Рику Онда

Рыбки в пятнах света

© Логачев С.И., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

Вообще-то, можно сказать, что это история одной фотографии.

Конечно, здесь есть и загадка, связанная со смертью человека, и рассказ о горах. Плюс к тому – отношения между мужчиной и женщиной, их расставание. Но в центре всего – все-таки фотография.

Что касается фотографий, то недавно у меня был странный случай. Чтобы убить время до назначенной встречи, я заглянул в книжный магазин, где мое внимание привлекла иллюстрация на обложке какой-то книги.

Это было известное фото.

Три молодых человека в выходной одежде идут по проложенной через поле дороге. Все трое смотрят через плечо в камеру.

Глядят как-то странно. На меня.

Понятно, что они смотрели на фотографа, однако нечто – возможно, поворот головы назад, словно кто-то их окликнул, – внушало ощущение, что они пристально наблюдают за тем, как я рассматриваю фотографию.

Этот снимок был одним из многих, сделанных в начале двадцатого века, чтобы запечатлеть жизнь людей разных сословий и рода занятий. Я помню легкое волнение, охватившее меня при мысли о том, что взгляд этих молодых крестьян и после их ухода из нашего мира пронизывает меня, живущего в веке двадцать первом. Но не это показалось мне странным. Больше удивило жгучее ощущение дежавю, которое я испытал при виде фотографии.

Я уже видел такое выражение на лицах. Точно знал, что люди не в первый раз смотрели на меня так же, вполоборота, как на этой фотографии. Я был потрясен.

Нет. Сейчас не время об этом думать. Надо сосредоточиться на насущных делах, на предстоящем разговоре.

Потому что речь пойдет о расставании мужчины и женщины.

Я говорю так, поскольку это касается меня и женщины рядом со мной.

Это наша последняя ночь. Мы проведем ее вместе в этой комнате, а завтра каждый пойдет своей дорогой.

Первые дни лета. В открытое окно время от времени задувает приятный ветерок. Ночью через это окно ты соединяешься с проникающим снаружи воздухом, дарящим странное, волнующее ощущение свободы.

Вещи по большей части вывезены, внутри пусто и просторно.

Мы сидим друг напротив друга, нас разделяет чемодан, выполняющий роль столика. Подушек для сидения уже нет, но неудобства это не вызывает – татами приятно холодит.

Естественно, постельные принадлежности тоже уехали, так что ночь придется провести на голых матрасах.

Завтра утром первым делом придут мастера и отключат газ, воду и электричество. Потом мы отдадим ключи риелтору, выйдем из квартиры и разойдемся в разные стороны.

Последние дни мы собирали и паковали вещи, не было времени поговорить толком. При переезде всегда так получается – дотягиваешь сборы до последнего. Удивительно, как в скромной квартире с кухней-столовой и двумя комнатами могло поместиться такое количество вещей. Поэтому всю последнюю неделю мы с утра до вечера занимались их сортировкой, отбирая каждый свое, и почти не встречались взглядами.

Однако мы оба знаем, что в какой-то момент надо будет поговорить обо всем. Без этого ни я, ни она не сможем дальше жить.

Легкий нежный ветерок проникает сквозь сетку на окне, лаская щеки.

Наш дом зажат между речкой и детским сквером. Квартира угловая, на втором этаже; зеленеющие в сквере деревья радуют глаз. Осенью произрастающий там османтус испускает такой сильный аромат, что забивает вкус пищи. Окно моей комнаты выходит в сквер, где на столбе висят часы. По ним я определяю время, когда нахожусь дома.

– Как пусто стало, – тихо говорит она. В ее голосе звучит одиночество.

Помещение, в котором ничего нет, в самом деле кажется очень просторным.

Однако кое-что в нашей комнате все-таки остается.

Как ни стараемся мы отвести взгляд от этого, ничего не получается. Оно как бельмо на глазу.

На стенах и татами остаются следы от стоявшей здесь мебели – призрачные тени наших вещей, напоминающие об их существовании. Все светильники поснимали, с потолка свисает единственная лампочка.

Но света в комнате хватает.

Предстоит прощальный ужин.

Она взяла на себя еду, я – вино.

Когда грузовик, увозивший наш скарб, скрипя осями, скрылся за углом, мы отправились в торговый квартал. Там мы почему-то разделились, и каждый стал готовиться к последнему вечеру по своей программе.

Вкусы друг друга нам хорошо известны. Я купил крепкого красного вина, которое ей нравится, она взяла в супермаркете мой любимый салат с лапшой.

У меня предчувствие, что это будет длинная ночь. Наверняка она думает так же.

В ожидании долгого разговора она выкладывает сыр и оливки, я достаю бутылку крепкого сётю[1] и минеральную воду.

В запахе еды растворяется сладость ночного ветерка, проникающего через окно.

Я встряхиваюсь, чувствуя, как внутри поднимается и сосредотачивается что-то холодное.

Мое настроение передается ей, напряжение повисло в воздухе, еще когда мы готовились к прощальному ужину. Сохранявшееся до сих пор фальшивое спокойствие начинало давать трещину.

И все же мы улыбаемся друг другу и чокаемся банками с пивом.

Улыбаемся, как друзья, хотя за улыбками и прячется тревога.

– Какая замечательная ночь, – говорит она, глядя в окно.

А может, она видит что-то за окном?

– Угу. Сейчас самое лучшее время. Скоро ночью будет нечем дышать.

– Да уж. Помнишь, как жарко было прошлым летом?

Мы болтаем о пустяках, ожидая момента, когда начнется настоящий разговор. Каждый хорошо понимает, что чувствует другой. Конечно, и у нас был свой медовый месяц, но потом между нами началась битва нервов, которая вспыхивала то и дело. В последнее время конфликты участились и вылились в непрекращающуюся войну на истощение. Еще одна причина покинуть это место.

Она протягивает мне палочки. Мы в унисон со щелчком разделяем их и тянемся к разложенной на чемодане еде.

– Поедешь куда-нибудь летом? – спрашивает она как бы между прочим.

– Пока не знаю. Совещаний всяких много. Даже не знаю, получится летом взять отпуск или нет, – отвечаю тем же тоном. – А ты послезавтра во Вьетнам? И летом отпуска не будет?

– М-м. Думаю по частям брать. Так что в сентябре, может, еще куда-нибудь соберусь.

Завтра она остановится у подруги, и на следующий день они вроде бы вдвоем отправятся во Вьетнам. Чемодан, заменяющий нам сейчас стол, должно быть, набит всем необходимым для приятного отдыха. Я воображаю, как она стоит на пляже.

Почему-то она представляется мне во вьетнамском платье аозай, в плоской широкополой шляпе из выбеленной соломы.

Я накладываю на бумажную тарелку салат и оцениваю сложившуюся ситуацию.

Мы будто играем в музыкальные стулья. Есть такая игра, когда люди бегают вокруг стульев в ожидании команды сесть, и каждый надеется, что успеет занять последний свободный стул, и места не хватит кому-то другому.

Однако в нашем случае победитель не получит ничего. Скорее каждый из нас хотел бы усадить другого и остаться стоять, и это почему-то вызывает раздражение.

– У тебя волосы отросли, – говорю я.

Она смотрит на меня с удивлением, на ее лице появляется слабая улыбка.

– Только что заметил?

– Давно не виделись. Думал, у тебя все еще короткая прическа.

– Вообще-то, длинные волосы на нервы действуют, и я все время их завязывала сзади. А теперь вон какие длиннющие, давно таких не носила.

Тряхнув тонкими, с каштановым отливом волосами, она приканчивает банку с пивом.

Она всегда носила короткую прическу, но сейчас у нее волосы почти до плеч. Прядь волос красивым мягким изгибом свисает на белый лоб.

Я давно не видел ее лица так близко. Я потрясен до глубины души.

– А как эта твоя?.. Как ее зовут-то? – вдруг спрашивает она, глядя на меня.

Этот вопрос застает меня врасплох.

– М-м. В порядке, наверное.

– Да ладно тебе. Не смущайся, – произносит она бесстрастным голосом, будто про себя. – Привет передавай.

Судя по ее тону, она, похоже, уже потеряла интерес к этой теме.

Мы открываем еще по банке пива.

В самом деле, нам надо говорить не о женщине, к которой я собираюсь уйти, а о том, что касается нас двоих.

С чего же все это началось? Вся эта история?

Видимо, с той самой фотографии.

– Недавно я видела один фильм, – тихо говорит она, не выпуская из рук банку с пивом.

Она по-прежнему избегает смотреть на меня. Ее взгляд устремлен в окно и лишь изредка поворачивается в мою сторону. При этом вид у нее такой, будто она что-то вспомнила. А вот я глаз с нее не свожу. Я на нее смотрю, она на меня – нет.

– В кинотеатре? – спрашиваю я, но она чуть заметно качает головой.

– Нет. По телику. Ночью, – как бы думая вслух, отвечает она. – Старый, черно-белый. Четверо студентов маются от безделья в такой же квартире. Тут один из них открывает вентиль на газовой плите и предлагает остальным соревнование: кто дольше высидит под газом.

– Но это же самоубийство. И взрыв может случиться.

– Тем не менее всех эта идея захватила, и началось. Те, кто не мог больше терпеть и покидал комнату, считались проигравшими. Побеждал последний оставшийся в комнате. Такие правила.

Интересно, подумал я и спросил:

– И чем дело кончилось?

– Я забыла, – просто ответила она.

– Фильм наш, японский?

– Да. Черно-белый. Короткий. Меньше восьмидесяти минут, наверное. Почти всё действие происходит в одной комнате. Весь фильм студенты боролись с газом, терпели.

– Хм-м.

Я смотрю на нее.

Заняла стул? Это начало нашей последней ночи?

У меня по спине пробегает дрожь. Чтобы снять нарастающее напряжение, я резко встаю на ноги. Она бросает на меня взгляд:

– Что случилось?

– Сигареты забыл купить. Быстро сбегаю куплю.

Она изучающе смотрит на меня и тут же отводит глаза.

– Ага! Купишь мне бутылку зеленого чая?

– Конечно. Пол-литровую или большую?

– Лучше большую. Может, ты тоже попьешь.

– Понял.

Я запихиваю кошелек в карман джинсов и выбегаю в ночь.

Хочется закричать во все горло, но я подавляю этот порыв и непроизвольно делаю несколько глубоких вдохов, глубоко втягивая в легкие летний влажный воздух.

Ночь обволакивает меня нежно, чувственно. Несколько минут я стою возле дома, наслаждаясь этим ощущением.

Достаю из нагрудного кармана рубашки смятую пачку. Сигареты в ней еще есть, но мне совершенно необходимо вырваться из комнаты, побыть одному. Конечно, она это поняла. Я никак не могу решиться начать разговор, и поход за сигаретами нужен, чтобы собраться и подготовиться к нему.

Я закуриваю и плетусь в сторону магазина.

«Возьми себя в руки. Это твой последний шанс», – говорю я себе. Скорее всего, она заняла стул. Ночь началась.

Она должна признаться. Этой ночью я должен заставить ее сделать это.

Впереди виднеются огни торгового квартала.

Получится или нет? Услышу ли я от нее этой ночью: «Я убила его»?

Глава 2

Он ушел за сигаретами. Услышав, как дверь закрылась за ним, я инстинктивно растягиваюсь на татами.

Глубоко вздыхаю.

Не от усталости, нет. Просто я не в состоянии, как он, выносить эту атмосферу. Я в ней задыхаюсь, и при мысли, что предстоит долгая ночь, хочется кричать во весь голос.

Лежать на прохладном татами приятно.

Из лежачего положения с разбросанными в стороны руками и волосами, будто ставшими частью опустевшей комнаты, она кажется мне странной.

Обычно помещение, из которого вынесена мебель, как бы становится просторнее. Только не эта комната. В моих глазах она выглядит ужасно тесной. Как мы умудрялись жить здесь вдвоем со всеми нашими пожитками? Так и хочется сказать: «Не может такого быть».

Комната пропахла салатной заправкой. Почему купленная в магазине готовая еда всегда так пахнет? На прилавках выглядит так аппетитно, что поневоле купишь и того и другого, но до конца никогда съесть не можешь, обязательно остается. Хорошо, завтра забирают мусор. Утром, когда будем уходить, вынесем.

Я вяло поворачиваю голову и упираюсь взглядом в служащий нам столом чемодан, покрытый царапинами и вмятинами. Протягиваю руку, легко провожу по ним пальцами.

Ни в какой Вьетнам я не еду. Это все ложь.

Послезавтра туда отправляется моя подруга Ацуко, а я в ее отсутствие буду присматривать за ее квартирой. Она звала меня с собой несколько раз, но сейчас у меня нет настроения ехать за границу с туристической группой.

Я с детских лет не любила групповую активность. Мне куда больше нравилось оставаться одной. Я знала, что взрослые этого не одобряют, поэтому долго таила от них свою тягу к одиночеству. Скрывала успешно, несмотря на то что пребывание в компании незнакомых людей требовало от меня больших усилий. Турпоездка с таким коллективом была бы для меня слишком серьезным испытанием. Я и без того не страдаю от избытка энергии.

Семья у Ацуко состоятельная, да она и сама хорошо зарабатывает, поэтому может позволить себе шикарное жилье. Я предвкушала, как окажусь в ее замечательной квартире, где смогу ни с кем не разговаривать и делать все, что захочу.

Ацуко уедет, а я лягу на пол и буду лежать долго-долго.

Я закрываю глаза. Представляю, как лежу в квартире Ацуко в той же позе, что сейчас.

Светлая комната. Колышутся белые занавески. Скоро я буду там – не пройдет и суток. Странное чувство.

Что-то мерцает и играет на подрагивающих занавесках. На глазах они приобретают мягкий зеленоватый оттенок. Я оказываюсь в лесу, залитом ослепительным светом.

И слышу тихий голос:

«Однажды эта дорога разрушится и исчезнет».

В этот миг меня будто пронзает мощная вспышка солнечного света, и я резко открываю глаза.

Ну конечно, я нахожусь в своей бывшей квартире. За окном ночь. Начало лета.

А источник света – электрическая лампочка, свисающая на проводе с потолка.

Я чувствую, как на спине выступает холодный пот. Медленно поднимаюсь с татами.

Голос… Это голос того человека. А я думала, что забыла его. Он прозвучал так четко, это было не похоже на короткий сон. На какое-то время я застыла на месте.

Остаточный образ из только что промелькнувшего сна живо предстает в сознании.

Подсвечиваемые солнцем тени продолжают зловеще танцевать в такт с ударами моего сердца.

Я хватаю банку с пивом, пью, громко глотая, надеясь, что акустическая демонстрация дурных манер сотрет из моей головы эти пляшущие тени.

Пью, не отрываясь, накачиваю желудок пивом, пока не начинается отрыжка.

Эффект достигнут – тени исчезают, но не из-за звукового сопровождения, а из-за возникшего желания опорожнить мочевой пузырь.

Пойти в туалет или потерпеть? Туалетные паузы я планировала использовать, когда появится необходимость прервать разговор. Ночь предстоит долгая, обязательно надо будет делать паузы, чтобы подумать.

Но против природы не попрешь. Я встаю и не спеша направляюсь в санузел.

Там, где стояла стиральная машина, теперь пустота. Из зеркала над раковиной на меня, как призрак, смотрит молодая женщина. Ее взгляд напоминает девушку из старого фильма, о котором я говорила.

Почему я заговорила об этом фильме? Ведь я даже не помню, как он кончается. Кино про молодых балбесов, не знающих, чем себя занять. Кадры, на которых девушка со страдальческим лицом теряет сознание, надышавшись газа, по подбородку стекает слюна. Фильм чем-то напоминает нашу ситуацию, может быть, поэтому я о нем и вспомнила. Ночь, двое в комнате; соревнование на выносливость, кто выживет.

Вернувшись в комнату, я тяжело опускаюсь на татами. Чувствую себя куклой-марионеткой с перерезанными ниточками.

Выносливость и терпение. Последний год стал испытанием для нас обоих. Эта поездка, смерть того человека изменили нас необратимо. До поездки мы были так близки, но те несколько дней разрушили все.

Весь год мы будто бредем по песку, утопая в нем все глубже и глубже и ни на шаг не приближаясь к месту, где хотели бы оказаться. Ноги как налились свинцом, я все время чувствую себя на взводе.

Я подозреваю его, иногда ловлю себя на том, что украдкой вглядываюсь в выражение его лица, в свет в его глазах. Нервничаю, ищу доказательства.

Где-то в уголке сознания мелькают зеленые тени.

На этом фоне возникает человеческая фигура и начинает подниматься в гору.

Да, я подозреваю, что он причастен к смерти того человека.

Поначалу меня одолевало лишь смутное беспокойство, но вскоре оно переросло в подозрение, и сейчас я почти убеждена в этом. Убеждена настолько, что могу четко представить себе момент, когда он его убил.

В последнее время эта сцена раз за разом возникает у меня перед глазами. Когда я еду на работу, покупаю в автомате чай, стираю белье. Образ такой точный, что я замираю от испуга и снова и снова начинаю размышлять над тем, как произошло убийство.

При этом я не собираюсь доносить на него. Тот человек мертв, и официально признано, что это был несчастный случай. Я не намерена ворошить прошлое, чтобы дело пересмотрели.

Но одно обязательно хотела бы узнать: что он думал тогда?

Опять звучит голос. Уже другой, женский.

«Привет! Много о тебе слышала».

Маленькая головка в обрамлении коротко подстриженных волос быстро кланяется.

Что-то он про нее говорил… Что она в университете в каком-то клубе числилась с младшего курса? На щеках ямочки и никакой косметики; прямо фрукт, выращенный на органике.

Он уходит к ней, к этой смазливой девчонке. Она уже дожидается его на новом месте.

Когда он сообщил об этом, я пожелала ему счастья и спросила, почему бы им не связать себя узами.

Он подумал несколько секунд и ответил:

– Когда все утрясется.

И вот я и думаю: что бы эти слова значили?

Что должно утрястись? Что надо сделать, чтобы все утряслось?

«Когда все утрясется…»

Я вспоминаю, каким голосом он произнес эти слова, и перед глазами возникает выражение доброжелательности и сдержанности, которое я часто вижу на его лице. Он так же, как и я, хорошо умеет держать в узде эмоции. Когда он сталкивается с серьезной конфликтной ситуацией или хочет скрыть то, что не должен говорить ни в коем случае, на его лице обязательно всплывает необыкновенно добрая улыбка.

Раньше эта его способность восхищала меня, я разделяла его чувства, даже уважала их, но сейчас эта улыбка кажется мне странной и пугающей.

Я начала испытывать страх с того момента, когда мы решили съехать с квартиры и разойтись в разные стороны. Поняла, что дальше вместе жить нельзя. Хотела, чтобы день расставания наступил как можно скорее, и в то же время боялась его прихода.

Что будет, когда этот день придет?

Я не смогу уйти без разговора об этом. Пока в душе остаются сомнения, это невозможно.

Скажет ли он мне правду? И если скажет, поверит ли, когда я скажу, что не выдам его? К какому заключению придет неведомая мне сторона его души – темная и жестокая? Ведь, с его точки зрения, для человека, собирающегося начать новую жизнь, я не более чем препятствие на этом пути.

А раз так, то сегодняшняя ночь лучше всего подходит для того, чтобы я исчезла?

Могу представить, как он скажет: «Как мы съехали с квартиры, так я ее больше и не видел».

Вот почему я много раз говорила ему про Вьетнам, хотя ехать туда вовсе не собиралась, – он должен как следует подумать, прежде чем решиться на какое-то действие. Ведь моя подруга может поднять шум, если я вдруг исчезну. А ему это совершенно не нужно. Мне после расставания с ним еще пожить хочется. Попробовать, как жизнь будет без него. Мысль о том, что, избавившись от меня, он как ни в чем не бывало заживет с этой девицей, невыносима.

И тут в мои раздумья вторгается еще один голос – шепот моего другого «я»:

«Нельзя ли убить меня прямо этой ночью? Просто взять и оборвать мою жизнь?»

Легкий ветерок ласкает щеки.

За окном полная темнота. И проникающие через него дуновения представляются мне приглашением самой смерти, пытающейся искусить меня. В груди звучит шепот:

«Есть один способ покончить со всем».

Еще в детстве у меня родилось представление, что жизнь невероятно мимолетна. Я пыталась не думать о своей страшной догадке, делая вид, что она не имеет ко мне отношения. Но бывали моменты, когда мне хотелось, чтобы все, что меня окружает, исчезло без следа вместе со мной.

Я могу умереть, например, или попрощаться навсегда.

Могу выбрать любой из вариантов.

Но мир из-за этого не остановится.

Я лениво подползла к окну и через сетку посмотрела в темноту.

Он убил того человека, а этой ночью убьет и меня. Мой прах где-нибудь закопают, а он будет жить с этой девицей, и мир тоже будет существовать дальше.

Если итогом ночи станет моя смерть, то салат, стоящий сейчас на чемодане, весь сегодняшний разговор – все это исчезнет без следа, как лопающиеся на мыльной пене пузырьки.

Я снова переживаю давящее ощущение быстротечности жизни, посещавшее меня неоднократно.

Становится тяжело дышать, я втягиваю в грудь проникающий сквозь сетку ветерок.

Детский скверик за окном, который мы считали своим садом, своей верандой, сейчас будто где-то далеко-далеко.

Я слышу его торжествующий голос:

«Похожи! Мы с тобой так похожи!»

По ночам, когда от жары было невозможно уснуть, мы выходили из дома в сквер. Сидели в темноте на качелях и пили пиво. Там мы могли говорить на самые откровенные темы, чего не могли позволить себе дома. Начав жить вместе, мы часто разговаривали на улице.

Я вижу его волосы, освещенные стоящим в парке фонарем, запотевшую алюминиевую банку в его руке. Слышу скрип качелей.

Может, и сейчас стоило бы посидеть вот так рядом на качелях и поговорить о том, что случилось год назад? Однако этого никогда больше не будет.

Ребенком мне приходилось ждать своей очереди, чтобы покачаться на качелях. Но теперь, похоже, качелям приходится дожидаться, когда кто-нибудь придет и сядет на них. Может быть, это и значит стать взрослым – больше не надо стоять в очереди на качели?

Мы зашли достаточно далеко. До чего еще мы дойдем этой ночью?

Я инстинктивно выпрямляю спину.

Он вернулся.

Тело всегда инстинктивно реагирует на звук его шагов, когда он поднимается по лестнице. Я узнаю их сразу.

Дверная ручка поворачивается, раздается щелчок, и дверь открывается.

– Это ты?

Я изображаю на лице спокойную улыбку. Делаю это перед человеком, который, возможно, собирается меня убить.

Глава 3

Пластиковый пакет, в котором я нес бутылку с зеленым чаем, был увесистым.

Открывая дверь, я почувствовал, что рука затекла – ручки пакета впились в пальцы. Почему продукты и напитки такие тяжелые?

Я узнал это, когда, окончив школу, уехал от родителей и начал жить самостоятельно. Денег не хватало, и для экономии приходилось готовить самому. Мне с детских лет не нравится вкус фастфуда, что для людей моего поколения редкость.

Картофель, лук, капуста, яблоки, растительное масло, консервированный тунец.

Эти продукты – как бы живые, поэтому и тяжелые. Я покупал их в ближайших супермаркетах и постепенно привык готовить. Занятие это мне нравилось, и еще я старался закупаться на оптовках, придумывал разные блюда.

Как-то раз я зашел к приятелю, с которым мы вместе ходили в студенческий клуб, и удивился тому, что узнал. Он был большим фанатом патинко[2] и почти все товары первой необходимости брал в игровом салоне на свои выигрыши. Любил еду быстрого приготовления и дома жил только на сухой лапше, которую заливал кипятком, и всякой ерунде из пакетиков.

Из магазина он всегда приносил пакет с упаковками лапши, сладкими батончиками и другими снеками. Пакеты бывали набиты доверху, но оказывались удивительно легкими.

Это еда неживая, потому и мало весит, думал я, слушая, как приятель радостно рассказывает о только что выпущенном в продажу рамене в новой упаковке.

– Это ты?

Она смотрит на меня из темного коридора.

Живая женщина.

Я смотрю себе под ноги, чтобы не встретиться с ней взглядом, и, сняв обувь, прохожу в комнату. По сравнению с чувством легкости и свободы, которое я испытывал на улице, здесь полная тишина и даже дышится как-то тяжело.

– Купил сигареты?

– Угу.

Я хлопаю себя по грудному карману и киваю. Потом достаю из мокрого пакета бутылку с зеленым чаем и стеклянную бутылку минералки и ставлю на чемодан перед ней.

– О! Минералку купил. Тяжелая у тебя ноша.

– Да уж. Чуть руку не оттянул.

Я разжимаю затекшую руку. Ладонь пересекает красный след, оставленный руками пакета.

– На стенах почти ничего нет, – замечает она, откинувшись назад и опираясь руками о татами, и поднимает глаза к потолку.

Имеются в виду следы от табачного дыма. Действительно, даже теперь, когда мебель вывезли, на стенах никаких отметин. На потолке тоже ничего в глаза не бросается, потому, наверное, что он отделан деревом.

– Я старался здесь не курить. Больше в сквер выходил или на улицу.

Она не курит. Девушки не любят, когда от волос и одежды пахнет табаком. Прежде я курил за выпивкой или когда хотел расслабиться после работы, а дома воздерживался.

Но в последний год курение вошло в привычку настолько, что теперь в день мне нужно целую пачку, а то и больше.

Да, это началось после того самого похода. Именно после него я начал курить намного больше. Сигареты стали предлогом для того, чтобы выйти из дома. Чем больше я курил, тем чаще удалялся с этим занятием в сквер. Теперь я понимаю, в чем заключалась причина моего неожиданного пристрастия. Я хватался за сигареты, чтобы сбежать от нее.

Она протягивает руку к пакету и, как обычно, начинает скатывать его в тонкий жгут, а потом завязывает из него бант. Пластиковые пакеты быстро накапливаются, и у нее привычка – сворачивать их и убирать сразу после похода за покупками. При виде ее машинально двигающихся пальцев мне вдруг представляется другая картина.

Я вижу, как женщина в голубой клетчатой рубашке сидит на корточках в траве.

В молчании она водит по траве руками.

Будто связывает ее в пучки. Ловушку готовит?

Для этого не нужно специальных инструментов. Достаточно, чтобы человек зацепился за что-то ногой. Убираются все следы западни, и перед вами картина смерти от несчастного случая. Все просто.

Когда я учился в лесной школе, у учеников была такая забава: вязать траву в пучки и так оставлять. Вроде безобидная шутка, но, когда затевали беготню, кто-нибудь обязательно об эти кочки спотыкался.

– Я сережку потеряла, – вдруг объявляет она.

– Сережку?

– Ну да. Наверное, выпала, когда мы паковали вещи.

Похоже, она не очень расстроена этим обстоятельством.

– Если с жемчугом, то прям как у Юмин[3].

– Да нет, она не ценная. Из циркония.

Она приподнимает волосы, открывая левое ухо. На месте, где была сережка, видна крошечная дырочка. Почему-то при виде ее мне становится ужасно не по себе. Это малюсенькое отверстие в ухе кажется мне живым и будто распространяет вокруг бездушие и жестокость.

– Это какие серьги? Те, что ты всегда носишь?

– Они самые.

– Когда заметила?

– Утром сегодня.

Она все время носила одни и те же сережки – с невзрачными прозрачными камешками. Вот что она потеряла. Я непроизвольно окинул взглядом татами вокруг себя.

– Куда-нибудь завалилась, не иначе. Она же маленькая, в щель закатится – и не заметишь.

– Или упала в коробку, когда вещи собирали.

По ее тону можно понять, что она смирилась с потерей. И вдруг, будто о чем-то вспомнив, сказала:

– Ты сказал про Юмин. Про «Жемчужную сережку».

Она мельком взглянула на меня.

Я пожалел, что упомянул Юмин. Если подумать, наша ситуация точно такая же, как в ее песне.

– Я как-то поспорила с подругой об этой песне. Ты ведь знаешь слова?

– Угу.

В школе, в старших классах, у меня была подружка – большая фанатка Юми Мацутоя. Она все ее альбомы собрала. Я знал, что Юмин очень популярна, но не мог понять почему. Не такая уж она певица, чтоб восхищаться. Тогда подружка посоветовала мне первый альбом Юмин – «Жемчужная сережка». Девушка мне нравилась, поэтому я, хоть и без большого желания, но все-таки решил послушать. Тексты, мелодии и голос чуть ли не ультразвукового диапазона захватили меня. После этого я попросил у подружки другие альбомы Юмин. Так что «Жемчужную сережку» помню очень хорошо.

– Там есть такие слова, – говорит она и напевает:

Я бросила одну сережку под кровать.

О-о, жемчужная сережка.

Голос у нее не сильный, но слух хороший. Действительно, песня точно описывает нашу нынешнюю ситуацию. Как там дальше?

И, может, ты ее найдешь,

Когда девчонка к тебе переедет,

Совсем скоро…

А она тем временем продолжает с невозмутимым видом:

– Женщина расстается с мужчиной, последний раз заходит к нему и бросает под кровать свою жемчужную сережку. Так ведь в песне?

– А зачем? – с безразличным видом отвечаю я вопросом на вопрос, не желая отдавать инициативу.

– Вопрос в том, осталась у этой женщины другая сережка или нет. Здесь у нас с подругой мнения разошлись.

– То есть?

Я все еще не улавливаю, что она имеет в виду.

Она открывает новую банку пива, делает глоток. К вину ее пока не тянет.

– Я считаю так: он подарил ей сережки с жемчугом, когда между ними все было хорошо, и вот теперь она глядела на них и думала, что же будет дальше. Она знала, что они скоро разойдутся и восстановить ничего нельзя. Его мысли уже заняты другой, поэтому она думает, что больше никогда не наденет эти сережки. И мужчина не станет носить то, что подарила ему женщина, с которой он расстался, какой бы дорогой ни была эта вещь и как бы она ему ни шла. Правда ведь?

Она вдруг заглядывает мне в глаза. Я вымученно улыбаюсь и киваю.

По ее лицу тоже пробегает улыбка, и она продолжает:

– Поэтому она решила избавиться от сережек. Скорее всего, она направилась к месту, с которым у нее были связаны вспоминания – например, на берег моря или туда, где он их ей подарил, – и выбросила там одну сережку. Потом поехала к нему в последний раз и оставила другую под кроватью. И у нее больше нет сережек. Как-то так.

– А-а, теперь понял.

Она меня убедила.

– То есть она забросила ему под кровать сережку, которая у нее оставалась единственной?

– Именно.

Она кивает, довольная моей понятливостью.

– Но подружка настаивала, что обычно люди считают так, как в песне: «Я бросила одну сережку под кровать».

– Получается, другая у нее осталась? Тоже может быть.

– Понятно.

Это все, конечно, интересно, но у меня ее дискуссия с подругой вызывает смешанные чувства. С одной стороны, забавно, что они пытались разобраться в этой истории, но меня пугает, как много эмоций девушки тратят на обсуждение слов из песен Юмин. Помню, когда вышел двойной альбом с ее хитами, я куда-то ехал по работе в синкансэне[4], и в вагоне женщины немного постарше меня слушали эти песни. Каждая была погружена в свой мир. Мне даже стало как-то не по себе.

– Но дальше же еще есть строчка, – продолжает она хмуро. Похоже, ей не понравилось, что я вроде как согласился с ее подругой. Она пропела:

Когда теряешь половину,

Другая становится не нужна.

И добавила:

– Это значит, какой смысл оставлять одну, если вторая уже потеряна. Разве не так?

Я качаю головой:

– Эти слова можно понять и по-другому: если я оставила с ним половину своего сердца, то я – уже не я. Вот такая незатейливая интерпретация.

– Хм. А ты романтик. Не ожидала.

Она пристально смотрит на меня. Видно, что я ее по-настоящему удивил.

– Можно годы прожить с человеком, и все равно всего про него не узнаешь, – бормочет она, будто разговаривая сама с собой.

Не узнаешь… Конечно, невозможно понять о человеке все. Легче, наверное, довольствоваться тем, что о нем известно. Потому что человек сам себя толком не знает. Вот о ней я ничего не знаю, хотя прежде мне казалось, что знаю. А теперь больше не уверен.

Раньше каждый из нас считал другого своей половиной. Я думаю, так оно и было какое-то время.

Она, не отрываясь, глядит в окно, а я с левой стороны смотрю на нее в профиль как на некий загадочный объект.

И мне вдруг приходит в голову мысль: а что там у нее с правым ухом? Такая же крошечная, похожая на пятнышко дырочка, как на левом?

Если одна сережка из пары, которую она все время носила, пропала, что стало с оставшейся?

– А что с правой сережкой? – спрашиваю я. – Выбросила?

С усмешкой она закрывает правое ухо и не спеша поворачивается ко мне:

– А ты как думаешь?

Это проверка.

Она действительно хочет узнать, что я думаю.

«Когда теряешь половину, другая становится не нужна», – слышится в голове шепот того человека.

Глава 4

Что касается «Жемчужной сережки», то я уверена в правоте своей версии.

Женщины – это существа, способные отринуть прошлое и продолжать жить дальше. А вот мужчины, выполняя свою работу, обращаются за подсказками к историческим романам. Оставшихся в прошлом женщин они рассматривают как свои трофеи, полагающиеся им награды, в то время как женщины сосредоточены лишь на настоящем и будущем. Конечно, попадаются женщины, зацикленные на прошлом, и внутри меня тоже сидит такая. Не буду отрицать. Но обычно я держу ее в отдельной комнате, где она, как гость, может сколько угодно жаловаться на судьбу. Лишь изредка допускаю ее в гостиную и позволяю вволю искупаться в жалости к самой себе. Для женщины пожалеть себя – развлечение.

В любом случае я бы не стала оставлять одну сережку. Но нынешний случай – исключение.

То, что я потеряла любимые сережки, – правда только наполовину.

Одна сережка лежит во внешнем кармане его кожаной сумки, которую он носит на плече.

Я смотрю на эту потертую, янтарного цвета сумку, лежащую сейчас с ним рядом. Она напоминает какое-то маленькое животное, устроившееся отдохнуть. Вот в ней и лежит одна моя сережка.

Нам с ним нравятся сумки. Иначе мы не покупали бы каждый сезон новые, мало чем отличающиеся от предыдущих. Легко клюем на симпатичные кармашки, разные «функциональные» отделения. Однако все эти многочисленные и якобы полезные карманы в повседневной жизни быстро превращаются в черные дыры.

Это сразу становится понятно, когда начинаешь копаться в сумке, чтобы найти то, что тебе нужно.

Билеты в кино, чек на оплату такси, который ты искала, пуговицы от кардигана, чьи-то адреса, записанные на клочках бумаги, – все эти предметы, прежде такие нужные, что ради них всю сумку перероешь, возникают, выцветшие и потускневшие, как мусор, который выбрасывает на берег прибой. У них уже истек срок действия, их снова засунут куда-нибудь, откуда они уже больше не появятся.

Прошлой ночью я положила одну сережку в карман его сумки.

Постаралась засунуть поглубже.

Сердце колотилось со страшной силой. Наверное, так чувствует себя человек, устанавливающий мину или ловушку.

Казалось, карман, куда я запихала сережку, тускло светится.

Когда он обнаружит сережку?

Завтра? Через несколько месяцев? А может, никогда, и сережка окажется на свалке вместе с сумкой?

Я представляю, как она валяется на куче мусора – кожа почернела, кое-где протерлась до дыр.

Почему я это сделала? Зачем? Из сентиментальности? На какие-то гарантии надеялась? Сама не знаю, думаю я, глядя на него.

А он думает о том, осталась у нее в правом ухе сережка или нет. И лицо у него такое серьезное.

Мне нравится это его выражение.

Когда он размышляет о чем-то серьезном, на лице появляется характерная тень. Не знаю, как объяснить мои ощущения, но в такие моменты кажется, будто на поверхность выплывает прячущаяся где-то в глубине тоска, которую обычно он, как человек, умеющий хорошо скрывать свои чувства, никому не показывает.

Однажды, заметив, что я погружена в свои мысли, он сказал, что слышит доносящийся откуда-то шум прилива. С чего это его потянуло на лирику, подумала я тогда, но сейчас мне кажется, что он указывал на охватившую меня тревогу.

В его раздумьях я вижу свет. Одинокий луч в безмолвном мраке.

Но этот луч устремлен в пустоту.

– Она на месте, – решительно заявляет он.

С усмешкой я убираю руку, закрывавшую правое ухо. На кончике пальца виден вдавленный след от камешка на сережке.

– Угадал.

Увидев циркониевую сережку, он замолкает, и тут же на его лице появляется выражение облегчения.

– Я рад.

С этими словами он тянется к бутылке с вином, я ищу взглядом пластиковые стаканчики.

– Давай выпьем. Так, а штопора нет.

Штопор-то я сунула в одну из коробок.

– Не проблема.

Он берет лежавшую на татами сумку.

У меня непроизвольно вырывается «ой».

Он легко открывает сумку и, пошарив в ней, достает складной армейский нож, в котором есть консервный нож, ножницы и масса других полезных приспособлений. Он все время носит его с собой. Нож швейцарский; штопор тоже имеется.

К карману, где лежит моя сережка, он не прикоснулся.

Я наблюдаю, как он ловко откупоривает бутылку, и чувствую, что немного уязвлена. Примерно так ощущает себя женщина, когда мужчина не замечает, что она сменила прическу.

Ну что ж, и так бывает.

Он наливает мне вина в стаканчик, и мне в голову приходит другая возможная интерпретация «Жемчужной сережки»: даже если она бросила сережку под кровать, как хотела, он вполне мог оказаться не таким шустрым и в суете и неразберихе не заметить ее под кроватью, тем более что кровать никто не передвигал годами, и под ней наверняка лежал толстый слой пыли. Уж мою маленькую циркониевую сережку он точно бы не нашел.

От этой мысли у меня голова закружилась.

– Ты чего улыбаешься?

– Да так просто.

Сдерживая улыбку, я вручаю ему стаканчик и наливаю вина.

– Почему ты подумал, что я оставила вторую сережку? Я же говорила, что женщина из песни, скорее всего, ее выбросила.

Настала его очередь улыбнуться.

– Аки! Ты в два раза сдержаннее других людей, но и вдвое сентиментальнее.

Я непроизвольно скривилась.

Раньше мне было бы приятно слышать такие слова, но сейчас почему-то они пронзают мне сердце.

Он сразу замечает мою реакцию, и в его глазах мелькает раскаяние.

– То же самое могу о тебе сказать.

Сверкнув на него глазами, я легко провожу пальцем по горлышку бутылки и добавляю:

– Мы с тобой похожи.

Во рту вдруг появляется горький привкус.

Я торопливо делаю глоток вина.

Он подносит стакан ко рту вслед за мной.

Слабый ветерок пробирается в комнату через окно, словно желая сгладить возникшую между нами неловкость.

Почувствовав вдруг усталость, я потягиваю вино в повисшей тишине.

Он тоже пьет и вертит в пальцах ярко-красный складной нож с открытым штопором.

Поскорее бы все это кончилось.

Его пальцы, белые и длинные, продолжают ласково поглаживать инструмент.

Я вдруг ощущаю дежавю.

Мне уже доводилось видеть такую же сцену. Вот только где?

– Сыру хочешь?

Он бросает взгляд на пакет из супермаркета, будто только что вспомнил о нем. А манипуляций со штопором, похоже, даже не замечает. От того, что он все время тычет острием себе в палец, у меня мурашки по коже бегают.

– Не откажусь. А ты что хочешь, Хиро?

– Салями, пожалуй.

Наконец он оставляет штопор в покое и достает из пакета батончик салями с черным перцем. Он вообще любит острое.

При виде того, как ловко он нарезает салями, ощущение дежавю усиливается.

Когда-то я видела нечто подобное…

В голове разливается свет. Дрожат зеленые тени.

– Вот когда… – непроизвольно вырывается у меня. – А почему ты тогда не воспользовался своим ножом?

– Что?

Он смотрит на меня с застывшим выражением на лице.

* * *

Мы обливались потом, а крутому подъему не было видно конца.

Было еще только начало лета, но погода в горах S стояла необычно ясная. Все говорило о том, что предстоит первый в этом году по-настоящему летний день.

Путь пролегал через старый густой лес, что позволяло избегать прямых солнечных лучей, но мы все равно дышали часто и тяжело, потому что горы есть горы.

Пот лил с меня градом, я представить не могла, что в человеке может умещаться столько жидкости. Пот разъедал глаза, рубашка пропиталась солью.

Зато человек, который вел нас за собой, дышал ровно как ни в чем не бывало. Он почти не вспотел и с невозмутимым видом легко шел вперед.

Конечно, он был проводник-инструктор, постоянно ходил в горы, а мы целыми днями просиживали в офисе в окружении кондиционеров и компьютеров, но все равно становилось стыдно – ведь нам по двадцать с небольшим, а ему уже хорошо за пятьдесят.

Тем не менее за один раз, не останавливаясь, мы поднялись на сто метров и оказались на специально устроенной площадке.

Заметив, что мы дышим с трудом, проводник предложил передохнуть.

Не в силах говорить, мы просто кивнули, положили на землю рюкзаки и вытерли пот с лиц полотенцами, обмотанными вокруг шеи. Тело горело, хотя пот, по идее, должен был холодить.

Я пила воду большими глотками, но побороть жажду не получалось. Организм упрямо требовал другого способа борьбы с обезвоживанием.

– У меня апельсины есть, – сказал Хиро, потянувшись к рюкзаку. Видимо, он переживал то же самое.

– Давай.

Один мой старший коллега, большой любитель пешего туризма (мы с ним несколько раз ходили в поход), говорил: «С собой лучше всего брать цитрусовые. Они утоляют жажду и в то же время не так наполняют желудок водой. А туалетов поблизости нет». Вот я и захватила с собой несколько апельсинов, но совсем забыла, что положила их в рюкзак Хиро.

Он достал один апельсин и стал вертеть его в руках.

– Ты чего?

– Вот, хочу разделить пополам, но не знаю, как лучше.

– Давай очищу.

– Чистится тяжело.

Он попробовал отделить кожуру ногтями, но получалось плохо.

– Вот, попробуйте.

Стоявший перед нами и оглядывавший окрестности проводник протянул Хиро видавший виды складной нож.

– Спасибо.

Хиро взял нож, привычным движением раскрыл его и разрезал апельсин на четыре части. Дал по четвертушке мне и проводнику.

Мякоть апельсина была теплая, но аромат цитрусовых действительно снимал усталость, а сок утолял жажду.

– Как вкусно! – обрадовалась я.

Высосавший сок из апельсина Хиро в знак согласия причмокнул губами. Потом плеснул на лезвие воды из бутылки, смывая сок, и со словами «большое спасибо» вытер нож полотенцем и вернул проводнику…

* * *

– У тебя не было тогда с собой ножа? Я видела его у тебя потом, когда мы вернулись на ночлег. Ты резал им салями.

Я смотрю на его руки.

Тогда мы тоже ели именно эту салями.

С салями в одной руке и ножом в другой, он смотрит на меня со странным выражением.

– У тебя хорошая память на такие вещи.

– Просто вспомнила, – сказала я хрипло.

Какие эмоции слышатся в его голосе? Раздражение? Досада? Отвращение? Растерянность? Или это мне кажется?

Он смотрит на свой нож, будто видит его в первый раз.

– Да-да, верно, – бормочет он, словно разговаривая сам с собой. – Я тоже вспомнил. Не было у меня там ножа. Поэтому и стал чистить апельсин руками.

– Но… – начала было я, но он меня оборвал:

– В тот день ножа на его обычном месте не оказалось. Кто-то вынул его из рюкзака перед нашим выходом на маршрут, а потом положил обратно. Ну правда.

Конечно же, я не верю ни одному его слову.

Глава 5

Складной нож.

Я гляжу на нож, который держу в руке.

Она смотрит на меня. Лицо ее бело как полотно. По-другому не скажешь.

Нож. Я совершенно забыл о нем.

В тот день он действительно исчез из моего рюкзака. Тогда я не обратил на это особого внимания. Сказывалась усталость, и я подумал, что был невнимателен, когда искал его. Но, оглядываясь назад, я не могу не думать, что кто-то залез в рюкзак и взял нож.

Но это же странно. К вечеру того же дня нож вернулся на место. Тот человек упал и разбился, не от ножа он умер. Зачем тогда неизвестный взял у меня нож?

Странно все это. И почему она вдруг завела об этом речь?

В тишине я начал нарезать салями.

Она не сводила глаз с моих рук, бледность не покидала ее.

– Это ты его взяла, да, Аки?

– Я?! – с показным возмущением восклицает она.

– А кто же еще?

Кроме нее, больше никто не знал, что у меня был нож.

– И зачем же он мне понадобился?

– Я не знаю. Может, ты что-то хотела им сделать, вот и позаимствовала, а сразу положить на место, наверное, забыла. Не так?

Мне нравится, как салями сопротивляется под рассекающим ее лезвием. Запах черного перца щекочет ноздри.

– Я тут ни при чем.

Она категорически мотает головой.

– А если подумать: кто еще, кроме тебя? Мы же практически ни с кем не общались.

– Ну… – запнулась она.

Резон в моих словах есть, с этим нельзя не согласиться.

Эту поездку мы планировали вместе. В префектуру А ехали на поезде, переночевали в гостинице на знаменитом курорте, где горячие источники бьют прямо в море. На следующий день встретились с проводником, прекрасно знакомым с горной системой S, которая относится к объектам всемирного наследия. В первый день поднялись в горы, а на следующий проводник повел нас по маршруту, пролегающему среди озер. Кроме проводника, мы практически ни с кем больше не разговаривали. Только обменялись несколькими словами с менеджером домика, где ночевали. Я бы еще понял, если бы нож был ценным. А из-за самого обыкновенного кто бы стал рисковать?

Погруженная в свои мысли, она сидит, уткнувшись носом в кулак, и наконец заявляет:

– Ерунда какая! Но я тут ни при чем.

– Чудеса!

Она бросает на меня резкий взгляд:

– Если ты не пользовался ножом, его мог взять только один человек. На второй день похода.

Я понимаю, о ком она говорит:

– Он? Неужели? Зачем ему понадобился мой нож?

* * *

Проводник оказался крепким мужчиной и выглядел значительно моложе своих лет. Ничего удивительного, что мы уступали ему в физической форме, – он каждый день в движении, на природе. При всем том в нем чувствовались прямота и независимость.

У меня он вызывал симпатию. Умел человек внушать спокойствие окружающим.

Мы обменялись любезностями.

– У нас впереди два дня. Рассчитываем на вашу поддержку, – сказал я.

– Спасибо, что приехали. Надеюсь, вам понравится, – отвечал проводник с поклоном. – Торопиться не станем. Будем втягиваться постепенно.

Накануне мы уже встречались с ним в курортной гостинице, чтобы обсудить маршрут, но в горах он производил другое впечатление. Городские неженки вроде нас смотрятся там как инородное тело, а такие люди, как наш проводник, привыкшие работать под открытым небом, хорошо гармонируют с окружающим пейзажем. По сравнению с нами, постоянно напряженными, он выглядел спокойным и расслабленным.

Было еще раннее утро, но на небе ни облачка, и солнце уже высушило воздух. Понятно, что через несколько часов наступит удушающая жара.

Будний день, начало лета, сезон еще не начался, тишина.

В горах, густо поросших лесом, было что-то тревожное, пугающее. Они стояли, почти не тронутые человеком, с незапамятных времен неся в себе необузданную силу, способную в дурном настроении натворить страшных дел.

Лес вдруг зашевелился, и мы, затаив дыхание, вошли под его кроны. Первую остановку сделали на берегу живописного озера, вода в котором была необычного цвета.

– Какая красота! – прошептала Аки.

Вода насыщенного голубого оттенка, зависящего от состава почвы, в которой, видимо, присутствовал кобальт, казалась очень холодной.

– Озеро напоминает мне ночь, – проговорила она.

Проводник довольно кивает:

– Действительно. Здесь всегда по ночам звездное небо.

Несмотря на свое великолепие, озеро почему-то пугало меня. Казалось, если заглянуть в его глубины, увидишь то, чего не следует видеть.

* * *

– В первый день вечером мы вместе пили пиво, помнишь? – спокойно говорит она. – Тогда он и мог залезть в твой рюкзак. Мы с тобой устали, несколько раз звонили по телефону, покупали пиво и за вещами не следили.

* * *

– Сначала, увидев вас, я засомневался, как у нас пойдет. Ведь в нашем деле так: если человек не готов к нагрузкам, то все бесполезно. Это даже молодых касается. Сейчас у молодежи слабые ноги.

Проводник по-прежнему говорил учтиво, выбирая слова, хотя мы уже провели вместе целый день. Видимо, это был его принцип, стиль такой.

Лучи катившего к закату солнца проникали через большое окно в вестибюле гостевого дома, где мы втроем подводили итоги первого дня и обсуждали план на следующий. Наслаждаясь разлитым в воздухе спокойствием, мы чокнулись пивом.

– А уж как послезавтра все мышцы болеть будут! – сказала Аки со смехом.

– Вы каким-нибудь спортом занимались? – поинтересовался проводник.

Я кивнул:

– В школе теннисом.

– Мы как раз познакомились в теннисном клубе в университете.

– Вы здорово ладите между собой. Нечасто я вижу в горах молодые пары.

– Правда?

Мы обменялись с ним взглядами, и, поскольку наше рабочее совещание еще не было окончено, пригласили проводника в свою комнату. Сначала он решительно отказался, но в итоге с неохотой согласился, услышав, что мы хотели бы как следует познакомиться с маршрутом, который ждал нас на следующий день.

Обсудили завтрашний поход, и разговор перешел на личное.

Проводник немного рассказал о себе.

Я нарезал салями и сыр и предложил ему.

Он поблагодарил, и я спросил, не из здешних ли мест он родом. Проводник отрицательно покачал головой:

– Нет, я из Токио.

В молодые годы он увлекался горным туризмом и часто бывал в горах S. Когда руководство фирмы, где он работал, завело речь о том, чтобы отправить его за границу, он уволился и перебрался в эти места. Еще в молодости он развелся и долго жил холостяком, но, переехав, снова женился – на местной, намного моложе его, и недавно у них родился ребенок.

– О-о! Поздравляем! – Аки приветливо улыбнулась.

Проводник смутился.

– Не думал, что стану папой в таком возрасте. Придется работать за троих какое-то время.

Да, подумал я, тяжелая у него задача. Когда ребенок вырастет, отцу будет уже за семьдесят.

– Это ваш первенец. Хорошенький, наверное.

– Ну да. Очень симпатичный. Я и не думал, что такой получится.

Лицо проводника просияло.

– У вас нет его карточки? – спросил я, зная, что отцы обычно носят с собой фотографии любимых отпрысков.

Он смутился, но с нескрываемой радостью вынул фото из нагрудного кармана.

– Сколько ему?

– Скоро два.

С фотографии смотрел милый малыш, сидевший на руках у пухленькой, цветущей женщины.

– Как его зовут?

– Синъитиро. Первый иероглиф – «лес».

– Для сына проводника – самое подходящее имя.

– Какой милый!

Я прекрасно понимал смущение, которое испытывал тот человек, когда мы разглядывали фото его ребенка.

* * *

– Думаю, тогда он мог взять нож. Но зачем он это сделал? Ведь у него был свой.

– Мы сейчас говорим только о возможности, – тихо замечает она. – Больше в тот первый вечер ты ножом не пользовался. То есть ты мог и не заметить, что он пропал.

– Согласен.

На столе тогда много всякого лежало: путеводители, карты… Я собирался убрать нож, но, если кто-то потихоньку спрятал его в карман или сумку, наверное, мог и не заметить.

– Но зачем ему это понадобилось? Может, он случайно или спутал?

– Как он мог спутать свой видавший виды нож с твоим, совершенно новым?

Она смотрит на нож у меня в руках. И она права: в обычной жизни пользоваться ножом приходится нечасто. Когда я выбирал нож, меня привлекла его конструкция – много функций, но, по правде сказать, я ношу его с собой больше потому, что он мне нравится.

– Для чего человеку чужой нож? – Она продолжает задавать себе один и тот же вопрос.

Все это очень странно. Чего она так зацикливается на ноже? Хочет отвлечь мое внимание? Увернуться от моих попыток заставить ее признаться в преступлении? Но если на то пошло, она говорит очень серьезно и по-настоящему заинтригована загадкой таинственного исчезновения ножа. Или у нее на уме какая-то другая цель?

Она вдруг поднимает голову и смотрит на меня.

– А вдруг он заметил?

– Что? – вздрогнул я.

– Ну… про нас.

Ее взгляд серьезен, глаза блестят.

Я чувствую холодок на коже. Ее глаза напоминают мне озеро.

Озеро, похожее на ночь, с плавающими в нем звездами. Озеро, в которое лучше не заглядывать.

– Это невозможно. Он не мог. Что-то привлекло твое внимание?

– Нет. Ничего, – говорит она.

Я вздыхаю с облегчением.

– Вот именно. Это невозможно.

Однако она качает головой из стороны в сторону.

– Мне сейчас кое-что пришло в голову. Касательно причины, по которой тот человек украл нож.

– Что именно?

Ничего не говоря, она протягивает руку.

– Что?

– Покажи.

Я складываю нож и протягиваю ей.

Она берет его, начинает открывать – сначала ножницы, потом штопор, консервный нож… внимательно рассматривает. Лицо ее напрягается – она что-то заметила.

– Я так и думала.

– Что такое? – быстро спрашиваю я. Сердце почему-то начинает колотиться в груди.

– Мы вызвали у него подозрения. Не знаю, когда точно он что-то почувствовал. Может, потому что с таким интересом рассматривали фото его ребенка? Так или иначе, он стал нас подозревать. Вот и взял нож… Точно! Заметил нечто, когда ты им резал, – мрачно заявляет она и добавляет: – Когда человек берет что-то у другого? Когда хочет узнать, кто тот такой.

Она легонько подталкивает ко мне нож, ощетинившийся торчащими в разные стороны инструментами.

Я смотрю на него и вижу на лезвии буквы.

– Он заметил, что на ноже выгравировано твое имя. И взял его, чтобы знать точно.

На лезвии затейливыми буквами, как на могильном камне, написано мое имя: CHIHIRO T.

Глава 6

Я смотрю на нож с горечью.

Он зловеще поблескивает при свете голой лампочки под потолком опустевшей комнаты. Он манит; так и тянет к нему прикоснуться. А имя, выгравированное на притягивающем к себе лезвии, напоминает незаживающую рану.

* * *

Я вижу свет. Но это не солнце, играющее световыми пятнами, просачиваясь сквозь покрытые листвой кроны деревьев, а тусклые отблески, отражающиеся от лезвия ножа.

Я живо представляю, как тот человек открывает нож, смотрит на имя на лезвии. Темно, и выражения его лица не разобрать. Только нож в его руках виден четко.

Человек медленно проводит пальцем по буквам, наконец неслышно вздыхает и аккуратно складывает лезвие.

* * *

– Когда же он заметил? – слышу я свой хриплый голос.

– Но доказательств же нет, что он взял нож. Может, его вообще никто не брал, – вяло бормочет он себе под нос, но бледность на лице выдает его.

Во-первых, разве он не сам только что сказал, что нож пропал на какое-то время? Противоречие. Возможно, он это понимает, потому и уставился пустыми глазами в какую-то точку на татами.

Из головы не уходит фигура того человека с ножом в руке.

Его спина, крепкая и широкая.

Я смотрю на эту спину и вижу, что она категорически не приемлет мой вопрос. Мне не передается ни выражение его лица, ни эмоции, ничего.

Все мое тело покрывается холодным потом.

Как до меня это дошло именно сейчас, в нашу последнюю ночь вместе?

Я автоматически осушаю стакан, в котором оставалось вино.

Спокойно! Надо сохранять спокойствие. Припомнить все еще раз.

Стараясь справиться с эмоциями, ровным голосом спрашиваю:

– Если он вытащил нож из рюкзака, когда это могло произойти? В первый день, вечером?

– Или на следующее утро.

Мы смотрим друг другу в глаза, словно надеемся найти в них ответ на свои вопросы.

Теплый ветерок задувает в открытое окно.

В комнате тихо, но не так, как раньше.

Что-то начало меняться между нами.

Если тот человек узнал о нас правду, то случившееся год назад приобретает иной смысл, в том числе для нас.

Это должна была быть наша ночь, ночь для двоих, а получается, что тот человек вторгается в нее из прошлого.

– С чего он вдруг стал нас подозревать? Неужели с самого начала догадывался?

– Не может этого быть.

Он поднимает голову и одаряет меня сердитым взглядом.

– Мы же случайно на него попали. Посылая заявку, не знали, что он станет нашим проводником.

Он забронировал наш поход через Ассоциацию гидов и проводников, действующую при поддержке местных властей.

– Бронировал по телефону? – спрашиваю я.

Он кивает в ответ:

– И договаривался обо всем по телефону.

– А личные данные сообщал какие-нибудь?

Это уже походит на допрос, и это ему не нравится.

– Я ничего важного не сказал. Только что мы клерки, сидим у себя в конторе, физическая форма так себе, и нам нужен не особо сложный маршрут. И еще что давно мечтали посмотреть эти места. В общем, ерунду. Ты же сама все слышала.

– А имена?

– Мы же вместе все делали. – Он уже не скрывает раздражения. – Везде и за все платили наличными, машину напрокат не брали, кредитными картами не пользовались. Конечно, можно было выдумать не только имя, а еще и фамилию, но фамилия Такахаси – очень распространенная, я ее оставил – записался как Хироси Такахаси. Так меньше шансов оплошать, если что случится. Звонил им из дома с городского номера, так что мое настоящее имя никто не знает. Конечно, если бы кто-то серьезно захотел его узнать… Но это уже другой разговор. Было бы желание. Но мы были обыкновенными туристам. Приехали на поезде. Кому понадобится проверять людей, купивших недорогой тур? Мы же оба так решили.

Конечно, я все это знала.

Мы просто думали немного развлечься, потому и поехали туда.

* * *

Горы S.

Они находятся на севере Тохоку[5], и там сохранился самый замечательный в Японии девственный буковый лес.

Эти горы уже давно имели для нас особое значение.

«Когда-нибудь мы туда поедем».

Мы не говорили таких слов, но каждый из нас думал об этом.

Мы часто куда-нибудь ездили. Вдвоем. Чтобы таким образом заполнить пустоту прошлого. Нам везде было хорошо вместе. Эти поездки освежали нас.

Денег было мало, и мы любили путешествовать пешком. Шли через незнакомые городки и деревни и разговаривали обо всем, что придет на ум.

Я держу в голове целую коллекцию видов, оставшихся от наших походов, прокручиваю их как кадры киноленты.

Крошечная тихая деревенька в горной долине. Облокотившись о перила каменного мостика, переброшенного через стремительный поток, он рассказывает о своем детстве. В горах темнота наступает быстро, но мы настолько увлечены разговором, что не замечаем, как она спустилась на деревню, а еще надо искать ночлег. Спотыкаясь во мраке на незнакомой дороге, мы названиваем в первый попавшийся дом, чтобы спросить дорогу.

Другая картина: мы, одетые в плащи, идем дорогой, проложенной через голые поля. Урожай только что собрали.

Ветра нет, на землю падает теплый дождь, но он нас не сильно беспокоит. Сырость, висящая в воздухе легкой дымкой, скорее освежает, чем тяготит. Мы вдыхаем полной грудью поднимающиеся от земли запахи весны. Кажется, так можно идти и идти, далеко-далеко, не останавливаясь.

Или: вечером на каком-то проселке нас застал ливень.

Мы со всех ног бросаемся искать, куда бы спрятаться, и укрываемся в крошечной будке, возле которой останавливался местный автобус. Стоим, обмотав полотенце вокруг головы, молчим и смотрим на струи воды, стекающей с крыши.

Такие моменты кажутся теперь очень далекими, потому, наверное, что тогда мы были счастливы. Не так уж давно все это было, однако мы больше никогда не увидим эти картины, запечатлевшиеся в моей памяти в тонах сепии.

Он постоянно рассматривал путеводитель по горам S.

Я много раз видела его за этим занятием, но никогда не пыталась присоединиться к нему, предпочитая спокойно листать путеводитель, когда оставалась одна. Бывая вместе, мы почему-то боялись говорить о том, как тянет нас в те места.

Как-то вечером, в конце лета – начале осени, когда воздух чист и безмятежно спокоен, мы сидели в сумерках, потягивая пиво, и разговор зашел о том, куда мы поедем в следующий раз.

Конечно, каждый знал, о каком месте думает другой.

Реликтовый буковый лес маячил в нашем воображении как далекая цель.

И при этом ни я, ни он не решались назвать пункт, к которому мы так стремились.

Потому что оба понимали, что это наш пункт назначения, конечная остановка.

Мы давно знали, что когда-нибудь этот день наступит, но не представляли, как все будет.

А потом было знамение.

Я хорошо помню этот момент.

Зима. Одна из первых зимних ночей.

У него появился новый шарф. Был выбран со вкусом – светло-серый, очень ему к лицу.

– Какой цвет! Откуда он у тебя? – спросила я мимоходом, протягивая руку, чтобы потрогать обнову.

Пушистый, местами прошитый блестящими нитями, шарф напомнил мне сладкую вату.

– Э-э… вот купил на днях, – пробормотал он в ответ, непроизвольно отстраняясь, чтобы я не могла дотянуться до шарфа.

Моя вытянутая рука повисла в воздухе.

Передо мной будто окно закрыли, я почувствовала себя покинутой и опустошенной.

В этот миг я все поняла.

Кто-то завоевал его сердце.

И этот шарф, похожий на сладкую вату, он получил от нее.

Было понятно, что она ему очень дорога. Вот почему он инстинктивно отвел мою руку.

Интересно, догадался он тогда, что я почувствовала?

Так или иначе, с того самого дня мы начали постепенно отдаляться друг от друга, и он тоже это понимал.

Зима близилась к исходу, понемногу уступая дорогу весне. Мы сидели в прозрачных сонных сумерках, в которых была разлита тревога.

Пили пиво и, заговорив о следующем нашем путешествии, решили, что отправимся в горы S.

И мы поехали. Это было прошлым летом.

* * *

Уж не помню, откуда у нас появилась идея немного изменить имена при бронировании тура. Проводников было несколько, шансы, что нам назначат именно того человека, были невелики. И мы поехали, не зная, какую соломинку вытянем – длинную или короткую.

Оглядываясь назад, я понимаю, какими мы были наивными. Наши головы были забиты сладостно-горькими фантазиями, совсем как у маленьких детей, погруженных в свои шалости. Мы рассчитывали устроить себе развлечение, когда можно будет вдоволь посмеяться вдвоем, наслаждаясь близостью.

Мы думали, а вдруг нам повезет, и жребий выпадет на него. Бывают же случайные совпадения. Слабая надежда у нас где-то теплилась, но вряд ли мы всерьез ожидали, что именно он станет нашим проводником.

Так я стала Акико Такахаси… Хироси Такахаси и Акико Такахаси.

Обычно мы называли друг друга Хиро и Аки. Записались под чужими именами, но выбрали их специально так, чтобы не сильно отличались от настоящих. Так легче реагировать, если кто-то вдруг окликнет.

Для незнакомых людей мы выглядели обычной супружеской парой. И мы не хотели, чтобы тот человек узнал, кто мы на самом деле. Перед поездкой мы об этом договорились.

Нам хотелось, чтобы эта поездка стала памятным событием. Для нас и ни для кого больше. Только и всего. И в мыслях не было, что он может каким-то боком вторгнуться в нашу жизнь.

* * *

Конечно, горы S приобрели для нас особое значение после того, как мы узнали, что он обосновался там.

От кого и где мы услышали об этом, сейчас уж и не припомнить.

Казалось, мы всегда знали, что тот человек служит проводником в горах, хотя мы прежде ни разу не встречались.

Но это не имело большого значения. Мы его никогда раньше не видели. Он не имел отношения к нашей реальной жизни, и нам было абсолютно безразлично, существует он или нет.

И тем не менее время от времени нам доставляло удовольствие поговорить на эту тему. С точки зрения возможности почувствовать себя персонажами фильма, описывающего в том числе и нашу скромную драму, от которой трепетали наши сердца.

Сказать, что, выбирая место для поездки, мы не ждали, что случится что-нибудь драматическое, – значит покривить душой. Однако мы искали лишь ощущения драмы, ее теоретической возможности, но не драмы как таковой. Теперь я это понимаю.

Но именно драма и ожидала нас впереди.

Так мы стали ее действующими лицами, хотя должны были наблюдать за ней со стороны.

То, что случилось, привело нас в страшное замешательство и вызвало решительный разрыв между нами.

«Если бы ты знал… если бы мы только знали», – снова слышу я собственный хриплый голос.

Это голос бесталанной актриски, которой надоело изображать своего персонажа, но все равно приходится играть свою роль до конца.

– Так кто же все-таки убил его?.. Или почему он умер?

Сощурившись, Хиро переводит на меня беспокойный взгляд, который через мгновение становится совершенно бесстрастным, и отчетливо произносит:

– Разве не ты это сделала, Аки?

Я тоже смотрю на него.

В воздухе повисает напряженная тишина.

Так кто же довел того человека до смерти? Человека, с которым мы впервые встретились во время той поездки. Нашего отца.

Глава 7

Тихиро Такахаси и Тиаки Фудзимото.

Вот как нас зовут.

Такахаси – девичья фамилия нашей матери. До трех лет мы росли вместе, а потом Тиаки сменили фамилию, потому что ее отдали в другую семью.

Мама на эту тему не распространялась. Она была из бедной семьи, а после того как мы появились на свет, стала много болеть, и, видимо, у нее не оставалось другого выхода, как сдать Аки в чужие руки.

Память – вещь сугубо индивидуальная.

У меня есть приятель, утверждающий, что четко помнит последовательность событий в своей жизни с двухлетнего возраста. Поверить в такое трудно. А есть другой, который говорит, что почти ничего не помнит о годах, когда он учился в начальных классах. Тоже сомневаюсь, что это возможно.

Себя я считаю обычным в этом смысле. Что было в детском саду и тем более до него, помню очень смутно. Отдельные воспоминания начали выстраиваться в цепочки, уже когда я пошел в школу.

Честно говоря, я не чувствовал, что у меня где-то есть сестра или брат.

Хотя, если подумать, в памяти осталось ощущение, будто в доме в моем раннем детстве был еще какой-то ребенок, но вырос я один и, достигнув возраста, когда уже начал что-то понимать, решил, что это был кто-то из соседских детей.

То же самое было с Тиаки. Как и я, она считала себя единственным ребенком.

* * *

В моей памяти осталось только, как скрипели ее сабо.

Когда я рассказал об этом Тиаки, она сделала недоверчивое лицо.

– Ну надо же! А я совсем этого не помню.

– По этому скрипу родители сразу могут понять, где ребенок, куда он побежал, – говорил я ей. – Ты была страшная непоседа, все время носилась туда-сюда, и я запомнил этот звук. А сабо были розовые, на толстой подошве.

Тиаки ничего не помнила. По словам матери, с нее глаз нельзя было спускать, потому что она в любой момент могла пропасть из виду. Ищи ее потом. Увидев что-то интересное, девочка так увлекалась, что забывала обо всем.

А Тиаки обо мне говорила, что я был плакса.

Когда я начинал возражать, она насмешливо улыбалась и заявляла, что лицо у меня всегда было красное и стоило чему-то не понравиться, как я валился на пол и устраивал истерику со слезами.

Как только она начинала об этом разговор, я очень смущался и отворачивался.

Получается, я сам себя как следует не знаю.

Перед тем как я пошел в школу, мама вышла замуж второй раз.

К новому отцу я привык довольно легко. Его появление не доставило мне неудобств, ведь настоящего отца я в лицо не помнил. Не было даже фотографии. Я долго думал, что отчим и есть мой настоящий отец. Даже когда я узнал, что между нами нет кровного родства, он остался для меня единственным отцом. Тем более что фамилия у него по случайности оказалась та же – Такахаси. Иногда я задаю себе вопрос: а не вышла ли мама за него просто из-за фамилии?

Спросив у Тиаки, когда она поняла, что она приемная дочь, точного ответа я не получил. Сестра сказала, что всегда об этом знала, даже когда была совсем маленькой. У нее было смутное ощущение, что ее прежняя семья по какой-то причине отличается от новой семьи, в которой она оказалась. При этом Тиаки не чувствовала себя у приемных родителей менее желанной. Они ей всё правильно объяснили, и к подростковому возрасту она уже во всем разобралась и успокоилась.

Я встречался с родителями Тиаки. Обходительные, хорошие люди. Очень хорошо ко мне относятся. Тиаки росла немного замкнутой, но они воспринимали это с полным пониманием, и их объятия были всегда открыты для нее.

Почему мама отдала дочь приемным родителям – вопрос сложный.

Она об этом говорила редко, но как-то раз обмолвилась, что не должна была этого делать, что хотела вырастить нас обоих, как бы тяжело ей ни приходилось. То есть она очень сожалела о том своем решении.

Мама переживала и еще об одном поступке.

Я узнал об этом, уже достигнув совершеннолетия[6].

Дело в том, что отец не знал о нашем с Тиаки существовании.

Мама не любила говорить о прошлом, поэтому прошло много времени, прежде чем я смог разобраться в ситуации.

Если коротко, отец не знал о беременности мамы, когда они расставались.

Отец по своей природе был свободным человеком и не хотел ничем себя связывать. Он женился с мыслью, что семейная жизнь остепенит его, но ничего не вышло. Он родился странником и не собирался засиживаться на одном месте. Его жизнь напоминала полет воздушного змея, у которого оборвалась удерживавшая его нить. Застать его дома было трудно.

Таким я себе его и представлял, своего отца. Бродягой, одиночкой, шагающим по сельским дорогам с рюкзаком за спиной и наслаждающимся окрестными пейзажами.

* * *

Мама – человек бескомпромиссный и упрямый.

Наверное, она захотела расстаться с ним, потому что не могла выносить состояние неопределенности, и раз решение было принято, у нее и в мыслях не было попытаться удержать мужа, сказав, что у них будет ребенок. В итоге мама так и не сообщила отцу о нашем рождении.

После развода они больше ни разу не встре-чались.

С отцом и до развода было трудно связаться, а уж после развода он и подавно выпал из поля зрения. Мама вручила ему документы о разводе, только когда он появился дома для лечения полученной где-то травмы, а получила в подписанном виде спустя полгода с лишним, после того как он опять куда-то уехал.

Об этом я узнал от мамы, когда поступил в университет.

К тому времени я уже увиделся с Тиаки, и мы стали общаться.

* * *

– Я? – По ее лицу пробегает усмешка. И я вижу в ее глазах еще гнев и печаль. – То есть это я его убила? Ты так думаешь?

Эмоции переполняют ее. Это ясно по голосу, но разобраться в них трудно.

На уровне подсознания мы пытаемся понять, что друг у друга на душе. Словно протягиваем щупальца, пытаясь высосать какие-то мысли. Кто мы? Друзья? Коллеги? Любовники?

Но что она чувствует сейчас, что у нее в голове? Не знаю. Осуждение? Враждебность? Глубокое недоверие?

А в голове у меня все тот же образ:

Женщина сидит на корточках, быстро водит руками в траве и связывает ее как-то…

– Значит, не ты? – ледяным тоном говорю я.

Она отвечает с кривой усмешкой:

– А я-то думала, это ты, Хиро.

– Я?! Почему?

Она делает паузу, будто задумавшись, и слабо улыбается:

– Не так сказала. Я имела в виду, что была бы не против, если бы ты это сделал.

Не ожидая такого ответа, я рассмеялся.

Смех получился громким и беззаботным.

Теперь уже она смотрит на меня с недоумением.

– Что смешного?

– Я просто подумал: вот оно в чем дело!

– И в чем же?

С настороженным видом она наливает вино в своей стакан.

– Мне бы тоже этого хотелось.

Я осушаю свой стакан. Она тут же наполняет его снова.

Я чувствую в голове необыкновенную ясность, хотя алкоголь наконец начинает действовать. Появляется странное пьянящее ощущение – будто меня от окружающей среды отделяет какая-то тонкая пленка.

С тех пор как мы с сестрой встретились, я много раз замечал, что у нас с ней схожий ход мыслей, но никогда не думал, что это совпадение окажется настолько глубоким. Не мог представить, что и в нынешней ситуации мы будем мыслить одинаково.

Да, я в самом деле надеялся, что это сделала она.

Смерть проводника стала громом среди ясного неба. Я и представить не мог, что тот человек вторгнется в нашу жизнь таким образом.

Ворвется совершенно неожиданно.

И внесет в нашу жизнь путаницу и беспорядок.

Его смерть надо было как-то объяснить. И это объяснение должно было быть таким убедительным, чтобы могло легко сохраниться в памяти и закрыть вопрос.

Так у меня в голове родилась замечательная теория, которая показалась мне наиболее вероятной: нашего отца убила Аки.

– А почему же тебе тоже этого хотелось? – как бы обращаясь к самому себе, говорю я.

Она хмуро смотрит и быстро отвечает:

– Ты знаешь почему.

Я не могу долго выдерживать ее взгляд, отвожу глаза и слышу опять:

– Ты знаешь почему.

Конечно, знаю, просто не хочу говорить.

Промолчав, я делаю глоток из стакана.

Вино окрашивает губы. Почему так получается – когда я вижу в зеркале свои испачканные вином губы, я теряюсь, словно при виде следов преступления?

Почему? Не знаю.

Я перевожу взгляд на окно.

В летнем мраке тихо колышутся ветви деревьев.

Часы в парке, которые я видел сотни, нет, тысячи раз.

Глядя на их стрелки, я остро ощущаю, как эта ночь постепенно, минута за минутой, уходит.

Я не знаю, согрешили мы или нет. И что такое грех? Прежде я никогда не думал об этом так много, как в последние дни и весь сегодняшний день.

– Наверное, это все-таки несчастный случай, – говорит она с обреченным видом.

– Проводник в горах поскользнулся и разбился насмерть. Вот и все. И оказалось, что проводник – наш отец. Чистая случайность, как и то, что мы в это время оказались там. Редкое совпадение, но от этого оно не перестает им быть. А мы пытаемся изобразить из несчастного случая убийство. Только и всего.

Не понимаю.

Что мы сделали?

Совершили ли ошибку?

Она аккуратно поправляет упавшую на лицо прядь волос.

– Но я думала, что это ты его убил, Хиро. Чтобы связать нас неразрывно. Такими узами, которые не разорвешь вовеки. Понимаешь?

Она снова обращает свой взгляд на меня.

И опять я отвожу глаза первым.

– Мы же брат и сестра. Это же связь на всю жизнь с самого начала. Разве нет?

– Да, мы же брат и сестра, – повторяет она, усмехаясь над моим притворным простодушием и глядя в одну точку на стене. – Брат и сестра на всю жизнь.

Воздух вокруг нас снова начинает сгущаться.

Повисает тишина – не такая холодная и полная подозрительности, как до сих пор, а более плотная, наполненная чувством вины, удушающая.

Я помню эту тишину. Она часами висела между нами в самый тяжелый момент моей жизни. Самый тяжелый до последнего времени.

Она медленно встает с татами и направляется в ванную.

Я все так же смотрю на стрелки часов в парке и слышу, как за ней закрывается дверь.

Яркое весеннее солнце. Переливающаяся зеленью листва.

И женщина бежит ко мне, откуда-то издалека.

Да, она права. Я хочу привязать ее к себе. Прочными узами, которые невозможно разорвать до конца жизни.

Я чувствую во рту горечь.

Бежать некуда.

Что это – грех?

Полюбить другого человека?

Не в силах сдержаться, я ударяю кулаком по ее чемодану, превращенному в импровизированный столик.

Бумажные тарелки с едой взлетают в воздух.

Врать самому себе я не могу. Мы были влюблены друг в друга, пока не узнали о своем родстве.

Глава 8

Я стою перед тускло освещенным зеркалом, мою руки тщательнее, чем обычно, и смотрю на свое отражение.

Ну и видок! Неужели это в самом деле я?

Под струей холодной воды руки постепенно немеют.

Хотя я видела свое лицо в зеркале бесчисленное количество раз, сейчас я себя не узнаю. Неужели это я?

Осторожно касаюсь зеркала. Передо мной усталое и напряженное лицо, глаза смотрят с подозрением.

Когда мы только переехали сюда, взгляд был искренен и полон надежд.

Какие же мы идиоты! Не заметили ловушку, которую сами же поставили, и угодили прямо в нее.

Мы стали жить вдвоем, узнав, что мы брат и сестра, и убеждали себя, что всё понимаем. Поселились вместе, потому что росли по отдельности и хотели компенсировать то время, когда жили, не подозревая о существовании друг друга. Плюс в Токио, где все так дорого, жить вдвоем дешевле и удобнее. Да и с точки зрения безопасности лучше. По крайней мере, мы в это верили и убедили в этом наших родителей.

Моя семья сначала была против, но в конце концов сдалась.

Я заявила, что уже взрослая, и на этом спор окончился. Но теперь, оглядываясь назад и думая, почему родители не хотели меня отпускать, понимаю, что причина беспокойства, которое я прочитала в их глазах, была в другом.

* * *

Капризы судьбы. Часто приходится слышать эти слова.

Но для нас в них нет ничего забавного.

Трудно представить такое совпадение: мы с братом поступили в один и тот же университет и вступили в один и тот же клуб.

Судьба так распорядилась?

Мы разнополые двуяйцевые близнецы; гены у нас разные, но несмотря на это, мы очень схожи по характеру. То же самое можно сказать о нашей успеваемости в школе, увлечениях и интересах в старших классах. Возможно, люди с похожими склонностями совершают похожие поступки, и их привлекают одни и те же места.

Встретившись в теннисном клубе, мы сразу обратили внимание друг на друга.

Сейчас я могу сказать лишь одно: увидев его, я что-то почувствовала. Он говорит, что тоже. Даже в этом мы похожи.

Хотя в нашем клубе не проводились официальные университетские соревнования, дисциплина в нем была достаточно строгая, и тренироваться все равно приходилось серьезно.

И он, и я занимались теннисом в школе, и когда весной в тренировочном лагере нас поставили в пару, мы с такой легкостью угадывали движения друг друга, что люди вокруг удивлялись и не могли поверить, что мы впервые играем вместе.

И больше всех, конечно, удивлялись мы сами.

Вот тогда мы и совершили ошибку, подумав: не любовь ли это?

* * *

Первый шаг сделал он.

В клубе состояло много народа, и основной формой общения были людные вечеринки с пивом и вином. А мы стали встречаться в первое же лето после поступления в университет.

Учились на разных факультетах, поэтому в студгородке виделись нечасто.

Но как-то в начале лета, в один прекрасный, напоенный свежестью день, после обеда, я совершенно случайно столкнулась с ним в студгородке. Он выделялся в группе студентов, которые куда-то направлялись, и я до сих пор отчетливо помню, как он открыл рот от удивления при виде меня.

Тот ясный, без единого облачка день, сиявший радостной зеленью, отпечатался в моих глазах навсегда. Такой день бывает только раз. Несомненно, это была весна моей жизни.

Решающим обстоятельством, видимо, стало то, что мы оба были одиноки. Он пригласил меня выпить кофе. Я согласилась, и мы направились в тихую кофейню, располагавшуюся недалеко от студгородка.

Мы сели за столик друг напротив друга, я смотрела на него и чувствовала, как меня охватывает волнение.

Мне нравилось его умное лицо, спокойная и уверенная манера держаться, и я не могла понять, откуда берется это чувство близости. Наверняка он ощущал то же самое.

Разговаривали о всяких пустяках – сплетнях, касавшихся теннисного клуба, университетских лекциях, и каждый думал, в чем причина появления такого чувства.

Конечно, мы поговорили о местах, где росли, о годах, проведенных в школе, о том, как занимались там теннисом, но при этом контролировали рамки нашего разговора, будто зная, что копать слишком глубоко не следует.

У каждого было предчувствие, что между нами что-то есть, какая-то связь. Это неудивительно, ведь мы жили в ожидании флирта, любви. Молодость есть молодость.

* * *

Я вытираю руки полотенцем, перевожу дух и возвращаюсь в комнату. Он все так же с мрачным видом и пустыми глазами потягивает вино.

Трудно поверить, что сидящий передо мной человек и есть тот самый парень, которого я встретила в один из первых дней лета, напоенных живительным солнечным светом. Странно, как между нами могла существовать непрерывная связь.

Мы зашли очень далеко.

Вот какая фраза пришла мне в голову.

– Это был несчастный случай, – говорю я, усаживаясь на татами. – Хорошо, что его не приняли за убийство.

– А ведь он знал про нас… С каких пор? – говорит он, не глядя на меня, а уставившись в одну точку на татами. Словно с собой разговаривает.

– Мама, по крайней мере, ему не говорила.

Я протягиваю руку к бутылке с зеленым чаем, открываю и наливаю себе в стакан.

– В этом-то и вопрос. Он же говорил нам, что первый ребенок у него получился поздним. Не похоже, чтобы ему было известно о каких-то детях от первой жены.

– Даже если знал, это не та тема, на которую можно говорить с первыми встречными.

– Но все-таки что-то его подтолкнуло. Подвело к тому, чтобы взять нож и узнать твое настоящее имя. Возможно, он знал, что дети были. Как-то дошли слухи. Но даже если так, как он мог связать это с нами?

Подумав, он продолжает:

– Мы же пригласили его к себе. Вот в чем фишка. Тем самым, сами того не желая, показали, что у нас к нему интерес. Ничего удивительного, что он что-то заподозрил.

– По крайней мере, поглядев на твой нож, он понял: Хиро – не настоящее твое имя. И из этого мог сделать вывод: раз ты его скрываешь, значит, ты его сын. Может же такое быть?

Он подтягивает сумку к себе.

Так! Там в кармане циркониевая сережка.

Однако он ее не замечает и достает органайзер, в котором лежит единственная фотография.

– О! – вырывается у меня. – Ты ее с собой носишь?

– Угу, почему-то не могу выбросить.

Он закуривает и смотрит на фото.

Сколько раз я ее видела! У меня тоже есть такая.

Трое идут через лес… Я, он и тот человек.

– Отец и его дети. Первое и последнее фото, – бормочет он.

– Да, – киваю я в ответ.

Три человека спокойно смотрят в камеру и улыбаются. Это улыбка компаньонов, путешественников, которых свел вместе случай. Туристам, сделавшим этот снимок, не пришло бы в голову, что перед ними отец с детьми.

Сезон еще не наступил, людей в горах было мало. Однако на третий день на маршруте туристы стали попадаться чаще, видимо, потому, что маршрут был удобный, почти без подъемов и спусков, проходил через лес и вокруг озера. Мы встретили семью, которая попросила нас их сфотографировать и в знак благодарности сделала ответный снимок нашей компании.

Мы блефовали все втроем. Отец и двое детей выглядели на фото как городская молодая пара и их проводник из местных.

– Но это же было не самоубийство, так ведь?

В голосе Хиро звучит тревога.

– Что?! – удивляюсь я. – С чего ему было кончать с собой? Только ребенок родился. Красавчик. Он же сам говорил, что ему теперь работать и работать.

Он едва заметно кивает головой.

– Ну да. Хотя… Может, он сам себе стал противен после того, как столько выложил нам о своей жизни. Детям своим разболтал. Или еще что-то такое. Он же ведь, так сказать, всегда отрицал наше существование.

– Все равно, это на него не похоже. Не думаю. Такие, как он, не раскаиваются, живут себе и живут.

– Но иногда с людьми случается такое – под влиянием порыва они вдруг впадают в отчаяние, начинают испытывать отвращение ко всему.

– С тобой такое бывает, Хиро?

Он с испугом смотрит на меня. Какой у него мрачный взгляд!

– А с тобой, Аки?

В его голосе мне слышатся нотки гнева. Или это только кажется?

Чтобы не уступать ему, я нарочно придаю своему лицу мрачное выражение.

Кажется, на какое-то мгновение мрак в наших глазах сливается воедино.

– Бывает, – слышу я свой голос.

Вот оно! Ведь есть же и такой вариант!

Эта мысль поражает меня.

Есть! Например, мы можем умереть этой ночью здесь, вдвоем. Такой выбор тоже существует.

Под влиянием порыва люди начинают испытывать отвращение ко всему. Отчаяние в глазах друг друга вдохновляет на такие решения.

В мире сейчас входит в моду, когда совершенно незнакомые люди вместе кончают жизнь самоубийством. Если мы так поступим, вряд ли нас за это осудят.

Интересно, кто нас найдет? Газовщик? Агент из компании по недвижимости, который явится за ключами?

Представляю себе картину.

Ясное утро. Из окна льется солнечный свет.

И двое лежат вповалку перед чемоданом.

Человек в панике выбегает из комнаты.

Что же скажут люди? Никто не подозревает всей глубины отчаяния и безнадежности, в которые мы погружены. Впрочем, мои родители, может, и поняли бы наше состояние. Когда мы с братом съехались и стали жить вместе, я увидела в их глазах тревогу. Видимо, они почувствовали ловушку, в которую мы попали, ощутили ожидавшее меня впереди отчаяние.

Да, мои родители способны на такое. Возможно, интуиция подсказывала им, что дочь может умереть от отчаяния из-за так и несостоявшейся любви…

– Помнишь, как тогда получилось?

Мои мысли где-то плавают.

Хиро протягивает руку к бутылке с зеленым чаем. Видно, решает с вином повременить.

Наполняет стакан и залпом выпивает.

– Что получилось? Когда?

Голова отказывается работать.

– Когда он свалился.

У меня чуть язык не отнялся.

Ничего себе! Я подумать не могла, что он заведет разговор на эту тему.

Я изо всех сил старалась вычеркнуть из памяти тот ясный летний полдень и момент, когда узнала, что наш отец упал со скалы.

Я смутно догадывалась, что когда-нибудь придется вернуться к этому моменту. И уж, по крайней мере, в эту ночь избежать разговора об этом точно не получится.

– Я плохо помню, – медленно ворочая языком, отвечаю я.

– Мы устроили привал, рассредоточились. Поэтому прошло какое-то время, прежде чем мы поняли, что случилось.

Да, так оно и было. На привале каждый облюбовал себе место, и мы не видели друг друга. Потому я и подумала, уж не столкнул ли Хиро проводника со скалы. А он заподозрил меня.

Он вдруг поднимает на меня взгляд и спрашивает:

– Слушай, а он перед привалом не говорил что-то о мобильниках?

– О мобильниках?

– Ну да. Что-то там о рингтонах. О мелодиях рингтонов.

Глава 9

Склеивать обрывки памяти – дело очень сложное.

Сейчас мы достигли момента, когда все наши дни, прожитые вместе, превратились в осколки и разлетелись на наших глазах. Даже глядеть на них больно, не то что попробовать собрать вместе хотя бы те, что касаются той нашей поездки. Это трудная задача.

До сих пор мы серьезно не говорили о том дне, закончившемся неожиданной и шокирующей смертью. И она, и я хотели стереть из памяти это событие, поэтому возвращаться к нему – приятного мало.

В жизни, однако, бывает, что некий толчок способен внезапно вернуть эпизод из прошлого во всех деталях.

Стоило нам заговорить о ноже, как у меня появилось ощущение, будто плотина, за которой хранились мои воспоминания, постепенно начинает разрушаться. И теперь, после того как я посмотрел на фото, события того дня стали стремительно прокручиваться в голове.

* * *

День выдался по-настоящему летний.

Накануне мы преодолели тяжелый подъем в горы, и после него шагать по лесу, где были только небольшие подъемы и спуски, было одно удовольствие.

Сквозь зеленую листву на тропу падал мягкий солнечный свет, нас наполняло чувство удовлетворения и достаточности, не требующее слов и возникающее, когда человека окружают живописные пейзажи.

При каждом подъеме и спуске открывался новый вид. Идти было легко, тропа вилась по отлогим склонам мимо зарослей папоротника и редких цветов, не давая заскучать.

Опьяненные чудесной целительной силой леса, мы, словно дети, дружно кивали, слушая пояснения того человека, и издавали радостные возгласы.

В лесу скрывались многочисленные болотца и озерца, вдруг проблескивавшие из-за деревьев своей гладью, как драгоценные камни. Это зрелище завораживало меня.

О чем я думал, глядя на идущих впереди проводника и сестру, на спинах которых солнце рисовало узор из пятен цвета изумрудной листвы?

Да, тогда мои мысли были о Мисако.

Точнее, я думал о нас с Тиаки, и в то же время в голове вставал образ Мисако.

Эта девушка, Мисако Кавамура, тоже ходила в теннисный клуб, и была на два года младше нас.

На третьем курсе Тиаки почти перестала посещать клуб и о Мисако ничего не знала.

Мисако совсем не такая, как Тиаки.

Если в двух словах, то Тиаки – типичная городская девушка. Мисако – дикарка, в которой есть что-то загадочное, природное, неприукрашенное.

Один мой приятель положил на Мисако глаз. Она взаимностью ему не отвечала, но какое-то время они все-таки встречались. Приятель несколько раз затаскивал меня в их компанию, мы вместе ходили в кафе или куда-нибудь выпить.

В теннис Мисако играла хорошо, однако клубная среда ей совершенно не подходила. Она была чужой в шумной компании гоняющихся за удовольствиями однокашников и чувствовала это. До теннисного клуба Мисако уже занималась в кружке археологии при филологическом факультете и в итоге решила сосредоточиться на нем. Так что теннисный клуб она посещала всего год, да и отношения с моим приятелем продолжались недолго. Хорошо помню, как он жаловался, что она его бросила.

Я почти забыл о ее существовании, когда вдруг встретил ее снова. Это было за год до поездки в горы.

Мы встретились в большом книжном магазине недалеко от Центрального токийского вокзала.

Я заглянул туда за нужными мне материалами после визита к клиенту. Давно люблю книжные лавки и магазины, люблю поглядеть на полки с литературой разных жанров, которая обычно остается вне поля моего зрения. Могу и купить что-нибудь, если бросится в глаза. Фотоальбом, например.

Мисако стояла у одного из стеллажей.

Сначала я ее не заметил, но тут же вспомнил, как только она меня окликнула. Мисако не изменилась – ее окружал все тот же воздушный флер.

Мисако выросла в превосходного специалиста-исследователя и работала в министерстве образования, культуры, спорта, науки и технологий.

У меня оставалось время до следующей деловой встречи, и мы зашли в кофейню. Мисако, судя по всему, тоже хотелось поговорить.

Разговор получился непринужденный и на удивление интересный.

Мы сидели лицом к лицу, и я переживал ощущение удивительной свежести. У меня будто открылись глаза на мир. Я обнаружил в Мисако обаяние и притягательную силу, которых не чувствовал, когда сидел наискосок от нее в каком-нибудь кафе в компании с моим приятелем – ее парнем.

Мисако, похоже, испытывала то же самое. Между нами словно пробежал ток, хотя это выражение уже набило оскомину.

Конечно, я осознавал, что ищу удобный предлог для расставания с Тиаки, и хотел, чтобы эта случайность – появление Мисако – стала таким предлогом.

К тому времени мы с Аки оказались в ситуации, из которой невозможно найти выход.

И тот факт, что мы сами загнали себя в нее, нисколько не облегчал наше положение.

Поначалу все было нормально. Мы могли рассказывать всем и каждому, что активно пытаемся компенсировать время, которое должны были проводить в семье, что имеем право жить вместе, как брат и сестра, и говорить друг с другом на любые темы. Наверное, мы даже переборщили с драматизмом, касаясь того, что с нами произошло.

Однако постепенно шестерни в нашем механизме стали выходить из строя, одна за одной. Между нами возникло странное напряжение.

Никто из нас не мог понять причину. Может, мы просто привыкли друг к другу? Или устали друг от друга? Недоумевая в глубине души, почему так происходит, мы старались снять напряжение, но оно никуда не девалось и давало знать о себе каждый день.

Мы избегали говорить на эту тему. Не могли найти правильных слов, ведь с подобными проблемами мы прежде не сталкивались.

И вот наступил тот вечер.

* * *

Это было в пятницу. Дождь лил как из ведра.

Перевалило за полночь, а ливень все не переставал.

Тиаки задерживалась – у нее на работе устраивали вечеринку. Она может прилично выпить без серьезных последствий, но в тот вечер, как мне показалось, перебрала. Я понял это, услышав нетвердые шаги в прихожей.

Я работал у себя в комнате, слышал, как она вошла, и сразу наступила тишина. «Странно, – мелькнула мысль. – Почему она не пошла в свою комнату?» Пора было ложиться спать, и я направился в ванную.

И увидел ее на кухне, за столом. Она так и сидела в плаще, опустив плечи и глядя перед собой, и не шевелилась.

В ее позе было что-то зловещее, и я застыл на месте.

– Аки! Что случилось?

Она вздрогнула, услышав мой голос.

– Выпила лишнего, – ответила она тихо.

Я вздохнул с облегчением.

– Тебе нехорошо? Дать воды?

– Ага, – вяло буркнула она.

Я сходил на кухню, достал бутылку воды из холодильника, налил в стакан и взглянул на Аки.

Она уставилась в какую-то точку на столе, глаза были широко открыты.

Выражение ее лица озадачило меня.

Она не была пьяна и контролировала себя даже лучше, чем обычно, но ее, похоже, что-то беспокоило. Приглядевшись, я заметил, что глаза у нее красные, она плакала.

– В чем дело? Что-то случилось?

Я поставил перед ней стакан с водой и сел напротив.

Она медленно покачала головой, лицо у нее было мертвенно бледное.

– Ничего.

– Но ты же плачешь.

Похоже, только после этих моих слов она заметила, что по ее лицу текут слезы. Торопливо вытерев глаза и лицо, она продолжала смотреть в одну точку.

– Плохие новости?

Я заглянул ей в лицо, она широко раскрыла глаза и решительно тряхнула головой.

Разумеется, я не принимал ее слова за чистую монету, потому что никогда не видел Аки в таком волнении.

– Мы же договорились, что всегда будем советоваться друг с другом, – настаивал я.

Так мы решили, когда начинали жить вместе.

– Не могу сказать.

– Договорились же!

Она говорила едва слышно. Но я не отставал. Надо узнать, что ее так расстроило.

Но она продолжала молчать и старалась не встретиться со мной взглядом. Такого прежде не было.

Меня вдруг охватила необъяснимая тревога.

Я ждал. Мне во что бы то ни стало нужен был ее ответ.

Наконец она сдалась и выдохнула:

– Юдзи сделал мне предложение.

Такого ответа я не ожидал. Это все равно что получить удар в лицо.

Я был поражен. Не фактом предложения, а сильным шоком, который эта новость вызвала у меня.

– И что же ты? – спросил я хриплым голосом, изо всех сил стараясь взять под контроль внутреннее смятение. Однако я не понимал его причины и потому был сбит с толку.

Юдзи Такасиро был на курс старше нас в университете и тоже занимался в теннисном клубе. Аки встречалась с ним уже почти два года. Хороший парень, на такого можно положиться. Я заметил, что он по-настоящему любит Аки, в общем, идеальный жених.

Она покачала головой.

– Ты сказала «нет»?

– Я ничего ему не ответила, – проговорила она мрачно.

Мне как-то полегчало.

– Вообще-то, он уже давно об этом говорит, – продолжала она, не поднимая глаз.

– О предложении?

– Не сколько о предложении, сколько чтобы я отсюда съехала.

– Отсюда?

– Он говорит, что я не должна жить с тобой. Это его давно раздражает.

– Но почему?

Моя тревога росла. Я спиной ощутил охватывавший меня страх.

– «Глядя на вас, не подумаешь, что вы брат и сестра». Вот что он сказал, – продолжала она глухим, дрожащим голосом. – «Ты не должна больше жить с Тихиро. Это невозможно».

Ее слова ошеломили и страшно испугали меня.

Я был в шоке от того, что у хорошо знавшего нас Такасиро сложилось такое впечатление. Но ведь он попал в точку, и это еще хуже.

Аки наконец подняла голову и взглянула на меня, лишившегося дара речи.

Холодок опять пробежал по спине.

Она никогда на меня так не смотрела.

Ее лицо было искажено страданием, слезы блестели в глазах, излучавших темный чарующий свет.

Все мое тело покрылось мурашками. Меня охватило ощущение, которое невозможно выразить словами. Страх… но не только он. К нему примешивалось еще что-то необъяснимо приятное, вызывающее чувство триумфа. Это надо признать.

– Я не могу уйти к Юдзи, – прошептала она со слезами.

В свете кухонного светильника Аки показалась мне потрясающе красивой.

Такой я никогда еще ее не видел.

– Хиро, ты… – начала было она, но вдруг уронила голову на сложенные на столе руки и зарыдала, сотрясаясь всем телом.

Ошеломленный, я будто прирос к своему стулу.

Какой же я идиот!

Открывшаяся правда раздавила меня.

Такасиро не просто разобрался в нашей ситуации, он видел ее насквозь. Нас с Аки связывала вовсе не любовь брата и сестры. Я хотел думать, что между нами семейная связь, верил в это, однако в реальности мы любили друг друга иначе. Как мужчина и женщина. Именно об этом говорили тогда наши взгляды.

С тех пор наша жизнь стала постепенно превращаться в ад.

Глава 10

Когда его взгляд уплывает куда-то далеко, мне всегда представляется солнечный свет, пробивающийся через кроны деревьев.

Фрагменты подавленных эмоций и желаний, которые мы не облекли в слова, скользят в мерцающих лучах, на мгновение пересекаясь, словно тени.

В ультрамариновых глубинах пруда, гладь которого испещрена пятнами света, на самом дне суетятся рыбки.

Их много. Иногда они поднимаются к поверхности, бьют по воде хвостовыми плавниками, но разглядеть их или сосчитать не получается.

Я знаю, что он вспоминает ту ночь.

Ночь, которая разрушила нас и привела туда, где мы находимся сейчас.

* * *

Вечер пятницы. Дождь.

Сыро, ветрено, холодно. В туфлях хлюпала вода, чулки промокли, волосы растрепал ветер. Подняв воротник плаща, я шла по вечерним улицам. Настроение было скверное, и не только из-за погоды.

На работе всем отделом собрались сходить выпить. Я посидела на этом мероприятии пару часов и направилась в бар, где меня ждал Юдзи. К моему приходу он уже порядочно набрался. Увидев его широкую спину, я сразу поняла, что он страшно раздражен и подавлен.

Я на мгновение замешкалась. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось повернуться и быстро уйти, пока Юдзи меня не заметил. Но было поздно – он оглянулся и увидел меня. Ничего не оставалось, как изобразить слабую улыбку и сесть рядом.

Он также улыбнулся в ответ, но по лицу его было понятно, что он нервничает.

Не в силах унять внутреннюю дрожь я заказала «буравчик»[7].

* * *

Я не говорила на эту тему с Тихиро, однако с каждым днем он становился все более серьезной проблемой между мной и Юдзи.

Я познакомилась с Юдзи через Тихиро, к которому тот относился как к младшему брату. Он мне понравился, и мы стали встречаться.

Юдзи хорошо знал Тихиро, и это обстоятельство постепенно превратилось в камень на шее.

Он очень хотел знать, как мы живем с братом, и все время допытывался. Сама я никогда на эту тему не заговаривала, намекая, что не хотела бы ее обсуждать, но он все не отставал. У него всегда портилось настроение, что бы я ему ни говорила на интересовавшую его тему.

Я знала, что он ревнует меня к Тихиро, но не воспринимала это всерьез.

Помню, как в старших классах я с ума сходила от ревности к сестре одного парня, который мне нравился. Она была на год моложе. Завидовала, что она живет с ним в одном доме, может разговаривать с ним каждый день и дышать одним воздухом.

Но ревность Юдзи была совсем другого рода, и поводом для нее послужил, в общем-то, пустяк.

* * *

В один из уикендов мы отправились на Гиндзу поужинать. Выйдя из ресторана, решили еще немного посидеть в баре и по пути на одной из задних улочек нам попался магазин, торговавший импортными продуктами. Несмотря на поздний час, он был открыт. В витрине я увидела крекеры, которые любил Тихиро. Они продавались со скидкой. У них пикантный вкус, соленый с перцем. Тихиро часто закусывал ими выпивку. Он жаловался, что фирма, которая импортировала эти крекеры, куда-то делась и они пропали с полок. Их не было даже в дорогом супермаркете по соседству с нашим домом.

Увидев крекеры, я сказала Юдзи: «Подожди минутку», зашла в магазин и купила упаковку.

– Что это? – спросил он.

– Это для Тихиро. Его любимые, – ответила я без всякой задней мысли.

Я до сих пор не могу забыть выражение лица Юдзи.

Его взгляд буквально пронзил меня как ножом. Я не могла пошевелиться. В этом взгляде, напомнившем мне огненный шар, смешались ненависть и ревность.

Юдзи смотрел на меня так считаные секунды. Увидев мой испуг, он сразу смягчился. Хотя чувство от его хмурого взгляда оставалось еще очень долго. Юдзи злился на меня.

Я была подавлена, все тело покрылось холодным потом. Мы пошли дальше. Мне было страшно неудобно перед Юдзи, как будто я была в чем-то виновата. Он смотрел на меня как на женщину, уличенную в измене.

– Извини, – не глядя не меня, буркнул он жестко и добавил: – Я понимаю, что это не должно меня волновать, но ничего не могу с собой поделать. Ведь ты живешь с другим мужчиной…

Голос его звучал тихо. Я смотрела на него в профиль и видела, что он крайне раздражен.

– О чем ты? – Я непроизвольно повысила голос. – Мы брат с сестрой.

– Да нет же! – резко оборвал он меня и повернулся ко мне.

Наши глаза встретились, я вся дрожала.

Юдзи больше не заботило выражение его лица. И хотя обычное самообладание вернулось к нему – это можно было понять по глазам, я заметила в них ледяной блеск, которого прежде не видела.

– Нет! – повторил он, медленно покачав головой из стороны в сторону. – В это верите только вы двое, точнее, пытаетесь убедить себя в этом.

– Ну ты и шутник! – Я попробовала рассмеяться, но получился довольно жалкий смешок.

Заявление Юдзи явилось для меня настоящим шоком, но где-то в глубине души стало рождаться сомнение: а вдруг он в самом деле прав?

Больше мы об этом не говорили. И ему, и мне было неловко, поэтому, заглянув в какой-то бар, мы выпили совсем немного и ушли.

После того вечера мы больше не говорили о Тихиро, но наше молчание (нет, скорее невозможность обсуждать эту тему) делало присутствие брата все более значимым.

Я стала бояться Юдзи.

По обычным стандартам он, наверное, идеальный партнер.

Любой сказал бы: симпатичный, приятный парень. Интеллигентный, любезный, понимающий людей, обладающий лидерскими качествами; плюс к тому умеющий хорошо говорить, воспитанный и пользующийся любовью и уважением у пожилых. Он работал в престижной компании, подавал надежды и в будущем вполне мог выбиться в начальники. Девчонки мне завидовали, когда я говорила, с кем встречаюсь.

И вот эта правильность и безупречность постепенно начали меня пугать.

Я чувствовала себя ничтожной по сравнению с ним – человеком добропорядочным, безгрешным, справедливым. Стоило мне услышать, как кто-то нахваливает Юдзи, как меня охватывало непередаваемое ощущение дискомфорта, искажающего мое восприятие мира.

Юдзи высказал свои подозрения относительно нас с Тихиро только раз, и больше в его глазах ничего подобного я не видела. Возможно, это была игра, но мне все-таки показалось, что он мне поверил.

Однако со временем в его ясных безоблачных глазах поселилась боль.

Если бы он продолжал говорить о своих подозрениях, я могла пойти с ним на разрыв. Его ревность могла бы стать поводом для расставания.

Но Юдзи выбрал другой путь: показывал, что доверяет мне, и продолжал вести себя безупречно.

И при этом, похоже, он тонко давал понять окружающим, что хочет быть со мной.

Меня поздравляли люди, которых я в глаза раньше не видела, университетские подруги завидовали и пытались осыпать насмешками. Я была в растерянности.

Оглядываясь назад, можно сказать, что Юдзи таким образом словно обносил меня рвом. Пока я настаивала, что мы с Тихиро относимся друг к другу, как брат и сестра, а Юдзи изображал из себя идеального жениха, у меня не было поводов для того, чтобы с ним расстаться.

Я оказалась загнанной в угол.

Такая ситуация начала сказываться на наших отношениях с Тихиро.

Он видел, что я нахожусь на грани, и я скоро почувствовала напряжение, которое возникло между нами.

Он что-то подозревал, долго не мог понять, что происходит, но ничего не говорил и не спрашивал. Спроси он, в чем дело, я не смогла бы ответить и не собиралась ничего ему объяснять.

Да он, судя по всему, и не ждал от меня ответов.

Но всякий раз, когда я видела непонимание и тревогу, мелькавшие в его глазах, сердце прорезала тупая боль. И в то же время меня злило и обижало, что он, несмотря на прекрасную интуицию, даже не пытался разобраться в ситуации, в которой я оказалась.

После той вспышки, которую позволил себе Юдзи на Гиндзе, я больше не могла общаться с Тихиро как прежде. Я сердилась на себя за то, что все идет наперекосяк, но ничего не могла с этим поделать.

При любом контакте с Тихиро мне вспоминались слова Юдзи:

«Да нет же!»

В выходные по вечерам, когда с Тихиро мы сидели за телевизором и пили пиво, смеясь и болтая о всякой всячине, в голове звучал голос Юдзи:

«В это верите только вы двое, точнее, пытаетесь убедить себя в этом».

Иногда я слышала эти слова так отчетливо, что невольно вздрагивала.

– Что такое? – спросил Тихиро в один такой момент и посмотрел на меня.

– Да так, – ответила я и натянуто улыбнулась, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Сколько раз повторялась эта сцена?

«Да нет же!»

Слова Юдзи терзали меня.

Вечерами, желая друг другу спокойной ночи, по утрам, когда мы уходили вместе из дома на станцию и я смотрела на улыбающееся лицо Тихиро, махавшего мне рукой с противоположной платформы, голос Юдзи оживал снова и снова.

Поначалу я категорически отказывалась размышлять о том, на что намекал Юдзи, потом устала от всего и с трепетом в душе начала задумываться.

А в самом ли деле я люблю Тихиро как брата?

Конечно, я его любила. Нет вопросов. Воспринимала как часть себя. А когда выяснилось, что мы одна семья, сначала удивилась, потом разволновалась и, наконец, обрадовалась. У меня не было никаких сомнений, что жить вместе – вполне естественно.

Но правильно ли мы делали? Как должны жить брат и сестра?

В какой-то момент я стала задавать себе вопросы, которые никогда прежде не облекала в слова.

* * *

А потом был тот вечер. Тихиро уехал по работе в командировку.

Я сидела дома одна, ужинала. Помню, подумала: какой тихий вечер. Телевизор почему-то включать не хотелось, я долго, словно в оцепенении, сидела за обеденным столом.

Пустая квартира. В его комнате никого. Тишина.

А это правда, что я люблю Тихиро как брата?

В голове вдруг засело сомнение, прежде никогда не посещавшее меня.

Я была совершенно спокойна.

И когда я произнесла этот вопрос вслух, я почувствовала: пришло время об этом подумать. И я стала думать.

Села в кухне за стол и просидела с этой мыслью всю ночь без движения.

Не успела оглянуться, как солнечный свет уже сочился в кухню через щель в занавесках.

Я со стоном уронила голову и несколько раз ударилась лбом о стол, чувствуя, что погружаюсь в темное болото отчаяния.

«Да нет же!» – говорит Юдзи.

«Да нет же!» – говорю я.

«Да нет же! Это не так!» – звучат в унисон наши с Тихиро голоса.

* * *

Была пятница. Шел дождь. Юдзи спокойно взглянул на меня и объявил:

– На работе все определилось. Меня переводят.

В компании, где он работал, приближался период тэнкин[8], и он говорил, что переводы, возможно, коснутся и его.

– В Хакату[9]. Поедем со мной. Бросай свой дом, уедем вместе.

Звучало как последнее предупреждение.

Не сводя с меня глаз, он произнес эти слова так, будто сообщал очень плохую новость.

Между нами воцарилась леденящая тишина.

Если бы кто-то посторонний наблюдал тогда за нами, ему бы вряд ли пришло в голову, что он стал свидетелем сцены, когда делается предложение руки и сердца. Это было больше похоже на объявление о разводе.

Я расплакалась.

И поняла, что по лицу текут слезы, только когда краем глаза заметила встревоженно смотревшего на меня бармена, и Юдзи осторожно вытер мое лицо.

Тогда я не понимала, чем вызваны мои слезы. До меня это дошло только сейчас.

Я потеряла сразу двух любимых.

Предложение Юдзи означало расставание не только с ним, но и с Тихиро.

Глава 11

Я чувствую, что мне не хватает воздуха, встаю, приоткрываю жалюзи на окне и сажусь на подоконник.

Делаю это отчасти и потому, что трудно смотреть Аки в глаза.

Достаю сигарету и быстро закуриваю.

Выпускаю в окно воздух из легких, смешанный с табачным дымом. Деревья в парке пышно разрослись, в ночном воздухе ощущается тяжесть, какая стоит в разгар лета. Уличные фонари заливают белым светом пустые скамейки, круглый циферблат часов белеет во мраке, напоминая обращенное на меня лицо.

Теплый влажный воздух ласкает щеки, но совершенно не остужает пылающее жаром лицо.

Я понимаю, что возвращаться к пережитому нами аду не имеет никакого смысла, но видеть ее такой… когда она больше не может улыбнуться мне своей наивной, простодушной улыбкой… Все это дает почувствовать, насколько чудовищна моя потеря.

«Хиро, ты…»

Невысказанные ею в тот вечер слова – это и мои слова тоже. Они вбили между нами клин, который невозможно убрать. Ни она, ни я так и не произнесли до конца начатую фразу, но боль от этого и сейчас сидит где-то глубоко внутри.

Я сел тогда напротив нее в кухне, за окном шумел дождь, и тупо, как идиот, смотрел, как она плачет.

Хотя надо признаться – в тот момент я был счастлив.

Я понял, как сильно я ревновал ее к Юдзи Такасиро. Помню, какую невероятную радость я испытал от того, что она отдала предпочтение мне, а не Юдзи.

Это не значит, что я не чувствовал за собой вины из-за своего жуткого торжества. Смотрел на ее дрожащие плечи и думал, что любовь иногда может приобретать формы, внушающие чувство, близкое к ужасу.

И все же, слушая шум дождя, я был вне себя от счастья, глубокого, пробирающего до мурашек и лишь на волосок отделявшего меня от кошмара.

Разумеется, я понимал, что на следующий день моя радость сменится адом. Поэтому мне хотелось хотя бы один вечер напиться этой радостью допьяна. Чтобы на сетчатке моих глаз отпечатался образ Аки, ради меня корчившейся в страданиях.

Светало, дождь стих, и мы разошлись спать по своим комнатам. Даже засыпая, я все еще находился в состоянии идиотского восторга.

Проснувшись утром, я начал собираться на работу. Все как обычно.

Но стоило увидеть сестру, занятую приготовлением завтрака, как отголоски моего ночного настроения улетучились в одно мгновение.

Она не поднимала на меня глаз.

Каждая пора ее тела источала раскаяние, стыд, страдание, протест.

На меня словно вылили ведро холодной воды.

Я вышел из дома в смятении. Какое счастье, что именно в эту субботу мне надо было быть на работе.

Только отойдя от дома, я смог спокойно осознать наше положение.

Мы оказались в кошмарной клетке, из которой невозможно выбраться.

Что же это такое?!

Я был в ужасе.

Я жил с человеком, которого любил. И этот человек ждал меня дома.

И именно поэтому я больше не мог там находиться.

На работу я явился, так и не опомнившись до конца. В офисе оказалось всего несколько человек – их, как меня, вызвали срочно, поэтому все были одеты кто во что горазд, без галстуков. Я тут же, ни слова не говоря, занялся обработкой данных.

Офис показался мне неестественным и мрачным. Возможно, потому, что в рабочие дни все сотрудники ходят с сияющими лицами, их жизнь – здесь, в офисе, в выходные же она перемещается за пределы этих стен.

Непривычная обстановка в офисе делу не мешала – я выполнял свою работу машинально, на автомате, но душой, конечно, находился совсем в другом месте. Перед глазами все время вставала Аки, от которой я ушел утром так, будто пустился в бега. Меня буквально трясло от этой картины. В перерыв я отправился пообедать в кафе, находившееся в соседнем офисном здании. Вокруг были совсем не те люди, которых я видел здесь в будни, от этого ощущение нереальности происходящего опутывало меня как паутиной.

Почему-то я до сих пор помню стоявшую передо мной картину, помню очень четко, словно обозреваю ее с высоты. Вижу себя, застывшего под высоким потолком за отполированной до блеска стойкой с пустой чашкой в руке.

А вокруг оживленное, радостное от наступившего уикенда многолюдье: целые семьи, группы женщин, старики, приехавшие в Токио повидаться со старыми друзьями. И только место, где сидел я, окружало безмолвие. Я как будто оказался в вакууме, отделенном от остальных невидимой стеной. Шум, стоявший в кафе, до меня не долетал. Это было как в немом кино. В огромном мире, казалось, существовало только кафе, где сидел я, и квартира, где находилась она. Как же мы будем жить дальше, когда я вернусь туда?

Вся радость от победы, переполнявшая меня минувшим вечером, постепенно сменялась страхом. Я словно проваливался в зыбучий песок, знал, что он поглотит меня, но не мог пошевелиться. Сло́ва произнести не мог.

В первый раз в жизни я ненавидел ее. Если бы она не сказала тех слов, мы могли бы начать этот день как обычно, будто ничего не случилось.

Я понимал, что во мне говорит эгоизм, но не мог устоять перед желанием свалить все на нее. Это она виновата, не я. Она нарушила баланс, в котором мы существовали.

Постепенно приближался конец рабочего дня. А это проблема.

Еще два-три часа, и всё. Оставаться в офисе причин не будет.

Эта мысль привела меня в ужас.

Придется возвращаться в клетку. В клетку, которую я построил сам, по собственному желанию, где нельзя ни на мгновение перевести дух. Предстоящие два долгих вечера субботы и воскресенья казались мне вечностью.

Неуверенной походкой я вышел из кафе.

От яркого света закружилась голова.

– Алло? – услышал я чей-то мягкий голос. Он напомнил мне легкий летний ветерок. Кто это?

Я сообразил, что непроизвольно набрал номер Мисако.

Никогда не знаешь, когда может наступить поворотный пункт в судьбе.

Иногда я думаю, как бы все пошло дальше, не работай Мисако в тот день в центре города. Но она была там, ответила на мой звонок и с готовностью приняла мое предложение поужинать вместе. Спасен, подумал я. Присущая ей беззаботность и ученая среда, в которой она обитала, – именно в этом было мое спасение.

Я нашел убежище у Мисако, ставшей для меня зоной безопасности.

Однако внутренне я так и остался за стойкой того самого кафе. Я все еще сижу там, примерзший к стулу, неспособный ни слышать, ни двигаться, охваченный ужасом.

* * *

– Глядя на часы, я иногда думаю, что они похожи на человека, – вдруг заявила она.

Я обернулся.

Она сидела, обхватив колени руками, с детским выражением на лице.

– Когда я чувствую за собой какую-то вину или меня что-то тревожит и взгляд случайно падает на часы, возникает ощущение, точно за мной кто-то подсматривает. Мне от этого бывает страшно, если рядом никого нет.

Я тут же представил часы в нашем сквере – круглый циферблат, серебряные стрелки. Они будто спрашивают меня из темноты: «Как ты? В порядке?»

– Я тоже, – кивнул я, стряхивая пепел с сигареты.

Подчас циферблат, маячивший сквозь листья деревьев, представлялся мне добрым опекуном-покровителем, а иногда – холодным стражем.

И тут в голове мелькнула мысль.

– Ну конечно! Часы!

– Что? – Она изумленно посмотрела на меня.

– Он же говорил о мелодиях.

Меня вдруг охватило волнение. Воспоминания пронеслись в голове.

* * *

Солнце палило немилосердно.

Ясная синева над головой простиралась в бесконечность, как бы давая понять, что в мире не существует такого явления, как облака.

Мы остановились на привал отдохнуть.

Укрылись от солнечных лучей в тени деревьев, попили водички.

Жар от распаренных тел поднимался кверху, смешиваясь с запахами разросшейся вокруг травы. Было чувство, что мы растворяемся в лесу, становимся его частью.

Тот человек, наш проводник, расслабившись, стоял недалеко.

Вдруг он будто вспомнил что-то, посмотрел на нас и сказал:

– Так вы в теннисном клубе познакомились?

И тут же проснулся его мобильник.

«Ого!» – подумал я, услышав рингтон.

Это были «Дедушкины часы»[10]. Эта песня недавно стала хитом, после того как ее исполнил популярный молодой певец.

– Простите, – сказал проводник и, отойдя в сторону с взволнованным видом, стал что-то шептать в телефон.

Поговорив немного, он вернулся к нам.

– Еще раз извините. Работа.

– Ничего, ничего.

Понимающе покачав головой, я спросил его о рингтоне.

Он немного смутился.

– Ребенку нравится эта мелодия. Мальчишка еще плохо говорит, но, когда она играет, старается петь вместе с отцом. Никогда не думал, что она станет такой популярной. Я просто выбрал ее в смартфоне.

– Ого! У вашего мальчика хороший вкус, – встряла в наш разговор Аки. – Интересно, почему ему именно эта мелодия понравилась? Ведь в смартфоне есть много других.

– Наверное, медленная музыка детям больше нравится. А в последнее время все норовят сочинить что-нибудь побыстрее да позаковыристее.

Я поддакнул ему и без всякой задней мысли выдал:

– Вот как раз на эту тему… У нас дома были здоровенные стенные часы. Замечательные, как раз из дедушкиного времени. Я был еще маленький, когда они сломались, прямо как в той песне. И так и остались висеть на стенке, превратились, так сказать, в предмет интерьера. На них такая интересная резьба была, смесь японского и западного стиля. Как в храме Тосёгу в Никко. Я каждый день их рассматривал.

– О! Это уже антиквариат сейчас.

Мой рассказ заинтересовал проводника.

– Да. Такие большие и старые.

Его взгляд плавал, ни на чем не задерживаясь.

– Похоже, часы очень редкие.

* * *

Так вот оно что! Я потрясен и еле сдерживаю накатывающие на меня эмоции.

– Вот, значит, в чем дело!

– В чем?

Она снимает руки с колен и наклоняется вперед.

– В настенных часах. Какой же я идиот! Разболтал ему о часах, которые были в доме маминых родителей.

Это настоящий шок. Я слезаю с подоконника и возвращаюсь к ней.

Она смотрит на меня с тревогой – видимо, я побелел как полотно. Дорогое, милое лицо. В груди что-то кольнуло.

– Часы?

Взгляд ее блуждает. Я разочарован – она не разделяет моего смятения. Откуда это безразличие? Ведь я совершил такой грубый промах.

– Неужели ты не помнишь? – начинаю объяснять я взволнованно. – Большие часы висели в коридоре, как раз в углу. Они не ходили, но были великолепные. Настоящий антиквариат. Шикарная вещь, только краска немного облупилась, – зато какая резьба украшала верхнюю часть! Я правильно сказал: прямо как в Тосёгу, в Никко. Он их точно видел, когда был в доме маминых родителей. Поэтому, когда я о них заговорил, он понял, что это те часы.

Ведь это очень редкая вещь.

Как можно быть таким идиотом! Вот тогда он о нас все и понял. Из-за моей болтовни.

– Ну надо же было так лажануться! А я ведь так старался быть осторожным!

Я чуть не рву на себе волосы, а она просто тупо смотрит на меня.

Словно не понимает, о чем я говорю.

Неужели до нее не доходит, как все серьезно? Как так можно?!

Однако недоумевающее выражение не сходит с ее лица.

– Настенные часы?

Голос ее хрипит и звучит как-то странно.

Тиаки медленно качает головой:

– Я не помню из детства никаких часов.

Глава 12

Я чувствую себя не в своей тарелке, когда речь заходит о прошлом.

С какого времени? Да, пожалуй, с самого начала.

Каждый раз, когда он заводит разговор о детстве, мне становится не по себе.

Я испытываю беспокойство, меня словно колют иголками, а куда – понять не могу. Я долго подавляла в себе эти ощущения.

Нет ничего удивительного в том, что я мало что помню о раннем детстве. Так я говорю себе всякий раз, когда он начинает рассказывать, какая я была маленькой. В душе меня корчит от таких разговоров.

Представить не могу, что это обо мне.

Вот что я думаю по этому поводу, если честно.

А может, все, что он говорит обо мне, на самом деле касается кого-то другого. Кто знает?

Такая мысль часто приходит в голову.

Или же я просто не помню. С тех пор как меня удочерили, у меня не было возможности проверить какие-то факты с помощью родителей. Поэтому когда он говорит, я просто слушаю и молчу.

Я смутно помню, что в нашем доме был еще один ребенок. Он все время плакал, чем сильно доставал меня. Я даже не знаю, мальчик это был или девочка, и у меня нет никакой уверенности, что этим ребенком был Хиро.

А вот он всегда уверен во всем на сто процентов, и мне становится стыдно и обидно, что я ничего не помню, поэтому приходится только слушать, что он говорит, и убеждать себя в том, что это все-таки был он.

Еще я абсолютно не помню скрипящие сабо, о которых он часто говорит. Хотя, по идее, в памяти хоть что-то должно было остаться, раз от них исходил такой скрип.

А теперь, когда он завел речь о настенных часах, я больше не могу сдерживать мучащую меня тревогу, и мои бурные эмоции вырываются на свободу.

Ведь мы больше не будем жить вместе, и у меня больше не будет необходимости мириться и терпеть.

* * *

– Ты не помнишь эти часы?

Он смотрит на меня, как на предательницу.

Хотя в выражении его лица заметно и чувство вины. Я мотаю головой.

– Совершенно не помню.

– Такая диковина. Сразу в глаза бросались.

– Ничего не помню. По правде сказать, у меня от детства почти никаких воспоминаний не осталось. Вот ты все хорошо помнишь, меня это вгоняет в стыд, поэтому я тебе и поддакиваю, а на самом деле не помню ничегошеньки.

Услышав мое признание, он уставился на меня, пытаясь определить, говорю ли я правду или вру.

– Может, это из-за того, что тебя взяли в другую семью? Ты изо всех сил старалась привыкнуть к новому дому и на уровне подсознания забыть о том, что было до этого, – и добавил, будто извиняясь: – Или у тебя появилось столько новой информации, что она вытеснила все прежние воспоминания.

В чем он видит свою вину?

– Думаешь, такое возможно?

– Так или иначе, у нас нет общих воспоминаний, – бормочет он.

Голос его печален. Я чувствую себя не в своей тарелке, но что делать?

Он закуривает еще одну сигарету.

– В любом случае он все понял из моих слов. Так что я облажался по полной.

– Я даже не знаю…

Наступает тягостная тишина.

Я не раз испытывала неловкие минуты, но сейчас между нами повисает ужасное, поистине гробовое молчание.

Меня охватило отчаяние.

Получается, у нас не было ничего общего. И не могло получиться. То, что мы считали общим, оказалось иллюзией. Что мы делаем сейчас здесь, в этом месте? Вместо того чтобы задыхаться в этой пустой квартире, предаваясь тягостным раздумьям, надо просто уйти отсюда. Это же пустая трата времени и наших жизней.

Я в оцепенении смотрю на стену, и перед глазами вдруг встает тот человек.

Я вижу его широкую мощную спину, которая как бы проецируется на стену.

Он неторопливо поднимается по горной тропе, обрамленной густой зеленью.

Пробивающиеся сквозь листву солнечные блики играют на его спине.

* * *

Что творилось в голове у того человека, когда перед ним не просто возникли его дети, которых он никогда не видел и не знал об их существовании, но он еще и оказался с ними в одной упряжке?

Должно быть, это стало для него громом среди ясного неба. Что он чувствовал, когда все понял?

– Может, он подумал, что мы явились обвинить его? – вырывается у меня.

– Что? – Хиро поднимает голову.

– Сообразив, что мы его дети, он мог подумать: «Захотели посмотреть на того, кто произвел их на свет? Сейчас примутся стыдить и обличать».

– Может, и так.

Следует легкий кивок головой. Лицо ничего не выражает.

– Что было бы, если бы наш поход продолжился? – спрашиваю я, глядя на него.

Он пожимает плечами.

– Кто знает?

– А если бы мы ему всё открыли? Ну, что мы его дети?

– Вряд ли бы мы так поступили, – тут же категорически заявляет он, глядя на меня как бы с упреком. – По крайней мере, у меня такого желания не было.

Я натянуто улыбаюсь.

– Конечно. У меня тоже не было. Но интересно, как бы он отреагировал. Спросил бы у нас что-нибудь при расставании?

Подумав немного, он стряхивает пепел с сигареты и качает головой.

– Не спросил бы. Я бы на его месте, наверное, не стал бы ничего спрашивать. Так бы и расстались: он – проводник, мы – туристы.

– Думаешь?

Я представила себе картину, которой не суждено было стать реальностью. Он, скорее всего, тоже.

Три человека выходят из леса на ярко освещенную асфальтированную дорогу у подножия горы. Звучат радостные возгласы.

Мы стоим рядом лицом к тому человеку, готовые к формальному прощанию.

Он глядит на нас с тихой улыбкой.

Какими глазами он смотрит? Проводника? Отца? Что в этом взгляде – подозрение, колебание, раскаяние или, может быть, скорбь?

Хиро с хладнокровным видом изучает выражение лица того человека и, делая вид, что ничего не замечает, благодарит его:

– Спасибо вам за всё. Мы прекрасно провели время.

Захочет ли он пожать ему руку? Вряд ли.

Стоя возле Хиро, я кланяюсь и смотрю на того человека улыбающимися благодарными глазами.

Вот и всё. И больше мы бы никогда не увидели того человека. Вот как могло быть. Мы должны были помахать друг другу ручками и разойтись в разные стороны: он – к жене и сыну, а мы – в гостиницу, отмокать в горячем источнике. Вернулись бы к обычной жизни.

Но вышло совсем по-другому.

В тот день жизнь того человека оборвалась у нас на глазах.

Что же произошло тогда, в последние несколько минут его жизни?

* * *

Наш поход подходил к концу, и нас постепенно стала охватывать грусть, как это бывает, когда заканчивается какое-то путешествие.

Привал, который должен был стать последним. Было около трех; спокойный час, располагающий к тому, чтобы расслабиться.

Дело почти сделано, все устало молчали с чувством выполненного долга.

Для отдыха мы выбрали широкий ровный зеленый лужок, обрамленный широколиственными деревьями. Вид оттуда открывался замечательный. Маршрут в тот день был несложный, так что силы в запасе еще оставались.

Было тихо и спокойно. Разговаривать не хотелось. Мы расположились на некотором отдалении друг от друга, каждый погрузился в свои мысли. Не потому, что хотелось одиночества, просто так получилось.

Достаточно было чуть углубиться в тень, которую отбрасывали кроны разросшихся деревьев, как человек пропадал из виду.

Оставшись одна, я словно впала в оцепенение.

Окружающая природа заполняла меня до краев. Глаза видели, но я уже не могла перерабатывать поступающую информацию. О многом хотелось подумать, надо было подумать, но мозг отказывался включаться. Вот в таком состоянии – пустоты и одновременно наполненности чем-то невидимым – я и устроилась на траве.

Не помню даже, в какой позе.

Я глядела на затянутый легкой дымкой пейзаж и непроизвольно мяла в руке траву.

Помню поднимавшийся от колен запах смятых и сорванных травинок. Ни Хиро, ни того человека не было видно. Где они, я не знала.

* * *

А что было дальше?

В первый раз я пытаюсь оживить в памяти случившееся тогда.

Из моего тела начинает сочиться холод.

Я долго отказывалась вспоминать – звук падения тела, бледное лицо Хиро, шок, который мы испытали, увидев тело того человека у подножия скалы. Все это мне хотелось забыть.

И еще…

Я в самом деле мало что помню из того дня.

Голова была как в тумане. Что я делала? Что думала? Припомнить не могу.

То же самое, что с моим детством. Дом, где мы жили с Хиро, сабо, скрипевшие на ходу, какие-то особые настенные часы…

Точно так же я не могу вызвать из памяти момент, когда погиб тот человек. И боюсь себе в этом признаться.

Чего же я боюсь? Что так пугает меня? Ведь я просто все время провела на траве. Разве не так?

Я никого не видела и, конечно же, не могла столкнуться с проводником, который, возможно, бродил по окрестностям, пока мы отдыхали.

Но почему у меня не получается избавиться от тревожного ощущения, что я совершила что-то непоправимое?

Я с трепетом задаю себе эти вопросы и не нахожу на них ответов.

– Где ты был тогда? – спрашиваю я Хиро, переключаясь со своих вопросов на него и понимая, что это всего лишь попытка убежать от поиска ответов.

Его недобрый, холодный и напряженный взгляд заставляет меня вздрогнуть. У меня предчувствие, что он собирается сказать что-то ужасное.

– Я был в лесу, курил. – Он говорит медленно. Не так, как обычно, растягивая слова. – Весь день терпел и не сдержался. А ведь обещал, что в походе не буду курить. Было неудобно, что не сдержал слова, вот и спрятался в лесу.

– Вот, значит, как, – вздыхаю я с облегчением и, не акцентируя внимания на его признании, еле заметно улыбаюсь.

– А я тебя видел, Аки. Сквозь ветви деревьев. Ты что-то делала.

Я часто заморгала под его холодным взглядом.

– Вязала что-то из травы.

– Что?!

– Ты сидела в высокой траве на краю обрыва и молча связывала стебли. Я видел.

– Я это делала?!

Вдруг нос защекотал травяной аромат.

Возникает неприятное ощущение. Так бывает, когда рвешь траву, и она скрипит под руками. Взгляд затягивает дымка.

Неужели? Я в самом деле это делала?

Травой пахнет все сильнее.

Из-под ног поднимается удушающий запах травы.

Глава 13

Я все понял.

Странное чувство: одновременно и сожаление, и облегчение.

Мне вдруг вспоминается один случай. Кто о нем рассказывал? Школьный товарищ? Или приятель из теннисного клуба в университете?

Короче, этот парень какое-то время встречался с девушкой, по которой с ума сходил, но она его бросила. А при расставании заявила: «По правде сказать, я не очень люблю карри».

Эти слова укололи его сильнее, чем сам факт их разрыва. Дело в том, что из еды он больше всего любил карри, причем поострее, и пробовал это блюдо везде, где его готовили. Когда он стал встречаться с той девушкой, она ему сказала: «Я тоже люблю карри». Он подумал, что они нашли общий язык, и при каждом свидании он вел ее куда-нибудь есть карри. И после расставания он недоумевал, зачем же она его обманула.

Я в какой-то мере могу понять, почему девушка сказала, что тоже любит карри. Их отношения с этим парнем только начинались, ей хотелось сделать ему приятное. В подобных ситуациях человеку свойственно подчеркивать наличие общих вкусов и интересов. Все так делают в той или иной степени.

Аки напомнила мне об этой истории своей неожиданной реакцией, когда речь зашла о наших общих детских воспоминаниях. Я думал, что они общие. И сейчас чувствую себя полным дураком, потому что выяснилось, что крошечные осколки прошлого, которые связывали нас, на деле оказались неискренними словами.

Но как она могла не запомнить такую бросающуюся в глаза вещь, как часы?

Это выше моего понимания.

За время, которое мы жили вместе, я убедился, что с памятью у нее все в порядке. Я тоже не жалуюсь, но зрительная память у нее просто отличная. А вот такую внушительную вещь, как часы, она не запомнила.

Сидящая передо мной женщина вдруг показалась мне чужой.

Все время, которое мы прожили под одной крышей, показалось мне ложными воспоминаниями.

Этого не может быть. Не может быть.

Внутри вырастает, поднимает голову что-то жуткое.

А что, если мы совершили серьезную ошибку?

Я отчаянно гоню от себя эту мысль и вспоминаю тот день. День, когда тот человек покинул мир.

* * *

Оглядываясь назад, можно сказать, что Аки вела себя тогда странновато.

Может, причина в том, что мы слегка впали в сентиментальность, ведь путешествие подходило к концу?

Охота разговаривать пропала еще до того, как мы устроились на привал.

После того как я оплошал по-крупному, раскрыв тому человеку, кто мы такие, прошло уже какое-то время, но до меня это не дошло. Мы шли в молчании.

Сейчас я могу предположить, что он тогда судорожно раздумывал над тем, что ему стало известно. Мыслями мы были далеко друг от друга.

Я тоже был в тумане. Думать о Мисако не хотелось, надоело, и я просто шел, переставляя ноги и ощущая приятную усталость и покой.

– Устроим привал? – предложил тот человек.

Мы удивленно посмотрели на него.

Почему у нас была такая реакция?

* * *

Задумавшись, я раздраженно стряхиваю пепел сигареты в банку, которая стоит на чемодане.

Она молчит, похоже, тоже думает о чем-то своем.

Время тянется удручающе медленно, молчание становится вязким и тяжелым.

Нет больше смысла воздерживаться от курения в квартире. Какая разница, что она об этом думает.

И я вспомнил. Вот почему мы тогда удивились. Ведь привал был всего полчаса назад.

Маршрут в тот день оказался несложным, и нам вполне хватало отдыха через каждый час движения, однако не прошло и тридцати минут, как проводник предложил передохнуть снова.

Вот почему мы с Аки недоумевающе посмотрели друг на друга.

– Тут неподалеку замечательное местечко, – сказал он.

Может, впереди больше не будет подходящих мест для отдыха, поэтому проводник и предложил сделать остановку раньше? Но даже если так, идея прозвучала слишком неожиданно и была высказана каким-то извиняющимся тоном. Или мне только показалось?

Хотя местечко в самом деле было замечательное.

Небольшая окруженная лесом ровная поляна, откуда открывался изумительный вид.

Единственное – она располагалась в стороне от тропы, по которой проходил наш маршрут.

Проводник неожиданно свернул с тропы и стал быстро подниматься по поросшему травой склону. Он явно торопился. Было такое впечатление, что он вдруг вспомнил, что должен с кем-то встретиться в этом месте.

– Какая красота! – сказали мы с Аки, решив выказать свою любезность.

Мы не имели ничего против того, чтобы отдохнуть, да еще в хорошую погоду и в таком живописном месте. Но в душе я чувствовал: что-то не так.

Оставив нас созерцать пейзажи, проводник тут же удалился.

Аки тоже не спеша отошла в сторону. «Ну вот, теперь можно», – подумал я.

Меня все время тянуло курить. Накануне я целый день продержался без сигарет (маршрут получился тяжелый и возможности закурить не было). Надеялся перетерпеть и следующий день, пока мы доберемся до места ночлега, но поскольку день выдался ненапряжный, я не мог больше терпеть и решил все-таки покурить.

Поэтому я отошел от Аки подальше и скрылся за деревьями.

Лес оказался довольно редкий, но местечко, где спрятаться от чужих глаз, нашлось.

Тень давала приятную прохладу, я перестал потеть.

Подавив угрызения совести, я вытащил из рюкзака пачку сигарет и усмехнулся. Раз она там лежала, значит, предполагалось, что рано или поздно я нарушу данное Аки обещание не курить.

Когда куришь тайком, сигарета кажется вкуснее. Я снова чувствовал себя школьником, наслаждающимся запретным плодом.

И тут я услышал ее голос.

Сначала я подумал, что вернулся проводник. Мне показалось, что она с ним разговаривает, и я посмотрел в ту сторону, где она должна была находиться.

Но она была одна. И хотя проводника нигде не было видно, она продолжала что-то говорить.

Не зная, что и думать, я подошел поближе.

Я не ошибся. Это был ее голос.

Она сидела на корточках на скале ко мне спиной и что-то бормотала себе под нос.

Разобрать, что она говорит, я не мог.

При этом ее руки двигались, не переставая.

Она вязала что-то из травы.

Я был потрясен: «Зачем она это делает?»

Она была настолько погружена в свое занятие, что вряд ли предавалась ему только от скуки, чтобы просто убить время.

Я не мог понять, в чем смысл этих телодвижений. Что это за детская игра?

Особого интереса она у меня не вызвала, поэтому я повернулся к Аки спиной и углубился в лес, докуривать сигарету.

Через какое-то время, удовлетворенный, я решил вернуться на тропу, полагая, что, отдохнув, мы должны там встретиться.

Оглядываться я не стал и Аки не видел.

Проходя через лес кратчайшим путем, я заметил проводника, быстро шагавшего в сторону поляны, где он предложил нам передохнуть.

Меня он, похоже, не увидел.

«Ага!» – подумал я. Теперь понятно, что этот привал – лишь предлог, чтобы оставить нас и удалиться куда-то одному по своим делам.

Проводник скрылся в лесу.

Я не торопясь добрался до туристической тропы, сделал несколько упражнений и увидел направлявшуюся ко мне Аки.

В ней ничего не изменилось. Она взглянула на меня и спросила, явно рассчитывая на утвердительный ответ:

– Сегодня совсем ненапряжно, скажи?

– Угу, – ответил я.

Проводник заставлял себя ждать.

Если бы меня сейчас спросили, слышал ли я, как он упал, что бы я ответил? «Кажется».

– Какой-то странный звук, да? – спросила она, глядя на меня, но я ничего не слышал.

Мы подождали немного, но проводник не появлялся.

Безмятежная тишина.

Приятный ветерок.

А проводника все не было. Мы обеспокоенно посмотрели друг на друга.

– Где же он?

– Не случилось ли чего?

– Может, по телефону разговаривает.

– Позвонить ему?

Я достал мобильник и набрал номер проводника.

Аки не сводила с меня глаз, пока я держал мобильник у уха.

После двадцатого гудка я отключился.

– Не отвечает.

– Странно.

Мы принялись осматривать окрестности. Неужели он ушел вперед? Но если бы что-то случилось, он бы наверняка нас предупредил.

Именно тогда у меня появилось дурное предчувствие.

Я вспомнил, как проводник торопливо шел к поляне.

Если он не вышел на тропу, значит, еще должен быть там.

– А вдруг…

Я зашагал в сторону поляны.

– Что?

– Я видел, как он шел туда, – ответил я, не останавливаясь. Она поспешила за мной.

Пройдя через лес, мы вышли на поляну.

Вид на горы открывался великолепный. Перевалило за полдень. Было тихо.

Однако на поляне никого не оказалось. Я не знал, что думать. Где же он может быть? Куда он девался? Надо все здесь обшарить, думал я.

Но что-то удерживало меня на месте.

А вот что, я понять не мог.

– Ну, что делать-то, Хиро? Может, еще раз позвонить?

Взволнованный голос Аки звенел в ушах. Я внимательно оглядел поляну.

Что-то изменилось. Что-то не так, как было.

Вдруг мои глаза уперлись в одну точку.

Трава на краю скалы.

Мне показалось, что она сильно помята. На том самом месте, где недавно сидела на корточках Аки.

– Хиро?

Она смотрела на меня.

Я не успел опомниться, как уже оказался на краю обрыва и осторожно глянул вниз.

Он был там.

Возникло ощущение, что я уже видел эту картину раньше.

Было предчувствие, что тот человек будет лежать далеко внизу, у подножия скалы, с раскинутыми в стороны руками и ногами.

Прямо под отвесной кручей в ущелье протекала речушка, на берегу которой на белом песке, словно брошенная кукла, валялся человек.

Он казался совсем маленьким. Трудно было представить, что совсем недавно мы шли с ним рядом.

– Хиро? – окликнула меня Аки, увидев, что я застыл на месте.

Но подходить ближе она не стала.

– Он там, внизу.

Это все, что я смог из себя выдавить.

Послышался ее вздох.

– Он упал отсюда, – пробормотал я, чувствуя, что меня трясет. – Далеко… Как далеко.

Наш проводник действительно находился теперь очень далеко внизу. Настолько далеко, что не в наших силах было до него дотянуться.

Ясно, что он был мертв.

Глава 14

«Далеко… Как далеко».

Хотя то, что было, когда осталась одна, я помню очень смутно, эти его слова до сих пор звучат у меня в голове. В них ощущались безнадежность и пустота.

Не скажу, что дальнейшие события я воспринимала как кошмар. Скорее как кадры из немого кино.

Куда-то позвонив, Хиро сказал, чтобы я ждала его, а сам пошел искать, откуда можно спуститься в ущелье. Я не могла сдвинуться с места, не говоря уж о том, чтобы подойти к краю обрыва и заглянуть вниз.

Сколько я так прождала, не помню. Неверное, не очень долго, ведь спуск к подножию скалы вряд ли должен был занять много времени.

Скоро снизу послышался какой-то шум. Видимо, это суетились люди, прибывшие на место происшествия.

Хиро позвонил и сказал, что поднимется за мной и проводит вниз – с нами хотят поговорить.

Он пришел в сопровождении кого-то из местных, вроде пожарного, и мы, не говоря ни слова, стали спускаться.

– Сделать ничего нельзя?

– Ничего, – коротко бросил Хиро.

Прибывший с опозданием офицер полиции задавал много вопросов, но, поскольку наше знакомство с проводником насчитывало всего два-три дня, местные власти мы мало интересовали. Как ни посмотри, мы простые туристы, приезжие из города; трудно было представить, что мы могли быть причастны к этой смерти.

Полицейский и пожарный, похоже, знали друг друга и разнообразили допрос замечаниями типа «Но почему здесь?», «А ведь у него маленький ребенок остался», выражая сочувствие семье погибшего.

Мы оставили им свои данные, номера телефонов, и нас отпустили. Но с нами так никто и не связался. Мы думали, что к нам может обратиться семья проводника, чтобы мы рассказали о его последних часах, но звонка так и не дождались.

Мы боялись, как бы полиции не стало известно о том, что мы везде записывались под вымышленными именами. Это могло бы вызвать подозрения и разбирательство, но в итоге нас приняли за людей, случайно оказавшихся там, где произошла трагедия. В местной газете появилась заметка в несколько строк, и всё. Больше о том человеке мы не слышали.

* * *

«Далеко… Как далеко».

Я опять слышу его голос.

Оглядываясь назад, можно сказать, что эти слова предугадали будущее.

И Хиро, и проводник, все те события… кажется, это было давным-давно.

– Ты с ним тогда разговаривала? – спрашивает Хиро.

– Когда?

– На последнем привале?

– Не разговаривала. Правда, – говорю я решительно. – Сидела одна, в своих мыслях. Я его даже не видела.

Это в самом деле было так. Что я тогда делала, точно не скажу, но я действительно его не видела. Я отчаянно твержу себе это.

– То есть мы были каждый по себе. Все трое, – задумчиво произносит он, глядя на стоявшую на чемодане пустую банку из-под пива и стряхивая в нее пепел с сигареты.

Он затягивается чаще. Верный признак того, что пытается сосредоточиться.

– Для чего это ему понадобилось? Что он делал?

– Что?

– Я вспомнил. Мы же отдыхали всего полчаса назад. Зачем ему понадобился еще один привал? Он специально привел нас на то место, оставил, ушел куда-то и вернулся. Зачем ему это понадобилось?

– Может, он в туалет ходил или звонил кому-то.

– Я тоже сначала так подумал, – с серьезным видом кивает он. – Но если подумать, как он себя вел, возникает ощущение, что у него была какая-то другая цель.

– Какая?

– Конечно, это только догадка, но может, ему надо было что-то проверить.

– Проверить? Что можно проверять в таком месте?

– Не знаю. Но мне кажется, ему понадобилось что-то быстро сделать, в чем-то удостовериться, причем так, чтобы мы ничего не видели, – тихо говорит Хиро, закуривает новую сигарету и погружается в свои мысли.

Проверить? Удостовериться? Что можно проверить в горах в такой глуши?

– А что если… А не связано ли это как-то с нами? – робко спрашиваю я и наталкиваюсь на его безучастный взгляд.

– Здравая мысль.

– Подожди. Давай попробуем разобраться.

Я развожу руки в стороны.

О чем мы говорим? Я перестаю понимать. О нас? О том человеке? О прошлом или будущем?

– Он увидел твой нож, Хиро, и понял, что ты пользуешься ненастоящим именем. На следующий день ты рассказал ему о часах, и интуиция подсказала ему, что мы – по крайней мере, ты – ребенок от его первой жены, с которой он давно развелся. Ты это имеешь в виду?

– Ну, в общем, да, – кивает он. – Все верно. Его подозрения касались меня одного. Мне кажется, ему в голову не пришло, что детей может быть двое.

Одного.

Его слова засели в голове. Почему-то они меня зацепили. Одного.

Я решаю пока оставить мысль о них и продолжаю:

– Если так, что он мог сделать, как ты думаешь? Как в горах можно это проверить?

– Это вопрос.

Он медленно кивает, но, похоже, ответа у него нет.

Человек находится в горах, где ничего нет. Как он может выяснить, является ли случайный попутчик его сыном, да еще так, чтобы попутчик ничего не заметил? Как такое возможно?

И он, и я сосредоточены на этом вопросе.

Но я никак не могу отойти от нашего разговора – о настенных часах, о связывании травы, о моей нетвердой памяти.

Его слова потрясли меня до глубины души. Будто я сидела, а кто-то подошел, грубо схватил меня за плечи и сильно тряхнул: «Да открой ты глаза, напряги память, мир совсем не такой, как ты его представляешь!»

Кое-что все-таки осталось в памяти.

Смятая трава у обрыва, с которого упал проводник. Это же то самое место, где я сидела на корточках. Возможно, я его не видела, но если все так, как говорит Хиро, и я в самом деле связывала траву, то всякое могло случиться. Вдруг я его убила?

В груди вдруг защемило, виски похолодели.

Я представила, как это могло выглядеть.

Проводник быстрым шагом направляется к краю обрыва, спотыкается и падает.

Как он мог попасть в столь примитивную ловушку? А с другой стороны, почему бы и нет, если она устроена в таком неожиданном месте…

Вот почему Хиро меня подозревал все это время.

Я с опаской поднимаю на него глаза.

Ему тяжело. По глазам понять можно.

Надо держать себя в руках.

Не хочет ли он заставить меня признаться? Сдать куда следует?

Неужели я на самом деле убийца?

Голова идет кругом.

Я подумать не могла, что окажусь в положении подозреваемой. Получу ли я от него ответ на свой вопрос? Или дам его сама этой ночью?

Захотелось за что-то подержаться, и я протянула руку к бутылке с чаем.

Бутылка оказалась влажной, вспотела в пластиковом пакете. Прямо как я.

Выпиваю целый стакан тепловатого чая и тут же наполняю его снова.

– И мне.

Хиро небрежно протягивает свой стакан, я наливаю ему чай.

Взгляд падает на его сигарету, от которой уже почти ничего не осталось.

Сигарета.

Как ни странно, остававшийся в его пальцах окурок вдруг на глазах увеличился в размерах.

– Сигарета.

Я не заметила, что произнесла это слово вслух. Он недоуменно смотрит на меня.

– Так ты тогда спрятался, чтобы покурить?

Мои слова, похоже, пугают его.

Как в обратной съемке, я возвращаюсь в прошлое, где, встретившись с Хиро после привала, ощущаю еле уловимый запах табака. А ведь он обещал не курить во время похода.

Сигарета. Сигаретный окурок.

– А до этого ты не курил? На предыдущем привале?

Хиро отрицательно качает головой.

– Нет, не курил.

– Или еще где-нибудь. Поблизости?

– Что значит – поблизости?

– Он подозревал, что ты можешь быть его сыном. Прямо об этом спросить он не мог. Что бы ты сделал на его месте?

– Для чего? Чтобы узнать, сын я или не сын?

Я киваю.

– Это можно было сделать и в другом месте. Необязательно там. И позднее. Есть разные способы. Определяют по волосу, слюне или другой жидкости. Так можно сравнить.

– Ага.

Мы одновременно устремляем взгляд на сигарету в его руке.

– Окурок идеально подходит. В кино видел, наверное. Достаточно одного окурка, чтобы точно определить.

– Твоя правда. Тест ДНК.

– Точно! Ему эта мысль пришла в голову, когда мы шли. Будь у него образец твоей ДНК, он бы мог использовать его для проверки после нашего отъезда. Ты ничего не выбрасывал в промежутке между двумя последними привалами?

– Нет, нет… хотя подожди.

Категорическое отрицание в тоне Хиро сменилось на неуверенность.

– Первый привал устроили на специально обустроенной площадке.

– Точно. Там и другие туристы были. Лавочки, телефон-автомат.

– И пепельница.

Он медленно переводит взгляд на свою сигарету.

«Мальборо». Всегда одна и та же марка.

– Вспомнил. Я там не курил, но выбросил окурки, – говорит он с испугом. – Мне страшно курить хотелось, и на каждом привале я ощупывал карман, где лежали пачка сигарет и карманная пепельница.

Он постучал пальцем по карману рубашки.

– В моей пепельнице оставалось несколько окурков – три или четыре, я выбрал момент и вытряхнул их.

– И он это видел.

Теперь я понимала источник мучавшего меня предчувствия и могла вздохнуть спокойно.

– Выходит, пока мы шли, ему пришло в голову, что окурки могут пригодиться.

Вот почему, объявив привал, проводник бросился назад, туда, откуда мы пришли. Я чувствую, как у меня защемило в груди.

– Ты куришь только «Мальборо» и выбросил сразу несколько окурков. Вернувшись на нашу прошлую стоянку, он вполне мог их подобрать. Окурки были еще сравнительно свежие, следовательно, на них с большой долей вероятности оставалась твоя слюна. Он был не в состоянии противиться искушению раздобыть их.

Проводник. Его дело такое: увидел мусор – убери. Поэтому если бы у него оказалось несколько окурков, никто бы не удивился. Человек подобрал окурки, брошенные бессовестными туристами, чтобы потом выбросить.

– Вот почему он нас остановил, а сам бросился к месту прошлого привала. На таких ногах он обернулся в два счета.

Я представила, как проводник добегает до площадки и, с трудом переводя дыхание, смотрит на пепельницу.

Потом, стараясь не привлекать к себе внимания, подходит ближе, и заглядывает в нее.

От страха и ожидания его глаза открываются шире.

Глава 15

От прошлого не убежишь.

Это чувство охватило меня при виде бледного, как полотно, лица Аки.

Событие, случившееся год назад, преследовало нас, постепенно набирая скорость, и наконец догнало.

Версия Аки имеет смысл. Проводник намеренно объявил дополнительный привал, хотя с прошлой остановки прошло совсем немного времени, чтобы оторваться от нас и сделать свое дело.

Четко представляю эту картину: вспомнив, что я выбросил окурки в пепельницу, он бежит назад, чтобы забрать их.

Значит, он догадался?

Чувство, похожее на сожаление, овладевает мной.

Подозревал ли проводник, что парень, прибывший из Токио под видом туриста, на самом деле приехал, чтобы встретиться с отцом? Подозрения были, однако проверить их он так и не смог.

– Наверное, он был весь на нервах. На грани. Боялся, что мы догадаемся о его замысле, – тихо, будто самой себе, говорит Аки. – Потому-то он и вернулся так быстро. Но нас на месте не оказалось.

Она с тревогой смотрит на меня и продолжает:

– Думаю, он запаниковал. Может, подумал, что мы стали следить за ним. Ведь он предполагал, что ты его сын и от тебя все можно ожидать.

– Может быть. – Я энергично киваю.

– В смятении он бросился нас искать и…

Повисает тяжелая тишина.

– …свалился, – выдыхаю я.

– В-возможно, – так же тихо произносит она.

Не в силах совладать со своими эмоциями, мы умолкаем.

Нас постепенно переполняет горечь.

Перед глазами снова возникает тот человек. Далеко, у подножия скалы.

– Мы убили его, мы… нет, я убил.

Она украдкой посмотрела на меня. В ее взгляде смешиваются удивление и испуг.

Вот к чему мы подходим в конечном итоге. Конечно, наше неожиданное появление стало для него потрясением, его душевное состояние вышло из обычной колеи. Если за этим шоком последовала оплошность, которую он не мог допустить в нормальной ситуации, значит, в его смерти виноваты мы.

Нет, не так. Точнее говоря, это вина моя.

В порыве самообличения я продолжаю размышлять.

Тому человеку во сне не могло присниться, что Аки тоже может быть его дочерью. У него были подозрения лишь в отношении меня. Не заведи я разговор о ноже и настенных часах, ему бы такие сомнения в голову не пришли. Возможно, он был бы сейчас жив и счастлив и обнимал своего милого малыша.

– Это несчастный случай, – тихо произносит Аки. – Он просто поскользнулся. По невнимательности.

Ее слова для меня? Или она для себя их говорит?

Если они сказаны, чтобы меня утешить, то это выстрел мимо. Скорее, эти слова только усиливают боль от жестокости, с которой злосчастная оплошность лишила жизни человека – нашего отца – и разрушила жизнь его семьи.

У меня перехватывает дыхание.

Неужели мне теперь придется жить с этой болью? Потрясенный, я чувствую застрявший где-то глубоко в горле черный комок отчаяния, твердый, как свинец.

Я застыл, как парализованный. Аки хочет налить мне в стакан вина, но в бутылке ничего нет.

– Пусто, – резко констатирует она, берет бутылку и идет с ней на кухню к раковине. Ополаскивает ее и ставит горлышком вниз, чтобы вода стекла.

Она всегда так делает. Если бутылка пустая, вино в ней было или что-то другое – неважно, она не успокоится, пока ее не вымоет.

– Хочешь сётю?

Я бессильно киваю. Она наливает выпивку и ставит передо мной.

Я медленно протягиваю руку к стакану и автоматически подношу его ко рту. Резкий запах алкоголя ударяет в нос, напоминая о застрявшем в горле отчаянии.

– Вот оно как… – вырывается у Аки, и она переводит взгляд на меня.

– Я одну странную вещь вспомнил, – говорю я с усталой усмешкой. Удивительно, каким жутким и старым может быть мой голос.

– Какую?

– Я про «Сердце».

– Что?

– «Сердце», роман Нацумэ Сосэки[11]. Читала, наверное?

Она смотрит на меня с недоумением.

– Читала, но какое это имеет отношение?..

– Меня там одно место очень впечатлило. Учитель пишет письмо, в котором рассказывает, что в молодости он отбил у товарища девушку, которую тот любил. После этого товарищ покончил с собой.

– А-а…

Я чувствую, как с каждым сказанным словом становится легче, и продолжаю:

– Учитель обнаружил его мертвым. Увидев, что товарищ свел счеты с жизнью, он интуитивно понимает, что совершил непоправимое – убил своего друга.

– Да-да, я помню эту сцену.

– В романе есть какая-то фраза, точно не помню, но смысл такой: Учителю показалось, что он увидел свое будущее в луче темного света. У него возникло предчувствие, что смерть товарища будет отбрасывать мрачную тень на всю дальнейшую жизнь. У меня сейчас похожее ощущение. Будущее в луче темного света. Понимаю, что чувствовал Учитель, сопереживаю ему. Сочинение могу сейчас по «Сердцу» писать.

Я насмешливо улыбаюсь над собой, Аки поддерживает меня тихим смешком:

– Вот уж не думала, что ты про «Сердце» вспомнишь.

– Первый раз в жизни от литературы польза.

– Польза ли?

Теперь мы оба издаем смешок. Видимо, это реакция на испытанное потрясение. Смех получился искусственный и неестественно жизнерадостный. Видимо, человек не может все время находиться в напряжении, ему требуется разрядка.

– Черт знает что! Неужели я убил своего отца?

– Ну что ты, Хиро!

Со стороны эта сцена выглядит довольно гротескной и совершенно неуместной, но сдержать смех у меня никак не получается.

– Всё в порядке!

В ее голосе чувствуется какой-то дискомфорт.

Я поднимаю на нее взгляд.

Аки рассеянно смотрит в окно.

В ее профиле я не замечаю напряжения, которое только что было на ее лице. Она больше не похожа на бледную, как мел, женщину, излагавшую мне свою версию.

– Завтра мы уедем отсюда и обо всем забудем. Все наладится. Людям свойственно забывать даже самые тяжелые минуты. Разве не так?

Слова Аки попадают в цель.

Я вглядываюсь в ее лицо, пытаясь отыскать в нем признаки осуждения, но ничего не нахожу. Комок отчаяния где-то растворяется, и его место занимает чувство вины, заполняющее грудь.

Она не обвиняет меня. Ни в чем.

Она предпочла меня Юдзи Такасиро. Я принял это как должное, потешил свое самолюбие, но после того, как вдоволь насладился вкусом победы, она стала мне неприятна, и теперь я собираюсь оттолкнуть ее ради другой женщины.

Я пытаюсь представить себе Мисако, но получается плохо. Голова занята событиями годичной давности, которые живо встают передо мной. Может быть, поэтому Мисако представляется мне существом из другого мира.

Думая о ней, я чувствовал себя в безопасности. Наступало умиротворение, появлялось ощущение чистоты, правильности поступков. Она стала для меня убежищем. Больше всего на свете мне хотелось покинуть эту комнату. Я понимал, что эта ночь последняя, но ничего не мог с собой поделать – этот прощальный «банкет» нагонял тоску.

И все же…

* * *

Где-то в глубине души вдруг начинает вытягивать шею какая-то туманная муть.

А смогу ли я жить по-настоящему спокойно, если уйду к Мисако?

Я чувствую холодок. Я еще не задавал себе этого вопроса.

Если человек ведет жизнь, полную опасностей, он мечтает о том, чтобы найти себе убежище, – но когда опасности уйдут, не превратится ли сидение в этом убежище в болезненное испытание?

Если безопасная жизнь станет нормой, вытерплю ли я этот мир и покой?

Дрожь пробежала между лопатками.

Дурное предчувствие.

Интуиция подсказывает, что в будущем я причиню Мисако боль. То уродливое, что сидит во мне и о чем она пока не знает, жестоко ранит ее, заставит плакать, съежиться под ударом и в конце концов разрушит ее жизнь.

Это мрачное предчувствие насквозь пронзает меня, напомнив сюжет из Нацумэ Сосэки.

И что самое ужасное, в этот момент я был до физической боли уверен, что интуиция сработает.

– Знаешь, и все-таки в каком-то смысле я счастлива, – повернувшись ко мне, вдруг говорит Аки с улыбкой.

– Что?!

Не ослышался ли я? Она сказала: «счастлива»? А что такое счастье?

Она опускает голову и тихо смеется.

– Сказать по правде, я не понимаю, почему он погиб. Но это точно как-то связано с нашим появлением.

В ее глазах я вижу непонятный восторг.

– Мы с тобой несем ответственность за его смерть. Мы соучастники, разделяющие вину за случившееся. Это останется в нас надолго. И в каком-то смысле это делает меня счастливой. Сердишься? Думаешь, я сошла с ума? Не бойся, я не обижусь.

Она серьезно взглянула на меня.

– И все-таки я счастлива. Потому что разделяю с тобой ужасную тайну, о которой нельзя говорить никому.

По телу пробегает дрожь, смешанная с эйфорией от испытанного удовольствия.

Она все еще думает обо мне. Я убедился в этом, мое подленькое самомнение удовлетворено.

– Смерть – это загадка.

Аки снова рассеянно смотрит в окно.

– Хотя у нас ситуация не такая, как в книжке Нацумэ Сосэки, ты не зря ее вспомнил. Покончив с собой, товарищ Учителя привязал его к себе на всю жизнь. С нами то же самое. Отец, пока мы с ним не встретились, был для нас всего лишь абстрактным словом, но теперь мы связаны с ним до конца жизни. Только потому, что он умер на наших глазах.

Так и есть. Она права.

Последние мгновения до сих пор крепко засели у меня в голове.

А комок отчаяния застрял где-то внутри тела.

Эти ощущения всегда будут со мной. Это совершенно ясно.

– А что если это сделала я?

Голос Аки вдруг становится тише.

Я непроизвольно поднимаю на нее глаза и застываю.

В них появился странный блеск, которого я прежде не видел.

– Хиро! Если я умру, ты меня не забудешь?

– Что ты городишь?

Я пробую придать своему голосу суровости, но ничего не получается. Он звучит скорее испуганно, чем сердито.

Из горла Аки вырывается смешок.

– Если я прямо здесь – нет, завтра утром, перед нашим расставанием, или после него – возьму и умру, ты долго будешь обо мне помнить? Смогу ли я удерживать тебя всю твою жизнь?

Она говорит как дразнит, но в голосе слышатся серьезные нотки.

– Брось дурацкие шутки! – говорю я, а рука непроизвольно шарит по татами.

Я ищу свой складной нож и не нахожу.

Глава 16

Взяв его нож и сунув себе в карман, я ни о чем особо не думала.

Зачем я это сделала? Отчасти из-за того, что терпеть не могла привычку Хиро оставлять нож где попало. И еще мне хотелось снова подержать в руках эту изящную компактную вещицу.

Но самая главная причина, видимо, заключалась в том, что это его вещь и на ней выгравировано его имя.

Хочу оставить что-нибудь на память. Ему достанется сережка, которую я сунула в сумку, а мне ничего. Это несправедливо.

Улучив момент, когда он не смотрел на меня, я быстрым движением незаметно сунула нож в карман хлопчатобумажной юбки.

Он оказался тяжелее, чем я думала. Во мне все затрепетало от страха, смешанного с чувством триумфа.

Прежде я часто дарила Хиро подарки, а он мне. Любимые компакт-диски, сладости, книги, фотографии, разные сувениры. Когда люди сближаются, у них возникает потребность одарять друг друга разными мелочами. Всякий такой обмен оставляет след одного человека в мире другого и ведет к постепенному расширению взаимного присутствия в жизни каждого их них. Постепенно люди становятся дороги друг другу. Так должно было произойти и с нами.

Но теперь все это больше не нужно. Возможно, следы, оставленные мной в его жизни, вызывают у него лишь отвращение. Очень сомневаюсь, что он возьмет в свой новый дом все подаренные мной рубашки, носовые платки и галстуки.

Его шкаф заполнят вещи, которые выберет она.

Совсем другие вещи. А интерьер квартиры, где они поселятся, будет мягким и безыскусным, напоминающим ветерок, который задувает в начале лета.

Она не станет к нему приставать, сидеть с мрачным видом, изводить, как это делаю я. Вот какую девушку он выбрал. Она не будет для него ношей.

Мое сердце готово разорваться.

Что-то извивается и копошится на дне моей темной души, поднимая грязные брызги. Будто в задней части позвоночника развивается абсцесс, там что-то тлеет, распространяя вонючий дым.

Я ненавижу эту девушку за то, что она начинает с Хиро с чистого листа. За ее веру в то, что только ее всегда окружает красота. Она убеждена в том, что никакая грязь ее не коснется, потому что не имеет к ней отношения. Она верит в это безоговорочно, и за это я ее ненавижу.

«Как твои дела? Всё в порядке?»

Передо мной встает картина, как она встречает этими словами Хиро в прихожей, склонив голову в легком поклоне и глядя на него невинными глазами, говорящими: «Я так за тебя волнуюсь!» И мне хочется закричать.

Он ласково улыбается в ответ и гладит ее по щеке:

«Всё хорошо».

Я понимаю, как смешно и глупо выглядит со стороны человек, рисующий в голове такие сцены и исходящий злостью, но ничего не могу с собой поделать.

Несмотря на то что избранница Хиро ничего не знает о нем и обо мне. Не знает о грузе времени, которое мы прожили вместе, о нашей взаимной привязанности, раздорах и тупиках. Вообще ничего.

Говорят, ревности без любви не бывает. Возможно, так оно и есть, но как же остро и неожиданно пронзает меня это чувство даже сейчас. Время оно не выбирает и причиняет жестокую боль, которая, кажется, способна раздавить все тело.

Ревности без любви не бывает. Но о какой любви речь? Та, что у меня, на самом деле не должна существовать.

Я медленно делаю глубокий вдох.

Перехватывает горло. Трудности с дыханием возникают всякий раз, когда меня охватывают малопривлекательные эмоции.

Надо переключиться на что-то другое.

Дрожащей рукой плеснула в свой стакан сётю.

Да! Пусть сейчас у них все хорошо, но в конце концов она увидит, что ничего не знает о Хиро, что у них нет ничего общего. Он никогда не станет обсуждать с ней наши с ним отношения. Потому что в противном случае и он, и она тоже окажутся в аду.

И все же втайне я надеюсь, что кое-что сорвется у него с языка.

На их пути к счастью там и сям заложены мины.

С ней произойдет то же самое, что со мной, когда я прикоснулась к появившемуся у Хиро шарфу и все поняла. За первой крошечной трещиной, которая пройдет по фасаду их отношений, станут возникать и другие. Через них начнут прорастать семена сомнений и подозрений, которые мало-помалу будут накапливаться. А не скрывает ли он что-то? А не может ли та сторона его я, о которой мне неизвестно, оказаться больше, чем я представляю? Подобные подозрения могут посетить ее в самый неподходящий момент, например, когда она будет вешать полотенце на сушку или ждать включения компьютера.

С Хиро будет происходить то же самое.

Я знаю его темную сторону, которая заперта от других людей в комнате, куда есть ход только ему. Мне неведомо, что находится за дверью в эту комнату, но я видела эту дверь.

Как долго он сможет терпеть ее простодушие?

Он сидит передо мной, и в душе его холод.

* * *

Если для меня оказалась невыносимой непогрешимость Юдзи, то Хиро не может не стыдиться темных уголков своей души, не чувствовать свою вину.

Это чувство будет накапливаться и постепенно выплескиваться наружу. Отчасти потому, что он больше не сможет удерживать его в себе и сам намеками даст это понять.

В какой-то момент она попросит от него объяснений и вынудит его говорить.

И он, устав держать все в себе, воспользуется ее просьбой как предлогом (зная его, могу сказать, что он обвинит во всем ее), чтобы выложить правду.

Я получаю удовольствие от собственных жестоких фантазий. Представляю их лица – она опустошена, ему неловко.

Эти подленькие мелкие мысли ранят меня, но я нахожу в них удовольствие и ничего не могу с собой поделать.

Постепенно их жизнь начнет меняться. Тени прошлого с каждым днем становятся все гуще, и они начинают шарахаться от этих теней.

Она видит себя в ученом мире. Думает, он создает специально для нее зону безопасности. Считает, должно быть, что ее единственную не коснется жестокость, что у нее всю жизнь будет работа, которой она будет заниматься под защитой ученого мира, и что ей никогда не суждено испытать ревность и подозрения, которые существуют только во внешнем мире.

Раньше я тоже так думала.

Любовные треугольники, ссоры влюбленных, набившие оскомину банальные любовные истории, кочующие из одного телесериала в другой, дурацкие слухи, распускаемые участниками телешоу… Было время, когда я считала все это полной ерундой, не имеющей ко мне отношения.

Сейчас остается лишь горько посмеяться над своим невежеством и кичливостью, а буря поднимающихся во мне эмоций сбивает с толку, причиняет боль, не дает устоять на ногах, подобно тому как волны, одна за другой упрямо набегающие на берег, мочат ноги, хватают за лодыжки, погружая их в песок, мешают идти, заставляют падать раз за разом. Ошеломленная, я вижу, что подол моей юбки, который, как мне казалось, всегда будет чистым, весь в песке и промок.

Сейчас я в море.

Плыву и наблюдаю за наивной девицей, которая верит, что песок вечно будет оставаться сухим и она никогда не промокнет.

Но это продлится недолго. Вот-вот появится новая волна и докатится до тебя, говорю я. Захлестнет твои ноги, напугает. И ты наконец поймешь. Что настоящее место женщины – в море. Там, где борьба с водной стихией, когда ты захлебываешься, глотаешь соленую воду, пытаясь плыть против течения, – это есть то, чем обречен заниматься наш пол.

* * *

– Брось дурацкие шутки! – повторяет Хиро резко и сердито.

– Какие шутки? – огрызаюсь я. – Разве на такие темы шутят?

Видимо, почувствовав серьезные нотки в моем голосе, он замолчал. Но через несколько секунд самообладание к нему вернулось:

– Не хватало мне еще раз потерять родного человека.

Его голос звучит слабо; я не ожидала от него это услышать. Поднимаю глаза и смотрю на него.

Родного… Я чувствую в этих словах какое-то малодушие. Заговорил так об отце, которого мы потеряли год назад, хотя всего несколько минут назад отзывался о нем без всякого уважения.

Прочитав на моем лице немой вопрос, он отводит глаза.

– Я хотел сказать: с мамой дело плохо.

– Погоди! Как?!

Ничего подобного я не ожидала услышать. Все мое раздражение куда-то испарилось.

– Давно?

– Месяц назад с ней случился удар, с тех пор она в больнице.

Я непроизвольно наклоняюсь к нему.

– Что с ней?

– Кровоизлияние в мозг. У нее уже было одно, в легкой форме, но сейчас ситуация нехорошая.

– Она в сознании?

– Угу. Но почти все время спит. Реагирует и разговаривает, только очень медленно.

Мы оба умолкаем.

– Прошел месяц. Почему ты мне раньше не сказал?

В конце концов, она ведь и моя мать тоже, пусть только биологическая.

Встретив мой укоризненный взгляд, он горько улыбается в ответ:

– Ты знаешь, почему.

Конечно, я понимаю, что он хочет сказать.

Он встречался с моими родителями, а я с его родителями – нет. Мать не пожелала меня видеть.

Дочь, которую она бросила двадцать лет назад. Оставила себе сына, а второго ребенка отдала чужим людям. Я понимаю, почему она не хотела встречаться с дочерью, от которой отказалась. Я ничуть не обижаюсь на нее. Родители не возражали против нашей встречи, однако я не чувствую в ней необходимости. Такая вот ситуация с обоюдного согласия. Нет смысла навещать ее только потому, что она больна.

С точки зрения логики все понятно, можно представить, почему Хиро колебался, говорить мне о матери или нет. И все же я была недовольна, потому что он, скорее всего, не раз бывал у нее в больнице, а я ничего не заметила. Это раздражало.

– Ну и как она? Самочувствие как? – спрашиваю я, подавляя недовольство.

«Не хватало мне еще раз потерять родного человека».

Его голос звучит у меня в голове. Похоже, он в самом деле боится потерять мать, поэтому эти слова и сорвались у него с языка. Надежд на выздоровление мало.

– Ничего хорошего, – отвечает он коротко и продолжает: – Ей нужен абсолютный покой. Врачи боятся, что даже легкое движение может вызвать еще одно серьезное кровоизлияние. Оперировать сложно, велика вероятность, что хирургическое вмешательство только ухудшит ее состояние. Остается только покой, но так из нее силы уходят.

– Но как же так?

Это все, что я смогла из себя выжать.

– А как с уходом?

Что ни говори, а в больнице пациенты очень нуждаются в помощи родных. Я слышала, что отчим Хиро – человек очень добросовестный. Представляю, как ему тяжело.

– Нормально. Отец очень много делает, – говорит он, чуть кивая. – Кроме того, Мисако иногда ее навещает.

Еще один неожиданный удар застает меня врасплох. Ненависть, которую я все время старалась сдерживать, в одно мгновение прорывает плотину и растекается по всему телу.

Все понятно. Мать не хочет видеть свою настоящую дочь. И я не обязана идти к ней в больницу. А она – невеста Хиро и станет ему родным человеком. Поэтому он и просит ее ухаживать за матерью.

Я срываюсь на крик:

– Позволь мне увидеть ее!

Он удивленно смотрит на меня.

– Позволь! Хоть одним глазом. Я ничего говорить не буду. Может, я больше никогда ее не увижу. Поэтому прошу: дай на нее взглянуть.

– Это… – запнулся он и отвел глаза.

«Не хватало мне еще раз потерять родного человека».

Я вижу в них замешательство и чувствую потрясение. Его нерешительность свидетельствует о том, что мать совсем плоха.

– Ну пожалуйста.

Я пододвигаюсь к нему, но он молчит.

Глава 17

Увидев лицо Аки, я очень пожалел, что не сумел удержать язык за зубами.

Идиот!

Испугался, что тот человек, возможно, погиб из-за моей неосторожности, вот и размяк, разболтался.

Рассказывать ей о маме я вообще не собирался.

Мама не хотела видеть Аки, потому что глубоко раскаивалась в том, как поступила с ней. Таким образом она заявляла о своей ответственности за то, что сделала с дочерью. Она была беспощадна к себе.

Я думаю, Аки это понимала, поэтому ни разу не выразила желания повидаться с мамой. Кроме того, она переживала и за своих приемных родителей. Какой смысл встречаться с родившей тебя матерью, если все равно уже ничего не исправишь? Только мучать себя лишний раз. Предположим, они бы встретились. Что бы возникло у Аки в голове? Человек есть человек. Появились бы всякие ненужные мысли. О потерянных годах, о том, как бы все могло быть, если бы… Так что для душевного спокойствия обеих лучше было бы не видеться.

Но я трус. Вот гляжу на Аки и сам себе противен.

Если человек может быть бессердечным до конца, это логично. В этом есть смысл, но есть и определенная слабость. Я не в состоянии держать все в себе, стараюсь до последней минуты, но в конце все-таки даю слабину. Когда до решающего момента остается совсем немного, перекладываю решение на других. Вот такой я тип.

И в том, что мы с Аки пришли к этому дню, тоже моя вина. Тайком я пытался найти повод, чтобы подвести черту под жизнью, которую мы вели, да так, чтобы в конечном итоге не оказаться свиньей. И она мне этот повод предоставила. И получилась, что соскочить захотел я, а виновата вроде она.

Я подтолкнул ее к тому, чтобы она выдавила из себя решающие слова, а потом поставила точку на проведенных вместе днях, решив обратиться в бегство.

Но еще болезненнее – понимание того, что отвращение, которое я к себе испытываю, – это не более чем попытка создать себе алиби. Во мне сидит расчетливость. Именно эта часть моего «я» решает, что я должен внушать себе отвращение, поэтому я делаю вид, что живу с этим чувством. Лишь делаю вид, и это приносит облегчение, позволяя оправдать себя в глазах других людей.

На самом деле я не испытываю ни вины, ни неприязни к себе.

Я ничего не испытываю. Да, вообще ничего, кажется.

Скажу больше: я не чувствую вины даже за то, что тот человек, возможно, погиб по моей вине. Только шок.

* * *

Я уже смирился с тем, что мамы скоро не будет.

Если бы она попала в больницу впервые, шок для меня был бы сильнее, но с ней случился уже второй удар, и я смирился с неизбежностью.

На наше счастье, отец оказался докой в домашних делах и справлялся с ними без труда. Среди людей его поколения такие встречаются редко. Он навещал маму в больнице, делал все по дому. Короче, помощь от него была огромная.

Мы оба в душе понимали, что мама домой не вернется, но, конечно, не говорили об этом. Мама тоже наверняка это чувствовала, но при этом не показывала ни тревоги, ни страха.

Она очень спала с лица и все время пребывала в полудреме, но иногда просыпалась, и мы разговаривали. В эти минуты ее глаза полны такого покоя и умиротворения, что даже страшно становится.

Я спросил: может, она хочет кого-то видеть?

Так разговаривают с родным человеком, когда знают, что ему уже немного осталось. Время, чтобы утешать и подбадривать, прошло, и надо было многое обсудить с мамой, пока она в сознании.

– Нет, – не задумываясь ответила она.

Я внимательно посмотрел на нее, стараясь понять ее истинные намерения, но так и не смог ничего прочитать в ее глазах.

– Хорошо, я понял, – кивнул я, хотя все еще колебался. Было всего одно имя, о котором я должен был спросить.

– А Тиаки? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал естественно.

Мама медленно покачала головой из стороны в сторону и проговорила твердо:

– Не говори ей об этом.

Об этом? Что она имела в виду? То, что она в больнице, что времени остается мало, или…

Я хотел спросить ее, но так и не смог ничего сказать.

Выражение маминого лица совершенно не изменилось при упоминании Тиаки. Какое-то время она смотрела в потолок и потом вдруг сказала:

– Я перед вами виновата. Я плохо поступила.

Ясно, что она имела в виду и меня, и Тиаки, но что она понимала под словом «плохо»?

– Почему? Что плохого ты сделала?

Я старался, чтобы голос не выдавал мой интерес. Чувствовал, что, если я перегну палку, добиваясь ответа, мама закроется и больше ни слова не произнесет на эту тему.

– Я никогда не думала, что случай вас сведет. Она…

Тут я невольно наклонился к ней ближе, потому что она как бы разговаривала сама с собой и ее было плохо слышно. Но этого оказалось достаточно.

Мама остановилась, взглянула на меня и сказала:

– Не говори Тиаки. Подожди, пока все кончится.

Теперь я все понял. Я могу сказать Тиаки, когда мамы не станет.

– Понял. Сделаю, как ты хочешь, – пообещал я.

– Здравствуйте! – послышался у двери мягкий голос.

Это была Мисако. Мы с мамой поздоровались с ней.

После того как маму положили в больницу, Мисако несколько раз приходила со мной ее навестить, и они познакомились. Потом Мисако стало посещать ее одна.

Мы втроем поговорили на отвлеченные темы, в том числе о том, как будем жить с Мисако. Нам очень хотелось успокоить маму.

– Хорошая девушка, – тихо проговорила мама, когда Мисако ушла.

Но глаза ее оставались удивительно равнодушными.

Их взгляд поселял в душе чувство вины и тревоги.

Мама явно догадывалась, что я разыгрываю перед ней спектакль. Она видела меня насквозь – мое бессердечие и неискренность, бегство от Тиаки к Мисако и страдания, которые я причиню Мисако в будущем.

Прозвенел звонок, возвещая, что время визитов подошло к концу.

Я вышел из палаты, раздираемый противоречивыми чувствами: с одной стороны, меня, как за волосы, тянуло обратно, с другой – хотелось как можно скорее вырваться на волю.

Это было три дня назад.

* * *

– Виноват, извини. Я не собирался тебе говорить. Мама тоже просила: «Не говори Тиаки».

Я опускаю голову, понимая, что единственный способ противостоять ее упрямому натиску – это смиренно извиниться.

– Вот, значит, как…

Аки не знает, что еще сказать; на ее лице обида.

– Мама не хочет, чтобы ты переживала из-за нее. Ну, ты понимаешь…

В ответ на мою поспешную попытку как-то сгладить ситуацию она отворачивается.

Логически она все понимает, но чувствует себя отвергнутой.

Конечно, мне очень жаль, что мои опрометчивые слова так разволновали ее.

– Я еще раз у нее спрошу. Обещаю. Объясню ей, что ты хотела бы навестить ее. Подожди немножко. Я тебе позвоню. Непременно.

Я говорил искренне, и это возымело действие – Аки смягчилась, хотя и неохотно.

– Хорошо. Только позвони обязательно.

– Окей.

По лицу Аки видно, что ей неловко за свой эмоциональный порыв. Она берет стакан и делает глоток.

Став невольной причиной этого всплеска эмоций, я с виноватым видом тоже подливаю себе сётю.

– Маме приходилось очень тяжело с маленькими детьми, – помолчав, тихо говорит Аки. – И вот теперь, когда она вырастила сына, он устроился на работу и собрался жениться, могла бы наконец вздохнуть спокойно, а тут такое дело… Это несправедливо.

– Да.

Мама никогда не жаловалась, не сетовала на судьбу, но у нее, должно быть, было много претензий к первому мужу, которого больше нет на свете.

Какие чувства она испытывала к нему?

– Я тогда еще мало понимал – что возьмешь с ребенка, но у нашей семьи были финансовые проблемы, долги. И еще у мамы была младшая сестра – по-моему, я тебе о ней рассказывал. Тетушка Фунахаси. У нее с детских лет были серьезные проблемы со здоровьем.

– Ну да, – поддакнула Аки.

У ее приемных родителей было мало родственников, о них почти не говорили, поэтому как только я заводил разговор о родне, по рассеянному выражению ее лица становилось понятно, что эта тема ей не очень интересна.

– Как-то мама сказала, что женщинам в нашей семье не везет на мужчин. У тетушки Фунахаси первый муж умер, и она вышла замуж повторно.

– Хм… Не везло на мужчин? – Она громко вздыхает и добавляет серьезным тоном: – Мне, что ли, эти гены передались?

Я невольно усмехнулся:

– Ну ты скажешь.

– Я серьезно.

Она бросает на меня сердитый взгляд и продолжает:

– Но ведь ее второй муж, твой отчим, похоже, хороший человек, да и у тети твоей замечательные дом и семья. Разве нет? Так что я бы не сказала, что им не везет на мужчин. Скорее, она училась на ошибках. Если это семейная традиция, то я не против.

В ее словах нет ни иронии, ни скрытых намеков.

«Надо же!» – думаю я и смотрю на Аки. Ее взгляд устремлен куда-то вдаль.

Не на меня, не на нашу комнату, а куда-то далеко-далеко.

Это вызывает у меня что-то вроде раздражения.

Неужели я больше ничего для нее не значу? Может статься, что она, на мое удивление, покинет этот дом без сожалений. Я собирался ее оставить, а не получится ли так, что это она бросит меня?

Я представил ее во Вьетнаме.

Она стоит на ветру, который колышет ее волосы. Я вижу ее четкий профиль, осязаю исходящее от нее ощущение свободы.

Я остался в прошлом. Ее взгляд полон бодрости и свежести. Так смотрят женщины, начинающие новую жизнь.

Я вдруг чувствую себя брошенным и одиноким.

Впервые у меня возникают неуверенность и сомнения: какая жизнь будет у меня с Мисако? Даже дышать стало тяжело.

Размеренное, приземленное, обыденное существование. Это же клетка. Жизнь в невидимой клетке, которая будет тянуться вечно, опутанная мягкой сетью доброты и здравого смысла.

– Надо посуду помыть. Много съели и выпили.

Она приподнимается и полусидя начинает собирать опустевшие тарелки. Морщит нос.

– Ну и запах здесь, однако. Включу вентилятор.

Она права. Несмотря на открытое окно, в комнате смесь ароматов еды, алкоголя и сигарет.

– Да, пожалуй.

Я посмотрел на часы в парке. Уже одиннадцать.

Скоро наступит завтра.

Мы сидим здесь всего несколько часов, а кажется, что прошла вечность.

На кухне загудел вентилятор.

Я слышал этот звук каждый день, но сейчас он кажется мне оглушающе громким и надоедливым.

Свежий воздух постепенно наполняет комнату и вместе с ним возникает ощущение, будто наше с Аки время уходит, растворяется в пространстве. Завтра эта квартира опустеет и станет ждать новых жильцов. И наша общая жизнь, протекавшая здесь, перестанет существовать.

Из кухни раздается шум воды в мойке, стук банок и пластиковых тарелок друг о друга.

Вода смывает следы нашего разговора.

Плеск воды не прекращается.

Я поворачиваю голову и вижу Аки, которая застыла перед мойкой, словно статуя. Что-то не так.

– Аки! Ты в порядке?

Она не оборачивается.

– Аки? – повторяю я громче.

Она ничего не отвечает. Даже не двинулась.

В комнате слышны только гудение вентилятора и шум воды.

Глава 18

Я слышу, как Хиро зовет меня, но его голос звучит где-то очень далеко.

Не могу пошевелиться.

Надо закрыть кран, но шок сковал меня.

Я вспомнила, что произошло в тот день.

Как странно и неожиданно работают человеческая память и разум.

Я каждый день включала вентилятор.

Утром и вечером, когда готовила или ставила чайник, слышала, как он гудит. Но сейчас я будто слышу его в первый раз. Возможно, мне так кажется потому, что мебель, посуду и тряпки вывезли и в пустом помещении звук сильнее отражается от голых стен.

От этого звука в голове стоит гул. Он накладывается на другой звуковой образ, преследовавший меня год назад в горах.

* * *

Тогда я тоже слышала нечто похожее.

Что это было? Бронзовка или какой-то другой жук? Он долго кружил вокруг меня. Мы шли и шли, а жук все не отставал, как я ни старалась отогнать его. Было это одно и то же насекомое или разные, не знаю. Скорее всего, их привлекал запах моего пота.

Жуки упрямо кружились вокруг меня, треща крыльями так, что звенело в ушах.

Терпеть назойливость жуков стало невыносимо, я пыталась избавиться от них, но потом мне это надоело, и я сдалась.

Шел второй день нашего похода; наверное, начала сказываться усталость. Жужжание то отдалялось, то приближалось, навевая дремоту. Оно напоминало звук работающего мотора или механизма, гудение камертона, от которого мне в уши передавалась вибрация.

Потом случилось нечто странное.

Мы шли средь бела дня, вокруг нас высились ярко освещенные солнцем горы, а я была как во сне.

Подобное состояние я иногда испытываю, когда, усталая, возвращаюсь домой на электричке.

Вагон раскачивается, я стою, ухватившись за поручень, и смотрю на меняющийся за окном пейзаж. При этом в голове отражаются совсем не те картины, что у меня перед глазами. Я перестаю чувствовать тело, единственное, что остается, – это толчки вагона и образы в голове.

Сон и реальность переплетаются, я одновременно вижу и то и другое.

Так было и тогда, в горах.

В тот день маршрут был не таким сложным, как накануне, когда мы все время поднимались в гору, и не требовал большой сосредоточенности и осторожности, поэтому ноги шли сами. Однако жара, усталость и рассеянное внимание привели к тому, что на меня нашло дремотное состояние, сродни сомнамбулическому.

Все это стерлось у меня из памяти, и вот я вспомнила забытую сцену. Странную и непонятную. Что это было? Сон или фантазия?

Я видела играющих детей. Мальчика и девочку.

Где это происходило, точно не скажу. То ли в комнате, то ли под открытым небом. Просто туманное серое пространство.

Мальчик и девочка сидят на корточках и что-то нашептывают друг другу.

Девочка – это я, мальчик, похоже, – Тихиро. Мы – дети – о чем-то болтаем.

При этом наши руки двигаются. Мы играем, болтаем и одновременно чем-то заняты, хотя я не знаю, чем именно.

Странно во всем этом то, что я занимаюсь каким-то делом и в то же время смотрю на себя со стороны. О чем говорят между собой мальчик и девочка, я расслышать не могу, поэтому изо всех сил стараюсь к ним приблизиться. Слышу шепот, но слов разобрать не получается.

И тут раздается громкий четкий голосок:

– Эй!

Мальчик и девочка тут же оборачиваются.

– Я хочу с вами поиграть, – звучит веселый голосок, и вдалеке появляется человеческая тень. Она машет рукой.

Еще один ребенок, маленькая девочка, бежит к сидящей на корточках паре.

Увидев ее, я испуганно вздрагиваю. У нее то же лицо, что у меня в детстве.

Как такое может быть?

Если появившаяся здесь девочка – я, то кто тогда играет с Тихиро? Она тоже должна быть мной, у меня такое чувство.

Я пытаюсь подобраться еще ближе к сидящей на корточках паре. Тихиро сидит лицом ко мне, и я его вижу хорошо, а у девочки видна только спина.

Чудеса какие-то! Как обе девочки могут быть мной? Как выглядит та, что сидит?

Я безмолвно молю ее обернуться. Отчаянно вытягиваю шею в надежде, что она хоть немного повернет голову, и можно будет разглядеть лицо.

Но она сосредоточена на своих руках и оборачиваться не собирается.

Меня охватывает отчаяние.

Лицо! Покажи мне лицо!

Подошедшая сзади девочка – вторая я – садится рядом с детьми, и они начинают играть вместе. Все трое игнорируют мои мольбы, делают вид, что не замечают меня.

И что же они такое делают?

Я переключаю внимание на этот вопрос, на их руки.

Они чем-то заняты. Чем?

В этот момент на камере словно включается ближний ракурс, и я вижу детей крупным планом.

Оказывается, они играют в песочнице.

Зачерпывают песок ладонями и насыпают горку, будто что-то закапывают.

Что это может быть? Я смотрю на их руки.

Что-то черное. Довольно большое.

Что же это такое?..

Жужжание в ушах не прекращается. Кругом летают насекомые. Кружат вокруг детей или вокруг меня? И их много.

Дети продолжают насыпать песок.

Их маленькие руки работают без устали.

Пригоршня за пригоршней. Холмик серого песка над черным предметом растет.

* * *

– Устроим привал. Тут неподалеку замечательное местечко, – предложил проводник.

Мы удивленно переглянулись. С предыдущего привала прошло всего ничего. Может быть, проводник решил, что мне надо отдохнуть?

Бронзовки или кто там еще зудели над ухом не переставая. Видимо, их привлекал запах пота. Так или иначе, оставлять меня в покое они не собирались.

* * *

Дети продолжают сосредоточенно вози-ться в песке.

У них общая задача – похоронить это черное не пойми что.

* * *

Выбранное для отдыха проводником место действительно оказалось очень живописным. Полянка, окруженная лесом, напомнила убежище из моего детства, которое мы использовали, играя в прятки.

* * *

Трое детей сидят в песочнице. Насыпают песок.

* * *

Не успела я и глазом моргнуть, как проводник и Хиро пропали из виду.

Я осталась одна в секретном убежище. Словно вернулась в детство.

Не отдавая себе отчет в своих действиях, я присела на траву, от которой поднимался теплый и влажный аромат.

Жужжание не стихало.

Поднимавшиеся от травы душные запахи обволакивали тело. Гудение насекомых нарастало, примешиваясь к окружавшему меня травяному миксу.

И я возвращаюсь в детство.

В те далекие дни, когда я была маленькой. Сколько мне лет? Разделили нас с Хиро или еще нет?

Мы должны закопать это.

Я нагребаю песок, который лежит у меня под ногами. Действую обеими руками, чтобы похоронить черную штуковину.

Ж-ж-ж… Кто-то или что-то кружит вокруг меня. Или это шум двигателя? Я продолжаю копаться в песочнице, песок шуршит сквозь пальцы, покрывая этот предмет.

* * *

– Аки! Что с тобой? Тебе нехорошо?

Голос у меня за спиной наконец выводит меня из паралича.

Я оборачиваюсь и вижу бледное как мел лицо Хиро.

– А? А-а… – невразумительно мычу я в ответ и резким движением заворачиваю кран.

Снова гудение. Я медленно поднимаю голову.

Ах, это вентилятор! Не жук гудит.

Я вытираю пот на шее и выключаю прибор. В комнате наконец наступает тишина.

– Что с тобой? – повторяет он свой вопрос.

Я смотрю на него. Виденный во сне мальчик, копавшийся в песке, превратился в бледного парня.

Парня, которого я люблю. Который сейчас смотрит на меня с неприязнью.

– Я вспомнила… Из-за вентилятора. Хотя раньше слышала это каждый день. Память – странная штука.

– Что ты вспомнила?

– Что произошло тогда. На нашем последнем привале.

– И что же?

Я складываю вымытые пластиковые тарелки и вилки в полиэтиленовый пакет.

– Я долго не могла вспомнить, что происходило в тот день. В голове были только жара, усталость и какой-то туман. И вот память вернулась.

– Что ты вспомнила?

Я вижу, что он затаил дыхание в ожидании, что я еще скажу.

Интересно, что он надеется услышать? Признание в убийстве? Или?..

– Никакую траву я не связывала, – говорю я со вздохом. – Я что-то закапывала.

– То есть как – закапывала?

Его недоуменный взгляд раздражает. Как ему объяснить, что я чувствовала в тот день?

– Не знаю, как лучше объяснить, но тогда, на привале, мне вспомнилась сцена из детства. Во сне это было или на самом деле, не знаю, но я повторяла движения, которые совершала в той сцене. Ты так никогда не делал? Просыпаешься, а думаешь, что еще спишь, и говоришь с кем-то, кто был во сне, кричишь, плачешь. С тобой не бывало такого?

– Да, но…

Я вижу, что он сбит с толку. В том нет его вины. Я сама не могу толково объяснить.

– Я видела тебя и себя детьми. Мы играли в песочнице, потом подошла еще одна девочка, и мы стали играть вместе.

– Еще одна?

– Ну да. Мы втроем копали песок обеими руками и что-то им засыпали.

Я не сказала о том, что подошедшая девочка тоже была я. Это усложнило бы разговор, от которого у меня и без того шла кругом голова, и Хиро только запутался бы еще больше.

Он делает жест, будто что-то зачерпывает рукой.

Потом повторяет его еще и еще и погружается в раздумья.

Мы возвращаемся в комнату и снова садимся у чемодана друг против друга.

– В тот день вокруг моей головы кружили насекомые и гудели. Это ужасно раздражало. Это как-то связано с тем, что происходило в детстве. А сейчас шум вентилятора оживил память… Так же, как в тот день насекомые оживили детские воспоминания.

Моя убежденность крепнет с каждым произнесенным словом. Голос звучит все увереннее.

Хотя Хиро еще не убежден до конца, он согласно кивает головой.

И тут меня словно осенило.

То большое и черное, что дети засыпали песком, это…

– Ребенок! – вырвалось у меня.

Мы втроем закапывали в песочнице ребенка.

Глава 19

Понадобилось какое-то время, чтобы сообразить, что передо мной происходит.

Необычный вид Аки поразил меня.

У меня были причины чувствовать себя ошарашенным.

Достаточно удара, который случился с мамой.

Это тоже произошло на кухне. Я сидел за обеденным столом, она что-то готовила и разговаривала со мной. И вдруг разговор прервался.

Что-то не так, подумал я и посмотрел на маму. Она стояла, не двигаясь. Я окликнул ее несколько раз, но она не отвечала. Я встал, чтобы подойти к ней, и в ту же секунду она опустилась на пол перед мойкой.

Эта сцена наложилась в голове на образ застывшей у раковины Аки, поэтому, когда она выключила вентилятор, я вздохнул с облегчением.

Не знаю, какие картины ей представлялись, пока она, замерев, стояла возле вентилятора, но она явно что-то вспомнила о том, что было год назад.

Вентилятор стих, в комнате повисает тишина, в которой чувствуется что-то зловещее.

За окном стрекочут насекомые, но мне кажется, что они очень далеко.

Что ни говори, а вся эта история – какая-то несуразица. Ни с того ни с сего она вдруг начала рассказывать, что ей приснилось тогда, год назад, в горах. Такая история у кого хочешь вызовет недоумение.

Но, с другой стороны, в ее рассказе содержится некий смысл.

Что она тогда делала руками? Я думал, она связывает траву в пучки. Но теперь понятно, что означали эти движения – так закапывают что-то лежащее на земле. И ее отрешенный вид был реакцией человека, очнувшегося ото сна.

Но что могут означать трое детей в песочнице?

Аки с таким жаром говорила о сне, который видела год назад, что напомнила мне лжемедиумов и шаманов, которых показывают по телевизору. Обычно она всегда спокойная, странно ее видеть в таком состоянии.

– Мы закапывали ребенка.

Она смотрит на меня, лицо ее бледно как полотно.

А глаза кажутся мне черными дырами. Бездонными, всепоглощающими.

И мне становится страшно.

О чем она говорит? Что это? Сон и реальность, смешанные с воспоминаниями о детстве? Играет со мной, чтобы загнать в угол? Это какое-то наказание?

Я отодвигаюсь от нее.

Хочется бежать. Из этой комнаты, от нее, от прошлого и от будущего.

На секунду этот порыв охватывает меня.

Но куда бежать? Куда деваться? В клетку к Мисако?

Я ничего не могу придумать. Передо мной только пустое белое пространство. Там нет никого и ничего. Вот единственная картина, которую рисовало мне воображение.

Может, лучше остаться здесь и дать этим глазам поглотить меня?

И тут мне приходит в голову мысль.

А не является ли эта бездонная чернота моей чернотой? Может, в ее глазах отражается моя пустота, мое небытие? Что, если она тоже хочет погрузиться в это состояние? Может, вместе нам будет лучше?

Сердце мое дрогнуло, и в этот же момент в глаза Аки вернулась жизнь.

– Извини.

Она оглядывается вокруг, будто желая удостовериться, где она находится.

– Я мало что понял из твоих объяснений.

Она тяжело вздыхает и с раздражением ерошит волосы.

Я вдруг чувствую, что очень устал.

Наша комната похожа на помещение для допросов.

Голая лампочка под потолком, чемодан на полу.

Но кто кого допрашивает?

Она потягивается, меняет позу и наливает нам обоим сётю.

– Объясняю еще раз.

Самообладание к ней полностью вернулось, это успокаивает меня, и я готов выслушать ее еще раз.

На сей раз ее объяснения прозвучали более вразумительно.

Теперь я понимаю, какой смысл имели ее телодвижения.

И этот ее сон представлял большой интерес.

– Этот сон связан с воспоминаниями о детстве. Мне так кажется.

– Но кто же была та девочка? Ты ее помнишь?

– Не знаю. Может, да, может, нет… Я не знаю ее имени. А ты не помнишь? Может, мы ее вместе встречали?

Я призадумываюсь.

Помню, как играл с соседскими детьми, но какой-то такой девочки в памяти не осталось.

– А как с песочницей? Было у нас что-то такое рядом с домом?

– Хм-м…

Ее вопросы никаких воспоминаний у меня не вызывают.

Помню какие-то песочницы, но где они были – в школе или возле дома?..

Пока мы всего лишь определили, что наши воспоминания не совпадают.

– Начнем с того, что ты почти ничего не помнишь из раннего детства. Так ведь, Аки? Еще раз спрашиваю: что ты помнишь о времени, когда мы жили вместе, в одном доме?

– М-м…

По лицу видно, что сказать ей особо нечего.

– Если по правде, то почти ничего. Только, что была в комнате с мальчиком, очень похожим на меня, который очень громко плакал.

– То есть со мной?

– Скорее всего.

– И при этом ты помнишь, как мы еще с какой-то девочкой играли в песочнице?

– Угу. Думаю, так и было.

Она настаивает. Судя по выражению лица, она не врет. Интуиция обычно ее не подводит, так что дело во мне, это я не могу вспомнить.

– Что касается девочки, то не знаю. По соседству много было разных детей. Это я помню.

– А звуки? – спрашивает она.

– Звуки?

– Ну да.

– У меня шум вентилятора вызвал ассоциацию со звуками, которые издают насекомые. Возможно, они тогда, в горах, и подхлестнули мою память. Мне кажется, я слышала нечто похожее в детстве. У тебя такого не было? Гудение вентилятора или что-то в этом роде не вспоминается?

– Да, как будто ничего такого. Все так мутно и расплывчато. Как в тумане.

Я поднимаю глаза на потолок.

– А что было с этим ребенком? Ну, которого закопали? Это правда? Мы что, кого-то убили и похоронили в песочнице?

– Как сказать…

Аки наморщила лоб в задумчивости.

– Думаю, что нет. Должно быть, это такая метафора.

– Метафора?

– У снов же не всегда прямой смысл. Вот человеку приснился сон, и он думает: «Почему мне это приснилось? Наверное, из-за ссоры, которая была накануне днем». Или это связано с неприятной встречей с каким-то гадким животным. С тобой не бывает так, что видишь сон и думаешь: «А! Это потому-то и потому», и сразу все становится понятно?

– Бывает.

– Ну вот. Со мной и случилось нечто подобное. Дети, которых я видела во сне, существовали на самом деле, а закапывание кого-то в песок, наверное, означает что-то другое.

– Понимаю. Например, есть противный мальчишка. Ты его терпеть не можешь и хочешь, чтобы его не стало. Было у тебя такое? Чтобы ты злилась на него так, что готова была закопать в землю. Или на девчонку. Не помнишь?

– Хм-м, да вроде нет.

Судя по выражению лица, она раздосадована.

Это понятно, ведь у нее всегда была хорошая память. И тут вдруг она не может вспомнить. Удивительно, как она еще извлекла из памяти тот эпизод, когда прошло столько времени. Странно, что толчком для этого ей послужил вентилятор, а я ничего похожего вспомнить не могу…

Помолчав, мы сделали по глотку сётю.

Аки, похоже, всерьез собирается покопаться в детских воспоминаниях, но этот разговор все больше становится мне безразличен. В конце концов, это всего лишь сон, и что в нем правда, а что нет, никому неизвестно.

И потом, это же ее сон, не мой.

Куда больше меня волнует другое: Аки не вязала из травы ничего, за что мог запнуться тот человек. Она вообще ничего с травой не делала. От осознания этого факта мне становится еще тяжелее.

Ведь это означает, что ответственность за смерть проводника ложится на меня.

Когда я снова над этим думаю, на душе становится погано.

Глядя на Аки, делается обидно. Она уже вне подозрений. Поэтому может сосредоточиться на воспоминаниях о детстве.

Не вижу смысла сейчас ломать над этим голову. Если бы даже в тот день в горах ничего не случилось, на следующий день могло бы произойти что-то другое, например автомобильная катастрофа. Не надо мне на этом зацикливаться. Так я стараюсь себя утешить, но стоит вспомнить о том происшествии, как снова начинаю о нем думать.

– Послушай, Хиро! А ты помнишь адрес дома, где мы вместе жили?

– Что?

Неожиданный вопрос приводит меня в замешательство.

– Там же и мама выросла. Точный адрес знаешь?

– Не могу вспомнить.

– Ну хоть квартал.

Я делюсь с ней смутными воспоминаниями на этот счет, она благодарит и снова погружается в раздумья.

Мамин адрес… О чем она думает? Зачем он ей?

Глядя на нее, понимаю: что-то решила. Она начинает убирать с чемодана стаканы и тарелки, на которых лежала еда.

– Что ты делаешь?

– Подожди. Сейчас обратно поставлю.

Она ловко приподнимает крышку чемодана и достает ноутбук.

– Зачем он тебе?

– Подожди.

Вытаскивает связку кабелей и начинает распутывать. Под моим взглядом подползает к телефонной розетке в углу комнаты и вставляет в нее разъем. Ей понадобился интернет.

Мне это не нравится.

Я собрался провести этот вечер и ночь наедине с Аки, отключенным от внешнего мира. Смерть того человека, ее обстоятельства меня больше не интересовали. Неужели ей недостаточно знать, что это была моя вина?

Я знал, что гладко наша последняя встреча не пройдет и хотел избежать трений, и чего уж мне совсем не хотелось в последнюю ночь, так это чтобы наш разговор прерывался телефонными звонками или компьютером.

Мой осуждающий взгляд, однако, не помешал Аки включить ноутбук и начать что-то искать в интернете.

– Извини, я быстро. Только проверю, – говорит она, не отрываясь от экрана компьютера.

Что это значит? Имеет ли к нам отношение? Что можно найти о нас в интернете?

Я достаю сигарету и закуриваю.

Не знаю, какую по счету. Перестал считать.

На часах начало второго. Глубокая ночь.

Смотрю в окно. Во многих окнах все еще горит свет. Японцы и впрямь превратились в сов.

Пальцы бегают по клавиатуре: клац-клац-клац!

Всего какие-то двадцать лет назад в редком доме можно было услышать эти звуки, такие холодные и обезличенные.

Возможно, она считает, что говорить со мной уже больше не о чем. Сейчас похожее клацанье звучит во многих домах, там, где люди не говорят друг с другом.

Повисла ночь.

Но летом рассветает рано. К тому времени, когда мы решим прилечь на татами, чтобы немного отдохнуть, за окном уже начнет светлеть. Мы поднимемся, сонно протирая глаза, щурясь от лучей восходящего солнца, и с затуманенными головами будем ждать, когда придут мастера…

Во рту кисло. Хлебнув еще сётю, я парю между небом и землей и вдруг замечаю, что клавиатура стала сбоить.

Аки всегда печатает бойко и без ошибок, но теперь ее пальцы ударяют по клавишам как-то странно – беспорядочно, неритмично.

Наконец после еще одного резкого удара наступает тишина. Вероятно, она ждет, что появится на дисплее после нажатия Enter.

– Что?.. Что это? – говорит она тихо.

Глава 20

Я смотрю на экран и не могу оторваться.

Как понимать то, что я вижу?

Что это означает?

Интуиция подсказывает, что открывшаяся мне информация имеет чрезвычайно важное значение, но я еще не осознала этого до конца.

Скажу больше: изменилась сама атмосфера в комнате. Такое впечатление, будто в ночь, где были только мы, наполненную взаимной подозрительностью, неожиданно ворвалась реальность.

Реальность. Как странно звучит это слово.

Я была уверена, что эта ночь, наша последняя ночь вместе, и есть наша реальность, но оказалось, что нас окружает еще одна, более живая, мощная и обезличенная.

Эта жесткая реальность настолько ошеломляет, что я не знаю, как на нее реагировать.

Я открыла сайт местной газеты, издаваемой в том районе, где родилась наша мать, ни на что особо не рассчитывая.

Смутное предчувствие. Смутная тревога. Меня в первую очередь беспокоил сон, в котором было две девочки, два моих «я». Это и заставило меня открыть компьютер. Не успела я подумать, как руки уже все сделали.

Пальцы сами забегали по клавиатуре в поиске непонятно чего.

Детям, которых я увидела во сне, было, как мне показалось, где-то от двух до четырех.

Я стала искать в газете информацию, относящуюся к временам, когда мне было примерно столько же.

Закапывание ребенка должно что-то символизировать.

Наши воспоминания иногда подавлены. Во всяком случае, у меня такое чувство.

И тут мое внимание привлекла одна заметка.

– Что? – встревоженно спрашивает Хиро, с неудовольствием следивший за моими действиями, и пододвигается ближе.

– Вот. Что скажешь?

Я с напряжением в лице киваю на экран.

ДЕВОЧКА РАЗБИЛАСЬ НАСМЕРТЬ НА СТРОИТЕЛЬНОЙ ПЛОЩАДКЕ

20-го числа около семи часов утра рабочие, пришедшие на площадку по адресу: город S, Сакаэ-мати, квартал 1, где ведется строительство жилого дома, обнаружили тело маленького ребенка, провалившегося в колодец в фундаментной конструкции. Девочка была мертва. Предполагается, что смерть наступила в результате падения.

Строительная площадка, где имело место данное происшествие, огорожена забором и брезентом. Судя по всему, ребенок проник туда через щель. Погибшую девочку трех лет зовут Миюки Такахаси. Накануне она играла с другими детьми на близлежащей игровой площадке и исчезла. Поступило заявление о поиске пропавшего ребенка.

– Миюки Такахаси… – Хиро вперился взглядом в дисплей с заметкой. – Думаешь, это имеет какое-то отношение? Адрес рядом, тот же первый квартал Сакаэ-мати.

Моя тревога растет. Может, заметка никак не связана с моим сном. Хотя интуиция подсказывает, что это не так.

Он ничего не говорит. Видимо, собирается с мыслями.

Я складываю руки и говорю:

– Тоже Такахаси… Думаешь, просто совпадение?

– Нет… возможно… – Его лицо напряжено и серьезно. – Какой это год?

Проверив дату публикации, он отодвигается от компьютера и тяжело опускается на татами. Обхватывает руками колени, погружается в раздумье, надеясь что-то выудить из памяти.

Я ищу на сайте какого-нибудь продолжения о гибели девочки, но безрезультатно.

На этой заметке все и кончается.

Отключаюсь от интернета, выключаю компьютер.

Дисплей гаснет.

Захлопнув крышку ноутбука, я вздыхаю с облегчением и покидаю гибельную реальность, чтобы вернуться в наш собственный индивидуальный мир, где нас снова двое.

Странно, но эта комната, вызывавшая прежде ощущение тесноты и замкнутости, теперь вдруг кажется безопасным пристанищем.

– Возможно… нет… скорее всего…

Хиро потер себе лицо.

Он в замешательстве.

Вечно невозмутимый, он теряет спокойствие. Это усиливает мою тревогу. Что меня так волнует?

Хиро бросает на меня взгляд, говорящий, что он потрясен не менее моего.

– Подтверждения нет, но… – Он нервно облизывает губы. – Думаю, это дочь тетушки.

– Что?!

Его ответ заставляет меня на мгновение замереть.

– Помнишь, я говорил тебе о тетушке Фунахаси?

– Хочешь сказать, это ее ребенок? Наша двоюродная сестра?

Он согласно кивает.

– Я знаю, было время, когда мама после развода вернулась в родительский дом. А тетушка после смерти мужа вернула себе девичью фамилию. Вот так совпало.

– То есть она тоже переехала к родителям?

– Нет. Она часто болела. Вроде лечилась где-то.

Мы почему-то вопросительно смотрим друг на друга.

Натянутые взгляды, встревоженный вид. Что заставляет нас так волноваться?

У меня нет ответа на этот вопрос. Между тем волнение только нарастает.

– Мама что-то такое вроде говорила, что ее сестра в молодости потеряла ребенка. Не прямо, а как-то вскользь. Во всяком случае я помню, что слышал об этом. Но я подумал, что это случилось при родах, потому что тетушка была слаба здоровьем. – Его голос звучит вяло и тихо. – Мне кажется, что Миюки Такахаси – ее дочь.

– Выходит, с ней произошел несчастный случай, – говорю я.

Мы неловкими движениями наливаем себе еще сётю, подносим стаканы ко рту.

Чувство смутной тревоги никуда не девается.

– Интересно, мы с ней вместе играли? Ей же было примерно сколько нам, и, когда тетушка приезжала навестить родителей, мы вполне могли затеять общие игры.

– Да, могли, – негромко отвечает он, кивая головой.

– Ведь на это и указывает сон, что приснился средь бела дня. Разве на так?

Я не могу не задать этого вопроса, хотя знаю, что Хиро нечего на него ответить. Ведь это не его сон, а мой.

– Все может быть, – уклончиво отвечает Хиро. Теперь его голос звучит жестко.

– Да. Точно. Мы играли вместе, и я запомнила, как она исчезла.

Мы прекрасно понимаем, что его притворное поддакивание проблемы не решает.

Двадцать лет назад произошел несчастный случай – погибла наша двоюродная сестра.

Почему я вдруг вспомнила о ней год назад в тот день, в том самом месте? Хотя раньше, после стольких лет, моя память к ней не возвращалась.

Совершенно очевидно, что Хиро задает те же вопросы.

– Значит, это была девочка.

Миюки Такахаси. В три года дети такие милые и славные. Но за ними нужен глаз да глаз, чуть отвлечешься – и бегай потом, ищи. Вот она и нырнула в дырку в заборе – и случилась беда.

– А у тетушки еще есть дети?

– Она вышла замуж второй раз, у нее два мальчика. Старший скоро школу оканчивает, младший в восьмом классе.

– Понятно.

Я делаю глоток сётю и думаю о девочке, которой было бы сейчас примерно сколько мне, будь она жива. Всего один момент судьбы отделяет жизнь от смерти.

Как, должно быть, страшно для матери потерять ребенка.

– Почему же ты увидела во сне именно тот момент?

Он глядит на меня с удивлением, покачивая в руке стакан, в котором плещется сётю. Мы с ним думаем об одном и том же.

– Да, это вопрос, – озадаченно говорю я. – Я не могла не подумать об этом. Возможно, на меня повлияло присутствие отца, который шел с нами вместе, и детские воспоминания, лежавшие в подсознании, стали выходить на поверхность.

– Все может быть.

Хоть он и согласился с моим предположением, выражение его лица, как и мое тоже, говорит о том, что полной уверенности у нас нет.

Миюки Такахаси…

Где-то должна быть точка соприкосновения с этой девочкой. Как она хоть выглядела?

* * *

Двое играют в песочнице. Я и Тихиро. Девочка повернута ко мне спиной.

К нам подбегает еще одна девочка.

* * *

И тут вдруг встает вопрос.

А не была ли это Миюки Такахаси?

– Послушай, ты сказал, что тетушка долго где-то лечилась.

– Ну да.

– А кто же тогда присматривал за Миюки?

– Э-э…

Он опять погружается в раздумья. Через несколько секунд широко открывает глаза, будто вспомнил.

– Точно! Я слышал, девочка оставалась с соседкой. Она раньше работала няней в детском саду и часто присматривала за соседскими детьми, брала их к себе домой. Очень многим помогала.

Чем больше Хиро говорит, тем больше оживает его память. Он уже не подбирает слова, они текут сами собой.

– Да-да. Очень приятная и добрая женщина. Кажется, я тоже был у нее один раз. Не помню, почему меня к ней отправили, но в памяти осталось ее жилье. Оно располагалось на втором этаже, над химчисткой, и летом у нее стояла жуткая жара.

Я чувствую, как напряглось все тело.

Почему? Что произошло?

На спине выступил холодный пот.

Так организм реагировал на эти его слова.

В чем дело? На что конкретно такая реакция?

Я отчаянно стараюсь восстановить в памяти все, что он говорил, но зацепиться за что-нибудь не получается. От раздражения по лицу пробегает нервный тик. А Хиро продолжает рассуждать, больше обращаясь к самому себе:

– А была ли у той женщины регистрация? Это же вроде яслей или сада получалось. Здесь ведь вопрос ответственности. Кто будет отвечать, если вдруг что-то случится с ребенком? В наше время вот так просто няню для ребенка не найдешь. Но та бабуля правда была очень хорошая.

Ясли, сад. Бабуля. Няня.

Я проверяю свою реакцию на эти слова. Нет, не в них дело. Он еще что-то говорил…

Химчистка. Жуткая жара.

Вдруг в ушах раздается громкое жужжание.

И в следующий момент в голове что-то кликнуло и стало на место.

З-з-з-з!.. Вокруг головы кружится бронзовка. Как я его не гоню, назойливый звук крылышек не стихает, то удаляясь, то приближаясь.

Вентилятор.

Это слово мелькает в голове, и я слышу его гудение. Жуткая жара. На втором этаже, над химчисткой, монотонно гоняет воздух вентилятор.

Я снова вижу перед собой пронзительную в своей четкости картину.

Грежу наяву.

Тихиро и я играем в песочнице. Я сижу спиной, поэтому лица своего не вижу. К нам подбегает другая девочка. Я знаю ее. Это я. То есть это значит…

– Хиро!

– Да.

Он поворачивается ко мне.

– Мне кажется, я поняла.

– Что?

Рот заполняет горечь. Этого не может быть. Не сейчас! Почему именно сейчас?

Как такое возможно?.. Однако факты говорят за это.

Поверить не могу!..

Я чувствую на себе его взгляд, как бы говорящий: «Ну что же ты? Продолжай», но не могу сказать ни слова.

Глава 21

Факты.

Правда. Истина.

Что означают эти понятия? Какова их цена?

Последнее время я много думаю об этом.

В кино и телесериалах персонажи восклицают:

«Говори правду!»

«Правда очень важна!»

«От правды не скроешься!»

«Правда – вещь суровая!»

Так ли это? В самом ли деле правда – важнее всего?

Насколько мне известно, что следует из моего не очень богатого жизненного опыта, правда чаще приносит людям боль. В каком-нибудь крошечном фактике может заключаться разрушительная сила, нередко способная развалить до основания жизнь обычного человека.

Более того, когда дело касается таких вещей, как «правда» и «истина», жестокость иногда выходит за рамки воображения.

У нас с Аки за долгое время накопилось много самых разных «фактов».

«Факты» установившиеся, «факты», обнаруженные нами, «факты», нами созданные.

Но что такое «правда»?

Существовала ли между нами «правда»?

Вот сейчас Аки сидит передо мной и пытается мне что-то сказать. «Правда» это или нет – не знаю. Одно могу сказать точно: она хочет что-то разрушить.

* * *

– Мне кажется, я была там, – вздохнув, говорит она.

– Где ты была?

– Там. На втором этаже, над химчисткой.

– Ты?! Что тебе там было делать?

– Меня ей отдали.

– Тебя?!

Взгляд ее темных, полных уверенности глаз словно пронизывает меня насквозь.

– Мы не жили вместе, когда были маленькими.

– То есть как?

– У меня в памяти осталось, что рядом все время кто-то плакал. Так вот, это был не ты. У нас с тобой нет общих воспоминаний.

У меня голова идет кругом. Что она такое говорит?

Нет! Не надо себя обманывать, делать непонимающее лицо. Еще до того, как она начала говорить, я подозревал, что в центре всего этого есть ядро – какой-то тревожащий факт.

Однако мой ум отвергает это, не хочет понимать. Я знать ничего не желаю.

– Послушай, Хиро! Ты, правда, не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать?

Она говорит так, будто видит меня насквозь.

Я не отвечаю.

По своему обыкновению я боюсь брать на себя последнее слово, а вместе с ним ответственность.

Аки пристально смотрит на меня и наконец произносит тихо:

– Это я умерла тогда. Тот несчастный случай, о котором написано в газете, произошел со мной.

Какой она сильный человек!

Вот что привлекло меня в ней, вызвало восхищение. Сила, от которой я пытаюсь убежать.

Она и сейчас сказала. То, что должно было быть сказано.

Сказала вместо меня.

– Умерла?! Ты?!

Даже в такую минуту я разыгрываю невинность.

– А с кем я тогда разговариваю?

На ее лице проявляется едва заметная усмешка.

– Будто ты не знаешь. Ты же всегда это знал. А говорить – эту роль всегда уступал мне.

Она видит меня насквозь.

Ей все известно.

– Я – Миюки Такахаси.

Что-то резко оборвалось.

То, что связывало нас. То, что мы создавали вместе.

Всего секунда. Три слова, и все оборвалось с обескураживающей легкостью.

Это правда? В этом «правда», существовавшая между нами?

– Наши матери – твоя и моя – оказались в тяжелой ситуации. У той и другой было по маленькому ребенку. Твоя мать оказалась на грани физического и финансового истощения и решила отдать свою дочь другим людям.

Она осторожно выбирает слова: твоя мать, моя мать.

Нас родили разные матери, родные сестры.

– Похоже, до того как случилось несчастье, мать приняла это решение. Может, и деньги уже получила или другую материальную помощь от приемной семьи. Но перед самой сделкой Тиаки пошла погулять и случилось то, что случилось. Как-то пролезла на строительную площадку и провалилась в колодец. Эту трагедию никто не мог предвидеть.

У нее всегда была замечательная интуиция. Она докапывалась до истины раньше меня. Спокойная, собранная, логически мыслящая.

– Мать не знала, что делать. Она уже приняла вознаграждение и, надо полагать, потратила какую-то часть, – без всяких эмоций, как ни в чем не бывало, продолжает она. – И не могла просто так сказать: «Я не отдам вам свою девочку».

Они с сестрой стали советоваться.

У сестры положение было еще хуже. У нее тоже была дочка. Муж умер. Сама она лежала в больнице и не могла о ней заботиться. За ребенком по доброте души пока ухаживали соседи.

И сестры приняли решение: выдать Миюки Такахаси за Тиаки и передать приемным родителям.

Почему ее слова долетают до меня отрывками, как кадры в смонтированном документальном фильме? Как странно: звуки доходят до ушей словно кусочки мозаики и укладываются в голове на положенные места. И такое происходит не только с голосом Аки, но и с ее зрительными образами, отражающимися в глазах, как кадры-вставки. Все это еще больше приводит меня в замешательство.

А она продолжает:

– Как они выпутались из этой ситуации, я не знаю. Ведь в розыск должны были объявить именно Тиаки. Может, им помогала та добрая бабуля. Так или иначе, каким-то образом им удалось представить дело так, будто пропала не Тиаки, а Миюки. Возможно, они заявили, что пропали обе девочки, но потом вернулась одна Тиаки.

Возраст девочек был примерно одинаковый. Матери – сестры, поэтому дочки походили друг на друга. Видели ли уже приемные родители Тиаки или нет, я не знаю, но маленькие дети быстро меняются, поэтому удочерители могли не понять, что им передали не ту девочку.

Так Миюки Такахаси превратилась в Тиаки Такахаси, переселилась к новым родителям и стала Тиаки Фудзимото.

* * *

В комнате снова повисает тишина.

Нить оборвалась. Соединить ее снова нечем, да никто и не хочет ее связывать – ни она, ни я.

– Ну, как тебе моя теория? Скажи, она все объясняет? – немного подождав, спрашивает она с ясной улыбкой на лице и продолжает: – Потому тебя и нет в моих детских воспоминаниях. И замечательных часов с резьбой, как в храме Тосёгу, тоже нет. И то, что привиделось мне в горах, было вызвано гудением вентилятора в комнате на втором этаже, над химчисткой, – нараспев говорит она.

– Жужжание насекомых. Шум вентилятора.

Ее вроде как забавляла сложившаяся ситуация.

– Иногда ты приходил поиграть. Это все, что я помню о тебе. А вот звуки, которые меня окружали, всегда жили во мне где-то глубоко. И в тот день они вышли на поверхность.

Ее взгляд затуманился.

Мне кажется, я тоже слышу гудение вентилятора, эхом отдающееся в ее голове.

– Вот как объясняется мой сон.

Она вдруг переводит взгляд на свои ладони.

Представляет, как ребенком закапывает что-то в песке?

– Две Тиаки. Лица той Тиаки, что играла с Хиро, не видно. И хотя я считала себя Тиаки, настоящая Тиаки – другая. Я не была Тиаки, я ею стала… Подбежавшая девочка стала Тиаки. Поэтому Тиаки было две. Я это запомнила. Став Тиаки, я похоронила Тиаки настоящую… То есть ту Тиаки, которая умерла, которая была настоящая. Но хоронила ее не только я, но и ты, Хиро, и все хоронили. Скрыли этот факт.

Вот, значит, как…

Выходит, я тоже соучастник.

И эту «Тиаки», видимо, сразу после несчастного случая передали новым родителям. Я потерю своей второй половины всерьез не воспринял. Сделался маменькиным сынком, наслаждавшимся маминой любовью, и относился к этому как к должному.

– Удивительная вещь – память.

Она всматривается в ладони. Как будто на них выгравированы ее воспоминания.

– Кто бы мог подумать, что я вспомню. Из-за вентилятора вспомню, что произошло год назад.

Она мельком взглянула на меня с таким выражением, будто не знала, плакать ей или смеяться.

– Забавно.

Теперь мы долго смотрим друг на друга.

Да, нить оборвалась. И ничего не осталось.

– Мы двоюродные. Не близнецы.

Вот итог всего. И опять объявляет о нем она, а не я.

Странно, но я испытываю облегчение.

Это еще называется кузен и кузина…

Как-то глупо звучат эти слова. Никак не могу применить их к нам. Совершенно неподходяще.

По ее телу пробегает легкая дрожь.

Я смотрю на нее с опаской.

И слышу смешок. Ее плечи дрожат, она не может больше сдерживаться, и ее начинает душить нервный смех.

Почему-то ее смех меня страшно раздражает.

– Что смешного?

При звуке моего недовольного голоса она удивленно смотрит на меня несколько секунд, потом насмешливо улыбается и снова закатывается смехом.

Я начинаю закипать.

– Перестань смеяться! В этом нет ничего смешного.

– Но… – От смеха из ее глаз льются слезы. – Какая глупость! Все эти страдания, боль. Взаимные подозрения. Ха-ха-ха! А оказалось, что мы двоюродные.

– Замолчи!

Наверное, это прозвучало угрожающе.

Она тут же перестает смеяться. Лицо становится серьезным, и она меняет позу. Смотрит на меня со страхом.

– Что ты злишься?

Нет! Это не я, это она злится.

И тут я понимаю, что дал ей повод, но уже поздно.

В ее глазах вспыхивает гнев и выплескивается наружу:

– Что ты злишься? Ведь ничего не изменится. Это я разыграла здесь фарс, не ты. Ты всегда остаешься в безопасной зоне, притворяешься, что ничего не видишь. Всегда смотришь на меня, чтобы понять, что я думаю, и убегаешь, дрожа от страха. Ты бы никогда не докопался до того, что мы с тобой двоюродные. Это мне можно злиться, не тебе.

Мое существо реагирует на этот выброс негодования таким взрывом ненависти, какую я не чувствовал никогда прежде.

Глава 22

Распростершись на полу после его удара, я испытываю странное дежавю.

Будто мне давно было известно, что так случится.

Увидев огонь в глазах Хиро, я подумала: «Сейчас убьет!»

Я никогда не видела его в таком состоянии – да и никто другой, наверное. Он держит его в себе, в той самой мрачной комнате, куда, кроме него, никому нет хода.

В такой ярости я в самом деле вижу его впервые.

Гнев, который я на него обрушила, ничто по сравнению с ней.

Но я сохраняю спокойствие.

Кончится тем, что он, как я и ожидала, убьет меня здесь этой ночью. Жизнь моя кончится прямо здесь, у него на глазах. Все будет кончено. И станет легко.

Я смотрю на себя сверху и вижу будто какого-то другого человека.

Банальная картина. Запутанная любовная история. Перед глазами встает заметка в газете. Наверное, напишут про связь брата с сестрой. Конфликт на этой почве. Хотя теперь-то нам известно, что мы не родные, а двоюродные.

Эти мысли пролетают в голове, и в следующее мгновение я осознаю, что валяюсь на татами и щека моя горит от боли.

Я уже не вижу себя со стороны, теперь передо мной стены, потолок и слепящая глаза голая лампочка.

Вопреки моим ожиданиям, нового удара не последовало. Он отодвинулся и уселся на пол. Лицо стало красным, как вареный рак.

Почему я еще жива?

Я лежу на татами, как придавленная – нет, точнее сказать, растоптанная.

Пострадавшая щека горит огнем, но еще больше боли причиняет унижение от того, что он не убил меня и поэтому мне приходится валяться на татами, как последней недотепе.

Я мельком взглянула на него. Он сидит, опустив голову. На его лице отвращение, которое он испытывает ко мне и к самому себе.

Тряпка!

Я смотрю на него, в моей душе холод.

Это я должна дрожать от злости. У меня есть на это право, а у него нет. Столько ненависти, а убить пороху не хватает. Ручки боится запачкать. Как всегда. Последнее слово оставляет мне, а сам затыкает уши, чтобы не слышать.

Я с трудом поднимаюсь на ноги.

Голова кружится от падения и выпитого алкоголя.

Двоюродные…

Это слово не выходит из головы, оно будто написано в мозгу раскаленными знаками.

Если мы двоюродные, значит, могли бы пожениться. До последнего времени такие браки в Японии считались обычным делом. У меня на работе есть коллега, которая вышла за двоюродного брата.

Ничто бы нам не помешало.

Невероятно.

Все отчаянные усилия, которые мы предпринимали, чтобы не пересечь черту, – это не более чем фарс.

На моих губах мелькает саркастическая усмешка.

Щека горит все сильнее, отдаваясь болью, но я все равно улыбаюсь.

Я уверена в истине, к которой пришла. Все четко и ясно, моя глубокая и спокойная убежденность в своей правоте непоколебима.

Нас родили разные матери, сестры, и росли мы каждый сам по себе.

Меня вдруг одолевает усталость, и я приваливаюсь спиной к стене. Она приятно холодит.

Почему их тянуло друг к другу? Неужели кровная связь? Что свело нас вместе?

Я перевожу взгляд на него.

Передо мной человек, который меня притягивал, с которым я провела золотую пору юности.

А сейчас он сидит, склонив голову и обхватив колени, с искаженным от ненависти лицом.

И до меня начинает доходить пугающая реальность: я быстро теряю к нему интерес.

Я понимаю, что мои чувства к нему быстро угасают с того самого момента, когда выяснилось: мы двоюродные и между нами нет никаких преград.

Что ни говори, а сердце человеческое странно устроено.

Любовь разгорается, когда на ее пути стоят препятствия. Я слышала такие разговоры, но были ли мои чувства к нему настолько глубокими? И тут я узнаю, что препятствия на самом деле никакие не препятствия. Мне во сне не могло присниться, что после этого я так быстро начну освобождаться от своей чувственной зависимости.

Я хотела положить руки на татами и тут заметила, что у меня в кармане юбки нож.

Тот человек, который погиб в горах, не был мне отцом. Он его отец. По крови он мне никто.

При этой мысли возникает странное ощущение. Ведь еще совсем недавно я считала его своим отцом.

Почему он умер?

Снова возникает вопрос.

Только теперь я смотрела на ситуацию с другого ракурса, отличающегося от того, что был у меня, когда мы обсуждали ее с Хиро.

Сейчас я спокойна, как слон и, кажется, способна постичь всю правду мира.

Для человека с таким опытом просто так свалиться со скалы, откуда открывался великолепный вид? Это противоестественно. Вплоть до последнего момента мы считали, что неожиданное появление сына стало для него потрясением и он захотел подтвердить, что это действительно его сын. Но зачем в таком случае ему было подходить к самому краю утеса?

Скала, откуда открывался великолепный вид…

В голове будто зазвенел колокольчик.

Я представила себе место, где все происходило.

Ущелье у подножия скалы было частью нашего маршрута. Мы проходили по нему вначале, когда начинали подъем.

Мы шли втроем друг за другом.

А что, если в это время внизу кто-то был?

Не стоял ли под обрывом кто-то, кому наш проводник хотел что-то передать или подать какой-то знак? Лучшей позиции для этого, чем край скалы, трудно придумать.

Ни с какого другого места это было нельзя сделать, потому что туристическая тропа идет через лес и от подножия скалы разглядеть на ней что-либо невозможно.

Выбранная для привала точка идеально подходила для контакта между человеком, который находился у подножия скалы, и тем, кто был наверху.

Не знаю почему, но у меня на спине выступает холодный пот и бегут мурашки.

Откуда, почему возникло это пугающее ощущение? Что-то начинает складываться в уме.

А вдруг…

Вдруг проводник знал о существовании детей от первого брака?

Вот какая теория внезапно приходит мне в голову.

Я украдкой смотрю на своего сидящего с опущенной головой кузена.

А ведь между ними есть общее – между тем человеком и моим кузеном. Не отличает ли их обоих способность с безучастным видом игнорировать факты, которые у них перед глазами, устраняться от ответственности и избегать любых проблем?

Два образа накладываются в голове один на другой.

До чего же они похожи!

Спокойные, умные, никогда не позволяющие себе запачкать руки, делающие вид, что не осознают своего лицемерия. У них хорошее чутье, они способны заранее быстро предусматривать ситуации, которые могут обернуться для них неприятностями.

Тот человек подозревал, что приехавший из Токио клиент мог быть его сыном. Скорее всего, он был в курсе, что его бывшая жена родила.

И у него уже появилось доказательство – нож Тихиро плюс подтверждение – сигаретные окурки. Но все это просто для памяти, ведь у проводника, скорее всего, не было ни малейшего намерения признаваться в своем отцовстве.

По природе своей человек непостоянный, перекати-поле, он обосновался в тех краях. Ему было что защищать – семью, он больше не зацикливался на себе, стал опаслив и не хотел, чтобы его новая жизнь лишилась мира и спокойствия.

Но что, если, кроме него, был еще кто-то? У кого возникли подозрения: с чего это он взялся скрытно изучать своих клиентов, причем заранее, до их приезда? Кто тоже задался вопросом: а не сын ли его едет?

Я отчетливо воображаю себе картину: молодая женщина с ребенком на руках стоит у подножия скалы и налитыми кровью глазами смотрит вверх.

Она вышла замуж за городского, разведенного, у которого в городе осталась бывшая жена. О его прошлом она почти ничего не знала. И вот из Токио едут клиенты, и муж начинает нервничать. У него возникают какие-то подозрения, он пытается что-то выяснить. Видя все это, его новая молодая жена забеспокоилась. Она испугана: что может принести с собой прошлое? Точнее, ей становится страшно от того, что прошлое может забрать у нее мужа.

Ей хочется узнать, что пытается выяснить муж. Инстинкт матери, защищающей ребенка, приводит ее к такому же заключению, которое сделал муж: приезжающие скоро клиенты – его дети от первой жены.

Какой разговор случится между ними?

Что вообще произойдет?

Это не могло ее не тревожить.

Вдруг после их встречи муж оставит ее, заявит, что возвращается в Токио. Или эти его дети потребуют денег, и ей с ребенком придется жить в бедности. Или, увидев выросших детей, муж так растрогается, что захочет уехать к ним, а их бросит.

Или, или, или…

Ее сердце, должно быть, разрывалось от подозрений и тревоги.

Они еще больше усилились, когда клиенты приехали и после первого ознакомительного дня муж вернулся домой подавленным и погруженным в свои мысли. Жена собирается разобраться, что тому причиной.

На следующий день она приступает к действиям.

Решает взять ребенка и отправиться с ним туда, где проходил маршрут похода.

Надо, чтобы муж познакомил ее с гостями из Токио.

Возможно, звонит ему на мобильник и сообщает об этом.

Что ему делать?

Думаю, он запаниковал.

Поспешил объявить привал. Надо было где-то задержать новообретенных детей.

Возможно, в том месте он и получил сообщение жены, что она явится туда, откуда начинается подъем в горы.

Теперь он торопится. Жену надо успокоить. Позвонить ей, предварительно как-то оторвавшись от детей.

Я живо представляю, как он возбужденно говорит по телефону.

Он хочет во что бы то ни стало не допустить, чтобы жена встретилась здесь с его детьми от первого брака.

Ведь он мог ничего не знать об их существовании, поэтому два дня старательно делал вид, что не имеет никакого отношения к приехавшей из Токио парочке. Обыкновенные туристы, совершенно посторонние люди. Как приехали, так и уедут.

Он хочет избежать одного: чтобы жена, не дай бог, не объявила перед всей компанией: «А-а, это, наверное, дети твоей бывшей супруги?» Случись такое – тогда и дети, поверившие было в представление, которое он перед ними разыгрывал, тоже наговорят чего-нибудь лишнего.

Жена направляется туда, где начинался их маршрут, и собирается ждать их внизу. Надо как-то ее остановить.

И он идет к единственному месту, откуда видно начало туристической тропы, к скале, с которой открывался великолепный вид, и предпринимает отчаянную попытку привлечь внимание ожидающей их внизу жены.

Наклоняется вперед больше, чем нужно.

Поскальзывается.

Срывается со скалы и падает.

Прямо на глазах жены с ребенком на руках.

* * *

Меня охватывает озноб – я совершенно отчетливо вижу всю картину: перекошенные от изумления и испуга лица мужа и жены, маленького сына, с непонимающим простодушием наблюдающего, как гибнет отец. Вижу, как жена, осознавшая, что муж ушел туда, откуда нет возврата, поворачивается спиной и, подчиняясь инстинкту, пытается бегством спастись от того, что произошло.

Глава 23

Первое, что я ощутил после взрывной вспышки эмоций, была неловкость, постепенно сменившаяся отвращением к самому себе.

Я совершил то, о чем и помыслить не мог, – ударил женщину.

И не просто женщину, а ее.

Я это сделал.

Рот наполняется горечью.

И обратно вернуть ничего нельзя.

Никаких чувств ко мне у нее не осталось.

Рука, которой я отвесил ей пощечину, горит. Боль не уходит, ладонь, словно раз за разом, ощущает тот момент, когда я ее ударил, и остаточное изображение этого мгновения, казалось, будет вечно стоять перед глазами.

Она все еще лежит на татами, на боку.

Неподвижно.

Я полагаю, это скорее шок, чем боль.

Что она испытывает сейчас? Злость, страдание, удивление?

Я со страхом жду момента, когда она посмотрит на меня.

Наконец она медленно поднимается и рассеянно смотрит на меня.

Я наблюдаю за ней краем глаза. Волосы ее всклокочены, но она даже не пытается их поправить, взгляд ничего не выражает.

Что это было? Что вызвало у меня мгновенную вспышку? Откуда взялась эта сумасшедшая ярость?

Какое-то время я не могу ни шевелиться, ни смотреть на нее, но ловлю на себе ее пристальный взор.

Наконец я чувствую, что ее выражение меняется, и как бы невзначай перевожу на нее глаза.

И вижу на ее лице потрясение и испуг.

Эти чувства передаются и мне, заставляя вздрогнуть, как от удара током.

– Ну что? – говорю я вместо извинения, которое должно было прозвучать в первую очередь.

Похоже, она озабочена не тем, что я ее ударил, а чем-то другим.

– Ничего. – Она бесстрастно качает головой. – Мне кажется, я поняла, как погиб твой отец.

– Что? – автоматически спрашиваю я.

Она тут же отводит глаза.

– Что ты поняла? Как же он погиб?

«Он твой отец».

Видимо, она уже признала это как неоспоримый факт.

«Не мой».

Мне казалось, я слышу эти слова.

Но она молчит.

– Ты что-то вспомнила? – настаиваю я.

Если у нее есть какие-то мысли по поводу смерти проводника, она должна ими поделиться со мной. Пусть говорит.

Она дерзко смотрит на меня.

В ее глазах то, чего я больше всего боялся увидеть, – ледяное презрение. Чувствую, как меня обдает жаром.

– Почему бы тебе для разнообразия самому не включить мозги? Это же твой отец, у вас характеры похожи.

От ее холодного тона лицо горит еще сильнее.

– Не пойму, ты о чем?

– Да? А я видела сходство. Поставь себя на его место, представь, что бы ты тогда подумал и сделал.

Теперь ее слова звучат безразлично. Ее все это больше не касается.

Презрение и то куда-то ушло. Осталась лишь неизбывная пустота, словно говорившая: «Я к этому отношения не имею».

Сдерживая гнев, я пытаюсь говорить спокойно:

– Может быть, ты больше ни при чем, конечно, но для меня он – отец, и, если у тебя есть что сказать, я хотел бы послушать.

Ее глаза округляются, и она заходится от смеха:

– Ну сколько можно!

Я с трудом сдерживаю поднимающуюся внутри черную ярость.

Она медленно качает головой:

– Хотел бы послушать, да? Не «мне нужно это знать», а «хотел бы послушать»? Вот что для тебя отец значит.

У меня слова застревают в горле.

Она продолжает качать головой:

– Я ничего не скажу. Это всего лишь мои догадки. Мое буйное воображение, на которое у тебя всегда только две реакции: или отторжение, или удивление. У тебя привычка – ждать, когда я что-нибудь скажу. Наверняка ты ненавидишь меня за то, что я говорю ужасные вещи, которые приходят мне в голову. И сейчас ты меня ненавидишь. За слова, которые не хочешь слышать.

– Ничего подобного.

Но я знаю, что она права. Изо всех сил стараюсь не показать, как глубоко задевают меня ее слова, хотя она права по всем пунктам.

– Я совершенно не злюсь на тебя. Расскажи, что ты думаешь, – прошу я, собрав остатки искренности.

Но она лишь одарила меня безразличным взглядом.

– Нет.

– Ну что ты вредничаешь?

– Не хочу еще раз получить оплеуху.

Вспомнив, что я не извинился, я быстро наклоняю голову в низком поклоне.

– Прости меня. Это скотство с моей стороны. Я не хотел, поверь.

– Угу. А ты буйный, оказывается, – тихо говорит она, медленно качая головой.

– Я?!

– Ты. Я всегда так думала.

– Ну какой я буйный? – горячо протестую я.

– Но ты меня ударил.

– И прошу у тебя прощения. Меня все это так потрясло. Я предположить не мог…

– О! Значит, это я во всем виновата? Вот поэтому больше не хочу делиться своими мыслями, – говорит она с тихим вздохом.

Можно придумать много слов для оправдания, но мне вдруг становится не по себе.

А что, если все так и есть, как она говорит: вдруг я и в самом деле буйный? – возникает откуда-то мысль.

Вдруг она переводит взгляд на меня. Кажется, ей пришло что-то в голову.

– Скажи, Хиро, ты кого-нибудь любил? По-настоящему? Так, чтобы всем сердцем?

Мое сердце на миг замирает.

Из всех сюрпризов сегодняшней ночи этот вопрос огорошил меня сильнее прочих.

«Ты кого-нибудь любил?»

Она с отсутствующим видом смотрит на меня.

Она не только больше не испытывает ко мне любви и привязанности, но и не верит, что у меня к ней были такие чувства.

Удивительно, насколько это ранит и потрясает меня.

Ответить на ее вопрос я не в состоянии, потому что сам не уверен, любил ли вообще кого-нибудь.

Не получается вспомнить даже лицо Мисако.

Оно где-то далеко и размыто, как на старой фотографии. Поверить не могу, что я собираюсь уйти отсюда к Мисако.

Но Аки и не ждет от меня ответа.

Она существует в каком-то своем мире, сидит, обхватив обтянутые юбкой колени и уставившись в одну точку на стене.

На меня вдруг наваливается усталость.

Я измочален нашим эмоциональным пинг-понгом, отвращением к себе, собственным упрямством.

Ночь выдалась невыносимо мучительной. Какого черта мы здесь делаем?

Я валюсь на татами, прилипая к полу мокрой от пота спиной.

Меня охватывает безразличие.

Хорошо бы наступил конец света, думаю я, и в мире осталась только эта наша квартира. Мир снаружи превратился в обугленную пустыню, и только мы вдвоем не замечаем, что ему конец. Тогда можно будет вот так, ничего не делая, лежать на татами, пока не сгниешь.

– Я вспомнила, чем кончился фильм, – вдруг произносит она тихо.

– Что?

– Я про кино, о котором тебе рассказывала. Про студентов, которые заперлись в комнате, включили газ и стали ждать, кто дольше высидит.

– И чем дело кончилось? – спрашиваю я как заведенный.

– Все разбегаются, и на этом конец. Заключительная сцена: девушка идет одна по улице, играет какая-то музыка, типа энки[12]. И все.

– Хм. Ерунда какая-то.

– Ерунда…

Похоже, после долгого перерыва мы впервые хоть в чем-то согласились.

– Точно, ерунда, – говорит она и вдруг переводит взгляд на кухню.

– Интересно, через сколько времени наступает смерть, если захочешь отравиться газом?

– Это дело трудное, если комната большая. Надежнее в машине. Протянул трубку от выхлопной трубы в салон, и все. И потом, газ из газопровода может вспыхнуть и взорваться. Соседям вряд ли понравится.

– Да уж. А еще жалко домовладельца. Кто захочет поселиться в квартире, где произошло самоубийство.

– Можно запереться в комнате и жечь угольные брикеты. Отравление угарным газом. Думаю, обходится без взрыва.

– Ага! Любимый метод кандидатов в самоубийцы, которые в интернете ищут себе компанию.

Разговор продолжается по инерции, как бы сам по себе, но я замечаю в ее глазах слабую искру пробуждающегося интереса.

– Интересно, что подумали бы люди, если бы мы с тобой умерли?

– От угарного газа?

– Все равно от чего. Предположим, нас здесь найдут мертвыми утром, когда мы должны съехать. Что скажут?

Я представляю нас лежащими на татами.

Картинка почему-то кажется мне очень реальной.

Ведь сейчас мы лежим в похожих позах.

– Самоубийство или убийство?

– Темное дело.

– Кто их разберет? Разочаровались в жизни? С чего бы?

– Зачем близнецам сговариваться о двойном самоубийстве?

– Кто знает?

Бьюсь об заклад, нам обоим приходит в голову один и тот же ответ.

Чтобы подвести черту под запретной любовью.

Хотя вслух, конечно, мы так ни за что не скажем.

Как ни странно, мы опять воспринимаем себя как единое целое.

Долгая психологическая битва нас так измотала, что мы оба вдруг вернулись в свое прежнее состояние. Напряжение, в котором проходила наша жизнь в последние месяцы, куда-то делось. Мы снова похожи друг на друга, как раньше.

– Я устала, – шепчет она.

– Угу, – киваю я.

– Давай уйдем вместе, – предлагает она с улыбкой.

Я чувствую, как дрожь пробегает по телу.

Что заставляет меня содрогнуться? Ее улыбка. В этот момент она кажется мне особенно чувственной и притягательной.

И еще. Ее предложение вызывает у меня особое чувство – то ли радость, то ли удовольствие.

Глава 24

В первом классе старшей школы[13] я встречалась с парнем.

Это был добрый мальчик, чистюля.

Но сейчас, оглядываясь назад, я прихожу к выводу: он мне нравился потому, что ему нравилась я. Гуляла с ним не потому, что питала к нему симпатию, а потому что он ко мне неровно дышал.

Тогда мне было не понять эту разницу – девчонке трудно разобраться, где настоящая любовь, а где только видимость. Я думала, что влюблена, видеть его было приятно – сразу начинало учащенно биться сердце.

Вела себя так, будто у меня любовь. Говорила то, что он хотел слышать, и смотрела так, как ему хотелось. И мне казалось, что я искренна. У меня была убежденность, что это и есть любовь.

Теперь я понимаю, что человеку, которому нравится другой человек, достаточно нескольких мгновений, чтобы понять, отвечает ему объект обожания взаимностью или нет.

Наконец мой парень сообразил, что я ломаю перед ним комедию, и терпеть этого больше не захотел. Он заговаривал на эту тему при каждой возможности и постепенно перешел к упрекам. Я растерялась, будучи не в состоянии понять, за что он меня осуждает. В итоге мне его наезды надоели, общаться стало неприятно, и мы расстались.

Почему вдруг я об этом вспомнила?

Почему именно сейчас, когда я предложила вместе покончить с собой человеку, с которым мы через несколько часов разойдемся в разные стороны.

Этот человек совсем не похож на моего бойфренда. Тот отличался великодушием и терпимостью, был очень толковым и воспитанным для своих лет. И чисто внешне не имел ничего общего с Хиро, облик которого ничем не напоминает того парня.

Но, вспомнив о нем, я никак не могу выкинуть его из головы.

Я вижу, как он стоит и смотрит на меня, спокойно и пристально.

Зимний день. На нем шарф, обмотанный вокруг шеи.

Осуждающий взгляд.

Его глаза говорят:

«Больше тебе не надо притворяться, что я тебе нравлюсь».

Да, так было сказано в тот день:

– Послушай! Хватит. Нет нужды делать вид, что я тебе нравлюсь.

Я почувствовала, как краска залила мне лицо. Почему ему захотелось меня уколоть? Разве я не была всегда в хорошем настроении, разве не помогала ему?

Но, несмотря на это, в его глазах читались грусть и безнадежность.

Вдруг я вся похолодела – это спала с глаз пелена.

Конечно! Вероятно, я подыгрывала ему все это время, сама того не осознавая.

Я сделала вид, что рассердилась, чтобы скрыть чувство вины, стыда и смущение, которые овладели мной тогда. Так я пыталась спастись от позора лицемерия, заносчивости и жестокости, которые сама же и посеяла.

И я поняла: сейчас я делаю то же самое, что тогда.

Хиро мне не нравится, но, несмотря на это, я практически по инерции стараюсь купить его расположение пустыми словами и заверениями.

«Давай уйдем вместе».

Произнося эти слова, я заметила блеснувшую в его глазах радость, и меня снова охватывает чувство сильной вины: он думает, что я его простила.

Не простила. Мне просто стало все равно.

Но при этом я продолжаю с ним любезничать. С человеком, которого я больше не люблю и который завтра – нет, уже сегодня – собирается уйти к другой женщине.

Зачем я это делаю? Зачем обхаживаю его, хотя мне самой это противно?

Боюсь стать никому не нужной?

И тут он заявляет:

– Хорошо. Давай вместе.

Ага! Он делает то же, что и я! Пустословит, пытается подольститься.

Раз так, мне не в чем больше себя винить.

Кто может утверждать, что радость, мелькнувшая в его глазах, была искренней?

Ведь я же, даже будучи девчонкой, могла делать сияющее лицо, когда думала, что люблю того парня. Могла смотреть на него нежно, с любовью.

А мы с Хиро взрослые. Умение ломать комедию у нас лучше, чем у подростков, и неудивительно, что, коли уж мы видимся в последний раз, каждый из нас хочет уйти так, чтобы оставить о себе добрую память.

Видимо, я все-таки повзрослела, если начала понимать такие вещи, думаю я, усмехаясь в душе.

А будь моложе, вполне могла бы под влиянием эмоций бросить все к чертовой матери и уйти, порвав все связи и отношения.

Однако с возрастом становится все труднее делать резкие шаги. Возникают компромиссы, расчеты, которые надо принимать во внимание, и главное – появляется страх остаться в одиночестве. Чем мучиться от тоски и плохих мыслей, лучше, наверное, закрыть глаза на то, что не нравится в человеке, свернуться клубочком и отступить.

Мудрость приходит с возрастом, чтобы защитить душу.

И теперь мы смотрим друг на друга, почти как прежде, когда мы долго были сообщниками и делали вид, что не замечаем, что творится в душе у другого.

И вдруг вопрос, который я поставила перед ним, встает передо мной.

А ты кого-нибудь любила?

Как у меня-то обстояло с этим делом? Любила ли я Юдзи? Любила ли я того, кто сейчас передо мной? Любила по-настоящему? А может, я всего лишь повторяю сейчас свои ошибки? Не делаю ли я того же, в чем в тот давно прошедший день заставлял меня сознаться парень с шарфом на шее?

Он вдруг отводит взгляд и опрокидывается на татами.

– Знаешь, смерть – хитроумная штука, – неожиданно бормочет он себе под нос.

– Кто бы сомневался, – киваю я головой в знак согласия. – А вечно жить – не очень-то интересно.

Мы с ним вроде как компаньоны, так что нам легко говорить о подобных вещах.

Он продолжает смотреть в потолок.

– Вот что интересно: человек сам может решать, умирать ему или нет. Может выбирать между жизнью и смертью. В этом же какой-то глубокий смысл заложен.

– А правду говорят, что массовые самоубийства леммингов – это выдумка?

– Ага. Вроде последние исследования показали.

– Тогда что это? Они стадами прыгают со скал в море. Развлечение вроде банджи-джампинга?[14]

– Может, и так… – особо не раздумывая, отвечаю я и наталкиваюсь на его серьезный взгляд. – Тарзанки? – повторяю я за ним.

Он кивает и говорит дальше:

– А насекомые, летящие летом на огонь? Они летят сами, их привлекает свет, но это же нельзя назвать самоубийством, как думаешь?

– Нет, конечно. Однако они летят и летят. Почему, интересно?

Я автоматически перевожу взгляд на фонарь в парке.

– Не знаю, в чем причина, но в тот момент они, мне кажется, переживают экстаз, – говорит он.

– То есть?

– Смерть – один из множества выборов, которые ставит перед человеком жизнь. Жизнь и смерть неразделимы, и смерть, похоже, просто часть жизни.

– Окей. Это как-то утешает. Но не придает ли это самоубийству положительный смысл?

– Нет в нем ни положительного, ни отрицательного. Я же говорю: это один из вариантов выбора. Нелогичных и бессмысленных смертей и без самоубийств хватает.

– Да, ты прав.

Ребенок, упавший на стройплощадке в колодец. Меня сюда привела та самая маленькая девочка.

Тот человек, упавший со скалы. Ведь он привел Хиро в этот мир.

Он и еще женщина в больнице, покидающая этот мир.

Мы с Хиро оказались здесь в этот момент вследствие бесчисленного количества случайных решений, принятых без нашего участия.

Если все в нашей жизни определяется выбором, то что значит – полюбить человека?

Если любовь – только средство, позволяющее генам удовлетворять эгоистическое стремление оставить потомство, то для достижения этой цели достаточно одного физического влечения.

Не является ли любовь всего лишь механизмом, обеспечивающим несовершенным и беспомощным человеческим детенышам необходимый уход после появления на свет? Но и это в конечном итоге делается, чтобы оставить потомство. То есть любовь существует не во имя любви, и если подумать, то отсутствие выхода для эмоций, которые люди называют любовью, возможно, бывает вызвано тем, что все это не опирается на единственную цель любого живого существа, каковой является воспроизводство и выращивание потомства.

– Значит, смерть – одна из форм жизни? – тихо говорю я.

Да, именно такое у меня в настоящий момент чувство.

Сейчас я измотана и не вижу ничего впереди. Мне все надоело, и единственное, на что я способна, – это пустые словеса. Я даже отвращения к себе не могу испытывать.

В такие моменты и возникает искушение умереть.

Это искушение источает сладостный аромат. Оно здесь, рядом, стоит только сделать безразличное лицо и протянуть руку.

Вот какая иллюзия создается.

Разве не удобно было бы убежать отсюда и перейти на ту сторону? Насколько все было бы проще. И я обрела бы душевный покой. Вот такие мысли.

Получается, что в каком-то смысле самоубийство влюбленных – это завершение самой жизни. Ничто с такой ясностью не способно привести к достижению пика того, что называется любовью, как смерть обоих, потому что это есть отрицание, ценой собственной жизни, возможности оставить потомство.

– Скоро рассвет, – замечает он, все так же лежа на татами, и отводит взгляд. – Небо светлеет.

Я поворачиваюсь к окну:

– Час, когда люди чаще всего выбирают смерть.

Летом солнце встает рано.

И хотя еще темно, предчувствие утра подкрадывается все ближе. В уголке неба, который видно из окна, уже ощущается дыхание света.

Сколько людей в мире сейчас переживают этот момент перед приближением рассвета? Сколько таких, кто провел бессонную ночь и теперь с отчаянием встречает утро, сожалея о том, что не смог умереть? Впрочем, кто-то, возможно, умирает именно сейчас, исполняя то, что мы не в состоянии сделать здесь и сейчас.

Или мы тоже сможем умереть?

Я тайком смотрю на него.

На его лицо вернулось обычное выражение спокойствия.

Никаких следов ярости, отвращения к самому себе, радости, удовольствия, которые я наблюдала совсем недавно. Все это куда-то исчезло, уступив место знакомой мне интеллигентной невозмутимости.

Он лежит и смотрит в потолок.

Мы, компаньоны, настолько переполнены лицемерием, заносчивостью и жесткостью, что, пожалуй, могли бы и умереть только во имя того, чтобы оправдать «достижение состояния запретной любви».

На самом деле мы никого не любим. Возможно, мы лишь видим друг в друге отражение своего себялюбия, хотя, позаимствовав у рассвета его магическую силу, могли бы превратить зеркальный мираж в настоящую любовь.

Искушение.

Вот оно – искушение.

Достаточно представить. Не осуществлять. В реальном мире финал редко бывает драматическим. В большинстве случаев он случается расплывчатым и тусклым.

Но может быть, эта ночь будет другой.

Я сжимаю в кармане рукоять ножа.

Интересно, какой финал должны встретить мы?

Глава 25

Летнее утро приходит быстро.

Не успеешь подумать, как небо на глазах начинает светлеть.

Хотим мы этого или не хотим, но ночи приходит конец.

Спина затекла, в нее будто вставлена негнущаяся доска. Знакомое ощущение. Так всегда бывает, когда просидишь всю ночь. Лишний раз убеждаешься, что вертикальное положение для человека противоестественно и что ему просто необходимо несколько часов в сутки проводить лежа.

Тем не менее ночь пролетела быстро. Хотя впечатление такое, что мы совершили очень долгое путешествие. Кажется, вечность прошла, как мы разложили на чемодане еду и стали выпивать. Всего за одну ночь я пропустил через себя целое сонмище эмоций: сомнение, страх, злость, раскаяние.

Странное душевное состояние овладело мной. Это причудливая смесь противоречивых эмоций – чувство удовлетворенности соединяется с нетерпением и усталостью, и к ним примешиваются покорность и восторг, экстаз.

Что мы смогли разрешить? Чего не сумели?

Я больше не понимаю, что происходит. И меня это не волнует.

Как бы то ни было, наступает свежее, чистое утро, которое положит конец ночи, наполненной интригами и лавированием. Утро приводит людей в себя, возвращает все в норму. То, что несколько часов назад казалось жизненно важным, представляется не заслуживающей внимания мелочью, а завораживающе яркое выглядит дешевым и блеклым.

Мысль о том, чтобы умереть вместе с ней, находится сейчас в моем восприятии на грани, которая проходит между привлекательностью этой идеи и ее бредовостью.

Чувства и мысли мешаются в голове, не дают сосредоточиться.

И вдруг краем глаза я натыкаюсь на это.

Единственный предмет, кроме чемодана, который еще остается в комнате. Все то время мы избегали говорить о нем, потому что не знали, что с ним делать.

– Аки! А с ней как? – спрашиваю я глухо, указывая подбородком в сторону.

Она переводит усталый взгляд на большую рамку для фотографий.

Солидная вещь. В нее можно вставить несколько фото, а в углу рамки вмонтированы часы.

Края рамки, искусно изготовленной из пластин разных пород дерева, сплетавшихся в мозаичный узор янтарного цвета, изящными изгибами обрамляют выполненные из стекла вставки под фотографии.

Мы купили ее в какой-то галерее, когда переехали в эту квартиру и были на седьмом небе. Это изделие, несмотря на утилитарное назначение – всего лишь рамка для фото, – можно без преувеличения назвать произведением искусства, и цена у него, по правде говоря, оказалась куда выше, чем мы думали. Однако она понравилась нам обоим с первого взгляда, и мы, пребывая в эйфории, решили купить ее на память о переезде, с которого началась наша совместная жизнь. Расходы разделили пополам.

Мы были очень довольны покупкой.

Высокая цена нас не смущала, потому что рамка точно вписалась в интерьер нашего жилища, и ее элегантный дизайн нам не надоедал.

Мы любили вставлять в нее снимки, сделанные во время путешествий.

Смотрели на них с удовольствием и обсуждали, куда поедем в следующий раз.

И вот теперь эта рамка, долго отмечавшая время в этой комнате и как бы присматривавшая за нами, стоит в углу у стенки. Никому не нужная.

В ней ни одной фотографии.

Часы стоят.

Мы перестали вставлять фото в рамку в прошлом году, после поездки в горы S, когда погиб тот человек. О батарейках в часах тоже позабыли.

С тех пор пустая рамка будто стала частью стены, к которой ее прислонили.

На месте фотографий зияют провалы, но именно поэтому образы гор четко отпечатались в наших головах.

Отсутствие снимков лишь подстегивает воображение, и я проигрываю в голове каждую деталь. Резкий солнечный свет, бьющий в глаза, заросшие горные тропы, могучее присутствие леса, запах травы под ногами.

Мне не доводилось видеть таких пейзажей прежде, вот почему они и сейчас живы во мне, заставляют грудь сжиматься и останутся в душе навечно.

Оглядываясь назад, я понимаю, что пока мы глядели на рамку, образовавшиеся в ней провалы каждый день постепенно изменяли нас. Жестокая, ничем не заполненная пустота откусывала от нас по кусочку, трансформируя в нечто совершенно иное.

Перестали вставлять в рамку фотокарточки – остановились и часы.

И даже заметив в один прекрасный момент, что часы не ходят, ни она, ни я ничего не сказали. Не признали самого факта, что часы стоят. Хотя перед той поездкой должны были сказать: «Смотри, а часы-то остановились», «Сейчас поменяю батарейку» или что-то вроде этого.

Приняв решение съехать с этой квартиры, мы о рамке не вспоминали, даже когда начали собирать вещи.

Разделили все, что было вокруг рамки, комната постепенно опустела, и лишь пустая рамка для фотографий оставалась на месте.

Слишком дорогая, чтобы выбросить, слишком пользованная, чтобы продать, и недостаточно старая, чтобы считаться антиквариатом. Отдать ее кому-то чужому рука не поднималась.

А забрать ее себе никто не решался – слишком тяжело.

Мне кажется, каждый из нас хотел бы, чтобы кто-то все-таки взял ее себе, но трудно представить, что теперь, когда мы разошлись, как в море корабли, кто-то из нас двоих решится на это.

Все вещи упакованы и вывезены, а рамка все еще здесь.

Даже после того как исчез комод, на котором она стояла.

– Да, что с ней делать? – спрашивает она, рассеянно глядя на рамку, и переводит на меня ничего не выражающий взгляд.

– Оставить здесь. Выбрасывать – рука не поднимается, продавать – еще хуже.

Похоже, мы с ней мыслим одинаково.

– Может, положить ее в стенной шкаф? Хотя перед заездом новых жильцов сюда пришлют кого-нибудь убираться, и в конечном счете ее просто выбросят.

– Все может быть. Но могут и забрать и продать торговцу старой мебелью.

Ее голос звучит приглушенно и невыразительно.

– Представь, что подумают будущие жильцы, если найдут в квартире пустую рамку для фоток. Жуть! Я на их месте сразу бы ее выбросил, сколько бы она ни стоила.

– Верно. Я бы стала думать, какие в ней были фотографии, почему владельцы ее оставили.

Мы не знаем, что делать.

Стоит подумать, какие фотографии были в этой рамке и какие могли бы быть, как все желание взять ее пропадает.

Мы смотрим на прислоненную к стене рамку.

Впечатление, что в ней еще остались фотографии.

Осталось то, что мы утратили.

Поддавшись минутному порыву, я тянусь к рамке и придвигаю к себе. Она довольно увесистая, оттягивает руку.

– Хиро, возьмешь? – с надеждой в голосе спрашивает она.

– Э-э… Не решил еще. Я пока так, просто.

Я переворачиваю рамку, отгибаю металлические зажимы и снимаю задник.

Потом достаю из органайзера вложенную между страниц фотографию, вставляю ее в центральное «окошко» рамки и загибаю зажимы.

Снова переворачиваю и в самой середине рамки пустое место занимает троица – я, Аки и тот человек.

Фото сделано во время нашего похода другим туристом. Первый и последний снимок всех троих вместе.

Три взгляда из прошлого, обращенные в будущее.

Как на той столетней фотографии, на которую я обратил внимание в книжном магазине.

Под стеклом, в великолепном обрамлении, мы выглядим совершенно иначе.

– Такие счастливые, – тихо говорит она.

И это правда.

На снимке, заключенном в янтарную мозаичную рамку, была очень счастливая семья. Казалось, люди наслаждаются великолепной природой и хорошей погодой.

Но это было давно.

Прекрасная сказка из другого мира. Рожденные воображением картины, навеки заключенные в рамку, как бы подтверждающие, что когда-то мы были счастливы.

– А может, дело в этом? – негромко говорю я.

– В чем? – спрашивает она.

– На фото все улыбаются. Возьми школьные или групповые на работе – везде люди норовят изобразить улыбку. Делают это автоматически, смотря в камеру. Все альбомы заполнены улыбающимся народом. Но если смотреть только на эти фото, постепенно начинаешь переделывать свою память. Возникает иллюзия, что в запечатленной на снимке группе всегда царили мир и дружба, в общем, гармония. А на деле все не так. Были там и травля, и любовь, и ненависть. Да все что угодно.

Мы улыбаемся, глядя в камеру.

Смотрим на самих себя, на эту фотографию в будущем. Улыбаемся, чтобы внушить себе, что наше прошлое вовсе не было плохим. Улыбаясь на камеру, мы всегда выступаем сопричастниками себя будущих.

За улыбками мы прячем те чувства, которые испытываем: отчаяние, злость, страх, вынужденное примирение с судьбой. И забываем о них.

Через камеру улыбаемся себе, улыбаемся в будущее.

Чтобы потом, глядя через временной фильтр, все, что было в прошлом, представлялось нам приятным. Трансформировалось в воспоминания о минувших счастливых днях.

Она сладко зевает.

Как невинный ребенок.

– Я прилягу. Не возражаешь? – спрашивает она, опускаясь на татами.

– Нет, конечно. Три часа можно подремать.

– А ты?

Она протирает глаза.

Я киваю в ответ:

– Тоже, пожалуй. Вряд ли высижу, пока народ не придет. Засну или нет, не знаю, но хоть полежу.

– Что с ней будем делать? С фотографией совсем по-другому смотрится, – говорит она, бросая взгляд на рамку.

– Давай подумаем, когда проснемся.

– Хорошая идея.

Вслед за ней я вытягиваюсь на татами.

Тело слегка липнет к соломенному мату. Больше мне на нем не лежать.

Через окно я вижу, как утро набирает силу.

Ночи не устоять. Птичьи голоса словно возвещают о прибытии подкреплений для наступающего дня.

Закрываю глаза, но сон не идет. Уже слишком светло, и стрелки часов не повернуть к ночи.

Утро – нет, солнце – обладает великой и безжалостной силой. Его ошеломляющая яркость покрывает все другими красками.

Все вокруг. Это схоже с воздействием наших улыбающихся лиц, уставившихся в объектив фотоаппарата.

Они наделяют воспоминания яркостью и весь мир светом.

Эти мысли повергают в отчаяние. Но я знаю, что это чувство покинет меня, как только наступит утро.

Уже скоро. Уже совсем скоро.

Я тихо лежу на татами в ожидании утра, испытывая одновременно глубокое отчаяние и глубокое облегчение.

Глава 26

Что ни говори, но вся эта история крутилась вокруг фотографии.

Распростершись на полу, я рассеянно гляжу на снимок в самой середине рамки.

Раньше мы смотрели на нее каждый день, потому что в ней отражалось время, которое мы проживали вместе.

Я и Хиро. И его отец.

Фальшивые улыбки, мнимые кровные узы.

Был вечер, когда все втроем мы разыгрывали комедию. Одного из нас больше нет на этом свете, но именно тот человек играл в тот вечер главную роль. Его тень долго стояла между мной и Хиро, но с наступлением утра она наконец нас покинет. Я это чувствую.

Да, это была комедия.

То, что для одного является трагедией, в глазах постороннего человека может выглядеть комедией, но для действующих лиц именно этого действа оно было фарсом от начала до конца во всех отношениях.

Разочаровывающим, нелепым и все еще очень тяжелым… и таким драгоценным.

Наступает утро.

Даже с закрытыми глазами я могу сказать, что оно уже на подходе.

Утро всегда приносит освобождение от чего-то. Оно положит конец нашим колебаниям, подведет черту под тем, что кажется неразрешимым.

Появление солнца дает сигнал, что время на исходе.

Я чувствую тупую боль в глазах.

Время кончается. Последние наши моменты истекли.

Я вижу мерцающее свечение.

Лампочка? Луч утреннего солнца?

Наконец свечение превращается в пятна света, проникающего сквозь листву.

Я вижу трех человек в густо поросших лесом горах. Псевдосемья, шагающая по горной тропинке и купающаяся в пятнах пробивающегося через кроны деревьев солнечного света, – это мы.

Идем и весело переговариваемся о чем-то.

Сон это или фантазия, не могу сказать, но это была семья. Пройдя сквозь годы пустоты, ее члены наконец объединились и, улыбаясь, болтали, чтобы заполнить эту лакуну.

* * *

– Мы подумать не могли, что именно ты будешь нашим проводником.

– Хотя в душе, конечно, надеялись, но ведь проводников так много, а назначили тебя.

– Вообще-то у меня было предчувствие, что мы встретимся.

– Ну и как тебе? Мы твои надежды оправдали?

– Да я, собственно, ничего особенного не ожидал. И вдруг увидел двух замечательных молодых людей, уже взрослых.

– А мы тоже снова встретились совершенно случайно. В универе оба занимались в теннисном клубе, и вышло так, что стали играть в паре. И странное дело – у меня было чувство, что я его давно знаю. Ничего подобного я раньше не испытывала.

– Она права. Вот что значит родственные души.

– Замечательно, что все так сошлось!

– Да, конечно. И ведь какой сюрприз! У нас, оказывается, есть братик. Намного младше.

– А давайте к нам домой зайдем. Там и повидаетесь.

– Можно? Вот было бы замечательно!

– Фух, жара какая! Даже в тени дышать нечем. Что-то я совсем раскис.

– Ничего, вот сейчас в подъемчик, а дальше легче станет.

* * *

Пятна солнечного света, пронизывающего листву, великолепны. Словно находишься на дне моря. Возможно, рыбки, поднимая глаза вверх, где граница воды и света, испытывают схожие ощущения.

Окрашенные в зелень лучи мерцают и колеблются.

Трое стоят на дне и, подняв головы, смотрят на блики, играющие на поверхности. В их глазах читается невинное томление, тоска по далекой водной глади, которой им не суждено коснуться. Они молча взирают на недосягаемый свет. На будущее, которое для них никогда не наступит.

* * *

Я открываю глаза, и меня ослепляет лампочка, висящая под потолком.

Протираю глаза и встаю, чтобы выключить свет.

Комната как будто сразу становится прохладнее.

Темнота отступает, за окном светло.

Поворачиваюсь и смотрю на Хиро.

Он все так же лежит на татами, не двигаясь. Глаза закрыты. Притворяется? Нет, похоже, спит.

Смотрю в полумраке на рамку с фотографией, вижу три улыбающихся лица.

Процесс переписывания памяти уже начался. В моей голове эти три человека соединились в семью, образ которой только что был у меня перед глазами. Они вместе путешествовали в горах, чтобы заполнить провал во времени и восстановить семейную связь.

Вернувшись домой, мы часто смотрели на это фото и разговаривали.

– Хорошо, что мы туда съездили.

– Точно. Подумать не мог, что получится такой разговор. Искренний, откровенный.

– У меня ощущение, будто что-то кончилось. Перед поездкой я очень возбудилась, нервничала, а сейчас уже вроде все позади, и все равно.

– Да, честно говоря, я думал, что встреча с отцом будет более драматичной, а получилось как-то просто и буднично. Зато теперь я спокоен.

– Ничего о нем не знали, поэтому мрачные мысли в голову лезли. Ерунда всякая.

– А теперь обо всем можно забыть. У него новый дом, семья. Сам не ожидал, что буду так рад за него.

– А малыш какой милый.

– И жена вроде хорошая.

– Конечно, в гору лезть было нелегко, и все же хорошо, что мы решили поехать.

– Что верно, то верно.

* * *

Я чуть заметно улыбаюсь, представив, как мы вдвоем сидим за столом, упершись в него локтями и подперев ладонями подбородки, смотрим на фоторамку и весело болтаем.

Ноги вдруг сами собой приходят в движение.

Я потихоньку прохожу в прихожую, надеваю кроссовки, и вот я уже за дверью.

И, ошеломленная, замираю на месте от охватившего меня чувства необыкновенной свободы.

Я забыла, как огромен мир. Последние несколько лет моим миром была квартира.

Пораженная, я оглядываюсь. По идее, картина должна мне быть знакома, но я замечаю, что никогда прежде не всматривалась в то, что меня окружает.

Снаружи почти так же влажно, как в помещении, хотя немного прохладнее.

Пошатываясь, я направляюсь к входу в сквер.

На рассвете здесь царят такая тишина и спокойствие, что кажется, это не сквер, а макет, который нельзя трогать руками.

Я сажусь на качели, смотрю на сиденье рядом.

Раньше мы сидели здесь вместе и долго говорили.

Сейчас сиденье пустое.

Впечатление такое, что лучше ничего не тревожить в этом сквере, поэтому я сидела на качелях, как на стуле, не раскачиваясь.

Машинально сую руку в карман и достаю мобильник. Набираю номер.

Почему-то я не смогла его удалить из списка контактов.

К моему удивлению, он отвечает через три гудка.

– Да?

Судя по голосу, он тоже давно не спал. И сразу понял, что это я звоню. Значит, тоже не удалил мой номер из контактов.

– Не спишь?

Мой голос звучит равнодушно и отстраненно.

– Не сплю. Думаю.

– Понятно?

– Ты как?

– Нормально. Сейчас уезжаю.

– Куда?

– Еще не знаю. Какое-то время поживу у подруги. Ты ее знаешь. Кёко Тамаки.

– А-а, это которая в торговой фирме работает?

Мой взгляд останавливается на висящих в сквере часах.

Я всегда смотрела на них из комнаты.

– Хочу сказать, что вообще-то, м-м… я его любила. Хотя тебе говорила, что нет, – вдруг заявляю я.

Он внимательно меня слушает.

– Но в итоге это была сестринская любовь. То есть я его любила как брата. Если бы он не был моим братом, не думаю, что полюбила бы его как существо другого пола. Наверное, это странно звучит.

– Хм-м, пожалуй, я тебя понимаю.

– Правда?

– Да, сейчас понимаю.

– Спасибо тебе. Вот все, что я хотела сказать. Извини, что так рано. Как дела? Много работы?

– Просто завал. Хотя оно того стоит.

Он делает короткую паузу и продолжает:

– Это позволяет отвлечься.

Мы умолкаем. Это наше общее молчание, которое только мы можем понять.

– О себе не забывай. Смотри, не перетрудись, – говорю я уже бодрым тоном.

Он тут отвечает:

– Спасибо. И ты береги себя.

– Ну пока.

– Счастливо.

Я нажимаю «отбой» и чувствую, как откуда-то снизу ко мне подкрадывается красноречивое молчание начинающегося дня.

Тихо вздыхаю и медленно встаю с качелей.

Окно нашей комнаты как раз за часами.

Там остается время, которое мы провели вместе.

Как странно смотреть на свой дом отсюда, снаружи.

Он будто и не твой вовсе. Там будто проживают какие-то чужие люди.

Еще один он, еще одна я в наивной простоте проживают в этой квартире другие дни, месяцы, годы.

Не в силах двинуться с места, я не могу отвести взгляд от окна.

Его оставили открытым.

И снова мне кажется, что я вижу солнечный свет, пробивающийся через листву.

Горы. Мы втроем любуемся яркими лучами, просачивающимися сквозь кроны деревьев.

Нет, это не горы. Мы здесь, в сквере, стоим и смотрим на распахнутое окно.

Всматриваемся в него, чтобы увидеть время счастья, которое должно было существовать в реальности.

* * *

Заметив, что мобильник все еще зажат в моей руке, я сую его в карман юбки, и пальцы касаются еще одного твердого предмета.

Его нож.

Я достаю нож и долго рассматриваю.

На нем выгравировано его имя. Важный атрибут комедии, разыгранной минувшей ночью.

С опаской открываю нож, и в стальном лезвии вижу размытое отражение своего лица.

Потом, поддавшись внезапному импульсу, присаживаюсь на корточки возле столба с часами.

Не знаю, почему это вдруг пришло мне в голову, но я тут же энергично начинаю рыть землю под столбом.

Я закопаю здесь нож глубоко в землю и потихоньку, никому не сказав, уйду.

Я рою и рою.

Все глубже и глубже. Чтобы никто не нашел.

Земля против ожиданий твердая и поддается с большим трудом.

Дыхание участилось, в голове – ни одной мысли.

Свежий запах вывороченной почвы ударяет в ноздри.

Вдруг покрытое землей лезвие ножа ярко вспыхивает.

Руки замирают, я, прищурившись, смотрю на небо.

Наконец-то появилось солнце.

Сноски

1

Спиртной напиток, сырьем для производства которого чаще всего служат рис, ячмень и сладкий картофель. Более крепкий, чем сакэ; обычно его крепость составляет 20–25 градусов.

2

Популярные в Японии игровые автоматы.

3

Псевдоним популярной японской певицы и автора песен Юми Мацутоя.

4

Японский скоростной поезд.

5

Регион в северо-восточной части о. Хонсю.

6

Совершеннолетие в Японии наступает в возрасте 20 лет. По японскому законодательству с этого момента молодые люди имеют право участвовать в выборах и несут полную ответственность перед законом.

7

Джин (как правило) или водка с соком лайма.

8

Регулярно практикуемая в японских компаниях перетряска кадров, когда сотрудников внутри одной бизнес-структуры переводят в другие подразделения и филиалы, нередко расположенные в других городах.

9

Торговый порт в префектуральном центре Фукуока на северо-западном берегу о. Кюсю.

10

Песня, написанная в 1876 г. Генри Клеем Ворком (1832–1884), американским композитором и автором нескольких популярных песен. Очень популярна в Японии, где она входит в образовательные программы.

11

Нацумэ Сосэки (1867–1916) – выдающийся японский писатель, один из основоположников современной японской литературы.

12

Энка – жанр японской песни.

13

В Японии действует трехступенчатая система школьного образования: первая ступень – шестилетняя начальная школа, вторая ступень – средняя школа-трехлетка, и третья ступень – старшая, в которой учатся тоже три года. Первые две ступени являются обязательными, окончание третьей дает право на сдачу вступительных экзаменов в университет.

14

Прыжки с большой высоты, когда прыгун прикреплен к эластичному канату, из-за чего, достигнув низшей точки натяжения, снова взлетает вверх и падает – и так несколько раз.

Content

Рику Онда
Рыбки в пятнах света

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Сноски