова, в 1930-е гг. явно его опережавшего.

Первой ласточкой была пьеса «Двенадцать молодцов из табакерки» в № 1 за 1936 г., в № 11 появилась написанная в соавторстве с двумя казахскими писателями «пьеса для кино» «Амангельды». В 1937 г., в № 9, еще одна пьеса – «Голуби видят уходящие крейсера», а в № 6 – воспоминания «М. Горький в Италии». «Голуби» были явной попыткой возродить дух и слог своего прославленного «Бронепоезда 14–69» на уже испытанном дальневосточном материале. Но все испортила очевидная конъюнктура. Заклейменные на процессе «параллельного антисоветского троцкистского центра», наряду с германским, японские империализм и милитаризм находят прямое выражение в «Голубях», в основном конфликте – противостоянии японцев и коммунистов, вынужденных временно пойти на компромисс с оккупантами ради грядущей победы. Это состояние компромисса и сводит на одном сценическом пространстве группу партизанских командиров и японцев, причем сразу четверо из них являются активно действующими лицами пьесы. Они заманивают «видных начальников» большевиков властными должностями, обещаниями в будущем правительстве постов «председателя совета министров» – Колтыгину, «военного министра» – Загородных, «министра иностранных дел» – Сотовичу. И это предлагается командирам партизанских отрядов и соединений! Японцы слишком высокомерны, чтобы замечать различия в стане русских: Ворожцову, «русскому генералу-страннику», едва с ним познакомившись, самый главный военный японец Матаори предлагает «командование округом принять». И все они «должны и нашу политику под видом своей проводить».

Читателю разобраться в толчее политических масс, групп и амбиций в этой фантомной ДВР нелегко. Поэтому Иванов просто показал людей на фоне событий, как это он умел, удивительно живыми. Самый яркий здесь – Ворожцов, генерал-лейтенант неизвестной армии, появляющийся в гостинице, занятой японцами и партизанскими командирами на разных этажах, со свитой «молодых людей в военной форме» и «чрезвычайно провинциальных барышень», со стеком, попугаем в клетке и мандолиной. При этом он демонстративно занимает место на лестнице со словами: «Русский генерал будет жить посредине». Обращают на себя внимание имя и отчество Ворожцова – Михаил Афанасьевич. Прямая отсылка к Булгакову, к творчеству которого Иванов был неравнодушен. Ворожцов из «Голубей» выступает словно иллюстрацией к критике булгаковского «Мольера»: «Внешний блеск» при «фальшивом содержании». Иванов, однако, придал этой «фальшивости» двойное содержание. С одной стороны, он вроде бы действительно пуст, когда говорит он Матаори: «А у меня нет никаких убеждений, ваше превосходительство». С другой же – этот генерал с мандолиной и попугаем вдруг оказывается переодетым коммунистом. Возможно, что Иванов хотел показать в нем одного из булгаковских белогвардейцев в стадии «мольеровского» разложения тела и духа, но потом пожалел, «спас», сделав его большевиком. Не получилось из «Голубей» второго «Бронепоезда», так как не нашлось в этой драматургической истории о большевистско-японской ДВР такого же мощного символа колчаковского бронепоезда. Разве что голуби, вынесенные в заглавие пьесы. Они появляются в конце, когда японцы уходят на своих крейсерах к себе на родину – их принц выпускает на свободу 250 голубей в знак скорого окончания войны. Тут-то Идзити и говорит: «Голуби мира увидят крейсера», а празднующий победу красных Колтыгин изрекает: «Это жизнь (…) выпустила своих голубей», т. е. это птицы, символизирующие мир, конец войны. Тогда как японцы у Иванова, особенно полковник Идзити, поклонники другой птицы – из фантастической пьесы М. Метерлинка «Синяя птица». Она может существовать только как образ-идея счастья и гармонии. Подаренная Тильтилем больной девочке, она поднимает ее на ноги, но улетает. Двойственный этот образ загадочной Синей птицы волнует, однако, только одного японца.

Получается, что они в лице их главного «мечтателя»-спирита Идзити живут в мире иллюзий. Партизаны и большевики самые что ни на есть реалисты, какими всегда были мужики-крестьяне, почему и одерживают победу, и «синяя птица» обретает у них облик голубя мира. Японцы в «Голубях» Иванова после процесса января 1937 г. должны были вызывать только ненависть как стремившиеся оккупировать Дальний Восток и вербовавшие многочисленных шпионов, в том числе среди писателей. В 1938 г. его друга Пильняка арестовали и расстреляли именно как «японского шпиона». У Иванова же только юрисконсульт штаба Шинода двурушник и убийца, а Хирозе, адъютант, напротив, честный и поэтический, симпатизирующий красным. А фраза Ворожцова об отсутствии у него убеждений странным образом совпадает со словами подсудимого Граше на январском процессе, где был Иванов: «…у меня, как у шпиона, не полагается быть подобным (троцкистским. – В. Я.) убеждениям». Как же все-таки близки были в этой парадоксальности изображения советского и антисоветского они с Леоновым в его «Дороге на океан»!

Зато другой его друг и писатель, сосед по даче в Переделкине и близкий к НКВД Петр Павленко, японцев в своем романе «На Востоке» не пожалел. В 193… каком-то году он придумывает войну: Япония нападает сразу и на приграничное Приморье, и на китайские провинции. Бомбят Владивосток, наступают на казачьи станицы. В ответ советские воины бомбят Токио, Осаку, там вспыхивает народное коммунистическое движение. Под стать этому воинственному настрою и неистовые пассажи писателя: «Залп первой волны! (…) Мост Камадета исчез. Азума лег набок. Залп второй волны! (…) Продлись, мгновение войны! (…). Четвертый залп! Пятый! Продлись, мгновение войны!». Вообще, весь этот «Восток» – произведение весьма неровное, написанное торопливо, без четкого сюжета, словно объединены несколько очерков со сквозными героями. Сам Павленко каким-то чутьем подгадал этим романом (закончен в апреле 1936 г.) к процессу над пособниками германских и японских фашистов из «параллельного центра», когда произведение вышло отдельной книгой. Такой удаче позавидовать бы!

Годовщина Горького. Земляк-«кулак» Васильев. Необычное «Избранное»

Однако вряд ли Иванов мог завидовать такому «сырому» тексту, большому и неуклюжему. Уж кому было завидовать, так это Зощенко, сохранившему легкость пера и в эти грозные годы. Старый «брат» по «Серапионам», он выручил «Красную новь» в 1933–1934 гг., с приходом новой редакции, дав журналу три небольшие сатирико-юмористические пьесы: «Преступление и наказание» и «Свадьба» в 1933 г. (№ 3) и «Неудачный день» в 1934 г. (№ 2). В первой из них жена успевает продать все вещи вместе с домом и выйти замуж за соседа, пока муж был не посажен в тюрьму, как все подумали, а прошел пустяковый допрос – чего только «шкурные» страхи с людьми не наделают! И весь 1934 г. радовал «Красную новь» своей «Голубой книгой».

А в 1937-м, «пушкинском» году Зощенко удивил всех талантливой повестью «Талисман», написанной в стиле Пушкина. Это произведение было не развлечением, не стилизацией, а пробой новых стилей, экспериментом по переделке своего уж слишком «зощенковского» языка. Теперь, в ноябре 1936 г. (дата под предисловием), он хочет писать о реальных событиях пушкинским, т. е. народным, стилем. Реальное событие, «подлинный факт» – вот что главное и в этом «Талисмане», и в повести «Возмездие» («Новый мир», 1937, № 10). И в обеих повестях немалую роль играли офицеры – факт явно автобиографический. Так или иначе, но и героиня «Возмездия» Анна Касьянова, и сам Зощенко могли сказать / написать эти финальные соцреалистические слова: «И меня нередко охватывает восторг, что мой народ сумел совершить великую народную революцию и сумел создать новую жизнь, которая с каждым годом будет все лучше и лучше». В официальной критике наивность и ребячливость назывались народностью: народу изыски формализма / натурализма не нужны, ибо это уже не только изыски, а происки врагов, троцкистов. В следующем, 1938 г. к ним присоединятся Бухарини K°, над которыми будет организован очередной большой московский процесс. Так что народность – это еще и нетерпимость к инакомыслию, дружное: «Расстрелять!» в зале суда, на демонстрациях, митингах, собраниях. Весь 1937 г. продолжались аресты писателей, и показательно, что вся страна праздновала 100-летие гибели поэта, его, по сути, убийства. Будто он Киров, подло убитый зиновьевцами, и это тоже было в духе эпохи.

Еще об одной дате не забыли в стране. Это год смерти Горького, отмеченный всей советской печатью. Иванов, конечно, не мог обойти молчанием это событие. Написал он на эту трогательную для него тему лишь небольшие воспоминания. Точнее, «Из воспоминаний»: такой подзаголовок был помещен под заглавием «М. Горький в Италии». Причем вновь не в «Красной нови», как «Сентиментальная трилогия» в 1928 г., а в «Новом мире». В январе 1933 г. Иванов – уже состоявшийся, прославленный писатель, едущий к Горькому в Италию, в Сорренто, почти на равных. И эта «равность», даже дистанцированность, чувствуется в этих воспоминаниях 1937 г. Вольно или невольно, Горький тут показан Ивановым «формалистически»: «щурился как-то по-особому», «руки большие, теплые», и в целом образ человека, влюбленного во все талантливое, человеческое, любящее труд и не забывающего свою Россию. Это и скульптура, словно выбитая из камня: «высокий, широкоплечий, в своей черной шляпе», окруженный толпой итальянцев, восклицающий: «Горки! Горки!» и одинокий в своей общечеловеческой мудрости человек. «Подходит к столу, ловко берет перо – и говорит с миром тем огромным голосом, что похож на море», которое только что мешало ему дышать. Он и человек и уже не человек, а монумент, тем не менее спорящий о смерти с известным врачом-экспериментатором А. Сперанским. Горький говорит, что человек может и должен ее обмануть, вопреки мнению врача о невозможности бессмертия («Биология есть биология, и смерть ее закон»). Ну хотя бы лет на сто ее обмануть. Нет, не удалось. Жить Горькому оставалось всего три года, и отсвет этой грядущей смерти явственно лежит на этом посмертном уже очерке 1937 года.

А не было ли еще если не отсвета, то хотя бы дуновения другой смерти? Иванов точно знал, что в феврале 1937 г. был арестован и предан анафеме в литературных кругах поэт Павел Васильев, которого потом быстро расстреляли, 16 июля того же года. Причастен к этой истории оказался, увы, и Горький, приблизивший гибель поэта, пусть и невольно. И все из-за нескольких слов в адрес Васильева в статье «Литературные забавы»: «…хотя от хулиганства до фашизма расстояние “короче воробьиного носа”». Сказано это было неакцентированно, но все запомнили и подхватили именно это. Для Горького же этот несчастный фашизм был вещью почти «домашней». По крайней мере, в 1933 г., когда он жил еще в Италии. Другое дело – 1937–1938 гг., когда в фашизме обвинили оппозиционеров, троцкистов и бухаринцев. Именно тогда это итальянское по происхождению слово стало страшным жупелом, поверил в новый смысл этого слова и сам Горький. Хотя еще в 1932 г. Васильев в своих показаниях вполне спокойно говорил, что «русский фашизм придет на смену стране большевиков», по общему мнению членов «Сибирской бригады», Анова и Мартынова. И вот в № 8 «Нового мира» за 1936 год была напечатана его поэма «Кулаки», вызвавшая новый всплеск критики, породившей ярлык «кулацкого поэта». Может быть, об этом же думал и Иванов, вспоминая, как печатали в 1931–1933 гг. в «Красной нови» его стихи и поэму «Автобиографические главы». О том казацко-мужицком духе его стихов, которые так явно стояли на грани с любованием зажиточной, яркой, сытой жизнью тогдашних сибиряков, особенно станичных, что было возможно в годы «оттепели» 1932–1934 гг. и за что в 1937-м могли посадить. Теперь из напечатавшего Васильева «Нового мира» выгнали его родственника И. Гронского, а самого Васильева – из литературы и из жизни.

Дело было еще и в том, что он был земляком Иванова и тоже выходцем из казаков. И в своих стихах не просто часто упоминал его родные Лебяжье и Павлодар, но и силой своего таланта живописал их, воссоздавал, оживлял. Однако ничего не известно об их знакомстве, встречах, тем более дружбе. Наверное, все дело тут в Есенине, которого так напоминал своими скандалами Васильев и при жизни которого Иванов сам чуть было не втянулся в «богемную жизнь». Да и человек Иванов теперь семейный, а его новая жена Тамара Владимировна не просто супруга, но и большая общественница, председатель Совета жен писателей. О ней даже написали заметку в «Лит. газете» под заглавием «Митинг жен советских писателей»; был посвящен процессу над антисоветским троцкистским центром: «Докладчики – тт. Фадеев, Никулин». Скорее всего, этим их поощряли на новые акции, да еще чтобы и мужей держали в нужной кондиции. Но больше они предпочитали действовать, чем говорить. Особенно чувствуя за собой целую организацию – «Совет жен писателей». От ее имени и было помещено «Открытое письмо президиуму правления советских писателей» в «Правде» 15 мая 1937 г. В нем они сообщали о выявленных в результате хождения по квартирам фактах «недопустимого поведения» и признаках «порочного морального облика». Фигурировали там В. Киршон, И. Шухов, А. Гарри. Доносилось и о «политическом привкусе» этих личных дел. Так, Кирпотин черпал свои «сокровища духа» у Ягоды (в виде сухого пайка) и у Авербаха. «У пьяного Гарри бушевал враг народа Павел Васильев». И первым в списке подписанток красовалось имя: «Т. Иванова». Несмотря на это, Иванов не мог не прочитать «Кулаков»: Черлак тот васильевский стоял рядом с его родным Лебяжьим, где живет младший сын героя поэмы. И потому, может быть, «лебяжинцы вон как организовали» колхоз, что «народ до сих пор оттуда бежит». А не менее любимый Ивановым Павлодар Васильев описал на диво. Хоть и не без язвительности: «Старый горбатый город – щебень и синева», «красный кирпич базара, церковь и каланча», «лошади на пароме слушают свист бича», «дыни в глухом и жарком обмороке лежат» – в стихотворении «Город Серафима Дагаева», напечатанном в «Красной нови» в 1931 г.

В 1936–1937 гг. Иванов вновь погрузился в свое сибирское прошлое. Он переиздал свои произведения 1920-х – начала 1930-х гг. и в предисловии к двухтомнику «Избранное» написал, что посвящает его «памяти Алексея Максимовича Горького», этого величайшего русского гения, в знак безмерной любви и неувядаемого преклонения». Большинство его «работ» «прошло под взглядом» Горького, «тронуто его бессмертным пером, читалось им», уверял Иванов. Но так ли уж много? Мы уже говорили, что в 1929 г., готовя романы для первого собрания сочинений, а затем и для отдельного издания 1933 г., он сосредоточил все действие в романе «Голубые пески» на 1920–1921 гг., сильно сократил его. Одновременно вставил рассказ «Подвиг Алексея Чемоданова» в начало романа и «Бегствующий остров» в качестве третьей части. И назвал этот странный гибрид «Васька Запус, или Голубые пески» повестью. Но необходимо помнить, что работа по переделке «Голубых песков» шла параллельно энергичной работе над романом «Кремль» и, несомненно, влияла на структуру и на дух переделываемых «Песков». И потому главной задачей писателя было не просто отсечь «лишнее», а устранить «хаотичность». И потому он превратил большой роман в большой… рассказ, основное содержание которого помещается между двумя половинами рассказа о Чемоданове – его приезда в город и сражением в Огороде Богородицы. В дни отдыха ему и «приснилась» вся эта история о нелегкой борьбе за советскую власть в Павлодаре и крахе атамана Трубычева в монгольских степях. Здесь он не следит за монгольскими событиями издали, оставаясь в Павлодаре, а встречается со своим оппонентом где-то в Монголии и лично убивает его.

Такое действительно может только присниться! И легенды о голубых песках в исполнении Чокана Балиханова тут нет. Зато есть легенда о великом герое степей Ваське Запусе, «Шэне»-«Великолепном», знающем «чудеса чудес», выкопавшем из земли «железную печать, которой освобождаются для народа все пастбища и все воды и при водах какие есть луга». Как ни переделывай роман, этот романтический, легендарно-фольклорный какой-то стержень его образа убрать не получалось. Хотя у него был реальный прототип – Михаил Запкус, командир Первого Северного морского карательного отряда, установившего советскую власть в Тюмени в 1918 г. Но позже Иванов писал о знакомстве с В. Запусом, очевидно, фигурой вымышленной, существование которого подтвердил в переделанном романе: там есть недописанная «Автобиография Васьки Запуса». Впрочем, тут же переходящая в ту самую песнь о Запусе-«Великолепном». Но сам автор, Иванов, признавая легендарность Запуса, теперь утверждал его реальное существование. И даже написал о посещении его могилы, правда в выдуманном городе Усть-Монгольске. Но первый вариант «Голубых песков», несомненно, останется лучшим – там Васька Запус вырос в личность героическую, полуромантическую-полудокументальную. Вообще, этот первый том «Избранного» получился наиболее «павлодарским», «лебяжинским», «мужицким». Кроме уже названных разделов: «Сетиментальной трилогии» и романа-повести «Васька Запус, или Голубые пески», тут есть раздел «Рассказы», возглавляемый «Пустыней Тууб-Коя» и придающими оттенок книги «Тайное тайных» рассказами: «Заповедник», «Рыбы» и «Долг»; раздел «Скитания», где психологизм уже контрастирует с очеркизмом 1930-х гг.; рассказы прежних лет и настроений – «Отец и мать», «Камыши», «Встреча», «Лощина Кара-Сор» – помещены рядом с «Яицкими притчами», рассказом под названием «Встречи еще» и «Разговором с каменотесом». Тут образ автора, самого Иванова, присутствует более очевидно, согласуясь с заголовком раздела: «Скитания». И читатется он как «Мои скитания», «Скитания Всеволода Иванова».

Казалось бы, и второй том «Избранного» должен сохранить это стремление упорядочить свой творческий багаж, разложить по полочкам написанное за 16 лет, если считать с 1921 г. Но то ли не хватило уже порыва, самоанализа, чтобы отделить «Рассказы» от «Скитаний», то ли из-за своей нелюбви к придумыванию всяких названий и заголовков, только разделов в этом втором томе нет. Кроме одного, самого простого: «Рассказы», где есть только общее течение жизни, в которой тайного столько же, сколько и обычного. И начал свои избранные рассказы «Мельником» – историей о том, как хозяин мельницы сначала спас недоповешенного, а потом вернул его в петлю. А закончил этот второй том «Путешествием в страну, которой еще нет» – о невиданном упорстве бывшего танкиста и новоиспеченного нефтяника Павликова в идее строительства заводов в весьма сомнительном месте. Каждый рассказ из 21-го рассказа второго тома здесь уже самостоятелен, вне разных циклов и книг, и говорит о том, что это лишь частный случай из многообразной жизни. В «Сервизе» разбиваемые старой кухаркой тарелки – символ перемены в жизни, оставшейся «сервизной»; кличка «Комендант» героини одноименного рассказа Мелиты одновременно роковая для ее жизни, которая, однако, изначально ограничена ролью изгоя, отщепенца; верблюды в рассказе «Зверьё» – и вовсе случайность в чистом виде, ибо главный «верблюд», «зверь» здесь сам Мургенев, только ловко использовавший подвернувшихся под руку экзотических животных, и т. д. И везде, говоря об этих рассказах, не избежать слова «жизнь», потому что Иванов, рассказывая о судьбах своих героев, имеет в виду всю их жизнь, в перспективе, в динамике повествования. Самый типичный здесь, доказывающий наше предположение – рассказ «Жизнь Смокотинина», со знаковым словом «жизнь» в названии. Это предел лаконичности писателя, почти классический. То же «жизнеописание» героев рассказов в «Кожевенном заводчике М. Д. Лобанове», «Б. М. Маникове и его работнике Грише», сюда же можно отнести и «Плодородие», и «Бамбуковую хижину», и «Старика», заканчивающихся гибелью Мартина, Кочерги и Евсея Коробкова. Гибели как итога их жизней, каждой по-своему значимой для других людей и даже для общества.

Самым неожиданным во втором томе «Избранного» оказалось включение в его состав повести «Возвращение Будды», позволяющей, таким образом, считать историю о перевозке статуи Будды из Петрограда в Монголию «рассказом». С финальным вопросом: «Куда теперь Будде направить свой путь?» Возможно, что это ключевой для тома второго текст, актуальный для 1937–1938 гг. – времени массовой гибели людей. В свете скорбного пути Сафонова, из петроградской квартиры следующего в дикую Азию, где и прозвучал этот главный и спустя 15 лет вопрос, и другие рассказы, написанные и 10, и 5 лет, и 3 года назад, приобретают тот же смысл. Что делать, куда идти, если пути почти нет, кроме одного – славить партию, Сталина, соцреализм. И если нет сил даже такой простой вопрос задать, то хотя бы обозначить его на уровне эмоции, интонации, атмосферы, как в «настроенческих» рассказах «Крысы», «Фотограф», «Пейзаж». Этой общей эмоцией является тревога, переходящая в страх. И страх вполне конкретный: в любой день и час может произойти что-то жуткое, может прийти смерть, наконец, могут прийти за тобой, увезти на «черном воронке». И только в 1939 г., когда наступила очередная короткая «оттепель» в жизни страны, Шкловский в своей рецензии на этот двухтомник Иванова разглядел в рассказах второго тома нечто оптимистическое: «…изображает не горечь жизни, а изменение жизни», «записал живое ее превращение»; «показал сильных людей, не всегда счастливых», но и «рост и превращение их»; «это рассказы о семенах жизни», «как человек отказывается (…) от давнего чувства собственности»; «показав тину мелочей», Иванов «показал и вдохновение сегодняшнего дня» («Лит. газета», 15 февраля 1939 г.).

«Созревший» Пильняк и его «Мясо». Предательство. «Покойник» Булгаков

Но до 1939 г. еще надо было дожить. Чтобы во всеобщем страхе предыдущих двух лет увидеть «семена жизни», «вдохновение» и прочий оптимизм, поисками которого Шкловский занимался с 1931 г. И за что в 1936 г. заслужил ядовитую пародию в «Красной нови»: «Он беллетрист, философ-аналитик, / Мемуарист и сценарист, и критик. / За трюком он проделывает трюк. / Здесь нет чудес. Здесь только шкловскость рук» (1936, № 4). Не было ли и в близком ему Иванове этой «шкловскости рук»? Ведь и он, Иванов, до этого оптимистического года дожил. А Пильняк – нет. А ведь рассчитывал, надеялся, написав оптимистическое произведение под названием «Созревание плодов». Сергей Арбеков, герой этого романа, автобиографический, открывает теорию «магнита коммунизма», когда из «опилков» впечатлений создается ключевой, генеральный образ, основа настоящих и будущих произведений. В Палехе «иконописцы» новой советской власти создают лаковые миниатюры вроде «Индустриализации сельского хозяйства», и Пильняк пишет об учебе у них. И вот из-под его пера льются покрытые лаком советского патриотизма строки: «Сергей Иванович (Арбеков, он же Пильняк. – В. Я.) слушал страну, свою родину перестроенной истории и человеческого сознания»; палехские миниатюры доказывали «величие наших дней». Действительно, к концу романа плоды уже созрели, Пильняк мог бы и на самом деле назвать себя вполне советским Арбековым. Если бы не следы прежнего «пильнячества», которое не хотело быть простым и ясным. Хотя мог бы ограничиться и очерком о Палехе, появившемся в «Новом мире» в 1935 г. (№ 3) в соавторстве с Н. Зарудиным. Да и рассказ «Заштат» (вставной в романе) предназначался для «Красной нови» в 1937 г., но, естественно, не появился.

А вот «Новый мир» продолжил «культивировать» плоды творчества Пильняка и после «палехского» романа напечатал «мясной». Точнее, заказной, ибо был заказан самим наркомом пищевой промышленности А. Микояном. Кажется, все в этом «Мясе» в порядке, все сбалансировано и даже читаемо, редкая для Пильняка, часто работавшего с соавторами (на этот раз с С. Беляевым), удача! Но и редкий провал: проигнорировали борьбу с формализмом и натурализмом, а того и другого в романе был настоящий кладезь. Зубодробительной критики было не избежать. Тем обиднее, что не было мрачности, желания шокировать своим романом. Наоборот, создавался он весело, озорно, о чем свидетельствует шутливый «Меморандум по окончании произведения». «Мясо» написано действительно «коллективно», пишут авторы. «Сообща обдумывались идеи», которые «Сергей Михайлович (С. Беляев. – В. Я.) превращал (…) в материалы и конкретности, трудясь отлично, упорно и весело». У романа могли быть роскошные иллюстрации. Как к книге «Созревание плодов» – внутренняя обложка тут расписана сплошь под Палех, только чудной живописной картине городка с ярко-белым кремлем составляет резкий контраст густо черное небо. Как предвестие грядущих репрессий. И мог вспоминать, ожидая приговора в Лубянской тюрьме, Пильняк свои описания смерти забиваемого скота, словно в предвосхищение собственного «забоя». Там висящий вниз головой бык уже обескровлен. «Снята шкура. Рыжая шкура у зареза похожа на старую тряпку. Взмах механического ножа – и голова отделена от туловища». Потом у нее машина рвет зубы, работает «челюстеломатель», вырезаны глаза, «гильотина надвое разрубила черепные кости, вдоль лба» («Новый мир», 1936, № 4). Вот и нет рыжего бычка, будто и не было. А молодые мясники-комсомольцы Таня Смирнова и Сергунька Завьялов только поворачиваются: у них же конвейер, план, рекорды! А может, и правда, ничего страшного в собственном «гильотинировании» 21 апреля 1938 г. не будет? Выстрелят в затылок, так что не успеешь испугаться. А потом твое безжизненное тело растворится в природе, его частицы станут в ряд других в вечном круговороте природы. Только и всего.

Так мог думать Пильняк накануне своего расстрела, ибо уже скандалы предшествующие, начиная с 1922 г., только и делали, что вырабатывали в нем особенную бесстрастность по отношению к собственной судьбе. И тут важна для понимания его судьбы Япония, которая была как будто бы создана для Пильняка. Почитая ее странные обычаи (например, наличие гейш, «культурных» проституток), Пильняк и харакири явно не отрицал, так что и спокойное отношение к своей казни, расстрелу, мог считать чем-то вроде самурайского этикета, присущего героям. Ведь «Япония презирает боязнь индивидуальной смерти». Не зря же в другой своей книге «Созревание плодов» он сказал устами своего персонажа: «Если человек боится ГПУ, – значит – человек липовый. Я примечал: кто боится, тот садится». И потому, узнав об обвинении его в шпионаже в пользу Японии, мог только печально улыбнуться: там бы это сочли за честь, а здесь за это казнят, значит, надо набраться «презрения» к «боязни индивидуальной смерти». Полное презрение к слухам о своем аресте Пильняк показывал своим последним романом «Соляной амбар». Он едва дотянул свое «народническое» произведение до 1917 г., чтобы в финале произнести слова: «Все лучшее, все честное, все подлинно человеческое, что было в моей жизни – это было, когда я приближался к революции». Всего лишь приближался – так и Пильняк мог бы из своей провинциальной Коломны сказать. А в предчувствии ареста воскликнуть: «Я хочу жить! И сегодня, сейчас…» И это уж точно адресовано чекистам, которые при аресте роман, конечно же, изъяли, прочитав свежую дату: «25 августа 937-го».

В «деле» Пильняка мелькали разные имена писателей: Воронский, Платонов, Пастернак, Веселый, даже весьма осторожный Федин. Но Иванова среди них не было. Может, потому что он вовремя написал антияпонскую пьесу «Голуби видят уходящие крейсера», и в образе мечтательного Николая Тыжнова, ведущего близкую дружбу с японскими офицерами, явно имел в виду Бориса Пильняка, готового дружить со всеми, любить и жаловать всех, весь мир, от Токио до Парижа. Тот же Иванова не забывал, тепло поздравив его с 20-летием литературной деятельности: «Всеволод! Разреши поздравить тебя с твоей большой, нужной, сложной, трудной и очень хорошей, и очень талантливой писательской работой. Есть разные писатели и разные писательские судьбы, само собой разумеется. Иных читаешь, чтобы отдохнуть, – других, чтобы узнать. Ты для меня был и есть критерием: читая тебя, я оглядывался на высоты и качество советского литературного мастерства, которые ты всегда нес отлично. Всего, всего тебе хорошего, работы, прекрасного будущего! Твой Пильняк. 30 сент. 936 г.». Тут и характеристика работы Иванова, ее плюсов («большая, нужная», «талантливая» работа) и минусов («сложная, трудная»), тут и комплимент (Иванов как «критерий» «советского литературного мастерства»), тут и пожелания творческого роста в «прекрасном будущем». Как будто понимая уже, что прекрасным оно будет для юбиляра, а не для него.

А вот с Афиногеновым случилось обратное. В сентябре 1937-го, будучи временно секретарем писательской организации Москвы, Иванов выступил за исключение Афиногенова и «подписал письмо партийной группы с требованием исключения». Посвятивший этому ужасному для его былой дружбы с Ивановым событию большую запись в своем дневнике, он предполагает и утверждает, что решающую роль в этом «подлом» выступлении сыграла все та же Тамара Владимировна. Сначала она, «готовя его (Афиногенова. – В. Я.) ко всему этому, приходила с ласковой улыбкой и брала взаймы 2 тысячи у человека, которого ее муж (она это знала) будет через три дня обвинять!» А потом, уже после случившегося, «пыталась объяснить» жене Афиногенова Дженни «речь Всеволода необходимостью отделять частное от общественного (…). Он не сомневался в невиновности Александра Николаевича, но ведь он секретарь союза, он должен был так выступить» (14 сентября). А в первой записи об Иванове от 10 сентября, когда еще все болело, он писал, задавая множество риторических вопросов: «Зачем ему понадобилось быть со мной в хороших отношениях, считать и называть меня своим другом, а потом – ударить в спину?» И далее следовал немалый перечень прегрешений друга Всеволода, возможно, и не совсем справедливых: «дачу ему построил НКВД и потратил 5000», «станут через меня известны его теснейшие связи с Погребинским, Аграновым и прочее», «хочет этим выступлением купить себе, наконец, почет и уважение Ставского». В. П. Ставский (Кирпичников) был генеральным секретарем Союза писателей СССР в 1936–1941 гг.

И Иванов этого добился: «Уже приезжают к нему с почетом и уважением, он назначен на время отъезда Ставского ответственным секретарем, его включают в разнообразные комиссии».

А когда, в начале апреля 1937 г., на собрании писателей все дружно громили 3-ю часть «Похождений факира», только Афиногенов «сказал об Иванове как об одном из самых талантливых, трудолюбивых и трудоспособных писателей». Вспомним также его дружеское выступление на 20-летии литературной деятельности Иванова 30 сентября 1936 г. И вот такая «благодарность» и такое горчайшее разочарование! Теперь об Иванове Афиногенов говорит и пишет совсем другое: «Неужто можно быть талантливым двурушником и мелким трусом? Как мог он писать о честности и благородстве, звать юношество к борьбе за дело Сталина и в то же время обманывать так мелко и подло!». В следующей записи Афиногенов видит, что Иванову неловко, «не по себе», он «опускает глаза при встрече» – живут-то они рядом, через забор, «он страдает от своей речи против меня». Но и «подлое», что Иванов «в тайниках души ждет моего ареста, ибо тогда он получит внутреннее оправдание своему выступлению», и «с легким сердцем может сказать (…): смотрите, вот его же взяли, я был прав…». Даже больше, накручивает драматург-психолог Афиногенов, «ожидание моего ареста переходит у него в желание», переходящее в «манию». Он благородно готов «освободить всех этих хороших самих по себе людей» своим арестом или самоубийством. Но тут же: «Нет, нет, я должен жить, должен учиться жить» и т. д.

Конечно, Афиногенов, перенесший целую драму ожидания «черного воронка», в чем-то театрализовал всю эту историю, вольно или невольно представив ее материалом для новой пьесы. Но сомнительно, чтобы Иванов хотел ареста Афиногенова – это уже плоды перевозбужденной «проницательности» друга-драматурга. А вот если Афиногенов мог допустить выстрел в себя, то почему бы и Иванов не мог думать об этом же? Впору бы и ему вести дневник, чтобы успокоить себя, выплеснуть свою «психологию» на его страницы, «театрализовать» свои чувства, по примеру Афиногенова. Дневник у Иванова действительно был, но вел он его нерегулярно, личные записи чередовал с зарисовками, эскизами будущих произведений. 1937 годом помечена только одна запись, и та под рубрикой «Два сна». Один рассказывает о «полете на Север», несчастном случае и пробуждении где-то в будущем. Там знают, что он «классик», но до них «ничего не дошло» (из произведений), и надо восстановить написанное. Хорош же классик, которого знают только по имени, а не по заслугам. Возможно, после этого сна Иванов и захотел пересмотреть свое литературное наследство, определить, что могло бы пройти испытание временем. Оказалось, что прошло бы, кроме «Партизанских повестей», только то, что тронуто магией «Тайного тайных» – формулой поиска и вскрытия бессознательного в жизни, без особой надежды на объяснение причин большинства поступков. Поэтому в двухтомник «Избранного» 1937–1938 гг. и не вошли пьесы: театр не любит тайн, ему нужна ясность, конкретность, предметность. Не было ли в этом двухтомном собрании сочинений намека на себя образца 1937 г., оказавшегося в ситуации «Кто следующий?». Как лет десять назад, на похоронах Есенина, С. Буданцев, по словам Леонова, ответил на этот невольный вопрос кивком на него, Иванова. И сам же по иронии судьбы стал этим «следующим», расстрелянным в 1937 г. И вряд ли все-таки Иванов прошел мимо тягостной ситуации с предательством друга, которого сначала «казнил», а потом мучился от содеянного, едва ли не досмерти. И потому, может, и стоит на первом месте во втором томе «Избранного» рассказ «Мельник». Его герой Федор Панферович сначала вынимает из петли недоповешенного белыми невиновного Алешку Урнова, а потом, едва ожившего, заподозренного им в краже из сундука, убивает и возвращает «на место», т. е. в петлю. Не так ли и Иванов хотел «оживить» дружбу с Афиногеновым молчаливым признанием своей вины? А окончательно повешенным, т. е. арестованным и казненным был другой их сосед по переделкинской даче – Пильняк, ставший в 1937-м настоящим изгоем.

Был, правда, еще один очень известный «изгой». К счастью, избежавший тюрьмы и казни, но почувствовавший себя в середине 1930-х настоящим «покойником». Написанные Булгаковым в 1937 г. «Записки покойника» были настоящим криком вопиющего в пустыне всеобщего неприятия: когда пишешь пьесы, одну за другой, а их не ставят или тут же снимают, почувствуешь себя трупом. Он написал «Театральный роман» («Записки покойника»). Из нескольких литераторов, промелькнувших в этом романе, прототипов можно узнать только по внешности и поведению, но не по хитро выдуманным фамилиям. Значит, и мы имеем полное право предположить, что за никем из литературоведов не разгаданным Флавианом Фиалковым, чьи «два сборника рассказов» покупает Максудов, может вполне скрываться Иванов. Как раз в середине 1920-х, когда Толстой (в романе – Бондаревский) вернулся из-за границы в Россию и знакомился с советскими писателями, Иванов выпустил две книги рассказов: «Седьмой берег» и «Возвращение Будды». «Цветочная» фамилия здесь ориентирована на цвета и запахи, которыми изобиловала тогда его «орнаментальная» проза, а древнеримское Флавиан, возможно, указывает на сибирскую архаику в его творчестве, где еще мало «цивилизованных» мужиков. В 1937 г. оба участвуют в конкурсе на учебник по истории для 3–4 классов. Известно, что Иванов работал над учебником именно в 1937 г., а Булгаков приступил к нему уже в марте 1936 г., сразу после объявления в газетах положения об этом всесоюзном конкурсе для «всех желающих, без всяких ограничений». В отличие от рукописного учебника Иванова, «Курс истории СССР» Булгакова был опубликован. И в нем явный перекос в сторону Грузии. В «Тетради-II» даже отдельной рубрикой шли «Материалы для биографии И. В. Сталина». Но главным стимулом был все-таки денежный: 100 тысяч рублей за 1-е место! И еще одно сближение. В сентябре 1936 г. Булгаков уволился из МХАТа и поступил на работу в Большой театр «либреттистом-консультантом». А в сентябре 1937-го Иванов пытался создать оперу о Гражданской войне совместно с самим Д. Шостаковичем. Такое впечатление, что он постоянно шел по пятам Булгакова в его новых произведениях, проектах, замыслах.

Но вот в своих новых романах писатели явно и очень далеко расходились. Булгаков, словно находясь в том же «сонном» состоянии, в каком писал «Записки покойника» (см. описание зарождения пьесы в сознании автора: «Родились эти люди в снах, вышли из снов и прочнейшим образом обосновались в моей келье»), сочинил «Мастера и Маргариту», а Иванов создал своего «Пархоменко». Причем соблюдая рамки горьковской «исторической» серии «История гражданской войны». Объединяло же оба эти произведения то, что они писались и завершались в 1937–1938 гг. во время «московских» процессов над «троцкистами», не рядовыми, а высокопоставленными. Сначала Зиновьева, Каменева, Пятакова, Радека, Бухарина, Рыкова, Ягоду награждали, славили, а потом с той же страстью проклинали, требовали расстрела. Легко ли было так быстро перестроиться? Голова шла кругом, реальность и фантастика менялись местами, подступал абсурд… «Режиссером» же всех этих процессов, т. е. обвинителем был А. Вышинский, недавний меньшевик, теперь, в 1930-е гг., судивший старых большевиков. Главное, что он был давним товарищем Сталина по бакинской тюрьме, а это непререкаемо.

Сладкий Ягода. И это все о Сталине

И вождь не прогадал, ибо в процессе 2–13 марта 1938 г. «по делу антисоветского право-троцкистского блока» Вышинскому удалось объединить сразу несколько «сюжетов». Заговор для «свержения власти, убийство Сталина и других, установление капиталистического строя с одновременным “расчленением СССР”», плюс убийство Кирова, Менжинского, Куйбышева и Горького, вокруг которого объединились такие «злоумышленники», как Ягода, Л. Левин, П. Крючков, т. е. нарком НКВД, врач-«убийца» и личный секретарь Горького. Бухарин якобы всем этим грандиозным действом руководил. На суде всем бросилось в глаза его «непризнание себя виновным», когда Бухарин отрицал «конкретные обвинения» и соглашался в общем.

Больше же всего Иванова должно было поразить обвинение Ягоды. Который, как оказалось, организовал «умерщвление» Горького, для чего «привлек обвиняемых по настоящему делу» докторов Л. Левина и Д. Плетнева и секретаря писателя П. Крючкова. Причем по приказу-«директиве» Троцкого. И Ягода подтвердил это: «Выполнение этого решения было поручено мне», – признался он. То есть убить Горького, замаскировав это под болезнь, пользуясь авторитетом почтенных профессоров. А он-то, Иванов, совсем недавно, в 1934 г., верил в него. Стоит заглянуть в эту увесистую книгу, к которой Иванов приложил руку: там Ягода, руководитель строительства со стороны ГПУ, упоминается чуть ли не в каждой главе. А в год окончания строительства и присуждения ему ордена этой властью (в августе 1933-го) он уже взял «ориентацию на фашистскую организацию», имел сеть «шпионов различных иностранных разведок», готовил «арест состава XVII съезда партии» и вдобавок убийство Кирова. И все это относится к тому милому человеку со сладкой фамилией Ягода, о чьей деятельности, самоотверженной, героической, Иванов и его коллеги так вдохновенно написали в книге о Беломорканале из горьковской серии «История заводов и фабрик»? Впору было застрелиться или бежать из этой обезумевшей Москвы куда подальше. Тем более что книгу, которой он так дорожил, запретили и ее надо было уже стыдиться, а не восхищаться ею. Вот и Бухарин. Как бы ни был он интеллектуально выше своих обвинителей, в итоге признался в «измене социалистической родине (…), организации кулацких восстаний, подготовке террористических актов, в принадлежности к подпольной антисоветской организации» и прочих «вещах сугубо практических». И в том же последнем слове сказал, что он стоит «коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед всем народом».

Такова была сила сталинской воли, воли к безграничной власти, диктатуре, культу личности, которую испытали на себе все в СССР, от бывших членов политбюро до рядового писателя. Единственный, кто еще мог в 1930-е гг. противостоять ей, противопоставить ей свою несгибаемую волю «перманентного» революционера, был Троцкий. Собственно говоря, все эти три больших процесса 1936–1938 гг. были направлены против «заграничного» Троцкого. И если бы Иванову знать о всей этой подоплеке больших московских процессов. И если бы мог он прочесть книги Троцкого, тем более новую, 1937 г., под названием «Преступления Сталина», то мог бы он поверить ей, ужаснуться и измениться? Предположение, конечно, из разряда невероятных. Но можно предположить другое: и без книги Троцкого Иванов мог, где-то в глубине души, допускать подобный «троцкизм», спасавший от безумия. Фигуранты процессов были «врагами народа» не потому, что были злодеями-«чудовищами», а потому, что так захотел Сталин, мечтавший добраться до Троцкого, своего главного и недобитого в свое время врага. Это было самым простым и очевидным объяснением.

Но за эту правду, сделай он ее своим принципом жизни, пришлось бы заплатить отказом писать произведения, славящие Сталина и его власть, и общество, в котором все тогда жили и творили, и, следовательно, отказаться от всех благ, несущих звание советского писателя, и от всего уклада привычной жизни, от переделкинской дачи и, возможно, от жены и семьи, не пожелавших бы жить по-иному. Иванов выбрал, как мы знаем, «фантастику», т. е. мифы о великом и мудром Сталине, его верных соратниках и о злобных врагах – троцкистах, шпионах, злодеях, вредителях. Помочь этому могла книга Л. Фейхтвангера «Москва 1937», рассудительно, не боясь контраргументов, хвалившая тяжелую, нищенскую и замордованную пропагандой и культом личности жизнь в СССР, точнее, в Москве, ибо никуда из столицы сей многомудрый германский писатель не выезжал. Надо только подождать и потерпеть, и все наладится: хозяйство плановое, разумное, исключающее кризисы, средства производства принадлежат народу, а не одному человеку: «государство – это мы», конституция дала народу «подлинную демократию» и т. д.

А книга антагониста Фейхтвангера Андре Жида «Возвращение из СССР», о которой немец говорит вскользь, была предана анафеме. И там было, например, о нормах стахановцев, которые бригады французских шахтеров выполняли «без напряжения», или о расслоении в советском обществе и «новой складывающейся буржуазии». Получается, «революция ушла в песок». Уж не по заказу ли Сталина, с которым Фейхтвангеру посчастливилось встретиться, написал он эту апологетическую «Москву 1937»? Тогда уж всем должно быть ясно, что после 1937–1938 гг. написать и напечатать, находясь в СССР, что-нибудь не-сталинское никак не возможно. И потому Иванов в своем новом романе «Пархоменко», создававшемся как раз в эти «триумфальные» годы, Сталина больше, чем Пархоменко, с которым с первых страниц все было ясно: это супергерой Гражданской войны, берущий верх над любым врагом, в любых ситуациях. Без Сталина теперь не обходился никто и нигде, будь то рабочий или писатель. А как «богу» без «библии»? Биография вождя появится в следующем году, к его юбилею. А в 1938-м такой сталинской библией стала книга «История В.К.П. (б). Краткий курс». На самом деле, история борьбы радикальных большевиков-коммунистов с несогласными с их радикальностью. Многие понимали или знали, что эту «Историю» написал сам Сталин, как «писал» сценарии всех трех больших процессов. Слишком уж велик был крен в правоту их с Лениным воинственного большевизма-коммунизма, слишком бросалась в глаза ненависть к оппонентам, вплоть дооппозиции 1920-х гг. и ее уничтожения. Будто он писал не «Историю»-книгу, а саму Историю, творил ее, подчиняя себе слабых и устраняя сильных.

Это история расправ и подавления инакомыслия, венцом которых – и финалом «Краткого курса» стали – 12 декабря 1937 г., день выборов в Верховный Совет, и 98,6 % проголосовавших за «единение трудящихся всех народов СССР вокруг победного знамени Ленина – Сталина». Конец фильма. «Бог» коронован на царство, абсолютную власть и произвол. «История В.К.П. (б)» на самом деле – «пред-История Сталина», его пути к власти и трону. Варианты и альтернативы исключены. И когда Иванов назвал свой роман «Пархоменко», он подразумевал и вождя народов и брал материалы для романа не только в архиве, но и в этой книге книг современности. И оборона Царицына не зря занимает центральное место в произведении, ибо там Сталин впервые стал известен не только узкому кругу революционеров, но и народу как вступивший в конфронтацию с самим военкомом Троцким. Да и сквозная тема шпионства в романе тоже неспроста, а из «процессов» и «Истории».

Нет, не мог Иванов этого пропахшего Сталиным «Пархоменко» не написать. Эпоха заставила. Сталин заставил. И «тайное тайных» – подсознание, которое хотело избавиться от кошмара 1937–1938 гг., подавлявшего волю «божественной» личности, упрощавшего людей, сюжеты, стиль и язык. Написал, материализовал, выплеснул – и двигайся дальше. Впрочем, о Сталине в 1939 г. Иванов еще вспомнит.

Глава 14

Через тернии к Будде. Незавершенное творчество

«Батум» и «Пархоменко». «Вдохновение» по-булгаковски. «А Павел Тимофеевич при чем?»

Что уж говорить о Всеволоде Иванове, если Михаил Булгаков, самый гонимый и обижаемый властью, самый чужой ей писатель, задумался над пьесой о Сталине. Размышлял о ней с 1935 г. И даже когда писал учебник по истории СССР, тоже думал о нем же. И особенноо его революционной юности: в рабочей «тетради № 2» он начал было конспектировать биографию вождя под названием «Материалы для биографии И. В. Сталина», закончив ее 1903 годом, т. е. ссылкой. Этого вполне хватило для пьесы, названной впоследствии «Батум» и законченной в июле 1939 г. Работал Булгаков над пьесой в те же годы, что и над «Мастером и Маргаритой», романом тоже, несомненно, о Сталине. И в том, что творит Воланд и его подручные – в комически-ужасных и одновременно абсурдных «кунштюках», вплоть до убийств – опознается Сталин образца 1937–1938 гг. в типично булгаковском феерическом стиле. В «Батуме» Булгаков, видимо, представил юность «Воланда»-Сталина, когда он еще только обнаруживает свой демонический дар. При этом видно, особенно по грузинско-сталинской части «Курса истории СССР», что писатель честно хочет писать строго биографическую вещь. А получилось опять что-то полумистическое.

Так, уже в тюрьме ему удается так взбаламутить народ, что начальник тюрьмы произносит в его адрес: «У, демон проклятый!» Его судьбой вынужден заняться сам Николай II, утверждая трехлетнюю высылку Сталина в Сибирь. Через месяц ссыльный бежит, и тут без чуда не обошлось: провалившись при бегстве в прорубь, Сталин погиб бы, если бы не изба с «добрыми людьми, тулуп и пятнадцать часов сна». Получается, он обязан был своим восхождением «демонизму», «воландству», дару подчинять себе людей разных, руководить ими при помощи марксистской идеологии. Сталин это заметил и потому запретил «Батум». А вот Троцкому, в конце 1930-х писавшему книгу о Сталине, суть диктатора была ясна и так. Да и документов для создания портрета Сталина у него было намного больше. И там про то, что он «своим высокомерием и цинизмом внес склоку в общество друзей», про «ядовитый цинизм», грубость и мстительность.

Знать бы все это и другое и Булгакову, и Иванову! И не написали бы тогда они свои недалекие произведения. Но если блеск булгаковского легкого стиля мог спасти любую тему, сюжет, произведение в целом, то большой объем романа «Пархоменко» оказался и большим провалом. И если в «Батуме» у Булгакова была «изюминка» в «демоническом» начале у Сталина, то Иванову использовать свой «творческий метод» – «тайное тайных» – просто не было возможности. Он сам себя загнал в рамки хроники Гражданской войны по линии Донбасс – Царицын – Украина с идеальными фигурами Пархоменко – Ворошилова – Сталина в центре повествования. Линия шпионства с явно комичным в своих потугах на «свой Тулон» Штрауба только оттеняет Пархоменко и других, придавая этому слесарю из Луганска еще больший масштаб. Хотя куда уж больше, если он «сызмальства примкнул к партии класса рабочих» и отныне его личность и имя соизмерялись только с ней и ее руководителями. И надо ли пересказывать все перипетии биографии всеволодивановского Пархоменко, совпадающей с «биографией» партии большевиков, как она описана в «Кратком курсе», начиная с демонстраций 1905 г. и заканчивая провалом польской кампании 1920 г.?

О Сталине тогда едва знали, а в романе о нем с почтением отзываются даже враги: «Приезд Сталина несколько осложнил обстановку (…). У него большой партийный авторитет…» Один даже предлагает убить Сталина, настолько они его боятся. А глава 14-я II части вся посвящается встрече вождя с Пархоменко и рисует просто-таки икону, а не реального человека: «Этот человек видел мир всегда и в колосе, как его часто видят многие, и цельным, в снопах. Он ничего не боится, и не только сам не боится, но и сверх того, другим не дает возможностей скрыться в тщетной игре воображения, в какой-либо неосуществимой надежде, а умеет находить и в воображении, и в надежде других нечто более близкое и реальное, что рождает и бесстрашие, и победу (…)». Иванов создал образ идеального вождя, авторитета, который признает даже Пархоменко – человек недюжинной силы тела и духа, «оборотень», не отбрасывающий тени, как заметил один из испуганных крестьян: при его появлении в незнакомом месте «на него не залаяла ни одна собака». Каков же тогда Сталин – сам Воланд, если Пархоменко – его верный Азазелло? Другой булгаковский персонаж – Штрауб, мечтавший о руководстве шпионской резидентурой в России, – погиб от удара поленом по голове от своей полужены Веры, как гибнет Босой у Булгакова. Очевидно, Иванов так много уделяет ему внимания, чередуя главы с Пархоменко, Ворошиловым и Сталиным со штраубовскими, что хочет заклеймить эгоизм-индивидуализм, измельчание физическое и духовное, достойное презрения и осмеяния. Неслучайна поэтому связь Штрауба с анархистами, и эмблемой анархизма здесь выступает «головастый лохматый маленький человечек», «патлатый», да еще на костылях, батька Махно. Характерно, что убивает Пархоменко не Штрауб, как можно было ожидать, а Махно. Иванов даровал в каком-то смысле «благородную» смерть своему антигерою от его возлюбленной, которая в большей мере заслужила слова, адресованные Штраубу: он «не нравился (Лизе Ламычевой. – В. Я.) (…) каким-то еле уловимым запахом, глубоким и сложным, душевной мерзости». Она стоит на более низкой ступени подлости не только потому, что убила доверившегося ей беспомощного Штрауба, но и потому, что ее любит и на ней женат аппаратчик Быков, сподвижник Троцкого. И этим все сказано.

В романе, где без Троцкого обойтись нельзя, Иванов сделал его вместилищем всевозможных пороков. Он тут помогает украинской Раде, раскрывающей двери немцам, требует перевода Революционного совета Южного фронта «в пункт, лежащий от Царицына в 550 километрах», вместе с Тухачевским требует передачи Конармии Западному фронту для предотвращения разгрома поляков и, вместо занятия Львова, приказывает «идти на север», из-за чего удостаивается от Иванова гневного: «предатель Троцкий». Есть в романе и сцена столкновения Пархоменко с Троцким. И как это он, верный слуга Сталина, не придушил этого «шпиона и провокатора» тут же, накануне наступления на Польшу – ведь всем и каждому было уже ясно, чего стоит этот «гадюка Троцкий». Нет, почему-то терпели, хотя знали, в том числе Иванов, что именно Троцкий сыграл главную роль в победе большевиков в этой войне, почти уже проигранной, о Сталине же тогда и слыхом не слыхали. Но потом Иванов безоговорочно поверил Сталину, и на его языке и написал роман. Иванов буквально уничтожил Троцкого в главе 26-й II части. Тут и «наглая трусость, сопровождаемая отвратительным самообожанием», и «страсть к позированию, которая заставляла даже спать в позе, готовой для памятника»; он и «подлец», и «предатель из предателей». Но в Переделкине арестовывали, а потом расстреливали на сто процентов невиновных писателей, разве по приказу Троцкого? Не шевельнулось ли сомнение, что и его могли оклеветать, превратить в чудовище в ходе политической борьбы? Ведь был же когда-то 1923 г., вместе с Пильняком на приеме у Троцкого, и Иванов вынес о нем самые лучшие впечатления. И вот теперь Пильняк арестован и убит, в 1939-м взят чекистами близкий ему Бабель, одновременно с выходом его «Пархоменко» отдельной книгой. Хорошее совпадение! Особенно когда в романе есть похожий на него Вениамин Абрамович Рубинштейн, который не побоялся пойти комиссаром в самую «проблемную» часть и удивил этих полубандитов умением объезжать коня и еще «витиеватой манерой выражаться», подтягивал культурный и интеллектуальный уровень Пархоменко чтением умных книг, но который погиб вместе с ним же.

И как тогда он должен был смотреть на этот свой злосчастный роман, такой верноподданнический, такой «политический»? Несмотря на образ Терентия Ламычева, такого хозяйственного, доброго, «круглого», как толстовский Платон Каратаев, немного «одомашнивший» «Пархоменко». А посмотреть иначе – роман злой, безжалостный к тем, кто не сталинец, расстреливающий, убивающий, не пощадивший даже Рубинштейна, да и самого Пархоменко. И насколько радостным было окончание романа – эти дни были для Иванова едва ли не лучшими по настроению («ходил довольный и столько думал о разных хороших вещах»), – настолько плохим было последующее. Примечание Иванова к журнальной («Молодая гвардия») публикации «Пархоменко» о том, что «роман написан по заданию и материалам главной редакции “Истории гражданской войны”», было объявлено не соответствующим действительности. И этой самой редакции «об этом задании ничего не известно». То есть взяла и открестилась от него, такого хорошего. Был бы хороший, наверное, и не писала бы этого. Получалось, что написал Иванов роман плохой, хотя первые отклики критики были хвалебными. Позже, в декабре 1942 г., Иванов употребил слово похлеще: «Эта редакция обругала меня печатно подлецом (т. е. иносказательно), а в редакции как-никак Сталин, Молотов, Ворошилов». И Иванов оказался близок к истине – «Пархоменко» не понравился самому Сталину. Об этом он узнал от своего «начальника» Фадеева.

Если бы в это время за ним пришли люди из «органов», как за Бабелем или В. Э. Мейерхольдом, то Иванов принял бы это, наверное, с облегчением. О чем и записал в дневнике: «…хожу, могу говорить речи, меня приветствуют (…), издают – и тем не менее чужой! Ужасно невыгодно для них и для меня. Лучше бы уж изъяли. Зачем гноить хороший материал?» И тут же об аресте Бабеля, который для Иванова синонимичен «изъятию», т. е. чему-то будничному, из разряда каких-то хозяйственных дел. Пишет об огорченных женах арестованных («не смогли вовремя переслать посылки с крашеными яйцами») и о «монтере», так и не получившем свои сто рублей за работу («Вчера только закончил работу у Бабеля, сегодня получать, а его уже увезли», 22 мая 1939 г.). Откуда такое спокойствие, в отличие от Афиногенова, поведавшего в своем дневнике о настоящем страхе, вплоть до ужаса, от возможного ареста? Рискнем предположить, что от взаимной непонятости. Власть и Сталин видели старания Иванова, искреннее желание быть советским, «своим», но элементарно не могли понять форму выражения этого желания. Но тут произошло невероятное: глава НКВД Ежов, смещенный с должности еще осенью 1938 г., в апреле 1939-го был арестован. Наступила короткая бериевская «оттепель» по имени нового наркома, когда даже стали выпускать ранее арестованных. В этом году он как-то воспрянул духом, сравнительно легко перенес неудачу с «Пархоменко» и столь же легко ожидал своего ареста: Бабеля и Мейерхольда взяли, значит, теперь его очередь.

А если бы Иванова и впрямь арестовали и придумали ему «дело» по обвинению в «терроризме» или «шпионаже» в пользу, допустим, Польши – то-то он так подозрительно много и где-то с симпатией писал о поляках в своем «Пархоменко»? Раскопали бы и то, что по матери он – польской крови, Савицкий (эта фамилия также встречается в романе), ну а о его «колчаковстве» можно найти еще больше материалов. О том, что Иванов действительно предполагал свой арест и, может быть, смерть в октябре 1939 г., свидетельствует целый комплекс противоречивых обстоятельств и совпадений, которые он мог трактовать в пользу этого предположения. Главное из них, очередная неудача, на этот раз со своей новой пьесой «Вдохновение». Начата она была 27 мая, т. е. впору оптимистического оживления надежд на лучшее, после тяжело пережитой неудачи с восприятием романа «Пархоменко» Сталиным. Ему удалось преодолеть кризис пятидневной давности 22 мая, когда он писал о желательности своего «изъятия», т. е. ареста. И вот 27 мая Иванов записывает о пьесе «Кесарь и комедианты», будущем «Вдохновении»: «Буду работать!» А 20 октября того же года узнает в телефонном разговоре с режиссером МХАТа В. Немировичем-Данченко, что только он один из всех поддерживает его пьесу – придется еще за нее побороться, ибо только ему она понравилась. И 21 октября Иванов написал письмо Сталину. Все дело было в анкете, по которой Иванову была устроена проверка, что-то вроде допроса, под предлогом предстоящего выдвижения в члены Моссовета. И в той анкете, написанной «года три назад», он сообщал, как состоял в партии меньшевиков и поступил в колчаковскую газету «Вперед» – главные свои грехи времен Гражданской войны. Но писал, будто и не Сталину, «руководителю коммунистической партии», а близкому другу, допуская такие выражения: «Это может прозвучать остроумно, но тогда я не острил»; «меня забыли на охране пороховых складов»; «мой брат случайно убил отца»; «я ударил его слегка по уху, он упал»; «она (вина за сотрудничество с колчаковской газетой. – В. Я.) так же мучит меня эти двадцать лет, как если бы я писал в “Тан” (во французскую газету “Le Temps”. – В. Я.) или “Таймс”». И без всяких сомнений должны были восприниматься финальные слова: «И я не скрою, что очень удручен, и я предпочел бы заключение, чем такое издевательство».

Здесь Иванов, вполне возможно, примерял на себя судьбу Булгакова. Все его пьесы, кроме «Мольера», имевшего шесть спектаклей, до сцены не доходили, как и пьесы Иванова, кроме «Бронепоезда 14–69». Живые по языку и персонажам, они, как правило, не очень ясны по содержанию и сюжету, в них всегда есть некие парадоксы и странности. В 1939 г., который Иванов явно ощущал решающим для своей судьбы, он вновь написал пьесу, поразительно повторяющую сюжет двух пьес Булгакова с перемещением во времени – «Блаженство» и «Иван Васильевич». Чрезвычайно актуальной для конца 1930-х гг. оказалась найденная Булгаковым идея перемещения из этого ужасного времени во время иное, где можно обжиться и обустроиться получше; она наталкивает на мысль о желательности бегства, пусть и фантастического. Можно не сомневаться, что Иванов знал об этих пьесах Булгакова. Иначе чем объяснить сходство сюжетов перемещения во времени в сходные исторические эпохи? Хоть и без машины времени у Иванова, зато с участием актеров и съемочной площадки, что тоже есть у Булгакова в «Иване Васильевиче». И то, что Дмитрий Самозванец, которого актеры у Иванова встречают в боярских палатах, – сын Ивана Грозного, обманом, магией, оккультизмом сумевший околдовать / очаровать и народ, и знать, – тоже неслучайно. Тем самым Иванов словно говорит о «сыновьей» преемственности пьесе «Иван Васильевич» Булгакова и что в «смутное», самозванческое время легче адаптироваться пришельцам из ХХ в. И, надо сказать, это «смутное время» во «Вдохновении» описано так ярко, живо, со знанием обычаев, предметов быта, одеяний, этикета, исторической обстановки, что… Трудно поверить, но возникает чувство, будто сам Иванов побывал там! Актеры Конов, Филатьев, Чупкина входят в эпоху легко потому, что как раз над фильмом на эту тему – о «Смутном времени» – они и работают в «киногородке» весной 1939 г. И они перенеслись во времени именно туда, куда им нужно было для успешной работы над историческим фильмом. Потому, кстати, пьеса и названа «Вдохновение», что тонка грань между осенившем актеров вдохновением и реальным перемещением во времени.

Было, видимо, что-то «блаженно-вдохновляющее» для Иванова-человека, ждавшего вполне возможного ареста, и для Иванова-фантаста в этом допущении возможности перехода из одного времени в другое. То был пример рассказа 1935 г. «Странный случай в Теплом переулке». А в 1940-м он пишет рассказ «Поединок». Там, во-первых, он перенесся в начало XIX в. и вновь со знанием дела и поразительной достоверностью описал данную эпоху, а во-вторых, изобразил дуэль бравого офицера Ивана Евграфовича с… Георгием Победоносцем, сошедшим с картины и причастным к уходу его невесты в монастырь. И здесь Иванов проявляет удивительное визионерство: уверенно указывает на невысокий рост, «простуженный голос», даже на возможную «невралгическую боль от долгого сидения на камне»; не забыл он и о «нарядном плаще, стянутом тонким металлическим ремнем». Как же тут не вспомнить исторические, «античные» главы «Мастера и Маргариты» Булгакова, написанные в реалистическом стиле, словно очевидцем, от лица Мастера и Воланда, лично встречавшегося с Пилатом, и от лица самого Пилата в «белом плаще с кровавым подбоем»! Но мог ли Иванов знать об этом романе и его содержании, о котором тогда знал только узкий круг друзей писателя? Или и здесь работало его «видение сквозь стены, время и расстояние», о котором еще в 1927 г. писал спутник Иванова по путешествию во Францию Л. Никулин?

Теперь, когда он узнал об аресте и расстреле Бабеля в январе 1940 г. и предполагал свою гибель, его способность к видению сквозь эпохи и расстояния, видимо, стала еще больше, обострилась. И образ царя Дмитрия Самозванца из «Вдохновения» в этом смысле самый яркий среди прочих и в пьесе, и в кругу произведений второй половины 1930-х гг. Будто шагнувший из эпохи начала XVII в., он жив, как никакой другой. Особенно в заботах о своем историческом бессмертии, выспрашивая пришельцев из XX в. об их эпохе и взгляде на его персону: «Э, старые басни Бориса Годунова (назвавшего Дмитрия Самозванцем. – В. Я.)! Это вздор, скажите вашим историкам. Историки! Ха! Я читал и Плутарха, и Тита Ливия, и Квинта Курция. Если б Александр Македонский прочел, что о нем сочиняли историки, он хохотал бы громче меня!» Если прибавить к этому определенные магические знания и способности Самозванца (называются книги по данной отрасли) и его намерение бежать из бунташной Москвы во время маскарада в образе капуцина – плюс умение менять облик, то Дмитрий предстает здесь настоящим чародеем, волшебником, Сатаной. Возможно, это было главной причиной отмены принятой уже было к постановке во МХАТе пьесы. Очевидно, вообще, в сталинские времена никому нельзя было писать о царях, вождях и тем более Самозванцах. «Хозяин» явно боялся сравнений.

А о чем теперь было писать и как? Потрясения последних лет приучали к особому восприятию этой неласковой, а то и ненавистной действительности – сновидному. Как будто смотришь на конец 1930-х сквозь другие эпохи в состоянии легкой летаргии, полусна, и невозможно смотреть иначе. В марте 1940 г. умер один-единственный современный великий творец-сновидец Булгаков. Одну из своих первых пьес «Бег» он так и назвал – «Восемь снов», а рождение замысла предшествующей пьесы, «Зойкиной квартиры», описывал в «Театральном романе» как сон наяву о «притоне курильщиков опиума», его жильцах и посетителях, что могло пригрезиться только безнадежно одинокому Максудову-Булгакову. Что уж говорить о пьесах-фантазиях «Адам и Ева», «Блаженство», «Иван Васильевич»? И что такое роман «Мастер и Маргарита», как не один большой сон писателя по имени Мастер о Пилате и горестно-одинокой жизни под покровительством Воланда? Смерть Булгакова, о которой Иванов не мог не знать, ибо знала вся Москва, была потрясением. Ее можно было и должно сравнить с катастрофой, сродни землетрясению или извержению вулкана, за которым следует нездоровая тишина, безмолвие, мертвенность. Его литературное наследие завещало писателям не трусить, не лукавить, а чтобы продолжать писать и в таких трудных условиях, лучше погрузиться в творческий сон, который помирит реальность и правду о ней в образах и символах иносказания.

И где-то весной, может быть, как раз в марте 1940 г. Иванов начал писать повесть «Вулкан». Случайное ли это совпадение? Горестная для Иванова кончина того, кто не писал, а феерил, очаровывал, приносил радость своим творчеством (а может, и зависть!), заставлял подражать ему, скорее всего, дала дополнительный толчок его мыслям и силе искусства вообще. Не зря 22 мая, в день краха надежд на успех «Пархоменко», он записал в дневнике: «Я, наверное, совершенно зря пропустил в своих писаниях тему искусства. А между тем какой это могучий и настоящий материал! Надо написать пьесу, роман – и вообще много об искусстве. Присмотреться к нему. Это настоящее». И через несколько дней приступил к «Вдохновению». Вышло, пожалуй, чересчур похоже на Булгакова. В новой повести Иванов вернулся к стилю и духу своей «попутнической» прозы накануне перелома 1932 г. перед «беломорским» пафосом коллективно-«бригадных» книг, шкловской простотой и сталинским соцреализмом. А именно вспомнил свое «Путешествие в страну, которой нет», по крайней мере, «Вулкан» весьма напоминает эту странную повесть, материал которой предназначался для оперного театра. Павликов в финале повести не скорбит, а торжествует: «Он оставил в долине труп сестры, оставил жену (…), идет утешать мать! (…) Какой в Стране Советов народ! Какая здесь республика! (…) Люди склонны преувеличивать несчастья и горести своей эпохи». Но он добился того, что нефтяной фонтан «клокочет, как революционная Германия».

В «Вулкане» крымский вулкан уже давно отклокотал. Он «действовал в далекой древности, где-то там в мезозойскую эру». Но люди все зачем-то едут туда, в Крым, он как-то странно притягивает их. И желающую чего-то «монументального» молодого архитектора Евдокию Ивановну, благоговеющую перед вулканом, и влюбленного в нее сослуживца Павла Тимофеевича, с этого вулкана падающего и разбивающегося насмерть. Но нет того, что было в «Путешествии» – цели и целесообразности событий, включая смерть Шурочки, сестры Павликова, не было и озера, в которое она бросилась, нечто вроде гиблого места для слабых, не выдерживающих борьбы за нефть, за очередную стройку социализма. Да и герои в «Вулкане» не промышленники / производственники, а художники, не созидатели, а созерцатели, вулкан и его загадочное притяжение не победившие и не исследовавшие его, даже картины не написавшие, хотя среди отдыхающих и есть художник Гармаш. Кстати, это именно он достоверно описал, как эта несуразная гибель могла случиться: наступил на «выветрившуюся лаву», которая будто «столетиями готовилась к твоему шагу», и человек срывается и летит вниз. Он даже – что значит художник! – предполагает, что ей-то, лаве, «небось, приятно, соскучилась лежать столетия-то, а Павел Тимофеевич при чем?». Это ключевой вопрос повести: бессмысленность смерти молодого архитектора, который не мог сам броситься со скалы, ибо после неудачного объяснения в любви с Евдокией Ивановной испытал не горечь, а злобу. Все могло случиться в этой странной повести, о которой редактор «Красной нови» Фадеев написал Иванову, что он в ней «решительно ничего не понял». Кроме того, что «Чертов палец (нечто фаллическое)», а «потухший вулкан (потухшая революция)». «Начальник» советует своему «подчиненному» и автору «больше прояснить тему, прояснить там, где двусмысленно можно ее трактовать» (начало 1941 г.).

Для этого, однако, понадобилось сменить эпоху, чтобы настала «оттепель» конца 1950-х гг. и он написал, по сути, новую повесть, точнее, вариант повести. Тогда же, на рубеже 1930–1940-х, как мы предполагаем, Иванов пребывал в состоянии некоего творческого сна – результат атмосферы репрессий, сознания каких-то роковых ошибок в своих жизни и творчестве: участие в вакханалии против оппозиции и восхваление Сталина, участие в предательстве Афиногенова, а может быть, и расстрелянных друзей – Пильняка и Бабеля. Которого (предательства) фактически не было, а чувство вины – было. Наконец, история с романом «Пархоменко», который вначале очень нравился, а потом разочаровал и через четыре года уже «был мною забыт», писал Иванов в дневнике. И конечно, смерть Булгакова, которому, можно сказать, негласно посвятил свою пьесу «Вдохновение», взяв его сюжет перемещения во времени, в другую эпоху, позволяющего многое сказать об эпохе своей. Так, на наш взгляд, и создалась та особая атмосфера «Вулкана», где ничего существенно советского не происходит (смерть Павла Тимофеевича удручающе случайна), и надо всем и всеми царит вулкан, являющийся больше создателем этой атмосферы произвольных событий, чем созерцателем, наблюдателем, свидетелем. Как тут не вспомнить Тарбагатайские горы из ранней повести «Цветные ветра»: сначала они равнодушно взирают на битву белых и красных, а потом, «опьяневшие от битвы», и сами готовы ринуться в бой. Здесь древний вулкан наводит сон, чарует, путает мысли и чувства людей. Не зря в одном из многочисленных описаний причудливой «вулканической» природы Иванов изображает необычно искривленные деревья, «точно их преследовали галлюцинации». И тут же: «Изредка, как галлюцинации, где-то внизу, в пропасти, резко разрывался упавший камень, и ветви вздрагивали».

Раскольников и «Вулкан». «Проспект Ильича» и Бальзак. «Ибо я мечтатель…»

И, как нарочно, в этот роковой 1939 г. произошло событие, повлиявшее на Иванова не меньше, чем неудачи с «Пархоменко» и «Вдохновением» и смерть Булгакова. Это гибель во Франции Федора Раскольникова, с которым они дружили семьями на рубеже 1920–1930-х гг. Именно поэтому мы беремся сказать о влиянии трагической смерти бывшего моряка и литератора: Т. Иванова, умевшая завязывать нужные и прочные знакомства, еще в пору высоких должностей Раскольникова (например, был главой Реперткома), могла узнать от его вдовы Музы Васильевны о случившемся в Ницце с ее мужем в августе-сентябре 1939 г. 25 августа у Раскольникова произошел «припадок душевного расстройства», и его поместили в клинику. 12 сентября он умирает, причем в числе версий его смерти есть и падение из окна – выбросился ли он сам или его выбросили подосланные агенты НКВД. К таким скоротечным событиям привели два обстоятельства: знаменитое впоследствии «Открытое письмо Сталину» с перечнем обвинений сотворенного им со страной, и пакт СССР с Гитлером, для «диссидента» Раскольникова совершенно неприемлемый, тем более при его расшатанной с детства психике. Да и письмо Сталину написано в такой же «нервной» манере, когда автор не заботится о стройности обвинений, принадлежности их к «разделам»: от террора и разгрома оппозиции к удушению искусства и «окостенению и параличу советской литературы». На Иванова, который мог узнать о письме из эмигрантской газеты, возможно, тоже через свою жену, мог подействовать необычный образ, который Раскольников использовал в самом начале письма. Говоря о том, что все в СССР «подвержены ударам вашего (Сталина. – В. Я.) бича (репрессий. – В. Я.)», что «все кружится в дьявольской кровавой карусели», автор и приводит это сравнение. «Как во время извержения вулкана огромные глыбы с треском и грохотом рушатся в жерло кратера, так целые пласты советского общества срываются и падают в пропасть», – пишет Раскольников. В повести Иванова вулкан, правда, молчит. Но он мог предстать в повести и как готовый разразиться извержением. Пока он выбрал только одну жертву – самого чуткого к происходящему Павла Тимофеевича.

Если еще и этот «раскольниковский» образ повлиял на создание повести «Вулкан», то он предстает попыткой рассказать о времени и о себе языком образов. Попыткой робкой, если говорить о «политике», и смелой, если говорить об «эстетике», т. е. создании атмосферы чего-то зловеще-серьезного, взывающего к галлюцинациям, за которыми можно спрятать, утаить то, что боишься или не хочешь проговаривать прямо, как это сделал Раскольников. И выпал из окна клиники Святого Луки в Ницце, как Павел Тимофеевич (бывший Павликов, советский энтузиаст?) упал с вершины вулкана и разбился. Впасть в «галлюцинации», в сновидность своей новой, «оттепельной» (после 1937–1938 гг.) прозы Иванову было тем легче, что у него за плечами был опыт книги «Тайное тайных». Метод «тайного тайных» Иванов использовал и в годы рапповщины, объявившей его несоветским писателем («Особняк» и «Гибель Железной»), и в годы перехода к соцреализму («Путешествие в страну, которой нет»). При этом многие критики его творчества так и не могли понять, что «Тайное тайных» не «буржуазная» или «нэповская» книга, а настоящий, подлинный Иванов, во всей полноте его творческих принципов и художественного мастерства. То есть то, что не подлежит отмене или «переделке». Оно может пытаться адаптироваться под соцреализм, пробовать растворяться в нем, как это было в «Пархоменко» или в пьесах 1930-х гг. Но с тех пор, с 1927 г., как явило себя отчетливо, под названием – лозунгом, манифестом, творческим методом – «Тайное тайных» уже не могло исчезнуть. В конце 1930-х гг., когда Иванову удалось пережить нечеловеческую эпоху отмены реальности и перемены плюсов на минусы, добра на зло – объявления врагами тех, кто точно ими не были, – его «тайное тайных» было на грани, так сказать, отмены реальности в творчестве. Отменить ее вообще он, конечно, не мог, и тогда изображаемое становилось сюрреалистичным, сновидным, похожим на сон. В «Вулкане» Иванов в первую очередь сам – потухший вулкан, писатель, к которому еще влекутся люди, как условные Евдокия Ивановна, Петр, Фома, Гармаш, чувствуя при этом холодок отчуждения, а то и опасность. Он ведь уже древний, из «мезозойской эры», питается галлюцинациями и сам способен только их и производить.

Но тут грянула война и эвакуация в Ташкент, со своими глубокими потрясениями, не меньше, чем репрессии, воскресившая было его творчество. Увы, лишь на считаные годы. Но за эти годы он создал и задумал то, чего ему хватило до конца жизни – до 1963 г. На пике эмоций начала войны Иванов создал роман «Проспект Ильича» – в чистом виде сон, миф, сказка о том, как война меняет облик некоего условного провинциального городка. И вместе с ним его обитателей, коренных и приезжих, которые начинают чувствовать, думать, поступать в каком-то особом пространстве глобальной угрозы, в других координатах пространства, времени, нравственности, человечности. Ломается вся старая геометрия жизни, людских взаимоотношений. И вот уже Полина Вольская, знаменитая певица, становится сначала «проституткой» в глазах первого встречного, потом ударницей труда, затем советской шпионкой, а рабочий завода Сельхозмашин (СХМ) Матвей Ковалев – его директором и, переодетый немцем, совершает рейд в тыл врага, едва не погибнув. Какой-то мистикой кажутся здесь танки как средоточие зла и поединок завода СМХ и его противотанковых орудий с немецкими танками – порождением теории генерала Паупеля о «танковых массах», битвой Добра и Зла. Битва за Дом культуры с его главным защитником библиотекарем Силигурой – и вовсе высокая патетика. Особенно если вспомнить архивариуса Арно Арэвьяна из «Гидроцентрали» Шагинян, чей образ создан ею под впечатлением встречи с Андреем Белым в конце 1920-х гг. в Армении. Не отсюда ли и главный образ романа – проспект Ильича, описанный на таком пафосе, когда патетика переходит в иронию, как это сделал Белый в своем романе «Петербург»? Но ведь там все происходит будто в сознании, в черепной коробке сенатора Аблеухова и его сына Николая Аполлоновича, словно их «мозговая игра». Если бы не завод и реалии его жизни и работы в военное время, занимающие основную часть романа (Иванов отразил здесь свои впечатления от посещения военных заводов), славный стахановец Ковалев и его престарелый директор Рамаданов, то роман бы явно грешил этим сходством с символистским романом Белого.

Но и тут свои изюминки. Дело в том, что не только Силигура здесь помешан на книгах. Чуть ли не главный и великий книгочей в романе – это директор СМХ Рамаданов. Он регулярно ходит в библиотеку за новыми книгами, хотя боготворит только один роман – «Утраченные иллюзии» О. Бальзака. И однажды даже читает целую лекцию потрясенному Ковалеву о нетленности идеи «справедливости и равенства» на всем протяжении истории человеческого общества. Еще более неожиданно читателю будет узнать, что командир партизанского отряда товарищ П., бывший ветеринар, «превосходно знал творения И. Тургенева» и считал, что «оттуда (из романов Тургенева. – В. Я.) происходил этот молодой человек», т. е. Ковалев, ибо «имел редкое романтическое сердце». Знатоком поэзии Блока и Шевченко является сам генерал Горбыч, зачастую вдохновенно декламирующий стихи, в том числе на украинском языке. Роль книг, чтения, образования, культуры в лице библиотекаря Силигуры и Полина Вольская как олицетворение магии творчества – это слагаемые духовности в «Проспекте Ильича», критерии духовной силы романа. Певица, человек искусства, она, как мы уже знаем, легко преображается и в работницу завода, и в немку из Баварии, и одновременно в хитрую разведчицу. Через тему книг и чтения, пронизывающую весь «Проспект Ильича», Иванов проводит свою заветную мысль о силе и действенности искусства, его могучем влиянии на человека, о чем писал в дневнике 1939 г.: «Это могучий и настоящий материал», – писал он, говоря о «типе искусства». Но тема превратилась в тенденцию, ибо и весь роман выглядит тенденциозно по причине антивоенного его смысла. На уровне почти публицистики звучит яростный антифашизм произведения, когда целыми потоками идут клятвы в мести гитлеровцам, справедливом возмездии. Пика эта тема достигает в образе Матвея Ковалева, с упорством маньяка преследующего цель убить полковника фон Паупеля вместе с его танками.

И все-таки есть сомнения по поводу тенденциозности «Проспекта Ильича». Неполная прикрепленность персонажей произведения к действительности была бо́льшим грехом. Не зря в московском издательстве, как только Иванов вернулся из Ташкента в Москву, директор издательства П. Чагин так и заявил ему: «Все тут читали. Роман (“Проспект Ильича”. – В. Я.) признают оторванным от жизни». Заметен и такой феномен, как неожиданные стыки героев по ходу сюжета, их встречи и не встречи. Этот прием особенно очевиден в романе Пастернака «Доктор Живаго», создававшемся практически одновременно с «Проспектом Ильича» и долго лежавшем в столе поэта. Рецензентам знать дневники Иванова необходимо, чтобы хоть что-то понять в его замысле, а точнее – в его душе. Но и самому Иванову хотелось осмыслить происходящее извне или внутри него. Может быть, поэтому именно в войну, чуть ли не с ее начала, он стал с куда большей регулярностью вести свой дневник, чем до этого. Эвакуация в Ташкент, перемещение из уюта столичного быта в совершенно иную среду, где люди, казалось бы, давно известные и знакомые, режиссеры, актеры, писатели (Б. Бабочкин, Н. Тренев, Б. Ливанов, В. Луговской, Б. Лавренев, В. Гусев и др.), породили свой сюжет и свой «роман». Именно ташкентские дневниковые записи («заметки») самые регулярные, почти поденные, от июня до октября, дают необычно полный портрет Иванова, как будто бы не особенно отличающийся от других. Так же хлопочет он о еде и деньгах (надо было содержать семью), причитающихся ему за «Проспект Ильича», пишет газетные статьи, либретто по книге «Хлеб» А. Толстого, читает новые сводки с фронтов, выезжает в окрестности по делам и на охоту, иногда и выпивает. Для того чтобы поддержать компанию и немного забыться, уйти от проблем житейских и политических, панических настроений, как некоторые, уже готовившиеся жить при немцах.

«Неотмирность», сновидность восприятия происходящего ярко показал роман «Проспект Ильича». Главным инструментом там были книги, как и для самого Иванова. И какие! «Получил по почте шесть бандеролей: Шекспир, Кант и 1001 ночь» (12 июня 1942 г.); «Получил книги М. Рида, Канта и Платона», – еще раз, уже 14 июня 1942 г., записывает он. Кроме того, читает философию права Л. Петражицкого, философскую книгу В. Розанова «О понимании», «Антихриста» Э. Ренана, «Бесов» Достоевского. Книги идеалистические, к которым у Иванова стойкий интерес; книги, помогающие понять, что и новое его произведение – «Проспект Ильича» – не будет принято и понято, и отнестись к этому спокойно, по-философски. Несмотря на радушие, с каким встретили чтение романа в ташкентском Союзе писателей, Иванов не обольщается: «Я все же ощущаю на себе дыхание смерти»; и «можно подвести баланс жизни». Финал этой записи от 16 июля 1942 г. поистине трагичен: «Конечно, создавая ее (жизнь. – В. Я.), я думал, что она будет красивее – но за то, что получил – спасибо! В конце концов, для жизни одного человека я сделал достаточно. Будь бы у меня тот ум, который я сейчас имею, лет двадцать тому назад, я был бы Бальзаком, а теперь я разве что Бурже». Это уже почти эпитафия самому себе, несостоявшемуся Бальзаку – вспомним культ романа «Утраченные иллюзии» в «Проспекте Ильича», обращая внимание на название бальзаковского романа и его смысл, где есть и ключевое слово «иллюзии», и мотив «утраченности».

Этот мотив ухода прозвучит еще не раз. 18 сентября 1942 г. Иванов записывает: «От литературы мне ожидать нечего, от политики – конечно, для меня только – тоже, от жизни вообще – только смерть. А там, в горах, я разговариваю с вечностью». И вновь о своем жизненном финале: «…мне не захотелось ехать в Москву. Зачем? Окончить жизнь, бродя по горам и написать книгу об охоте куда лучше, чем сгнить на заседаниях Союза писателей» (24 сентября 1942 г.). Через полмесяца вновь о том же: «Я и отвык от нее (Москвы. – В. Я.), и увидел много, и, возможно, в литературной “карьере” своей изверился – испытал так много, что только бы жить в горной долине у ручья, ходить среди скал с ружьем, а вечером читать немножко философии, немножко Чехова и Флобера» (10 октября 1942 г.).

«Изверился в литературной карьере»… На «Пархоменко» он и смотреть не мог, а снятый по его сценарию одноименный фильм радовал только денежным гонораром. Во втором произведении, «Проспекте Ильича», он явно переборщил с темой искусства, и роман получился чуть ли не фантастическим, при всем своем патриотическом энтузиазме и способности Иванова быть примерным соцреалистом. Вот и вышло, что первый роман не «прозвучал» и его забыли бы, если бы не фильм, а вторым романом, явившимся плодом его снов об искусстве, никто так не проникся, как он. Хотя за «Проспект Ильича» Иванов еще поборолся, приехав в Москву, переделывая его, освобождая от налета «слащавости», по собственному определению. Но все было тщетно. Роман ушел в шкаф для непонятых и отвергнутых произведений писателя, присоединившись к «Кремлю» и «У», словно в обитель снов и фантазий Всеволода Иванова. И список обитателей этого хранилища был еще далеко не полным. Об этом говорит изданная в 2010 г. объемистая книга «Неизвестный Всеволод Иванов», где издано лучшее из «шкафа» рукописей писателя, но и опять же не все. Это пьесы «Канцлер», «Запевало», «Левша», рассказ «Генералиссимус», роман «Сокровища Александра Македонского», вернее, несколько его вариантов. «Неизвестный Всеволод Иванов» – это самая безрадостная книга, которой Иванов мог бы только грустно улыбнуться. Ибо это эпитафия его творчеству или, если смотреть изнутри его творчества, самые индивидуальные видения его творческой фантазии, потому что остались наедине с ним, написаны и прочитаны только им самим. Даже после того, как их опубликовали, они остаются принадлежащими тому времени, когда создавались, 1940–1950-м гг. То есть когда итог своего творчества Иванов уже подвел в своем дневнике в начале 1940-х. Произведения же, которые публиковались, он поместил в рубрику «фантастических», включая роман «Эдесская святыня» (опубликован позже), чтобы затушевать свой переход в сферу сновидений.

Разумеется, это касается только художественного творчества. Иванов был слишком земного, реалистического закала, чтобы унывать и скорбеть о финале своей литературной карьеры. Он писал публицистику, мемуары, брался, подобно своему старому товарищу Шкловскому, за теорию литературы. Были события биографические и литературные, было еще десятка два лет жизни. Но ни «Тайного тайных», ни «Бронепоезда» или «Похождений факира» – новых, ярких, всеми читаемых – не будет. Тогда тем знаменитым его вещам предшествовали его сибирские скитания, и первые пробы пера, и задор зачинателей сибирской литературы – новой, создаваемой неповторимым сплавом сибирских «классиков» начала ХХ в. и дерзкими «футуристами» эпохи революции и Гражданской войны. И тогда известность Иванову если и снилась, то вещими, сбывающимися снами. И вот круг замкнулся. Правда, теперь он не вклеивает вырезки своих текстов из газет и журналов и не идет в типографию самолично издавать книги – самодельные «Зеленое пламя» или «Рогульки». Однажды, правда, еще в памятном 1939 г., он издал свою пьесу «Голуби» на стеклографе, со страницами, сохранившими шрифт рукописи – печатной машинки. Но скоро понял тщетность своего странного поступка: пьеса, хоть и немного переделанная, все равно осталась никому не нужной. Потому и складывает теперь Иванов новонаписанные или переписанные наново старые произведения в шкаф, делая вид, что все нормально, что все идет своим ходом. И в тех, ненапечатанных при жизни, было больше заветного, кровного, своего, того, что можно назвать двумирным, где прошлое, «историческое», присутствует в настоящем, современном, на правах совершенного. Впрочем, и те рассказы и повести, которые были напечатаны при жизни, в 1943–1945 гг., оказались будто бы и ненапечатанными, настолько мало поняла их критика.

Что уж говорить об «обыкновенном» читателе. Так, о повести «На Бородинском поле» (1943) писали, что «пафос напоминания о Бородине 1812 г. становится навязчивым, и, кажется, не слишком ли увлекся далекой историей автор и не заслонили ли русские воины советских бойцов?» (О. Грудцова) И, не ведая того, Грудцова открыла главный «закон», принцип творчества Иванова после 1939 г. – умение видеть прошлое / историческое наяву, как современное, участвующее в нем. «Навязчивость» же от непонимания, от чего Иванов явно страдал, как тот мифологический Агасфер, наказанный вечной жизнью, свидетель чуть ли не всех исторических эпох, но не понятый и всеми гонимый. Не зря Иванов напишет о нем в те же годы (1944) целую повесть. А в одновременно создававшейся повести «На Бородинском поле» герой оттого и героичен и неуязвим, что чувствует в себе предшественников, отца и прадеда из 1812 г. И вообще, Марк Карьин в этой повести как не от мира сего. Например, его странное равнодушие к Настасьюшке, не любящей книг. Странен он и внешне: «При первом взгляде он кажется дурно сложенным, косолапым, разметанным», и только потом, привыкнув, его можно полюбить. И уже в конце повести явившиеся из 1812 г. «три мужика, волосатых, страшных, заиндевевших», разговаривают с ним как с человеком их времени, обращаясь к Карьину: «Ваше благородие». И что тут удивительного, если сам автор, Иванов, одновременно написал рассказ «При Бородине», где также есть Марк Карьин, который в 1812 г. – унтер-офицер армии Тучкова, воюющий вместе со своим сыном Степаном Карьиным, героически гибнущим на поле сражения. Упомянуты те же Карьины и в рассказе того же 1943 г. «Близ старой Смоленской дороги», только двадцать семь лет спустя, в 1839 г. Жена Марка Карьина, уже старуха, идет на «бородинские» торжества, чтобы «паникидку отслужить», и теряется в многолюдной толпе. И вдруг Иванов дарит ей встречу с поэтом В. Жуковским, написавшем в 1812 г. знаменитое стихотворение «Певец в стане русских воинов». Понадобился же столь известный и крупный поэт-романтик Иванову, чтобы, видимо, придать рассказу лирический колорит и характер баллады – любимого жанра Жуковского. Потому и, очевидно, сам рассказ написан на редкость мастерски, со всеми признаками классической, лирико-психологической прозы, в стиле Бунина: «Василий Андреевич (Жуковский. – В. Я.) перевел свой взор с мягко уходящего во мглу силуэта старухи на запад, где громоздились облака, кудреватостью своих украшений напоминая капители коринфского ордена. Он уже забыл о стаде, которое скрылось за косогором и разговор старухи казался ему переполненным околичностями». Поэт уже думал о том, как «уловить ее мысли, как понять ее?»

То же самое мы могли бы сказать и о Иванове, который действительно свою следующую историю перенес на тысячу лет назад, в Багдад времен Византийской империи и русича князя Игоря. Но главное, что и здесь на первом плане поэзия, лирика, родина, война, точнее, военный фон жизни людей, всегда готовых к битвам и смертям. Зачем же все-таки столь далеко, во времена незапамятные, почти легендарные, и не на «свою» Русь, а в совершенно экзотический для советского читателя Багдад он перенес действие романа «Эдесская святыня»? Наверное, как раз потому, что истории здесь явно меньше, чем мифа и легенды, которой восточный багдадский колорит придает еще большую сказочность. Не зря в дневниковых записях начала 1940-х гг. у Иванова мелькнуло, что он читал «Книгу тысячи и одной ночи». С другой же стороны, известен целый список сугубо исторических трудов о Византии, исламе и византийско-арабских отношениях. Иванов, не выходя из исторического сюжета передачи нерукотворного образа Иисуса Христа – «пророка Иссы», из арабской Эдессы в византийский Константинополь, – написал, пожалуй, только о любви в условиях военных законов, совсем не касаясь больших исторических и религиозных фигур. Пророка Магомета, крупных деятелей Арабского халифата, императора и его наместников в романе не найдешь. Тем более Москвы 1930-х гг. или фронтов Великой Отечественной.

Вместо них только образ оружейника Махмуда, комически безобразного на вид («растопыренные уши», «короткий, как кулак, нос», «узкие глаза»), но талантливого поэта. Хотя и верноподданного, расточающего громкие хвалы ничем не выдающемуся безымянному халифу. Его полюбила русская Даждья из семьи языческих «аристократов», ставшая рабыней. Она – своеобразный вариант Полины Вольской из «Проспекта Ильича» – милая и храбрая одновременно. Не прибавит стройности роману и разношерстная группа посланников халифа в столицу Византии: мастер изготовления ножей с задатками поэта и отталкивающей внешностью Махмуд, веселый пьяница-философ и «базарный судья» кади Ахмет, строгий законник-буквоед Джелладин. Прямо крыловские лебедь, рак и щука. Поэтому так трудно читать этот роман без главного героя, внятной идеи и сюжета. Если, конечно, не предположить, что всеми этими главными устоями произведения ведают и правят любовь, лирика вообще, примиряющая все противоречия и настроения в произведении. Махмуд любит Даждью, Даждья любит Махмуда, кади Ахмет любит всех, как Христос с полотна эдесской святыни любит все человечество, и хочет примирить для начала Багдад и Византию.

Правда, в финале романа убитые по приказу халифа Махмуд и Даждья превращаются в призраков, вселяющих ужас в бегущих врагов. И как врагам было не испугаться, если над ними «встала» «мертвая голова поэта», «и голову эту держал в руках призрак синеглазой, светловолосой Даждьи». Хочешь не хочешь, но опять на ум приходит роман Булгакова «Мастер и Маргарита», когда разгневанная Маргарита стала ведьмой, спознавшись с Воландом и K°, т. е. с нечистой силой, чтобы спасти Мастера и его роман. Возможно, что и Иванов шел по этому же пути, либо зная, либо нет о существовании этого произведения Булгакова. Или умел ведать о тех произведениях своих коллег, которые еще не написаны или еще пишутся. Не зря Иванов и в войну продолжал читать оккультистов, например пять томов В. И. Крыжановской-Рочестер (пенталогия «Маги», 1901–1916). Но дневники Иванова, которые он вел уже в Москве, это сплошной поток событий, мыслей, чувств самых разнородных, больших и малых, зачем-то записываемых им. И о том, как вместе с Б. Ливановым искали водку, пока жена не вынесла им «четверть литра», и о нищей актрисе, питавшейся раздавленными крысами, и о своих новых калошах «на красной подошве, с суконными стельками». И о том, что сам писал (в основном статьи о героях войны и сражениях по заказу «Известий», «Гудка» и других газет) публицистику ради зарабатывания денег (суммы тоже записаны) в голодной Москве.

То же, что писалось для литературы (художественные произведения), еще только задумывалось, вынашивалось. И того не ведал Иванов, что эти вот дневники были самым настоящим произведением той жизни, которую он вел практически в одиночку, несмотря на множество окружавших его людей (жил в 1942–1943 гг. в гостинице), и которую он хотел осмыслить в рамках, так сказать, дневникового реализма. К этому-то реализму жизни своей и внешней он и хотел пробиться с помощью дневника, ибо в своих произведениях тех двух «гостиничных» лет настоящее отступало, уходило в тень перед прошлым, «историческим», а то и фантастическим. Свидетельство тому – рассказы и повести бородинского «цикла». Это состояние грани времен закрепилось и не проходило и в последующие годы. А тут еще болезнь детей и отсутствие денег на их лечение, которые мог бы дать принятый к печати роман. Отсюда и гневное проклятие Иванова: «Скоты из “Нового мира” – будь вы прокляты, негодяи!» (9 января 1942 г.). Не мог ли Иванов от всей этой жизни и реальности вообще адресовать эти проклятия, этот гнев упорно непонимаемого человека, вынужденного обращаться к «мифу, мечте, глупости», наконец, сну, чтобы продолжить жить? И жизнь эта была уже на две реальности. Ту, первую, он не стеснялся откровенно эксплуатировать, зарабатывая деньги на газетных очерках. А то и злобно ругать, переходя и на личности: автор предисловия к «Разоблаченному Стендалю» П. Мериме А. Виноградов назван «дураком», собрат по «Серапионам» Каверин – «бездарным», Вяч. Шишков, точнее, его роман «Емельян Пугачев», выдвинутый на Сталинскую премию, и вовсе удостоился двустишия: «Старик писал, не мудрствуя лукаво: / Налево – чушь и чепуха направо». И вообще полюбил ругаться. Разбирая однажды свой архив («письма, рукописи»), много выбросил «и своих, и чужих», резюмируя: «Огромное количество чепухи и дряни. Перечитываешь и нападает тоска, и думаешь, что ты бездарен совершенно» (29–30 декабря 1942 г.). Неудивительно, если месяцем раньше записал крамолу на свое недавнее прошлое: «Я боюсь, что из уважения к советской власти и из желания быть ей полезным я испортил весь свой аппарат художника». А предваряет эту здравую мысль еще более здравое откровение: «Мысли бегут в сторону, жить не хочется, надежд, – трудно сказать, что никаких, ибо я мечтатель – …но, даже и при моей мечтательности и вере, мало, хоть бы умереть случайно как-нибудь» (16 ноября 1942 г.).

Вот откуда произрастают два других его рассказа («Сизиф, сын Эола» и «Медная лампа»), фантастических только относительно. Суть первого рассказа определить вроде бы нетрудно: после череды неудач с непонятыми и не принятыми и тут же забытыми, словно по ошибке напечатанными романами («Пархоменко» и был таким «ошибочно» изданным в серии «История гражданской войны» романом) Иванов почувствовал себя Сизифом, работающим впустую, напрасно. Очевидно, понял он это в полной мере после невостребованного «Проспекта Ильича». Не раз и не два он его дописывал, делал яснее, совершеннее, но все напрасно. И вот, когда он вкатил наконец «булыжник» романа на высоченную гору журнала «Новый мир», его назвали «надуманным», и он скатился вниз. Но ведь до этого, в 1920-е и отчасти в 1930-е гг., его рассказы, повести, романы, пьеса «Бронепоезд 14–69» были яркими, красивыми, успешными, как выигранные сражения за славу, за читателя. Так, возможно, получился образ солдата Полиандра, победоносно прошедшего под водительством Александра Македонского (Александра Воронского!) полземного шара. В нем, как можно предположить, Иванов иносказательно дал другую свою ипостась – беззаботного, бесшабашного, самоуверенного воина-победителя, не знающего поражений. Но когда он попробовал писать, как нужно было «царю» и «красной» власти, то есть публицистику военных лет и некоторые рассказы (например, «Быль о сержанте»), то стал Сизифом, предпочтя «ворочать навстречу ветру бесполезные камни, чем сеять быстро всходящее зло». И «чем грабить, убивать, насиловать и собирать сокровища», т. е. грабя, убивая, насилуя себя и свой талант, «собирать сокровища» материального благополучия и сытой жизни верноподданного писателя, каким стал, например, Катаев. Рассказ этот рожден еще и явственным присутствием в нем живой природы. Ручей, долина, лощина, дубы, скалы, солнце и даже клятва, постоянно срывающаяся с уст Полиандра: «Клянусь собакой и гусем!» Когда он идет по заросшей Альмийской тропе, среди дикой природы, можно вспомнить рассказы Иванова с подобным сюжетом и природой, но уже в Сибири. Например, «Плодородие» из книги «Тайное тайных», его начало. Здесь тоже есть и ручей, и камни, и деревья, и – тайна. Только выпавшая из скалы глыба здесь не просто очевидная причина прорыва воды с гор в долину, а «орудие труда» для Сизифа. Так что и сам Сизиф, занятый абсурдным делом, и место его обитания, продуваемое ветрами и полное шорохами, и его нежелание идти с Полиандром также таинственны, как поступки Мартына из старообрядческого села.

То, что эта связь между мифологическим «древнегреческим» рассказом и сибирской родиной Иванова здесь действительно ощущается, говорит другой его рассказ – «Медная лампа». Да и написаны (закончены) они буквально друг за другом: «Сизиф» – 19 сентября 1944 г., «Лампа» – 9 октября 1944 г. Только действие этого рассказа происходит в родном Иванову Павлодаре лет тридцать назад, когда он работал «единственным наборщиком единственной типографии» этого «крошечного уездного городка», и было ему тогда восемнадцать лет. Тогда было еще ничего неясно и неизвестно, и впереди можно ждать все, что угодно, и он мог бы стать: «императором», «Гераклом» («героем»), «полководцем» или «чиновником», «купцом», «банкиром», «типографщиком», «путешественником»; наконец, его привлекает наука, ибо нравятся книги, «научное уединение, беседа с веками». Все это вполне достижимо, были бы желание, трудолюбие и удача. Иванов же придумывает историю с волшебной лампой: потри ее, и джинн сразу исполнит любое желание. Но все дело во владельце лампы, которым является «босяк» и жалкий пьяница Вася Михнов, сдающий ее напрокат за деньги. Был бы это какой-нибудь таинственный незнакомец с внешностью мага и колдуна, мы бы действительно ждали чуда. Здесь же ничего сверхъестественного уже не ждешь. Так оно и случилось: по истечении времени владения Вася лампу отнял, угадав, что юноша размечтается и времени ему не хватит. Зато Иванов успевает вспомнить о своей сибирской родине, описать ее окрестности, перенесясь на берега Иртыша: «Передо мной полоска степи водянистого цвета, затем золотая полоска песка – дорога, телеграфный столб возле нее, ястребок, чистящий перья на телеграфном столбе, а дальше опять степь и за нею, самого густого синего цвета, цвета индиго, город. Заунывно-раскидистый Павлодар. Направо, внизу, оранжевый яр, белый песок у воды, качающееся бревно и он, Иртыш, сизый, с голубоватым отливом».

Простонародный «Ломоносов». Не Индия, а Казахстан

И это единственное волшебство в рассказе – так ярко, как наяву, в красках и деталях описать пейзаж тридцатилетней давности мог только человек, обладающий волшебной лампой путешествий во времени. Иванов обладал способностью отрешиться от действительности, окружающего мира, одновременно не судя его и все человечество слишком строго, как кади Ахмет из «Эдесской святыни». Это близко буддизму, который привлекал его еще с сибирских времен, сопровождал в петроградские и московские годы (многие тогда отмечали его сходство с изображением Будды) и о котором он помнил и во время войны. И как-то записал в дневнике: «Мечом (…) человека не переделаешь. Да и переделаешь ли его вообще? Да и нужно ли переделывать? Не нужно ничего навязывать человеку – так поступало истинное христианство, и высшее проявление человеческого духа – буддизм» (14 сентября 1942 г.). И это уже совсем не похоже на его былое верноподданничество, советский патриотизм, сталинизм 1930-х гг.: Иванов тогда словно очнулся от наваждения. Он так и писал в июне того же года: «оглушенные резким ударом молота по голове, мы пытаемся мыслить». И доходил до антисоветских мыслей, вроде таких: «…тот строй все-таки давал возможность хранить внутреннее достоинство, а наш строй (…) пришибает его…» (18 июня 1942 г.).

И еще не раз Иванов запишет нечто, расходящееся с его прежними взглядами. Этому способствовало и непрерывное, чуть ли не запойное чтение в ташкентской эвакуации, где он читал отнюдь не советскую прозу и поэзию, а книги по философии, истории, праву, экономике не советских лет, делал записи о буддизме. Собственно, и сам дневник был отдушиной, которым Иванов гасил негатив своих эмоций, особенно по поводу «Проспекта Ильича». И мечтал о книге под названием «Фантастические рассказы», куда вошли бы написанные в 1943–1946 гг. рассказы и повести: «Сокол», «Опаловая лента», «Агасфер», «Сизиф, сын Эола», «Медная лампа», «Эдесская святыня». Вместо этого вышла книга «На Бородинском поле. Рассказы 1939–1943», где ни одного фантастического произведения не было. Еще больше ценили и поощряли, в том числе и финансово, его публицистическое перо: из его военных статей, написанных для газет, можно было составить еще одну книгу. Сам Иванов в дневнике упоминает только их названия: «Учитель из отряда генерала Орленко», «Русское поле», «Восход победы», «Непобедимое знамя», «Опыт победы», «Сталинград» (о документальном фильме) и др.; некоторые он даже читал по радио.

Успехи советской армии в войне помогли ему получать командировки на фронт, почувствовать запах войны, отвлечься от своего порой «книжного» буддизма. Март 1943 г. – поездка на Западный фронт (в Вязьму), март-июнь – на Орловско-Курскую дугу (вместе с А. Серафимовичем, Пастернаком, Фединым). 5 марта 1945 г. – поездка на Белорусский фронт. В марте-июне – Иванов – военный корреспондент в действующей армии; дошел до Берлина. Октябрь 1945 г. – командируется на два месяца на Нюрнбергский процесс (длился с 20 ноября 1945-го по 1 октября 1946-го) как корреспондент «Известий». Современники и спутники Иванова отмечали его необычный военный вид, почти комический и подозрительный, но и его коммуникабельность и обаяние. «На крупной, крепко сбитой фигуре – солдатская гимнастерка без погон, перехваченная широким офицерским ремнем. На гимнастерке не военный орден, а Трудового Красного Знамени (получен в 1939 г. – В. Я.). Солдатские брюки – галифе и кирзовые сапоги с широченными голенищами. Вместо портупеи – узкие ремешки, перехваченные крест-накрест. На одном ремешке планшетка с блокнотом и карандашом, на другом – подсумок из-под патронов, в котором Всеволод носил сигары. Крупное, всегда добродушное лицо, немного вздернутый мясистый нос. Высокий лоб венчала странная, сплющенная фуражка, скорее походившая на блин. И, конечно, никакого оружия!» – вспоминал Л. Кудреватых. Вид этот, хоть и забавный, но для тех времен, когда существовали ополченцы, одетые сходным образом, приемлемый. Единственное, что всем бросалось в глаза, это та самая блинообразная фуражка. Вот как описывал ее другой очевидец – Л. Славин: «Для большой головы Всеволода Вячеславовича не нашлось подходящей фуражки. И она как-то сразу села блином на самой макушке. В сочетании с очками это производило незабываемое впечатление».

Собственно, это не просто образ, а символ, нагляднейший, убедительный, того, каким малым, тесным, нелепым казалось Иванову, его «большой голове», все, что не касалось подлинного его дела – литературы. И вот к концу войны должна была настать новая, после предвоенного двухлетия, «оттепель»: великая победа над гитлеровцами обозначала и великий взлет духа и творческих сил. «Эдесская святыня», законченная в 1946 г., несла в себе и этот победно-«оттепельный» заряд, поднимая тему Поэта и Власти, влияния творчества на власть в стремлении изменить к лучшему, возвысить и облагородить эту власть, склонную к тиранствам, войнам, убийствам. В этом суть и всех его «Фантастических рассказов» – в раскрепощении человека, в возможности фантазировать, мечтать, воображать без специального разрешения. И в этот-то момент власть ставит на всех фантазиях жирный крест, возбудив судилище над Ахматовой и Зощенко. Над теми, кого не ругать и оскорблять надо было, а издавать, показывая пример подлинно литературного искусства. Так, уже в который раз, Иванов вынужден был отодвинуть свои фантазии на периферию, отложить рукописи в дальний ящик, не веря в то, что сможет уже что-либо сделать в литературе в стране с такими жестокими властными традициями.

И все-таки такая поистине зверская литературная политика Сталина и сталинщины воздействовала на Иванова своеобразно. Все дело в том, что он не был человеком трагического миросозерцания, и литература для него была, вернее, все больше становилась лишь одним из проявлений его личности и характера. И эти перипетии с «оттепелями» / «заморозками» 1920–1940-х гг. с очевидностью показали это. Иванов всегда готов был отодвинуть литературу на второй план, если писать было свободно нельзя. Много значили для него семья и удача с женитьбой на Т. Кашириной, актрисой по былой профессии и нраву и «деловой женщиной» по образу жизни. И еще больше, сильнее была у него страсть к путешествиям, которая, собственно, и предопределила его жизнь в заключительные для его активной творческой деятельности 1950-е гг.: произведения о путешествиях «Мы идем в Индию» и «Хмель» – хорошее тому доказательство. Показательны в этом смысле воспоминания о Иванове 1940–1950-х гг., говорящие о нем больше именно как о человеке, чем писателе. И все дружно, будь то «военные» мемуаристы Кудреватых и Славин или «гражданские» В. Ходасевич, А. Крон, г. Цирулис, отмечали редкую общительность Иванова, его умение расположить к себе.

Прежде всего, умение рассказывать. Цирулис вообще назвал его «выдающимся рассказчиком», а Ходасевич отметила его умение «принять и приветить гостей», которых он притягивал тем же талантом. И гости-то были непростые: Ахматова, Л. Брик, А. Довженко, Кончаловские, С. Маршак, К. Паустовский, А. Толстой, Фадеев, Федин, О. Форш, К. Чуковский, Шкловский и многие другие – вся советская литература, ее история без преувеличения! Да и принять было где столь высоких гостей: квартира в центре Москвы в Лаврушинском переулке и дача в Переделкине, новая, двухэтажная, отстроенная в 1949 г. вместо сгоревшей в 1942 г. в войну. Ну а вкус к путешествиям, разного рода «заграничности», поездкам, походам, прогулкам был у Иванова в крови, врожденным. Стоит вспомнить его скитания 1913–1918 гг. по Сибири и Средней Азии. И даже будучи в эвакуации в Ташкенте, он совершал поездки в Чимган, на Чирчик, охотился, рыбачил, восходил на горы в компании друзей. А после войны это вообще стало регулярным и необходимым: май 1946 г. – поездка в Казахстан и на Урал, 1947 г. – командировка от «Лит. газеты» в Свердловск, 1948 г. – поездка в Сибирь, Среднюю Азию и Казахстан, 1952 г. – поездка в Крым, в Коктебель, осень 1954 г. – туда же. Причем стал в этом настоящим профессионалом, руководя целыми караванами отдыхающих, за что А. Крон прозвал Иванова «командармом». И был он не праздным ходоком по горам и побережьям, а охотником за реликвиями. В случае Крыма это были местные «камешки», в знании которых он был уже не дилетантом, а «страстным петрографом» и «петрофилом» в собирании агатов и сердоликов и «куриных богов». И от подобных походов получал «наибольшее наслаждение», по сравнению с прочими занятиями – питием, курением, выступлениями на совещаниях, чтением «рукописей друзей и не ведомых никому литераторов», по словам Цирулиса.

Удивимся ли мы тому, что в этом ряду стоит и «сочинительство», писательство, в эти годы уже ставшее для Иванова менее важным, чем путешествия? А ведь еще в конце 1940-х, точнее, с декабря 1948 г., Иванов начал работу над пьесой о М. Ломоносове – темой, где выгодно сочетались и универсализм человека-«университета», совместившего в себе науку и художественное творчество, и русский патриотизм в борьбе с иностранными академиками за русские кадры в русской науке. Практически беспроигрышная тема и фигура! Не то, что четыре года назад в пьесе «Канцлер» о старом дипломате-«византийце» князе Горчакове, где и сюжет изощрен и перегружен исторической «фантастикой» (какая-то вексельная книга, спорный конь, сербская девушка-«разбойница»), и параллель между Берлинским конгрессом 1879 г. и переговорами об открытии фронта в 1944 г. (она явно была в замысле) – такая же «надуманная». В пьесе «Ломоносов» все проще, благодаря ее герою – простому, открытому в отношениях с друзьями и подругами и весьма непростому в своей научной и творческой деятельности. Не будь этой близкой Иванову темы русского патриотизма, выглядевшей чрезмерной (внедрялась на рубеже 1940–1950-х гг. всюду в ходе кампании по борьбе с «низкопоклонством» перед Западом), Иванов мог бы больше сказать о Ломоносове как уникальном, универсальном уме. А львиную долю текста составляет, кроме неравных стычек с нерусскими академиками, описание борьбы за молодых и почти гениальных знатоков и мастеров в области химии, металлургии, изготовления кож и самих их как будущих перспективных ученых, членов петербургской академии. Имена этих молодых порой настолько простонародно-русские (Калина Судьин, Ермола Шелех, Никита Укладник, Конон Ракитин), а противопоставление всем этим Шумахерам и Таубертам – карьеристам, мошенникам и невеждам – настолько резкое, что возникает впечатление нарочитости.

Но, как и в других пьесах Иванова, его вновь выручают язык, способный оживить любую конъюнктурную тему, его проверенное годами и десятилетиями мастерство в изображении подлинно живых характеров. Причем в образе Ломоносова есть преемственность с Пархоменко: он такой же дюжий, как герой Гражданской войны, он так же легко и шутя справляется с недружелюбными наскоками. Особенно когда «Тауберт бросается на Ломоносова, хватает его за горло», а тот «без труда» справляется с ним, бросая на пол и при этом говорит совсем по-мужицки: «Буде баловаться-то, болван». Так что «мужицкая» тема в творчестве Иванова, начатая еще «Партизанскими повестями», и тут, в фигуре народного академика Ломоносова, живет и оживляет собой пьесу, все-таки остающуюся данью эпохе позднего сталинизма. Пиши же Иванов очередную фантастико-историческую повесть вместо пьесы, возможно, что и не было бы этого чуть преувеличенного патриотизма. А все данные к этому были, ибо изначально рукопись была размером в две тысячи страниц вместо семидесяти, предназначенных для спектакля во МХАТе. В том же примерно соотношении находились в Иванове тот образ его личности, который можно было составить по его произведениям (опубликованным!), и тот, который открывался при непосредственном общении с ним. Такое сравнение удачно сделал писатель А. Крон в своих воспоминаниях об Иванове. Вначале он явно двоился в глазах Крона: «…казался старше своих лет, а при этом проглядывало в нем что-то совсем младенческое, было в его лице нечто жестокое – и кроткое, чопорное и простодушное, трезвое и мечтательное; с одного боку – половецкий хан, с другого – скандинавский пастор, – все это никак не совмещалось». Но через несколько страниц, после упомянутого коктебельского похода, Крона осенило: «Иванов был настолько крупен, что все совмещал. В его просторном теле и емкой душе было место для всего, он был прост и сложен, в нем отлично умещались трезвый реалист и необузданный фантаст, замкнутость и общительность, величайшая скромность и люциферова гордыня, житейская беспомощность и многоопытность старого скваттера, наивность ребенка и мудрость аксакала, яркая национальная самобытность и органичный интернационализм».

Как можно прожить с таким богатым набором качеств и ликов, совершенно разных, в мире с самим собой, и при этом счастливо и долго? Усилия для этого должны прилагаться неимоверные. Может быть, поэтому в течение 1950-х гг. Иванов так быстро постарел и его организм стал серьезно сдавать. Достаточно взглянуть на два фото конца 1940-х: на первом – Иванов в Средней Азии на фоне какого-то петроглифа в рубашке нараспашку с еще не полностью седыми волосами; на втором – с сыном Вячеславом на Рижском взморье, где на умном лице отчетливо видны оттенки и серьезного, и несерьезного. А на снимке 1960 г. с художником В. Уфимцевым одутловатость щек, грузность тела уже одолевают это его привычное, двоящееся выражение лица. А вот время, наоборот, молодело. Наступила очередная, хрущевская, «оттепель», все более, от 1953 к 1961 г., набирая темп и обнадеживая. Остались ли силы у быстро стареющего Иванова на то, чтобы воодушевиться третьей или четвертой по счету «оттепелью», чтобы не разочароваться потом, встречая очередные «заморозки»? На это, т. е. на горячее сочувствие и активное участие в «оттепельных» делах и заботах, на выступления, в том числе печатные, как, например, у Эренбурга или Каверина, сотворившего альманах «Литературная Москва», уже точно не было.

А точнее, желания. Особенно когда чуть ли не сразу после разговора с тобой стреляет в себя сосед по Переделкину и соратник по литературе Фадеев, тем самым показывая свое отношение к разоблачительному докладу Хрущева о Сталине. При отношении хорошем самоубийством принципиальный Фадеев никогда бы не покончил. Нет в дневниках «оттепельных» лет у Иванова вообще сколько-нибудь развернутых «политических» записей. Хотя события «оттепели» буквально стучались в его дверь. Это когда друг и сосед по Переделкину Борис Пастернак, близкий ему по духу, стал жертвой оголтелой кампании московских писателей с подачи партийных ретроградов против его романа «Доктор Живаго». И здесь здоровья и полемического задора, которыми Иванов обладал в полной мере (вспомним полемику с Эренбургом на первом съезде советских писателей), явно уже недоставало. Выступить на печально памятном собрании 31 октября 1958 г. он не смог из-за болезни, а отрывок из приготовляемой для собрания речи, сохранившийся в дневнике, гневных филиппик против врагов Пастернака не содержал. Напротив, слова: «Преступление Пастернака было преувеличено нами», можно толковать как некоторую уступку обвинителям, половинчатость, иначе зачем было повторять вслед за обвинителями слово «преступление».

Впрочем, мы помним, как в 1929 г. Иванов пытался защитить своего друга Пильняка от рапповцев, ругавших его «Красное дерево». Ситуация во многом сходная! Так что в намерении выступить на стороне Пастернака в 1958 г., несмотря на крайне враждебное, почти стопроцентно, настроение собравшихся, можно не сомневаться. Другое дело, что могли помешать этому не только болезнь, но и «серапионов» аполитизм, видимо, воскресший в 1950-е гг., и влияние жены, энергичной Т. Ивановой, сообразившей, скорее всего, что пойти вразрез с общим мнением, идеологически правильным – дело-то оказалось политическим! – означало бы серьезную опалу. С потерей всех благ, особенно материальных. Не зря в ее мемуарах 1987 г. в главе «Борис Леонидович Пастернак» об этом огромном скандале с «Доктором Живаго», стоившем Пастернаку жизни, ровным счетом ничего не сказано. Но зато имеются десятка два писем из переписки Пастернака и его жены с Ивановым и Т. Ивановой об их теплых дружеских отношениях. И это умолчание явно не в пользу и Т. Ивановой и Вс. Иванова. А может, так и надо было – беречься от смертоносного времени, поместив себя в пространство междувременья, где главную роль играют идиллические хронотопы родных мест и людей и дикой, почти девственной природы. Очевидно, последние большие произведения Иванова – роман «Мы идем в Индию» и повесть «Хмель, или Навстречу осенним птицам» – как раз об этом.

Вопреки названию, герой романа «Мы идем в Индию» в Индию идет только на словах. Точнее, не идет, а ходит в пределах какого-то заданного пространства, очерченного Семипалатинском и прилежащими станицами Семиречья и Прибалхашья, т. е. Северо-Восточного Казахстана; отдельно – г. Верный (Алма-Ата), но и тот дан в связи с причудами сюжета. Места эти для Иванова родные, и встречаемся мы со старым знакомым – Всеволодом-«Сиволотом». Лучшей темы для нового романа в «оттепельные» 1950-е Иванов не нашел, и лучшего, чем дополнить уже написанное, известное читателю «пропущенным» эпизодом из 1913 г., тоже. Тогда он, Иванов, временно покинул Курган и свою типографскую работу, чтобы увидеть те места, которые вдохновят его на поход в Индию, все больше превращавшуюся для него в некий условный образ осуществляемой мечты. Путешествие географическое тесно связано и увязано здесь с путешествиями, так сказать, «по людям», в людях, которые составляют какой-то замкнутый круг. В центре его находится богач, крупный коммерсант Глеб Калмыков, торгующий зерном, строитель хозяйственно важной железной дороги Арысь – Верный, скупивший немало земель, да и людей тоже. Его дочь Василиса – помощница в его хитросплетенных делах, заигрывающая с неподвластными отцу вольнодумцами. Это и ссыльный Скурлатов, подбивающий рабочих на забастовки, изготовляющий листовки, пишущий в газету и имеющий крамольную библиотеку, и адвокат Мейер, автор книги «Размышления Поэта», единомышленник Скурлатова, и местный купец Арабеков со своей непростой дочерью Саумал, и вице-президент Среднеазиатского банка Гаммадинов, делающий предложение Саумал, и князь Малицын из Петербурга, нареченный жених Василисы. И это еще не все! Управляется со всем этим хозяйством – громоздким сооружением своего романа – Иванов методом чередования коротких главок (их ровно 101!; каждая со своим оригинальным названием). Например, «Из дома Уралбекова вышел мой отец», «Два слова Василисы Глебовны», «Небо сплошь закрыли тучи», «Тигр!», «Счастье инженера Двуконя» и т. п. Они не имеют ни обозначающего слова «Глава», ни порядкового номера главы, и потому воспринимаются как отдельные рассказы или новеллы. Так что роман, теряя в стройности, единстве повествования, одновременно расширяется. И не только за счет изображаемого, а благодаря главному действующему лицу – 18-летнему Всеволоду Иванову, который в состоянии все эти пространства вместить, со всеми этими людьми сладить, от влюбленной в него капризницы Василисы до отпетых откатчиков, понять их, помочь им.

И конечно, не обошлось здесь без сакральности, тайны, загадки, столь полюбившихся Иванову в последние годы. Это тайна апостола Фомы, чьи останки как будто захоронены здесь, под Семипалатинском, в районе Ак-Таша, вблизи развалин дворца легендарного пресвитера Иоанна, вождя несториан и огромного азиатского государства в средние века. И еще более интересно, что автором этой гипотезы, основанной на легендах, был отец Иванова Вячеслав Алексеевич. Здесь он выступает интеллектуалом-краеведом, летописцем и хранителем местных преданий. Кроме того, Иванов наделяет его мудрым всезнанием, включая перипетии жизней и судеб практически всех персонажей этого внушительного романа. Он может появиться где и когда угодно, подсказать, как лучше действовать дальше. И что бы без него делал порывистый и импульсивный Всеволод-«Сиволот», вдруг попавший в переплет пестрых событий! А главное, что отец не отговаривает Всеволода идти в Индию – заведомо утопической идеи, а наоборот, словно поощряет его, поддерживая любое начинание сына. Он понимает, что главное – содержание жизни, ее наполненность событиями, людьми, человеческими чувствами. И на этот раз в Индию сходить не удалось, вместо нее в финале герой идет в другую сторону – в Самару, на Волгу. Ибо Индия везде, где есть жизнь, живые люди. Отсюда ирония вывески на доме его курганского знакомого: «Постоялый двор и номера для проезжающих “Индия”, Марцынкевича». Опыт «хождения» в семипалатинскую «Индию» сделал его еще более открытым миру и людям. Будто по совету отца Иванова: «Главное, воспитывай в себе радость жизни: она – начало всех наук, ключи их».

Этой радостью жизни, радостью от жизни, и пропитан весь роман в рассказах «Мы идем в Индию». Насколько позволило ему его ощущение «радости жизни»: «оттепель» ведь все-таки, романтика 1956–1958-х гг.! И он выразил это по-своему, как делал это в путешествиях и походах и по Казахстану, и по Крыму (Коктебелю), в устных рассказах, в которых был мастером несравненным. Этой специфики не поняли первые публикаторы романа – журнал «Октябрь». «Предложили напечатать в половинном размере, т. е. выбросили из 31 п. листа – 16, а теперь, мерзавцы, хотят напечатать панегирическую статью», – записывает Иванов в дневнике 22 марта 1956 г. Велик же был гнев писателя, не желавшего пожертвовать хотя бы частицей этой «радости жизни», если у него, «добрейшего человека», вырвалось такое ругательство! Впрочем, может, это даже было и к лучшему. Ибо к 1959 г. Иванов выправил роман в «привычной борьбе с редакторами», выпустив его отдельной книгой. И роман этот – «казахский» и о Казахстане, о чем свидетельствует вступительная глава о «моем друге Мухтаре Ауэзове», рассказавшем притчу о Белом Коне, на склоне лет вернувшемся в родные края. Так он понял слова Иванова о том, что «каждую весну меня страстно манит в эту Страну Ежедневных Изменений», т. е. Северо-Восточный, «семипалатинский» Казахстан. И зачем было искать Индию, если она была здесь, в Семиречье, в образе «индийского факира Бен-Али-Бея», т. е. Иванова, который своим «факирством» только подчеркивал романтизм и своеобразную красоту Казахстана? Ауэзов заметил и то, что, приезжая сюда, Иванов преображался, молодел, и он видел «круглолицего, светлого юношу, веселого и жизнерадостного». Неслучайно первая публикация романа состоялась в журнале «Советский Казахстан» (Алма-Ата, 1956, №№ 8–12) с подзаголовком «Новая книга “Похождений факира”». И эта поправка тоже в сторону Казахстана, в котором он молодел, расцветал, радовался жизни.

Зачем же тогда Иванова потянуло в совершенно другие места – суровые, дикие, необжитые, можно сказать, враждебные человеку – в глухие места Забайкалья? В его-то возрасте, с его-то здоровьем (не все в порядке было с сердцем, почками и т. д.). И это сразу после наконец-то свершившейся в 1959 г. поездки в Индию, а в 1961 г. – в Англию и Францию! Свой текст, написанный по следам этой, по сути, предсмертной поездки он назвал двойным названием: «Хмель, или Навстречу осенним птицам». Вот и получается, что искал он в Забайкалье то, чего не нашел даже в Индии, – то, что придаст жизни новый импульс, освежит, омолодит, опьянит второй молодостью. Потому и хмель. Но с Ононом и Чарой – дикими реками в забайкальских лесах и болотах – Иванов явно переборщил. Ему бы ехать в Братск, куда «все писатели едут», а он в этакие дебри заехал, где ручейки становятся в короткий срок реками, а реки – морями, разливаясь на десятки километров, где не пройти, не проехать, не проплыть из-за буреломов, камнепадов, порогов. Тем не менее Иванов готов наслаждаться редким теплом и светом «роскошных лесов», «степным озером» в «желтом поясе водорослей» и т. д. Так же радостно, как любовался он гранитной Чашей Чингисхана или слушателями своих литературных вечеров, оказавшимися вполне «продвинутыми» не только в литературе. Будь то эвенки, геологи, старики или девушки. Словом, все, что ни встретит, увидит, услышит, Иванов наделяет хмелем жизни, радости и творчества, исходящим из него самого. И даже негатив – большое количество беглых алиментщиков среди рабочих или пьянство – он описывает так, что не испытываешь праведного гнева и негодования на извечный российский раздрай. В финале этого текста, совсем не очеркового, по словам Иванова, и появляется стая птиц, летящих не только «к заветному югу», но и куда-то в иные, горные дали. И «несут» эти «гуси-лебеди» уже не только «хмель жизни», но, говорит, наверное, где-то «за текстом» Иванов, и хмель смерти. Которой, собственно, нет, согласно буддизму, глубоко ему близкому, едва ли не с начала творчества. Да и жизнь ведь только наваждение, сон, в который все больше превращались его произведения. Закончится этот сон, эта жизнь, начнется другой, другая жизнь. И может, эта поездка была такой попыткой перейти в иную жизнь, в другое качество, вернуться в природу. Да и герои его последних, так и недописанных произведений кажутся такими, будто Иванов хочет поменяться с ними жизнями и судьбами.

И тут весьма показательна история с «Сокровищами Александра Македонского», произведением, так и не отстоявшимся, во всех смыслах этого слова, в творческом сознании Иванова. Сначала, за год до войны, это должен был быть просто «роман» (сохранился лишь небольшой набросок с таким подзаголовком), потом, в 1942–1944 гг., «фантастический роман», двенадцать глав которого были хорошей заявкой на роман (он, однако, был внезапно оборван). 1943 годом помечен так называемый «бакинский» вариант, просто «роман», но уже отчетливо авантюрный, приключенческий, с украденной из музея геммой Александра Македонского в центре сюжета, убийством и гениальным профессором Огородниковым, знающим все обстоятельства дела. Конкуренцию ему составил третий вариант тех же военных лет, 1942–1943 гг., обозначенный как «роман в 4-х книгах» под названием «Коконы, сладости, сказки и Андрей Вавилович Чащин», содержащий очевидную иронию, – а может, и самоиронию? – автора, доказательством чему параллельно с экспедицией за сокровищами идут съемки фильма «Александр Македонский», существует «Институт Сказки», а история вопроса постоянно забалтывается излишне говорливыми героями. Вариант 1946–1948 гг. начинается со слов: «Я пишу роман приключенческий…», но дело у Иванова начало стопориться сразу же, с первой главы, насчитывавшей четыре (!) попытки, где едва ли не главной тайной становится вопрос, женился ли зам. директора рудника в Джунгарском Алатау на своей дочери. Через несколько лет, в 1954–1956 гг., Иванов переносит поиски сокровищ в Крым и добавляет к основному названию «…или Венера Черной горы». Таким образом он сплавляет тему сибирско-среднеазиатских приключенческих экспедиций с полюбившейся ему темой искусства. Ибо среди сокровищ были и статуи, сохранившие «в себе некоторые свойства богов». Но дальше плодотворную идею об этих загадочных статуях, охраняемых огромным водяным змеем и способных вызвать «к жизни необыкновенные события», развить не удалось: в рукописи вдруг явилась рубрика «Анекдоты», потом очередной набросок первой главы, диалоги и споры Художника и Ученого, «материалы для романа» с наметившимся сюжетом об отношениях искусствоведа Солдатова и холодной красавицы, похожей на статую Сусанны. А потом опять все уходит в песок измучившей писателя «македонской» темы – брошен и этот вариант романа.

И это еще не все! Были еще наброски 1960, 1962 и 1962–1963 гг. – еще три варианта романа (7-й, 8-й, 9-й), столь же отрывочных и малосвязанных друг с другом, как и предыдущий. По сути, это дневниковые записи времен разгара «оттепели», где есть Сталин, на которого, как пишет Иванов, могли свалить «преступники свои грехи» незаконных репрессий, и диалоги о Боге, мысли о необходимости роста «городов и городской цивилизации» и т. д., и даже элементы теории литературы на тему: «Должна быть нравственная вина Героя», «Герой и виновен в случившемся, и не виновен». В конце концов, Иванов закончил свои мытарства с этим романом строкой: «Лучше не искать». Вместо того чтобы сосредоточиться в романе на заглавной теме «Сокровищ», настраивающей читателя на нечто приключенческое, он уходит в темы побочные, и с годами роман все больше начал напоминать собрание рассказов о персонажах (или самих персонажей), близких к устным рассказам Иванова в походах, у костра и т. д. или от лица встреченных им интересных людей.

От «Хмеля» к «Генералиссимусу». Прощальный Будда

Не зря единственным дописанным до конца его произведением стала повесть-очерк «Хмель», почти целиком состоящая из таких вот «устных» рассказов. Вот если бы Иванов решил написать не о «Сокровищах», а о самом Македонском, может, у него и получился бы более-менее связный, целостный текст. Но он почему-то уходил от соблазна сделать героя античных времен героем своего произведения. Хотя тот сам как будто бы «напрашивался» к Иванову, в его творчество. Так, в первом же наброске Иванов признавался: «Я честно и откровенно, с полной ответственностью за свои слова заявляю, что в сентябре 1940 г. я увидел Александра Македонского, держал его руку в своих руках, видел свитки его записок, которые он составлял, и поранил его мечом свою левую ногу». А он, Иванов, избегал его, не хотел, чтобы он геройствовал в его произведениях. Может, потому, что его звали так же, как Пархоменко – книгу, к которой к концу жизни окончательно охладел. Да и тип героя теперь, на рубеже 1950–1960-х гг., у Иванова сменился: он предпочитал теперь людей науки и искусства, пишет пьесу о Ломоносове, ученом и поэте одновременно, пытается написать новые романы, один под названием «Художник», другой – «Поэт». А предваряя последний набросок «Сокровищ», Иванов написал, что это будет «рассказ о мечтателе ХХ века».

Но мечтателем был уже давно сам Иванов, создававший цикл своих «фантастических рассказов». И писал он их так явственно, словно сам побывал то на Бородинском поле, то близ древнего Коринфа, в гостях у Сизифа, то в Багдаде и Константинополе времен Арабского халифата. И вдруг перед ним, его творческим взором, явился другой Александр – Меншиков, собственной персоной, воскресший из вечной мерзлоты далекого сибирского городка Березова. «Светлейший» князь так овладел им, что не отпустил, пока Иванов не приступил к написанию рассказа под названием «Генералиссимус», как об этом свидетельствуют записи в дневнике в феврале-марте 1962 г.: «Читал (…) биографию А.Д. Меншикова. – Лицо!» (21–22 февраля); «читал и писал “Генералиссимуса”» (23 февраля); «Писал “Генералиссимуса”, что-то много получается, растянуто: надо сократить» (28 февраля); «Переписывал “Генералиссимуса”. Хлопот, словно роман!» (1 марта); «План “Генералиссимуса”: любопытно, что будет?» (4 марта); «Окончил черновики “Генералиссимуса” – завтра начну переписывать…» (5 марта); «Днем дописывал “Генералиссимуса”…» (6 марта); «Завтра сажусь переписывать “Генералиссимуса”. Что-то его ждет, беднягу?» (7 марта) и т. д. Помимо того, что Иванов садился за рассказ почти каждый день, он и относился к своему герою как к живому. Точнее, ожившему, воскрешенному доктором Гассановым, хирургом-кудесником. Тем более что тело Меншикова оказалось «заморожено идеально», а «жизнедеятельность организма, как ни странно, не нарушена». Оставалось только перелить кровь, и «светлейший» благополучно ожил! «Не удивился ни автомобилю, ни самолету, ни железной дороге», наоборот, «технику и основные начатки современной науки он понял быстро», как и современный язык. Только услышав о социализме и грядущем коммунизме, немного оживился. «Все общее? А почему бы и нет? (…) Это – удало и по-русски».

Но в целом этот «светлейший» уж слишком спокоен и сдержан, будто видит сон, зная, что вот-вот проснется и вновь умрет. 276 лет как-никак! До встречи Меншикова со Сталиным остается неясным, откуда у Иванова вообще родилась такая тема: идет ли в рассказе речь о воскрешенном прошлом в лице «светлейшего» для сопоставления прошлого с настоящим в развенчание или назидание, или Меншиков действительно явился к нему как писателю, находящемуся на пороге жизни и смерти – во сне или наяву, как хрономираж, не так важно – и Иванов думал, как это истолковать? Но сцена встречи вопрос разрешила: генералиссимус № 1, сподвижник Петра I, явил наглядный контраст генералиссимусу № 2, Сталину. И если этот 2-й выглядел ходячим покойником, живым трупом, то 1-й сиял свежестью. Был живее всех живых. «Поношенное лицо, разбитая походка, полинялый взгляд бесцветных глаз, морщинистая шея» – у Сталина, и «розовое, яркогубое лицо» – у Меншикова, и вдобавок рост и стать Петра I, вельможный важный вид, привычка повелевать. И окончательно разъясняет загадку полковник Порскун, которому уже все ясно: это тот, кто «рвется к власти и не очень почтителен», т. е. заговорщик. «Отправить в Сибирь, в лагерь – Зэк – номер», – обдумывает он проблему. А уже в финале рассказа приходит к выводу, что Меншиков «готов на государственный переворот», и заключает: «Предлагаю привести некоего, называющего себя Меншиковым, в исходное положение», т. е. в могилу. «Проект инструкции прилагаю».

Значит, все ясно. Иванов просто написал антисталинское, «оттепельное» произведение, о чем свидетельствует высокая оценка рассказа самим Паустовским, одним из застрельщиков «оттепельных» событий и печатных изданий. Правда, вот только рассказ этот был известен организатору альманаха «Тарусские страницы» в устном виде, а в письменном так и не был завершен. То, что опубликовано в 2001 г. в журнале «Дружба народов», и то, что мы цитировали (есть и более ранний вариант 1998 г.), – это поздняя реконструкция, созданная с целью опубликования. Публикаторы при этом допустили редакторское вмешательство, контаминацию «текста черновых и беловых автографов, сокращения, выборки и т. д.». Иванов разрешал это делать только своей жене Т. Ивановой, а реконструкторы рассказа решили по-своему. Впрочем, этот «проступок» был «заглажен» публикацией в сборнике «Неизвестный Всеволод Иванов», видимо, всех фрагментов произведения, которые, по словам Иванова, у него в 1962 г. разрастались в целый роман. Всего набросков к рассказу 97, что тянет если не на роман, то на повесть, и они очень похожи на то, что писатель делал со своими «Сокровищами Александра Македонского». И что можно назвать уже какой-то стойкой неспособностью к написанию законченного произведения. Вячеслав Вс. Иванов, автор предисловия к реконструированному «Генералиссимусу» в «Дружбе народов», пишет почти то же самое: Иванов «постепенно в последнее десятилетие своей жизни перестает додумывать начатое и часто ограничивался записью сюжета и отдельных фрагментов».

Повесть «Хмель, или Навстречу осенним птицам» была редкой удачей законченного произведения. Может быть, для этого, для цельности и завершенности, он и поехал так далеко, в Забайкалье. Но, как мы заметили, целостности «Хмелю» придали не только чувство радости и хмель возрожденной жизни, но и хмель смерти: возможно, что Иванов шел к ней навстречу, желая найти ее не в больнице, а на скалах и речных порогах буйной, дикой природы этих глухих мест с вечной мерзлотой. А тут ему явился Меншиков как «исторический» результат его штудий томов по истории России, а может, и «настоящий», как являются видения загробного мира в преддверии собственной смерти. А он в 1962 г. был уже на самом ее пороге. И вряд ли Сталин и «оттепельный» хмель могли его занимать больше, чем «вечные» вопросы. Об этом свидетельствуют и поздние записи к «Сокровищам Александра Македонского», и к «Генералиссимусу», и в дневнике, когда осенью 1962 г. Иванов оказался в больнице и делал там отрывочные записи, похожие на предсмертные. Особенно когда он думал «о своих работах». Причем первой была записка «О построении града», названием своим напоминающая религиозные трактаты и отсылающая к «Эдесской святыне». Об «Эдесской святыне» он думает тоже как о повести, религиозно: «Борьба за единобожие, против многобожия, в том числе и арианства, велась не только христианами, но и мусульманами, которые победили, нашли аллаха, единого бога христиане, византийцы, вернулись в сущности к многобожию – иконы». Похоже, атеиста и «буддийца» Иванова в преддверии своей смерти волновали мысли о Боге, в которого верили и мусульмане.

Судьба дала Иванову еще почти год жизни – десять месяцев. И неожиданное предложение киностудии «Мосфильм» написать сценарий для фильма «Бронепоезд 14–69». Тогда, в феврале, он принял его с энтузиазмом, «откликнулся сразу», решив писать «по-своему», новыми глазами посмотреть и на повесть, и на пьесу. Новизна, однако, коснулась больше изображения белых. И самое значимое, не считая появления трех друзей-офицеров Незеласова, редакции газеты «Белое знамя» и Вари, дочери ее редактора, поэтессы, влюбленной в Незеласова, это религиозная составляющая его миссии. Иванов даже ввел нового персонажа – священника о. Серафима, который садится в бронепоезд, чтобы «сражаться» и «наставлять молодых крестоносцев». Его лицо восторженно, «глаза горят», в отличие от холодно-сдержанного Незеласова. Сценарий у Иванова получился слишком уж подозрительно «белый». Взять образ обновленного сценарием бронепоезда: «Флаг – алый, кресты – белые» («передано приказание – на всех вагонах поместить изображение креста»), а внутри вагонов – «пальба и смерть», из окон выбрасываются трупы, летят «шальные гранаты». Слишком уж это прозрачный намек на примирение белых и красных в их едином стремлении видеть Россию новой, лучшей, «народной», независимо от классовой и социальной принадлежности. А это и в «оттепель» оставалось большой ересью. Поэтому и консультанта пригласили для корректировки сценария – без согласия Иванова, и начавшиеся было в июле съемки по уже одобренному Ивановым варианту были остановлены через месяц, т. е. в июле, и в конце концов вся съемочная группа была расформирована на неопределенное время.

Это ли стало последним ударом для уже тяжело больного Иванова, поставив точку в его физическом, земном существовании в августе 1963 г.? Наверное, нет. Ибо в апреле того же года он явно охладел к возможности снятия фильма, повторению успеха 20-летней давности с фильмом «Пархоменко». В последних дневниковых записях он пишет: «Пробую писать “Бронепоезд”, пробую, преодолевая не то чтобы усталость, а нехотенье», тем более что и ожидать успеха напрасно: «…Чего ждать?». Он уже тогда понял, что написал сценарий не для кино и не для фильма, а для вечности. И когда-нибудь, лет через 50–60, его прочтут и все правильно поймут. Что и к бронепоезду и его обитателям и его врагам, который уже раз после повести и пьесы и ее неоднократных переделок для театра, он вернулся неслучайно, и что тот 1919 год останется в его памяти как поворотный пункт не только в его жизни, но и жизни всей страны. И что, не будь этого поезда, в котором он тогда жил и работал вместе с колчаковцами, с которыми он мог доехать до заветного Дальнего Востока, он не стал бы писателем, и писателем советским – дьявольская разница! Значит, он стал писателем в 1921 г. случайно, из-за последствий колчаковского 1919 года? Или все-таки неслучайно? Восемь томов его собрания сочинений, вышедшие в 1958–1960 гг., – весомое, казалось бы, этому доказательство. Но не достаточно убедительное: одна тонкая книжка «Тайное тайных» стоила многих томов этого собрания. И третий том, где рассказы этой лучшей его книги перетасованы с «сибирскими» и «экзотическими» и оборваны на «Литере Т», рассказе «политическом», – слабое тому утешение. Это просто «Рассказы 1917–1927 гг.», и все. Его творческая биография, писательский и жизненный путь, поиски и блуждания, закончившиеся триумфом «Тайного тайных» и долгим, тягостным нежеланием отказываться от его ценных плодов, тут никак не отражены. А сколько он и его жена бились за этот том в 1950-е гг., сколько здоровья он оставил, пригодившегося бы в 1960-е! Сохранили только «Возвращение Будды» и «Гибель Железной» из наследия «Тайного тайных», не считая рассказов из этой книги, рассеянных среди прочих. А их надо давать в той единственной последовательности, сплотке, а не порознь, тогда и будет толк, нужный эффект.

Уж лучше бы в том собрании были «Кремль» и «У», «Сокровища Александра Македонского» и «Генералиссимус», две-три самые близкие ему пьесы («Блокада», «Двенадцать молодцов из табакерки», может быть, «Канцлер»), да и стихотворного «Левшу», пожалуй, включил бы. А вместо этого его будут звать (или дразнить!) автором «Пархоменко» или другого романа, «Мы идем в Индию», и испорченных правкой «Похождений факира». Сейчас, в 1963 г., он вряд ли бы так расправился с лучшим своим романом. Взял и разделил, разрубил живьем, все на пять частей, и еще сплоховал с их названиями: «Очень плохой парень», «Плохой парень изо всех сил старается быть хорошим» и т. д. Видно, сказались занятия литературной теорией, с лекциями по которой выступал в Литературном институте как раз в эти годы, где больше путал, уходил в дебри построения сюжетов, композиции и т. д., стараясь разобраться в собственном творчестве, чем находил решения.

Но теперь пора ставить точку. «Путь должен где-то кончаться», – записал Иванов в последний раз в дневнике еще в апреле. А 15 августа закончил свой жизненный путь неслучайного писателя. Его сын Вячеслав Иванов свидетельствует, что «когда он умирал, Будда ему явился, и он имел разговор с Буддой (…). И он мне говорил: “Видишь этот дом? Сегодня ночью этот дом пошел ко мне, и оказалось, что это Будда”». Может, конечно, «с научной точки зрения», это галлюцинации, вызванные «метастазами» дошедшей до мозга опухоли, замечает на всякий случай Вяч. Иванов. Пусть ученые и доктора этим утешатся. Но мы-то знаем, что Будда, впервые явившийся Иванову в 1923 г. в «Возвращении Будды», ровно через сорок лет вернулся к верному своему ученику и воплощению (см. фото конца 1950-х гг.). И спрашивает: «Куда теперь Будде направить свой путь?» То ли профессор Сафонов, бросивший Петроград и отдавший свою жизнь за его статую, то ли сам Будда это спрашивает. А скорее всего, сам Иванов. Который в августе 1963 г., конечно, не остановил свой путь. И продолжает быть среди нас. То в обновленном собрании сочинений восьмитомника 1976–1977 гг., то в изданиях уже XXI века с заветным «Тайным тайных» в «Литературных памятниках», то воскреснет в большом и форматном томе «Неизвестного Всеволода Иванова». И прожил еще добрых 55 лет в своем сыне, академике словесных наук Вячеславе Всеволодовиче Иванове.

Его путь продолжается. И вечный Будда смотрит на нас через свои круглые очки с мудрой улыбкой.

Эпилог, который мог бы стать прологом

Возможно, читатель посетует, что в этой книге много других книг, о книгах и произведениях. Но разве это не в духе самого Иванова – великого книгочея и книголюба, обладателя огромной библиотеки (причем первая сгорела во время войны в Переделкине) и автора воспоминаний под названием «История моих книг»? Необычно, не правда ли, ставить в заглавие мемуарного текста на первое место написанные им книги? Может быть, потому, что о собственной жизни писать всю правду было невозможно при его «имидже» советского писателя, ровесника революции, ученика и близкого друга Максима Горького. Многое бы вскрылось из того, что мы уже рассказали здесь. Например, горькая – во многих смыслах – дружба с Сергеем Есениным и многолетнее пьянство, следствием чего, вернее, одним из них, была лучшая книга Иванова «Тайное тайных». И, чтобы замолить мнимые грехи этой крамольной книги, Иванов и свернул с найденного им пути на гладкую дорожку простого и ясного стиля. С пьянством он, благодаря этому, покончил, завел семью, добился благополучия, но начиная с 1930-х гг. так и не смог написать или дописать чего-то более-менее подобного.

Вообще, об этих роковых для него 1930-х в «Истории» нет ничего. Ни о Беломорканале, ни о Первом съезде ССП, ни о процессах над оппозицией, хотя после доклада Никиты Хрущева на ХХ съезде можно было затрагивать тему «культа личности Сталина» и его последствий. И уж, конечно, не стал говорить о своем былом «сталинизме» в романе «Пархоменко», только о Ленине, о котором там совсем немного. Но почему же, сообщив о работе над «романом о новой Сибири», для чего объездил немало мест в Забайкалье (почему в последние годы Иванова тянуло именно туда?), он вновь возвращался в знаковый для него 1921 год, к Горькому и своим первым петроградским шагам в литературе? И почему-то вспомнил Александра Блока, точнее, то, как однажды стал единственным слушателем его лекции о французских романтиках. И вот в холодном марте того незабываемого года на его глазах Блок, забыв обо всем, постепенно воодушевился. Он читал, «разгораясь», будто говоря: «Они (романтики) были прекрасны, несомненно, но разве мы с вами, мой молодой слушатель, менее прекрасны (…) в холодной сырой комнате, за тусклыми стеклами?». Из рассказа Иванова видно, что этот блоковский огонь воодушевления ушедшей романтикой «молодого слушателя» не зажег, не воодушевил: слушал он долгую речь великого поэта (40+45 минут!) «покорно», явно из вежливости, и ничего не мог поделать со своей холодностью. А рассказал Иванов тридцать семь лет спустя об этом удивительном тет-а-тете с самим Блоком, наверное, чтобы повиниться, и, вернись он обратно, было бы все по-другому?

Был же в эти специфические 1950-е гг. еще один «тет-а-тет», но не с человеком, а с теорией литературы. Затеял было целую книгу своих размышлений о том, как делается литература, под названием «Прямая речь». Но и она осталась в набросках и черновиках, как многие его начинания. Замысел ее держали на плаву три кита: задуманная еще в середине 1940-х другая книга – «теоретический» «Поэт», преподавание в Литературном институте (с 1954 г. в звании профессора и председателя выпускной экзаменационной комиссии) и автобиографическая «История моих книг», уже по названию своему предполагавшая литературную саморефлексию (соответствующая глава, правда, в опубликованный текст не вошла). А на практике оказалась не теорией, как мы ее представляем, а набором отрывков, фрагментов, заметок о том, сколь тщетно сделать свою письменную литературную речь прямой, когда она так и норовит уйти в сторону.

С этого, собственно, Иванов и начал свои заметки, в первых строках записав: «Уход или увод в сторону (подчеркнуто Ивановым. – В. Я.) – один из основных приемов беллетристики, особенно драматургии». И далее о том, как этот «уход / увод» происходит в процессе написания рассказа, романа или пьесы. Особенно Иванова волновали «тайны» и «неизвестность», «романы тайн» и его приемы («близнецы», «узнавание / неузнавание», «контрасты положений», «жизненные обыденности» и т. д.), тормозившие эту прямую речь. И, главным образом, его собственную. Ибо эта несостоявшаяся книга – о себе, о том, почему он так и не научился писать «прямо», не уходя в боковые, косвенные пути – побочные рассказы, истории, сюжетные линии, «лишние» детали, метафоры, сравнения (вот почему Иванов стал королем «орнаментальной прозы»!). Почему?! Об этом и вопиет эта «черновая» книга-лекция и доказывает примыкающая к «Прямой речи» глава из «Истории моих книг» (в «Неизвестном Всеволоде Иванове»), где Иванова мучило одно – изображение характера и типа, и «как изобразить множество характеров», и «в чем секрет наибольшей литературной выразительности». А то, как разместить их в произведении, уложить в стройный сюжет, как-то не мучило, считалось, наверное, делом наживным.

Тут-то и появился Виктор Шкловский, навеки «испортивший» Иванова своей «розановщиной», и «разрушением сюжета вводными темами», и их «контрастами», и еще «стернианством» / «шендианством», т. е. настоящей войной с сюжетом при помощи каскада вставных новелл, инверсий, остранений, «самоотрицания развязки» и т. п., продемонстрированных в романе Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди». И закрепил это форменное издевательство над жанром романа в совместном «Иприте» – не романе, а газетном комиксе, навсегда отравившем в Иванове вкус к «нормальному» роману, если не считать нелюбимого «Пархоменко». А вот роман «У» – типично ивановский, с многочисленными «уходами / уводами» от основной темы: недаром же он «У», а не «В» или «Для» – в сюжете, для сюжета, а не «у» (около) него. А когда тот же Шкловский начал проповедовать простоту в литературном деле, Иванов уже был на нее не способен, что показала история с 2-й и 3-й частями «Похождений факира». Оставались «Фантастические рассказы» и романы и теория литературы, точнее, литературы своей, и почему она у Иванова шла в шкаф или в стол. Злополучный для Иванова Шкловский в своем мемуарном очерке, «розановском», как всегда, т. е. непредсказуемом в очередной строке или абзаце, не забыл об этом столе Иванова: «В большом столе из карельской березы, удобном и вместительном, лежали непринятые рукописи». Зато и квартира была большая, как и семья, а мебель «такая, какой больше не встретишь в других квартирах, неповторяющаяся».

Таким, «неповторяющимся», был и сам Иванов, хозяин этой квартиры и глава этой семьи. В этом его достоинство. Но и немалый изъян: слишком уж он стремился быть непохожим на других, самородком, с собиранием которых сравнивал Иванова, любившего камнесобирательство, Шкловский. В том же сюжете: «банальные» Иванов «презирал», а не банальные «не мог выдумать», как признавался он в «теоретической» главе «Истории моих книг». Впрочем, за одним исключением. Повторился он в своем сыне, ставшем не «беллетристом», а ученым, филологом, лингвистом, причем выдающимся. И, собственно, он-то и является подлинным «Эпилогом» нашей книги.

Ведь сын Иванова просто обязан был повторить его отца, Вячеслава Алексеевича. Будучи Вячеславом Всеволодовичем, он повторил сначала своего деда, потом отца своими занятиями лингвистикой, а затем и литературоведением и изящной словесностью. Хотя внешне похож был больше на мать, Тамару Владимировну. Она оставила целую книгу воспоминаний и о муже, и о его соратниках, больших писателях и людях искусства – Мейерхольде, Бабеле, Форш, Федине, Фадееве, Валентине Ходасевич. Но столь половинчатые, с такими умолчаниями и приглаживаниями, что лучше бы об иных и не вспоминала, как, например, о Пастернаке. Может, поэтому Вяч. Иванов так много и часто, при любой возможности вспоминал об отце, и его рассказы о жизни Иванова порой способны перевернуть представления о нем. Одним из первых в длинном ряду таких воспоминаний был небольшой мемуар «Пространством и временем полный» – строка из стихотворения Мандельштама «Золотистого меда струя…». Эти десять страничек достойны гомеровских поэм, настолько много всего поразительного там рассказано, и о том, о чем нам, увлеченным произведениями Иванова, не всегда с должной полнотой удалось поведать в этом повествовании. Коротко говоря, привычный для многих автор «Партизанских повестей» и «Бронепоезда 14–69» показан настоящим титаном Возрождения, сопоставимым с самим Леонардо да Винчи по энциклопедизму интересов, увлечений, объему знаний. Сбор камней в Сибири или в Крыму был для него не просто увлечением, а изучением, и даже профессиональные геологи «поразились его осведомленности в минералогии». «Жизнь растений» К. Тимирязева и книги А. Бергсона по теории биологической эволюции не просто читались, а перечитывались. Преуспел Иванов и в психологии, которую знал не понаслышке, а изучал, выписывая на отдельные листы психологические понятия и их толкования, так что совпадал в своих суждениях (например, о большей неврастении у первобытных людей, чем у нынешних) с «великим психиатром Давиденковым».

Но главное в его познавательной деятельности на уровне ученого было связано со словесными и историческими науками. Вяч. Иванов здесь так и сыплет фактами: принес ему книгу В. Жирмунского о метрике, рифме и композиции лирических стихотворений, испещренные его, Иванова, рукой, пометками еще 1920-х гг.; хорошо знал и ценил литературоведческие труды А. Веселовского, А. Потебни, дружил с Ю. Тыняновым, в Переделкине сблизился с Б. Томашевским, испытал влияние «ранней работы В. Шкловского о Стерне и “Тристрама Шенди”», «“Сентиментальное путешествие” перечитывал не раз». И как тут было не заняться теорией литературы и сделать собственное литературоведческое открытие: «Для строения произведения очень важна ошибка, совершенная кем-либо из героев», случившееся «на моих глазах летом 1943 г.», – пишет Вяч. Иванов. К этой идее Иванов, однако, быстро «остыл», но записи к «Прямой речи» сохранили нам ее. Знакомство с известным лингвистом Л. Поливановым возбудило в Иванове интерес к востоковедению и словесности Востока, особенно китайской: «Поэма о поэте» Сыкун Ту в знаменитом переводе академика Алексеева была опять же не диванным чтением, а вещью «громадного воздействия», и о «китайской поэзии отец вспомнил в одном из наших последних разговоров в больнице – перед смертью». Список регулярного перечитывания пополняют Гомер и Хлебников, о котором в 1960 г. Иванов произнес речь к его годовщине, причислив его к поэтам, требующим не просто чтения, но и изучения. С другим титаном Серебряного века П. Флоренским он был знаком лично, и тот водил Иванова по своей электротехнической лаборатории – «в его библиотеке были собраны все (!) книги и статьи Флоренского», а также Н. Федорова и В. Розанова. С философом В. Асмусом Иванов беседовал на равных, будучи отлично «осведомлен в философской литературе» и имея огромное собрание сочинений философов от Платона до современников. А уж в познании истории он был настоящим фанатом: «Перечитал всего любимого им Костомарова», «многотомные труды по римской истории Гиббона и Ферреро», а также Маколея, имел исторические документы эпохи Петра I и Александра I, «своды решений Правительственного Сената» и «многотомную Энциклопедию российской коммерции XVIII в.», а за журналами второй половины XIX в. оба Иванова «ходили в букинист» – все для того, чтобы написать пьесы о Ломоносове и о А. Горчакове («Канцлер»). И вот столь же раритетный факт, специально для любителей занимательной «биографистики»: оказывается, «часть черновика его пьесы “Двенадцать молодцов из табакерки” была намеренно написана в тетрадке начала XIX в. (на титуле стоит дата – 1806 г.), содержащей текст сочинения “Разговор в царстве мертвых”».

И куда больше занимательного и даже сенсационного из жизни своего отца Вяч. Иванов расскажет уже в постсоветское время. Мы уже кое-что знаем об Иванове 1930-х гг. из его очерка «Почему Сталин убил Горького». В недавней, 2018 г., книге Вяч. Иванов говорит о своем отце образца 1920–1930-х гг. как человеке «естественной буйности характера, который моя мама пыталась несколько укротить». И повторяет: «Он, конечно, человек совершенно неукротимого нрава. Недаром дружил с Есениным», который «вовлек отца в сплошное винопитие». Это длилось, пока Иванов был уже почти холост (отношения с А. Весниной разладились). А потом Иванов женился, и «мама была беременна», «стала угрожать абортом, а отец хотел иметь сына. И мама его таки заставила лечиться. И он ходил к гипнотизеру, такой профессор Шалый, который сказал, что (…) для него много значит вот эта женщина, Тамара Владимировна Каширина». Она присутствовала на очередном сеансе и выступила «в роли гаранта» освобождения Иванова от пагубной привычки. Так Т. Иванова стала едва ли не спасительницей своего мужа. Как и в 1930-е, в годы репрессий, настраивая его на верноподданнический лад: поездка к Горькому в 1932–1933 гг., затем на Беломорканал – туда они ездили тоже вместе, на Антифашистский конгресс, уже без нее, но с пламенным советским настроем, история с обвинением Артема Афиногенова и Павла Васильева, да и его поведение в 1937 г., когда Т. Иванова была председателем Совета писательских жен, – все это результат социальной педагогики этой весьма энергичной женщины, жены Иванова. Хотя, повторяет Вяч. Иванов, «я не могу сказать, что отец совсем избавился» от пристрастия к алкоголю – вспомним эпизоды середины 1930-х гг. с А. Аграновым и Г. Ягодой: «Я с тобой, палач, пить не буду!»

Что уж говорить, если Иванов поразительно смело вел себя с самим Сталиным, отказав ему в желании написать предисловие к своей книге рассказов: «Я очень не люблю предисловий, особенно когда их пишут политические деятели». Мог бы тиран припомнить это Иванову в 1937-м, но обошлось: Сталину слишком уж нравился его рассказ «Дитё», а за хорошие произведения он мог простить писателю многое, как Михаилу Булгакову за «Дни Турбиных». И если у Иванова интерес к Индии мог быть связан с «обилием интересов к религии у моего деда», то почему бы и у его сына Вяч. Иванова интерес к языкам не появился от знакомства с «персидискими и арабскими» тетрадями деда и рассказами отца о нем? Возможно, и в этом смысле Вяч. Иванов произносит чеканную фразу: «И вот он, писатель Всеволод Иванов, я думаю, заложил основу всего, чем я потом в жизни занимался», уже с шести лет. Проще говоря, продолжал жить в своем сыне, чтобы сделать то, чего сам не успел. А научный потенциал у Иванова, возможно, был не менее велик, чем литературный, писательский. А может, и больше. И Иванов вполне мог стать ученым, гуманитарием или естественником, если бы не Горький, Петроград, «Серапионы». И это, т. е. наука, было бы, может, и лучше для него, его судьбы.

Вот и опять мы приходим к мысли о случайности / неслучайности того, что Иванов стал тем, чем он стал. Зато Вяч. Иванов – лингвист и филолог уже абсолютно не случайный, а, что называется, от Бога. Точнее, от богов. Как его отец, Вс. Иванов, христианства практически не коснулся, симпатизируя Будде, буддизму и восточной религии и культуре вообще, так и Вяч. Иванов с самого начала своей научной карьеры сразу обозначил свой интерес к восточным языкам. Да не простым, а древним, древнейшим, настолько, что они нуждались в реконструкции как языки-посредники между культурами и народами. Отмерев в седой древности, около 2 тысяч лет назад, они дали основу индоевропейскому праязыку, от которого уже взяли исток языки нынешние. Так Вяч. Иванов взялся за хеттский язык, на котором говорили народы Малой Азии, где-то «на берегах Каспийского или Черного морей». Пришли они туда или «через Балканы» или, скорее всего, «через Кавказ». При этом изучение столь экзотического языка невозможно без знания материальной культуры народов данной местности, археологии, этнографии, мифологии. Словом, первая же книга Вяч. Иванова «Хеттский язык» (1955) показала в 26-летнем авторе столь великую эрудицию, что его диссертацию сразу оценили достойной степени доктора филологических наук. Но на стадии Высшей аттестационной комиссии (ВАКа) она оказалась утерянной, и защитить указанную степень он смог только в 1978 г., и то в Литве, подальше от Москвы. К тому времени Вяч. Иванов был автором уже множества работ по языкознанию, литературоведению, культурологии, написанных в русле новейших научных течений – структурализма, семиотики и т. д. Накопленные знания уже не умещались в привычные рамки, и он естественно, без усилий, выходил за границы только гуманитарного знания. Так что вполне закономерной стала его книга об «асимметрии мозга» в связи с «динамикой знаковых систем» под названием «Чет и нечет». Вниманию читателей предлагались рисованные ганглии с указанием «левых и правых нейронов», «липидов мембран археобактерий» и каких-то «эубактерий и эукариотов» и т. п. Немало работ Вяч. Иванов написал с выходом на математические методы описания с формулами и схемами (например, «Введение в описательную семантику»). Здесь явно сказался опыт занятий Вяч. Иванова математическими методами лингвистических данных, обрабатываемых компьютером. Впоследствии эти занятия плавно перешли в овладение структурализмом и семиотикой, толкующими литературу и искусство как знаковые системы.

С такой методикой все, что ни есть, переходит в поле зрения культурологии, от мелочей быта до литературы и науки, сливается в единую семиосферу, ноосферу. И тогда почти каждая из статей Вяч. Иванова становится такой «ноосферой» в миниатюре и получает сложносочиненное название вроде «Структура гомеровых текстов, описывающих психологические состояния». И начинается она не Гомером и его поэмами, а М. Бахтиным, З. Фрейдом, Д. Выготским, Э. Сепиром и С. Давиденковым, работавшими на стыке разных наук, содержит ссылки на редкие языки, например на «абхазо-адыгские слова», отмечая «хурритское влияние на раннюю греческую культуру (…) через хеттское посредничество». И заканчивается статья цитированием К. Поппера и упоминанием Ф. Кафки. Чему тут удивляться, если сам Вяч. Иванов был человеком-«ноосферой», «вундерменшем», производным от вундеркинда золотых для него 1930-х гг. Когда «лежачая» болезнь (костный туберкулез) развивала страсть к чтению, стимулируемую знакомством с высококвалифицированными интеллигентами, знаменитостями, жившими или гостившими в Переделкине. Идеальные условия для созревания редкостного интеллектуального растения и плода!

Сородителями этого «хомо интеллектуалис» были многие его взрослые знакомые. И первенство его «биологического» отца Иванова тут с годами перехватывалось «отцами» небиологическими. А вторым отцом Вяч. Иванова можно смело назвать Бориса Пастернака, ради которого он пожертвовал университетской и научной карьерой. О нем же он оставил и самые большие вопоминания, написал немало научных работ. Двадцать три года рядом с великим поэтом, который читал Ивановым свои переводы, особенно Шекспира, оценивал литературу, прошлую и текущую, знакомил с романом «Доктор Живаго», интеллектуальным от первого до последнего слова и буквы, взращивая, не ведая того, выдающегося филолога. Никак не могло такое общение пройти впустую. Совсем наоборот! А что же отец, Иванов? Все чаще они не совпадали. Первые главы «Живаго» «напомнили ему прозу Шмелева и Зайцева» с их «псевдоклассической манерой, казавшейся ему банальной». Он «воспринимал себя как человека, отличного от Пастернака по взглядам», удивляясь: «Почему он дружит со мной – революционным писателем?». А когда Иванов подарил ему роман «Мы идем в Индию», то Пастернак больше говорил о его ранних вещах и их «доставал»: «Отца это огорчало», – пишет Вяч. Иванов. Ему приходилось раздваиваться между двумя «отцами». Хотя «первого» он всегда чтил и уважал, но оставались эти отношения чисто семейными, сыновьими. О его воспоминаниях об Иванове мы уже знаем, а литературоведческие статьи его об отце выглядят хоть и блестяще, но своей «ноосферической» эрудированностью вольно или невольно охлаждают родственные эмоции, отстраняют в общий ряд литераторов ушедшей советской эпохи, где на первом месте стоит, безусловно, Пастернак. А та трагическая история с травлей поэта в 1958 г. с последующей его смертью через два года сделала Вяч. Иванова откровенным диссидентом, в одном почетном ряду с А. Сахаровым, А. Солженицыным, Р. Орловой и Л. Копелевым, на чьей падчерице (дочери Р. Орловой от первого брака) он женился и тем предопределил свой отъезд в США. Там он и умер совсем недавно, в 2017 г.

Если бы Всеволод Иванов увидел Вячеслава Иванова, сына и академика, в пору его расцвета – а Вяч. Иванов вполне мог бы тогда его воскресить и образно, и физически, зная древние культы и обряды, Н. Федорова и В. Хлебникова, как он воскресил хеттский язык, – то, возможно, вспомнил бы свой первый настоящий, лучший, единственный, рассказ «Дитё». И поразился бы его пророческой силе. Как и его Кома, этот «белоглазенький и белоголовенький» младенец родился как будто бы от одних родителей, но вскармливали его другие: сначала киргизка из «дикой и нерадостной Монголии» – «зверя», а потом любой, кто встретится на пути этого «белогвардейско-киргизского» Васьки. Ибо родителями его теперь был весь «партизанский отряд Красной гвардии товарища Селиванова», и как он постановит, так и будет. В 1930–1940-е гг. таким «Отрядом» для Комы стала группа писателей из писательского дома в Лаврушинском переулке и из Переделкина, и «дитё» быстро выросло в доктора наук и академика по сути, а не по званию. Вяч. Иванов перерос Вс. Иванова, обогнал по объему знаний, будто прочитал и изучил всю их огромную библиотеку. Да он и сам уже был «библиотекой», кладезем знаний, о которых когда-то сам Иванов так мечтал.

И конечно, Вс. Иванов написал бы тогда «Дитё-2» о своем чудесном сыне, где были бы и Пастернак, и Шкловский, и Горький и все-все-все, кто взрастил двух этих «детей» русской литературы и культуры. Были бы родители достойные. И не скудела бы Россия на них, испытывающая подчас соблазн иных путей. А о том, что может произрасти на ее благодатной почве, мы и пытались рассказать в этой книге о Всеволоде Иванове. Писателе, конечно же, неслучайном, как неслучайно вскормившее его Отечество.

Основные даты жизни и творчества Вс. В. Иванова

1895, 12(24) февраля – родился в с. Лебяжьем Павлодарского уезда Семипалатинской губернии. Отец Вячеслав Алексеевич – рабочий, учитель, знаток восточных языков, учился в Лазаревском институте (Москва), имел родственные связи с сибирскими казаками. Мать вела родословную от польских ссыльнокаторжан и казахов. Документальных свидетельств о происхождении писателя почти не сохранилось, автобиографии содержат противоречивые сведения.

1908–1909 – учится в Павлодарском низшем сельскохозяйственном училище.

1910–1912 – работает наборщиком в типографии г. Павлодара, отправляется в странствия по городам и селам Западной Сибири и Урала (Омск, Петропавловск, Курган, Екатеринбург и др.); выступает в самодеятельном цирке А. Г. Коромыслова клоуном, фокусником («факир Бен-Али-Бей»), борцом, исполнителем скетчей, куплетов и т. д.; читает книги по мистике и йоге, пишет пьесы для балаганных представлений.

1913 – работает в типографии Кочешева в Кургане; входит в литературный кружок поэта, крестьянина-самоучки К. Худякова, который становится его другом и соратником в литературных и издательских делах.

1913–1915 – пытается осуществить давнюю мечту – добраться до Индии; конечными пунктами длительного похода становятся Ташкент и Бухара.

1915 – печатает первые стихи и рассказы в газетах Кургана («Народная газета») и Петропавловска («Приишимье»).

1916, сентябрь–октябрь – отправляет М. Горькому рассказы («По Иртышу», «Дед Антон» и др.); активно публикуется в сибирских газетах.

1917, март – вступает в две партии: эсеров и социал-демократов (меньшевиков); избирается гласным в Курганскую городскую думу.

Июнь – направлен делегатом Западно-Сибирской конференции профсоюза работников печати в Омск; получает «Сборник произведений пролетарских писателей» с рассказами «По Иртышу» и «Дед Антон».

Лето – женится на актрисе М. Н. Синицыной.

Осень – переезжает в Омск; знакомится с А. Сорокиным и известными сибирскими писателями: А. Новоселовым, П. Дравертом, А. Оленичем-Гнененко и др.; изготавливает первый самодельный сборник своих произведений «Зеленое пламя» под псевдонимом «Вс. Тараканов».

1918 – вступает в РСДРП, партию меньшевиков-интернационалистов (группа «Новая жизнь»).

Апрель – создает «Цех пролетарских писателей и художников Сибири»; выпускает литературную газету «Согры» (15 апреля).

Весна–лето – в составе Красной гвардии сражается с белочехами и белоказаками; бежит на родину; гибель отца от случайного выстрела брата писателя Палладия; скитания.

Осень – возвращается в Омск – столицу Временного правительства автономной Сибири; публикуется в эсеровской газете «Дело Сибири».

18 ноября – переход власти к Верховному правителю А. В. Колчаку.

1919, зима – сотрудничает с большевиками-подпольщиками, изготавливает фальшивые паспорта.

Весна–лето – мобилизация в армию Колчака; с помощью А. Сорокина устраивается на работу в военную газету «Вперед», руководимую В. Янчевецким (впоследствии известным советским писателем В. Яном; редакция располагается в вагонах поезда); сотрудничает с газетами белой Сибири «Заря», «Земля и труд» и др.; участвует в литературном кружке А. Сорокина, посещает заседания Литературно-художественного кружка «Единая Россия»; набирает и печатает самодельную книгу рассказов «Рогульки» (около 30 экземпляров).

Сентябрь–ноябрь – выезжает на фронт; публикует цикл «очерков с фронта» «У черты» и другие в газете «Сибирский казак»; отъезд из Омска с газетой «Вперед», арест красноармейцами на станции Ояш, препровождение в Новониколаевск, угроза расстрела, заболевает тифом.

1920, февраль–июнь – работает в г. Татарске разъездным инструктором по внешкольному делу, заведующим театральным сектором Татарского уездного управления народного образования, читает лекции.

Лето–осень – возвращается в Омск, работает в штате газеты «Советская Сибирь» заведующим информационно-инструкторского подотдела.

25 ноября – в письме М. Горькому просит помочь переехать в Петроград.

1921, февраль – по приезде в Петроград с помощью поэта И. Ерошина поступает в Пролеткульт, работает в должности секретаря литературной студии, публикуется в журнале «Грядущее»; пишет рассказ «Партизаны», одобренный М. Горьким, оказавшим ему моральную и материальную помощь.

Март – знакомство с литературной группой «Серапионовы братья» (в которую входили Л. Лунц, В. Каверин, М. Зощенко, М. Слонимский, К. Федин, Н. Никитин, Н. Тихонов, Е. Полонская), вступление в ее ряды под именем «брат Алеут»; группа работает над альманахом «1921» (под редакцией М. Горького), который остается неизданным; женитьба на писательнице из Пролеткульта А. П. Весниной.

Май – рождение дочери Ольги (сообщает в письме А. Толстому 15 мая 1921 г.).

Весна – знакомство с А. К. Воронским, редактором журнала «Красная новь», публикующим в № 1 рассказ (повесть) «Партизаны».

Лето – по предложению М. И. Ульяновой совершает поездку в Поволжье для написания очерка о масштабном голоде; в итоге пишет рассказ «Полая Арапия».

1922, январь – публикует в «Красной нови» повесть «Бронепоезд 14–69».

Июнь – в литературном приложении к журналу «Накануне» (Берлин) публикует рассказ «Дитё».

17 июня – сообщение в «Петроградской правде» об исключении Иванова из Петроградского отделения ассоциации пролетарских писателей (группа «Космист») после его отказа покинуть «Серапионовых братьев».

Июль – смерть дочери.

В течение года – начало массового издания повестей и рассказов Иванова отдельными книгами («Бронепоезд 14–69», «Цветные ветра» и др.) и сборниками (первый – «Седьмой берег»); работа над романом «Ситцевый зверь» (не завершен); читает свои произведения И. Сталину, М. Фрунзе, В. Куйбышеву; вместе с Б. Пильняком идет на прием к Л. Троцкому.

1923, апрель – отъезжает в Крым с семьей; рождение второй дочери (умерла в 1923 г.).

Лето – угрозы И. Садофьева опубликовать документы о «белом» прошлом Иванова.

Ноябрь – переезжает в Москву, живет в общежитии «Правды», в издательстве «Круг»; знакомится с поэтами и писателями С. Есениным, Л. Леоновым, С. Буданцевым, М. Булгаковым, П. Жаткиным и др.; работа в редколлегии издательства «Круг».

1924, февраль–март – вместе с Б. Пильняком совершает поездку по городам Крыма, читает там свои произведения.

Апрель – обсуждает совместную с Есениным работу в будущем журнале «Вольнодумец», знакомится с поэтом Н. Клюевым.

9 мая – наряду с А. Толстым, И. Бабелем, М. Зощенко, С. Есениным, М. Пришвиным, А. Чапыгиным и др. «попутчиками» (всего 36 писателей) подписывает письмо, направляемое в отдел печати ЦК РКП(б).

В течение года – публикует отрывки из романа «Северосталь» в «Красной нови», «Красной ниве» и др.; работает над произведениями, вошедшими в сборник «Экзотические рассказы», повестью «Чудесные похождения портного Фокина», комедией «Алфавит».

1925, март – обсуждает с С. Есениным и В. Наседкиным план литературного альманаха «Поляне».

В течение года – получает вместе с семьей квартиру на Тверском бульваре, 14; рождение сына Юлия, умершего в начале 1926 г.; едет на Урал и в Западный Казахстан.

1926 – готовит к печати книгу рассказов «Тайное тайных»; сжигает часть своих рукописей; выходят сборники рассказов: «Бразильская любовь», «Гафир и Мариам», «Как создаются курганы», «Пустыня Тууб-Коя».

Декабрь – выход книги «Тайное тайных».

1927, январь – начинает работу над инсценировкой двух эпизодов из повести «Бронепоезд 14–69», а затем и всей повести для МХАТа; пьеса принимается к постановке.

Март – сборник рассказов «Дыхание пустыни».

Лето – знакомится с Т. В. Кашириной – будущей женой.

Август – вместе с Л. Никулиным едет в Германию и Францию.

Сентябрь – запрещение пьесы «Бронепоезд 14–69» Главреперткомом; переделка пьесы режиссером И. Судаковым.

Октябрь – возвращается в Москву.

8 ноября – премьера спектакля «Бронепоезд 14–69».

Осень–зима – работает над рассказами «группы» «Тайного тайных» («Блаженный Ананий», «Подвиг Алексея Чемоданова», «Особняк»), повестью «Гибель Железной»; соглашается войти в редколлегию «Красной нови», разрыв с А. Воронским.

1928, январь – рождение дочери Марии; публикует рассказ «Особняк», резко отрицательно встреченный рапповцами и «налитпостовцами».

Февраль – публикует повесть «Гибель Железной», недружественная критика называет ее плагиатом очерка Л. Дегтярева и искажением реальной картины Гражданской войны.

В течение года – пишет пьесу «Блокада» (о Кронштадтском восстании) и многоплановый роман «Кремль»; читает и редактирует рукописи в «Красной нови»; знакомится с Ф. Раскольниковым.

1929, 25 февраля – премьера спектакля по пьесе «Блокада» во МХАТе, вскоре снятого с репертуара.

Февраль–март – продолжение травли Иванова.

Апрель – начало «великого перелома» в политической, экономической и культурной жизни СССР («реконструктивный период»); работает над повестью «Путешествие в страну, которой еще нет» о нефтяном месторождении и его исследователях; брак с Т. В. Кашириной, ставшей его третьей женой, усыновление ее детей Михаила и Татьяны.

21 августа – рождение сына Вячеслава-«Комы».

Сентябрь – выступление в «Литературной газете» в защиту Б. Пильняка.

Декабрь – начало работы над первым собранием сочинений (в 6 томах).

1930, весна – публикует в «Красной нови» «Путешествие в страну, которой еще нет».

Апрель–май – едет в Туркмению в составе «бригады» писателей (вместе с Л. Леоновым, Н. Тихоновым, В. Луговским, П. Павленко, Г. Санниковым).

Конец июля – письмо И. Сталину с просьбой разрешить поездку в Италию к М. Горькому (ответа не последовало).

Октябрь – замысел романа «Похождения факира».

1931, январь–февраль – кампания «налитпостовцев» за «превращение писателя-попутчика в надежного союзника рабочего класса» («от попутничества к союзничеству»).

Май – приезд М. Горького из-за границы.

Июль – создана редколлегия серии сборников «История гражданской войны».

Октябрь – создана редколлегия сборников «История заводов».

1932, апрель – постановление ЦК ВКП(б) о ликвидации РАППа и других литературных организаций.

Весна–лето – входит в Оргкомитет будущего Союза писателей СССР (СП СССР); работает над первой редакцией романа «У» (закончена в начале 1933 г.).

26 октября – встреча 50 писателей со Сталиным на квартире М. Горького в Москве; выступление Иванова, одобренное вождем.

Осень–зима – едет с семьей в Европу – через Германию, Францию, Италию в Сорренто к М. Горькому; совместная встреча Нового года.

1933 – едет на Ново-Краматорский завод в составе «бригады» писателей (вместе с Л. Сейфуллиной, П. Маркишем, В. Луговским).

Апрель – заканичвает пьесу «о гуманизме» «Поле и дорога» (принята МХАТом, но так и не поставлена).

Лето – переезд М. Горького из Италии в СССР, формирование «бригады» писателей для поездки на Беломорканал; активно участвует в создании книги о Беломорско-Балтийском канале.

Осень – участвует в заседаниях Оргкомитета по подготовке первого съезда СП СССР; после отказа редактора «Красной нови» А. Фадеева в публикации романа «У» работает над созданием новой редакции романа – под названием «Багровый закат».

1934, апрель – «читка» глав первой части автобиографического романа «Похождения факира».

Август–сентябрь – первый съезд советских писателей; выступает с «задиристой» речью, в ходе которой восемь раз употребляет слово «партийность» и объявляет о присоединении к лозунгу «большевистски тенденциозной литературы» («Литературный современник», № 9); включен в состав Секретариата СП СССР.

22 ноября – избирается председателем правления Литфонда (до 1936 г. включительно).

1935 – публикует 2-ю и 3-ю части «Похождений факира» в журнале «Новый мир»; работает над пьесой «Двенадцать молодцов из табакерки» о дворцовом перевороте и убийстве Павла I (постановка во МХАТе не состоялась).

22–26 июля – присутствует на Антифашистском конгрессе писателей в Париже, выступает с речью «Положение писателя в СССР».

Лето–осень – рассказ «Странный случай в Теплом переулке», знаменующий поворот к фантастической тематике в духе М. Булгакова; живет с семьей на съемной даче в Переделкине.

Зима – пишет сказку «Тайна голубой дачи» для больного костным туберкулезом сына Вячеслава.

1936, январь–март – публикует пьесу «Двенадцать молодцов из табакерки» в журнале «Новый мир» (№ 1); кампания борьбы с «формализмом и натурализмом в искусстве» за «народность»; после критики 2-й и 3-й глав «Похождений факира» и пьесы «Двенадцать молодцов из табакерки» выступает с речью «Художник перед народом» на Общемосковском собрании писателей (с отказом от «призрачного волшебства стиля»).

Февраль – последняя встреча с М. Горьким на курорте Тессели (Крым).

18 июня – смерть М. Горького.

Лето – едет в Казахстан для работы над сценарием к фильму «Амангельды» (совместно с Г. Мусреповым и Б. Майлиным) о национальном восстании в 1916 г.

30 сентября – заседание Президиума правления СП СССР, посвященное 20-летию литературной деятельности Иванова, одобрившее его раннюю прозу о Гражданской войне в Сибири; осуждение книги «Тайное тайных» и «формалистических излишеств “Похождений факира”» как «неудач и срывов на творческом пути» («Литературная газета», 5 октября).

1937, 23–30 января – участвует в заседаниях процесса «Параллельного антисоветского троцкистского центра» в качестве корреспондента газеты «Известия», публикует очерк «Чудовища» о своих впечатлениях из зала суда.

30 января – общемосковское собрание писателей по итогам процесса; статья Иванова «Библия позора» («Литературная газета», 1 февраля).

Сентябрь – публикация пьесы «Голуби видят уходящие крейсера» в «Новом мире» (№ 9); начинает работу над романом «Пархоменко» о гражданской войне на Украине (по словам Иванова, по заданию редакции серии «История гражданской войны»).

1938 – процесс по делу «антисоветского право-троцкистского блока» над Н. Бухариным, А. Рыковым, Н. Крестинским и др., в том числе Г. Ягодой, с которым Иванов был знаком с начала 1930-х гг.; арест и расстрел Б. Пильняка; публикует роман «Пархоменко» в журнале «Молодая гвардия»; выходит двухтомник «Избранное» с посвящением М. Горькому.

1939, январь–март – в № 3 журнала «Молодая гвардия», по завершении публикации «Пархоменко», опубликовано письмо «От членов главной редакции “Истории гражданской войны”», в котором члены редакции И. Сталин, К. Ворошилов, И. Минц и др. сообщают, что о «задании», данном редакцией Иванову, им «ничего не известно».

Февраль – присуждение правительственных наград, Иванов удостаивается ордена Трудового Красного Знамени.

15 мая – арест И. Бабеля.

28 августа – расстрел В. Правдухина.

21 октября – пишет письмо Сталину, в котором объясняет свои «антисоветские поступки» в 1917–1919 гг.

25 ноября – главой НКВД назначается Л. Берия, происходит смягчение репрессий.

Декабрь – выдвинут депутатом в Моссовет; завершает работу над пьесой «Вдохновение» («Кесарь и комедианты»; постановка во МХАТе не состоялась).

1940, январь – публикует рассказы «Мрамор», «Поединок»; 27 января – расстрел И. Бабеля.

1941 – работает над пьесой «Два генерала» для Театра Красной армии (поставлена не была).

25 июня – мобилизован в качестве корреспондента газеты «Красная звезда», через несколько дней – газеты «Известия».

В течение года – пишет статьи на военные темы; как сотрудник Совинформбюро едет в Куйбышев, затем эвакуируется с семьей в Ташкент.

1942, 6 апреля – завершает работу над романом о начале войны «Проспект Ильича».

Весна–лето – работает над сценарием фильма по «Проспекту Ильича»; в Ташкенте снят фильм по роману «Пархоменко»; выход сборника статей и рассказов «Щит славы»; много читает, ведет дневники.

26 октября – возвращается в Москву, живет в гостинице.

1943, март – поездка на Западный фронт (в Вязьму).

Май–июнь – поездка в район Орловско-Курской дуги вместе с А. Серафимовичем, Б. Пастернаком, К. Фединым.

Октябрь – неудача с публикацией романа «Проспект Ильича», оцененного как «надуманный».

1944 – издан сборник «На Бородинском поле. Рассказы 1939–1943 гг.», написана пьеса «Дядя Костя» – о партизане К. Заслонове; начата работа над циклом фантастических повестей и рассказов.

Август–сентябрь – пишет лучший рассказ «фантастического» цикла «Сизиф, сын Эола», рассказ «Агасфер», при жизни неопубликованные.

1945, 5 марта – поездка на Белорусский фронт.

Март–июнь – в составе действующей армии, как военный корреспондент, доходит до Берлина.

Октябрь – командируется на два месяца на Нюрнбергский процесс.

1946, в начале года – публикует роман «При взятии Берлина» в журнале «Новый мир», цикл очерков «Там, где судят убийц» в журнале «Октябрь».

Май – поездка в Казахстан и на Урал.

Август – завершение работы над романом «Эдесская святыня» (опубликован после постановления ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград»); пытается переиздать рассказы из книги «Тайное тайных», но встречает резкий отказ редакторов Гослитиздата; вместо этого изданы «Партизаны», «Бронепоезд 14–69», «Пархоменко».

1947 – издана книга «Встречи с Максимом Горьким»; готовит пьесу «Главный инженер» для МХАТа (поставлена не была); командировка от «Литературной газеты» в Свердловск, замысел романа о гранильных заводах.

1948 – поездка в Сибирь, Среднюю Азию, Казахстан; работает над очерками жизни заводов и колхозов.

1949 – издана книга очерков «В чудесной Ферганской долине»; работает над пьесой о М. Ломоносове; построена новая дача в Переделкине (вместо сгоревшей в войну).

1950 – собирает материал для книги по теории литературы «Прямая речь».

1951 – работает над пьесой по Н. Лескову «Левша»; знакомство с семьей ученого П. Л. Капицы переходит в многолетнюю дружбу.

1952 – издана книга «Повести, рассказы, воспоминания» (произведения 1920–1940-х гг. искажены идеологической и стилистической правкой); поездка в Коктебель, впечатления от которой положены в основу нового варианта романа «Сокровища Александра Македонского».

1953 – постановка пьесы «Ломоносов» во МХАТе; работает над очерками воспоминаний «Портреты моих друзей»; изъятие Гослитиздатом из двухтомного «Избранного» «ошибочных произведений», написанных «под воздействием путаных и вредных взглядов “Серапионовых братьев”».

1954 – начало работы (до 1962 г.) в Литературном институте в качестве председателя приемной комиссии СП СССР и выпускной экзаменационной комиссии; защищает «забракованные» рукописи, получает звание профессора; начинает работу над романом «Мы идем в Индию».

1955 – становится членом редколлегии «Литературной газеты»; постановка в Большом театре оперы Дм. Кабалевского «Никита Вершинин» по мотивам повести и пьесы «Бронепоезд 14–69»; пишет литературный сценарий «Бронепоезд 14–69» по предложению киностудии им. Горького (фильм снят не был).

1956, весна – поездка в Читинскую область.

Июль – в Переделкине собирается инициативная группа писателей (А. Твардовский, А. Дементьев, К. Федин, Иванов) для организации издательства «Современник».

1957 – поездка в Югославию на премьеру «Бронепоезда 14–69»; в журнале «Наш современник» печатаются воспоминания «История моих книг», вызвавшие резкую критику за апологию Б. Пастернака и «идеологически порочной» группы «Серапионовы братья».

1958 – готовит собрание сочинений в 8 томах; безуспешное противоборство с редакторами, вносившими исправления идеологического характера и осуществлявшими «стилистическое улучшение текста».

Август – рассыпан набор третьего тома, в который входили рассказы книг «Тайное тайных» и «Дыхание пустыни».

Сентябрь – пишет письмо Н. С. Хрущеву по поводу собрания сочинений; издание возобновляется с внесением дополнительных правок.

Октябрь – пишет письмо в СП СССР против исключения из его рядов Б. Пастернака (не закончено в связи с болезнью Иванова).

1959 – работает над романом «Поборение Сибири», сценарием «Сибиряки» (не закончены); поездка в Индию.

1960 – переизданы избранные произведения о Гражданской и Великой Отечественной войнах с исправлениями – «Военные рассказы и очерки»; опубликован роман «Мы идем в Индию».

1961 – поездка в Англию, Францию; работает над романом «Художник» (не закончен).

1962, август–сентябрь – поездка в Забайкалье, путешествует по малообжитым местам края (вместе с писателем В. Никоновым); обнаруживаются симптомы тяжелого заболевания.

В течение года – переносит операцию; публикует документальную повесть «Хмель, или Навстречу осенним птицам»; работа над произведением (повестью или романом) об А. Д. Меншикове под названием «Генералиссимус» (не закончено; опубликовано как рассказ в 2001 г.).

1963, февраль–июль – продолжает работу над сценарием «Бронепоезд 14–69» для «Мосфильма», на автобиографической основе расширяет тему роли белых в событиях Гражданской войны; сценарий перерабатывается литературным консультантом М. Блейманом, режиссерский сценарий готовит А. Файнциммер, но не получает одобрения Иванова; фильм снят не был; изданы книги «Рассказы», «Хмель. Сибирские рассказы 1917–1962 гг.» – с искаженными правкой текстами произведений 1920-х гг.

15 августа – смерть Вс. В. Иванова (похоронен на Новодевичьем кладбище).

Краткая библиография

Произведения Вс. Иванова

Собрание сочинений. I–VII тт. М.-Л.: Гослитиздат, 1928–1931.

Собрание сочинений. В 8 т. М.: Гослитиздат,1958–1960.

Собрание сочинений. В 8 т. М.: Художественная литература, 1973–1978 (+ 9 доп. т., 1979).

Избранное в 2 т. М.: Художественная литература, 1937–1938.

Избранные произведения: в 2 т. М.: Гослитиздат, 1954.

Пьесы. М.: Советский писатель, 1954.

Переписка с А. М. Горьким. Из дневников и записных книжек. М.: Советский писатель, 1985.

Ужгинский кремль. М.: Художественная литература, 1981.

У. Дикие люди. М.: Книга (Из литературного наследия), 1988.

Кремль. У. М.: Советский писатель, 1990.

Дневники. М.: Наследие, 2001.

«Серапионовы братья» в зеркалах переписки. М.: Аграф, 2004.

Иприт (совм. с В. Шкловским). СПб.: Ред Фиш, Амфора, 2005.

«Я глубоко верю в Россию…» (Письма Всеволода Иванова Алексею Толстому) // Вопросы литературы. 2007. № 2.

Неизвестный Всеволод Иванов. Материалы биографии и творчества. М.: ИМЛИ РАН, 2010.

Тайное тайных (Литературные памятники). М.: Наука, 2012.

Тайное тайных. Рассказы и повести. Письма. Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2015.

Проспект Ильича. Роман // Сибирские огни. 2016. №№ 7–11.

О Вс. Иванове

«Бронепоезд 14–69». Контексты эпохи. М.: ИМЛИ РАН, 2018.

Воронский А. К. Всеволод Иванов // Литературные портреты. Т. 1. М.: Федерация. 1928.

Воронский А. К. Литературные силуэты: Всеволод Иванов // Красная новь. 1922. № 5.

Всеволод Иванов – писатель и человек. М.: Советский писатель, 1970; 1975.

Гладковская Л. А. Жизнелюбивый талант. Л.: Художественная литература, Ленинградское отделение, 1988.

Григорьева О. По следам факира Сиволота // Простор. 2003. № 12.

Зайцев Н. В. Драматургия Всеволода Иванова. Л.: Искусство, 1962.

Иванов Вяч. Вс. И Бог ночует между строк. Вячеслав Иванов в фильме Елены Якович. М.: Corpus, 2018.

Иванов Вяч. Вс. Литература «попутчиков» и неофициальная литература; Судьбы серапионовых братьев и путь Всеволода Иванова; «И мир опять предстанет странным…» (К 100-летию со дня рождения Всеволода Иванова, 24 февраля 1895 г.); О «Тайном тайных» Всеволода Иванова; Из архива Всеволода Иванова: работа над пьесой об убийстве Павла Первого; Почему Сталин убил Горького? // Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т. 2. Статьи о русской литературе. М.: Языки русской культуры, 2000.

Иванов Вяч. Вс. Почему Сталин убил Горького? // Вопросы литературы. 1993. Вып. 1.

Иванова Т. В. Мои современники, какими я их знала. Очерки. М.: Советский писатель, 1984.

Косенко П. П. Факир и цирк. Алма-Ата: Жазушы, 1985.

Краснощекова Е. А. Художественный мир Всеволода Иванова. М.: Советский писатель, 1980.

Минокин М. В. Путь Всеволода Иванова к роману (20-е гг.). Орел: Орловский педагогический институт, 1966.

Папкова Е. А. Книга Вс. Иванова «Тайное тайных»: на перекрестке советской идеологии и национальной традиции. М.: ИМЛИ РАН, 2012.

Полонский В. П. Всеволод Иванов // Полонский В. П. О литературе: избранные работы. М.: Советский писатель, 1988.

Полонский В. П. Очерки современной литературы. О творчестве Всеволода Иванова // Новый мир. 1929. № 1.

Пудалова Л. А. Проза Всеволода Иванова и фольклор. Томск: Издательство Томского университета, 1984.

Цейтлин Е. В. Беседы в дороге: В. Иванов – литературный наставник, критик, редактор. Новосибирск: Западно-Сибирское книжное издательство, 1977.

Цейтлин Е. В. Всеволод Иванов. Новосибирск: Западно-Сибирское книжное издательство, 1983.

Цейтлин Е. В. Сколько дорог у «Бронепоезда 14–69». М.: Книга, 1982.

Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М.: Советский писатель, 1990.

Якимова Л. П. «При жизни произведен в классики». Всеволод Иванов в историко-литературном контексте 20–30-х гг. ХХ века. Новосибирск: Издательство СО РАН, 2019.

Яновский Н. Н. Всеволод Иванов. Новосибирск: Книжное издательство, 1956.

Яранцев В. Н. Всеволод Иванов и Борис Пильняк: опыт творческого сосуществования (аспект соборности) // Сибирский филологический журнал. 2015. № 3.

Яранцев В. Н. Роман «Иприт» в творческой биографии Всеволода Иванова // Вопросы литературы. 2015. № 5.

Примечания

1

Сибирская Вандея. 1919–1920. Документы в 2 томах. Т. 1. М.: Международный фонд «Демократия», 2000. С. 236.

2

ВОАПП – Всесоюзное объединение ассоциаций пролетарских писателей.

3

Имеется в виду лагерная газета «Перековка».

Content

Владимир Яранцев
Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя

Часть первая Сибирь

Глава 1 Муки биографии

Глава 2 Сорокин или Горький

Глава 3 В «третьей столице»

Глава 4 Сновидный 1920-й

Часть вторая Петроград

Глава 5 Брат алеут и «Серапионы»

Глава 6 Красный писатель, «Красная новь»

Часть третья Москва

Глава 7 На перекрестке влияний. «Чудесные похождения»

Глава 8 На переломе творчества. «Тайное тайных». В направлении романа

Глава 9 Пьеса с большой буквы. «Блокада». «Гибель железной» и Фадеев. Неизбежность Авербаха. Ностальгический «Особняк» и критические войны

Глава 10 Необъятные романы. Непонятые повести. Туркмения и Шкловский. Рубеж десятилетий: трагедия, драма, катарсис

Глава 11 «Оттепель» и Беломорканал. Инженеры человеческих душ. Страх и ложь советских пьес

Часть четвертая Репрессии. Война. Уход

Глава 12 От борьбы с «формализмом и натурализмом» к «большим процессам»

Глава 13 «Покойники» и «бог». Писательский мартиролог

Глава 14 Через тернии к Будде. Незавершенное творчество

Эпилог, который мог бы стать прологом

Основные даты жизни и творчества Вс. В. Иванова

Краткая библиография

Примечания