Константин Образцов

Ombra adorata[1]

1

Пробуждение было внезапным, как будто что-то мягкое и большое толкнулось изнутри в стенки черепной коробки. Платон резко открыл глаза и уставился в темноту.

«Где я?»

Широкий прямоугольник окна, тускло светящийся серым. Легкая дымка прозрачных занавесок из тюля. Черный силуэт громоздкого шкафа в углу. Прямо перед глазами – прикроватная тумбочка, на ней маленькая лампа, похожая на поганку с металлической ножкой и шляпкой из матового стекла. Все незнакомое. Наволочка маленькой мягкой подушки и пододеяльник пахнут чужими запахами.

«Не дома».

Внутри дернулась паника. Платон приподнял голову: густая мутная волна всколыхнулась, тяжело прокатившись от желудка, и ударила тошнотворным головокружением в мозг. Мир вокруг ухнул вниз, потом взмыл вверх, а потом медленно стал поворачиваться под каким-то немыслимым углом. Кровать угрожающе накренилась, как палуба корабля, преодолевающего яростный шторм. Платон застонал и уронил голову обратно на подушку.

«Не дома».

На тумбочке что-то едва заметно светилось голубоватым. Платон медленно протянул левую руку и принялся шарить, перебирая пальцами по полированной деревянной поверхности. Холодный металл и пластик. Мобильный. Значит, не потерял. Это хорошая новость.

Стараясь не двигать головой, он поднес телефон к глазам и нажал на клавишу. Слабое свечение экрана беспощадно резануло по глазам, как лучи ослепительных прожекторов. Платон прищурился и стал смотреть.

2.17 ночи. Пропущенных звонков: 33. Непрочитанных сообщений: 9.

Он со стуком положил телефон обратно на тумбочку и опять застонал. Не было нужды уточнять, кто звонил ему на мобильный больше трех десятков раз. Возможное содержание сообщений пугало.

Марина.

Головная боль, стыд, страх и тошнота закружились унылым хороводом. Мозг был не в состоянии обдумывать больше одной мысли кряду и работал медленно и подчеркнуто обстоятельно, как двигается порой сильно пьяный человек, желающий показать, что все у него под контролем: покончил на время с обработкой информации от органов зрения, посмотрел на вопрос «Что теперь делать?», крякнул, отложил его в сторону, и взялся за уточнение «Где я?» и «Почему я тут оказался?».

За спиной у Платона что-то зашевелилось и засопело. Он осторожно, стараясь не вызвать очередной шквал муторного шторма, перевернулся на спину и скосил глаза влево. Вопрос о том, почему он тут оказался, разрешился: длинноногая причина этого лежала рядом, вытянувшись поверх одеяла и, разметав по подушке длинные блондинистые волосы, уютно посапывала во сне. Обнаженное тело матово поблескивало в неверном ночном свете. «Анечка, – подсказал мозг через несколько долгих секунд. – Из отдела отгрузки».

Платон закрыл глаза. Память начала возвращаться неровными, пульсирующими толчками, как будто одышливый старый компьютер пытался загрузить слишком большую картинку.

– Я сегодня задержусь ненадолго, – сказал Платон утром, уходя на работу. – У Бабанова день рождения, посидим чуть-чуть, чисто символически. Часик, не больше.

– Хорошо, – ответила Марина. – Только не пей много, пожалуйста.

Платон беззаботно махнул рукой.

– Нет, что ты! Делать мне больше нечего, кроме как напиваться с коллегами.

Жена поцеловала его в щеку, улыбнулась, но, когда закрывала за Платоном дверь, в глазах ее была настороженность. И надо сказать, что поводы для беспокойства у Марины имелись.

Разумеется, он не был алкоголиком. Алкоголики, знаете ли, не работают начальниками отделов региональных продаж в крупных производственных компаниях – так он всегда говорил, когда заходила речь о том, не слишком ли много он стал пить в последнее время. Какой еще алкоголизм, о чем вы. Но выпить Платон любил, это нужно было признать, и возможности такой не упускал. Сначала это было как бы частью работы, особенно в командировках, на переговорах с дистрибьюторами в других городах. Какие, спрашивается, переговоры без алкоголя и бани? Но потом он постепенно втянулся и вошел во вкус. Три года назад, когда они с Мариной только поженились, дело действительно ограничивалось только попойками с клиентами в деловых поездках и на выставках, ну и иногда, достаточно редко, с друзьями, по пятницам, в пабе. Скоро пятничные посиделки сделались еженедельными, потом к ним прибавились среды, а теперь он практически каждый вечер выпивал дома одну – две порции виски, ибо работа в продажах напряженная, нервная, и надо как-то расслабляться. В конце концов, все так делают. И ничего, не спиваются.

Возможно, будь на месте Марины какая-то другая спутница жизни, она бы не позволила Платону слишком заигрываться с алкоголем, но в том-то и дело, что никакой другой женщины на ее месте быть не могло: Марина отличалась покладистым и мягким характером, была настоящей, хорошей, заботливой и любящей женой – может быть, даже слишком любящей – и Платон женился на ней именно потому, что хотел как раз такую – обычную, домашнюю, спокойную, возможно, по контрасту со слишком бурными романами, случавшимися у него до брака. Она его ни в чем не ограничивала, привычки задавать лишних вопросов не имела, не лазала в мобильный телефон в ревнивых поисках следов возможных измен, почти не спорила, и если Платону порой становилось с ней скучно, то он говорил себе, что скука – обратная сторона покоя, каковой и должен ждать дома всякого честного труженика и ударника капиталистического труда.

33 пропущенных звонка. 9 непрочитанных сообщений. О том, что ждет его дома сейчас, было страшно подумать.

А ведь ничто не предвещало беды. В шесть вечера, сразу после окончания последнего рабочего дня недели, в большой переговорной коммерческого отдела для поздравления директора по продажам Бабанова собралось человек двадцать: руководители трех отделов, несколько менеджеров, девчонки из департамента маркетинга, пара немолодых теток из бухгалтерии, толстая начальница службы отгрузки и с ней диспетчер Анечка. Длинный стол был накрыт, как обычно принято на офисных посиделках: мясная нарезка в пластиковых упаковках из ближайшего супермаркета, сыр, немного фруктов, конфеты и дешевый коньяк. Платон, честно собиравшийся пробыть тут не более часа, решил компенсировать краткость времени скоростью употребления спиртных напитков, и сам не заметил, как перешел ту тонкую грань, за которой решения принимаешь уже не ты, а резвящийся в крови алкоголь. Выпивка быстро кончилась, но кто-то принес из заначки в кабинете еще одну бутылку коньяка, дешевле и пахучее предыдущего. Больше половины гостей вечера постепенно исчезли, разойдясь кто куда. Остались только самые стойкие: сам Бабанов, украдкой тискающий рыжую девицу из отдела маркетинга, пара менеджеров, Платон и Анечка, которая вдруг оказалась сидящей с ним рядом, совсем близко. Анечка была очень высокой, узкобедрой, с длинными ногами, обтянутыми узкими голубыми джинсами, светлыми волосами до лопаток и голубыми глазами; личико ее было не то, чтобы привлекательным, скорее «своеобразным» или «на любителя», но через некоторое время Платон уже оценивал Анечку как «милую», уверенно продвигаясь к определению «сексуальная». Дальнейшие воспоминания смешались в хаос рваных фрагментов картинок и образов: пластиковый стаканчик, задетый неверной рукой, опрокидывается, разливая коричневатую лужу; чей-то смех; Бабанов пытается повесить на стену подаренную мишень для игры в дартс, но роняет ее раз за разом с грохотом и веселыми ругательствами; из нескольких телефонов звучат разные мелодии, сливаясь в невероятную какофонию, под которую кто-то пытается танцевать, а кто-то – петь; они с Анечкой курят на лестнице, и Платон что-то ей объясняет про преимущества женатых мужчин. Ее глаза из голубых стали лазоревыми и даже как будто светились во мраке. Ему кажется, или они целовались?.. Да, точно, целовались прямо там, в курилке на полутемной офисной лестнице, и она сильно сжимала своими длинными пальцами его задницу…

Вот черт!

Платон, а точнее, пустившийся во все тяжкие коньяк в его организме, предложил продолжить веселье в пабе «Френсис Дрейк», и все с радостью согласились. Первые звонки от Марины; он выключил звук на телефоне и спрятал его в карман, не желая, чтобы мигающее на экране слово «Любимая» смутило льнущую к нему Анечку. Ночь, дождь со снегом, все вместе идут к двум машинам такси, Бабанов несет большую мишень на голове, как восточные женщины носят подносы. В пятницу вечером паб переполнен людьми, ревом музыки, огнями, запахами, взглядами, горячим воздухом, жаркими прикосновениями. Они втискиваются за боковой столик, Анечка сидит у него на коленях, Бабанов тискает рыжую девицу из маркетинга, потом к ним присоединяется еще кто-то – незнакомые женские лица, бутылка шампанского, Платон кричит, что всех угощает; они с Анечкой в пропахшем перегаром, мочой и тестостероном туалете, он прижал ее к стенке, она кусает его за ухо и шепчет: «Хочешь меня трахнуть?»..

Черт, черт, черт!

Платон осторожно опустил руку под одеяло. Худшие опасения оправдались: он лежал совершенно голый. Воспоминания о поездке домой к Анечке, как и о том, удалось ли осуществить то, о чем она шептала ему в туалете гудящего паба, отсутствовали: то ли напрочь стерлись под грузом виски и пива, смешавшихся с коньяком, то ли милосердная память не желала усугублять сверх меры его физических мук страданиями моральными. Платон еще раз покосился на лежащее рядом голое женское тело, повернулся на правый бок и свесил голову вниз. Кровать резко качнулась и поплыла; он зажмурился, пережидая очередной приступ дурноты, а потом снова открыл глаза. За окном скользнули быстрые, рваные тени, и сероватый свет сменился другим, белесым и мертвым: луна, вошедшая сегодня в свою полную силу, бросила на землю равнодушный взгляд сквозь прореху в прохудившихся тучах. Холодный луч упал на беспорядочный ворох одежды на полу, то ли сорванной в порыве страсти, то ли просто брошенной как попало в пьяном бессилии. Пиджак, рубашка, джинсы, носки, свернувшиеся в неопрятные мягкие комья. Где трусы?! А, вот они, под пиджаком. Слава Богу.

Телефон на тумбочке замерцал синим, и заерзал, негромко жужжа. На экране высветилось «Любимая». Платон почувствовал, как к лицу прилила горячая кровь. Мобильник еще немного подергался и затих, а через секунду снова коротко содрогнулся, будто в последней предсмертной конвульсии: пришло еще одно сообщение. Десятое.

Платон откинул край одеяла, сжал зубы, выдохнул и резко сел. Стены, потолок, пол отозвались на это движение яростным вращением; впечатление было такое, будто его засунули в огромную бочку и пустили вниз по склону холма. Платон, собрав волю в кулак, переждал, пока остановится эта тошная круговерть, и сделал следующий решительный шаг: спустил ноги с кровати и попытался встать. Пол ухнул куда-то вниз, уйдя из-под ног так внезапно, что Платону пришлось опуститься на четвереньки прямо в ворох своей одежды. Ничего, это даже к лучшему. Стараясь не шуметь и не делать порывистых движений, он закопошился, кое-как натягивая одежду. Взял пиджак, ощупал карманы, вынул паспорт и проверил бумажник: оба отделения были безнадежно пусты. Платон скрипнул зубами, вспомнив, как всего несколько часов назад угощал кого ни попадя в пабе, а потом раз за разом пересчитывал расплывающиеся перед глазами купюры, пытаясь оплатить счет. Кажется, в итоге пришлось доплачивать банковской картой. А вот и она – засунута хоть и криво, но надежно, в соответствующее отделение. Платон раскрыл паспорт: из-за кожаного корешка обложки выглядывала рыжеватая банкнота. Пять тысяч рублей, заначка на крайний случай, оружие последней надежды, спасательный круг в случае житейского кораблекрушения. То ли он в пьяном угаре забыл про этот ценный ресурс, то ли даже в беспамятстве какая-то часть его сознания уберегла от того, чтобы не скинуть оставшуюся наличность. Что ж, ситуация постепенно налаживается. Теперь нужно отсюда уйти, и, по возможности, тихо.

Платон осторожно встал на ноги; окружающее чуть качнулось, но уже не так сильно, как прежде. Осторожно ступая в почти непроницаемой тьме, Платон принялся обходить большую кровать, наощупь пробираясь мимо шкафа и едва различимого в густом мраке телевизора на низкой тумбочке. Впереди зиял черный зев раскрытой двери. Платон на мгновение остановился на пороге и оглянулся. Обнаженная Анечка по-прежнему лежала на животе, вытянувшись от изголовья до изножья кровати, погруженная в подобный глубокому нокауту наркотический сон. Аккуратные круглые ягодицы упруго выпирали вверх, вызывающе поблескивая в лунном свете; меж чуть раздвинутых длинных ног притаилась теплая тьма. Платон сглотнул и отвернулся.

Черт. Черт. Черт.

Подсвечивая дорогу экраном мобильного телефона, он начал красться по коридору сквозь мрак и непривычные запахи чужого жилья. Из-за приоткрытой двери туалета негромко журчала вода, словно переговаривались потусторонние голоса. Впереди бесформенным пугалом чернела вешалка для верхней одежды – значит, где-то рядом входная дверь. Проходя мимо зеркал в дверцах платяного шкафа, Платон на миг увидел свое отражение, подсвеченное призрачно-синим – дикий взгляд выпученных глаз, приоткрытый рот, всклокоченные волосы – и отшатнулся. Из-под ног что-то метнулось, зашипело и шмыгнуло в сторону. Похоже, он чуть не наступил на кота. А был тут вчера кот? Платон не помнил. Да и о каком «вчера» может идти речь, если всего двенадцать часов назад он сидел у себя в кабинете, чистый, трезвый и думал о том, куда сходить с Мариной на выходные?..

Замок на двери оказался простым. Платон правой рукой медленно отодвинул в сторону маленькие рукоятки двух ригелей, перекинул через левую руку куртку, подцепил ботинки и не обуваясь вышел за порог. Немного повозился, чтобы запереть замок, придерживая ригели пальцем и стараясь захлопнуть дверь так, чтобы стальные цилиндры защелкнулись в пазах. Конечно, можно было бы оставить квартиру незапертой, но Платон подумал про голую Анечку, погруженную в мертвецкий сон и беззащитно раскинувшую ноги, и решил не рисковать. Мало ли, кого может принести сюда глубокой ночью. Он закрыл дверь, натянул куртку, зашнуровал ботинки и стал спускаться по лестнице.

Подъезд казался совершенно незнакомым. Серые стены, узкие коридоры, куда выходили молчаливые двери квартир, забранная проволочной сеткой открытая шахта лифта, в которой высоко наверху висела, покачиваясь, древняя деревянная кабина, будто тромб, готовый оторваться от стенки сосуда. Платон даже не знал, на каком этаже находится. Эхо шагов разносилось по каменному колодцу лестничного пролета, разлеталось гулкими, тревожными звуками, возвращалось назад, неся откуда-то сверху скрипы, железное звяканье и завывание ветра в вентиляционной трубе. Отовсюду исходило ощущение мертвой, холодной угрозы, как будто неживые глаза уставились с разных сторон, тараща мутные бельма. В кармане снова беззвучно завибрировал телефон. Платон вздрогнул и ускорил шаги.

Он прошел восемь лестничных пролетов, миновал пропитанный вонючим горячим паром из сырого подвала полумрак первого этажа, с натугой толкнул тяжелую железную дверь и вышел, жадно глотая холодный и мокрый воздух.

Снаружи его встретили ночь, мрак, ветер и промозглый холод. Дождь и снег прекратились, но влажное дыхание непогоды еще ощущалось, и Платона тут же стала бить крупная, похмельная дрожь. Он стоял в лужице жидкого желтого света покосившегося фонаря над парадной; напротив, на детской площадке, виделись очертания качелей и горок, похожих на механических монстров, выбравшихся из сырых подземелий. Низкорослые, кривые и тонкие деревца гнулись в разные стороны, размахивая хилыми голыми ветками. Вокруг возвышались дома – серые, высокие, длинные – стены запутанного лабиринта, из которого не было выхода. Откуда-то издалека доносились хриплые крики и раскаты пьяного хохота. По серо-багровому небу, отражающему марево огней неспящего города, неслись неровные клочья дождевых облаков, сквозь которые то и дело вниз смотрела идеально круглая луна, как укрепленный на небосводе прожектор, шарящий замогильным лучом в поисках новой жертвы. Платон съежился, поднял воротник куртки и пошел наугад. В том, чтобы добраться домой, проблемы не было: деньги есть, нужно просто выйти на улицу, поднять руку и поймать машину. Проще простого. Трудность была в другом: как объясняться с Мариной.

Конечно, он не один, не два, да что уж там, даже не десять раз возвращался домой пьяным; порой даже настолько, что и вовсе не помнил, как добирался до своего семейного гнезда. Обычно такие возвращения случались за полночь или даже под утро, и просыпаясь с похмелья в супружеской спальне он каждый раз с неприятным беспокойством и некоторым раздражением ждал, как отреагирует на это Марина; но она только сочувственно улыбалась, приносила ему воду, сок, крепкий чай, мягко увещевала, как мать непутевого сына, и он таял и искренне обещал, что подобное больше не повторится. Но никогда, ни разу за три года брака, он не пропадал на всю ночь, не отвечая на ее звонки; ни разу на его телефоне не появлялось уведомление «33 пропущенных вызова», «9 непрочитанных сообщений». И ни разу он не просыпался голым и пьяным в постели с другой женщиной – ну, разве что в командировках, где гостеприимство принимающей стороны обычно не ограничивалось попойкой и баней, но предполагало еще и угощение иного рода; но тогда ему не нужно было, едва выбравшись из кровати, согретой животным теплом голых тел, ехать к жене. Платон не был уверен, что сможет, вернувшись домой, врать достаточно уверенно и убедительно, что сможет посмотреть Марине в ее цвета морской волны глаза и не отвести взгляд. Ему нужно было алиби. Повод, причина, объяснение, почему он не брал телефон и где провел эту ночь.

Он прошел между высоких, уходящих в тревожное небо серых стен двух домов и вышел на улицу. Впереди раскинулись ночные пространства: перекресток широких проспектов, огни фонарей, фары машин, силуэты суетливых прохожих; в дверях ночного магазина под кроваво-красной вывеской «ПРОДУКТЫ» торопливо сновали люди; один из них, с остекленевшими глазами, в домашних шлепанцах, надетых на шерстяные носки, в тренировочных брюках и тельняшке под кожаной курткой, прошел совсем рядом с Платоном, обдав утробным рычанием и густым перегаром. По тротуару, цокая нелепо высокими каблуками, на полусогнутых коротеньких ножках продефилировали три толстомордых девицы с яркими банками алкогольного коктейля в руках. Издалека снова захохотали, а потом заорали, да так, словно кто-то большой, пьяный и хриплый то ли в муках рождался на свет, то ли в не меньших страданиях покидал этот мир. Платон огляделся, пытаясь увидеть на стенах домов таблички с названием улицы, но разглядел только большие цифры «39», намалеванные черной краской на кирпичной стене.

Он по-прежнему не понимал, где находится.

Впрочем, это сейчас не так важно. Алиби. Объяснение. Причина.

У самого перекрестка, рядом с пустой автобусной остановкой Платон заметил полицейский автомобиль – обычный светлый седан с синими полосами на борту. Возле него переминались с ноги на ногу двое патрульных: один худой и высокий, другой низенький, толстый, с коротким автоматом на выпирающем животе. Платон задумался на секунду, потом кивнул и быстрым шагом направился к полицейским, стараясь не сбиться на бег и молясь про себя, чтобы они никуда не уехали.

Патрульные заметили Платона, когда он был от них шагах в десяти: прервали негромкий разговор и уставились с тем недовольным, настороженным и немного брезгливым выражением лиц, с каким обычно смотрят сотрудники органов охраны правопорядка на гражданина, вздумавшего обратиться к ним первым. Платон сбавил шаг, одернул куртку, негромко откашлялся, готовясь к переговорам, и подошел ближе.

– Добрый вечер! Кто старший наряда?

С учетом ситуации голос звучал очень даже неплохо: веско, достойно, без дрожи и ноток заискивания. Полицейские молча переглянулись. Тот, что повыше, выступил вперед.

– В чем дело, гражданин?

Лицо у патрульного было узким, бледным, с низким лбом и угловатыми скулами. Форменная шапочка с козырьком сидела на самой макушке будто маленький, гротескный цилиндр. Темные глаза смотрели на Платона из-под выпирающих, массивных надбровных дуг пристально и как-то по-волчьи оценивающе.

– Платон, – представился он и протянул руку.

Всегда нужно начинать переговоры со знакомства.

– Старшина Стечкин, – отозвался полицейским тусклым, бесцветным голосом, но руки не подал – только махнул ею в воздухе, немного не донеся до козырька своего тесного головного убора.

Платон неловко опустил руку, помялся, и заговорил.

– Дело в следующем. Я тут загулял немного. На работе было мероприятие, и не удалось, так сказать, соблюсти меру. Дома меня ждет жена, на звонки которой я всю ночь не отвечал. Адекватно объяснить ей причину своего отсутствия и позднего возвращения я не смогу. В связи с этим у меня просьба: не могли бы вы отвезти меня в отделение, а потом позвонить моей жене и сказать, что я задержан – ну, скажем, за появление на улице в нетрезвом состоянии? Только протокол не нужно составлять и желательно уточнить, что задержали вы меня около семи часов вечера. Можно так сделать?

Платон даже почувствовал себя лучше, оказавшись в привычной ситуации формулировки коммерческого предложения. Он выдохнул и замолчал, вопросительно глядя на старшину Стечкина. Тот продолжал смотреть на Платона: ни в выражении вытянутого, костистого лица, ни в темных глазах, похожих на дырки, неаккуратно прорезанные в белой коже, ничего не изменилось.

– В каком районе проживаете? – спросил полицейский, после некоторой паузы.

– На севере, – Платон неопределенно махнул рукой. – Комендантский проспект.

– Далековато, – заметил Стечкин. – Не наш район.

Платон задумался. Этого он не учел. Действительно, странно будет, если его вдруг задержат далеко от дома, где-нибудь…кстати, где? Спрашивать было неловко. Ладно, скажет, что поймал такси, задремал, водитель по ошибке завез не туда…В общем, при наличии алиби в виде привода в отделение полиции выкрутиться можно.

– Придумаю что-нибудь, – заверил он старшину. – Главное, чтобы Вы жене моей позвонили и сказали…

– А Вы нам потом претензий не предъявите за необоснованное задержание? – все тем же безразличным тоном перебил полицейский.

– Нет, что Вы! Ни в коем случае, – замотал головой Платон и добавил: – Ну и конечно, я понимаю, что эта услуга платная. Три тысячи рублей.

Он специально назвал сумму меньшую, чем та, которой располагал, чтобы оставалось поле для торгов. Но таковых не последовало: старшина пожал плечами и посмотрел на своего напарника, который подошел ближе и стоял рядом, прислушиваясь к разговору. Второй патрульный выглядел, как карикатурная противоположность Стечкина: невысокий, круглолицый, щекастый, а его форменная кепка была не натянута на макушку, а залихватски сдвинута на затылок, открывая прилипшие к покрытому складками лбу потные светлые волосы. Он поправил висящий на животе автомат, улыбнулся как-то уж слишком широко, так, что поднявшиеся вверх пухлые щеки превратили глаза в веселые щелочки, и сказал:

– Какие проблемы, Игорь, давай поможем гражданину! – толстяк весело подмигнул Платону, а потом быстро взглянул на старшину. Тот кивнул. Платону почему-то сделалось не по себе, и он было подумал, что идея напроситься на задержание была не слишком удачной, но пухлолицый полицейский уже по-приятельски приобнял его и повел в сторону патрульного автомобиля.

– Я за руль, – бросил на ходу Стечкин и открыл водительскую дверь.

– Ну, а мы с гражданином сзади сядем, да? Нет возражений?

Толстый патрульный стоял рядом с раскрытой задней дверцей, глядя на Платона и улыбаясь с пугающим радушием. Платон огляделся. В прозрачной ночной темноте равнодушно проносились машины, двигались редкие пешеходы, похожие на тени от волшебного фонаря; светились вывески круглосуточных магазинов; светофор на перекрестке проспектов тревожно подмигивал желтым; с натужным воем куда-то пронесся запоздавший троллейбус с пустым и темным салоном; меж рваных туч выглядывал выпученный круглый глаз, будто в грязной небесной воде проплывала неспешно над миром исполинская рыба. Платон еще раз посмотрел вокруг, на размеренную, как дыхание спящего человека, жизнь ночного города, вспомнил про неотвеченные звонки и непрочитанные сообщения на телефоне – сейчас счет был уже 34 и 10 – решительно шагнул вперед и сел в автомобиль. Полицейский тут же втиснулся за ним следом, захлопнул дверцу, Стечкин завел двигатель, и машина тронулась с места.

В салоне было тепло, душно и пахло мужчинами, проводящими круглые сутки в одежде и злоупотребляющими поддельным парфюмом; к этому запаху примешивались ароматы грубой кожи, оружейной смазки и рвоты. Колени Платона уперлись в спинки двух передних сидений; с правого бока к нему привалился грузный патрульный, короткий ствол автомата с раструбом на конце больно уперся меж ребер. Платон заерзал, отодвигаясь.

– Не бойся, – осклабился во весь рот толстяк. – Он на предохранителе.

Но автомат все-таки чуть-чуть отодвинул, хотя ствол по-прежнему был направлен Платону прямо в бок. Спокойствия это не добавляло. Где-то в мозгу вспыхнула и погасла красная тревожная лампочка.

Стечкин молча вел автомобиль, равнодушно игнорируя сигналы редких светофоров и только посматривая влево и вправо, когда пролетал через пустынные перекрестки. Платон сидел выпрямившись, с напряженной спиной, и смотрел на дорогу; бедро толстого полицейского прижималось к его ноге, и от этой почти интимной близости Платон ощущал неловкость и беспокойство. Некоторое время они ехали в тишине. Потом толстяк завозился, закряхтел, с трудом повернувшись к Платону, снова заулыбался, как кашалот, и произнес:

– Тебя как звать-то? А то со старшиной ты познакомился, а со мной нет.

– Платон, – подумав, сказал Платон.

– Ни фига себе! – загоготал полицейский. – Игорь, ты слышал, его Платон зовут!

Сидящий за рулем Стечкин только что-то пробурчал сквозь зубы.

– Ну и ну! – продолжал радостно удивляться толстяк. – Вот так имячко! Что, дразнили тебя в школе?

– Не особо, – ответил Платон. С каждой секундой ему становилось все неуютнее.

– Да ладно, наверняка дразнили, – продолжал развивать мысль патрульный. – У нас в классе Федот учился, так мы над ним как только не издевались, а тут Платон…

Он покачал головой.

– А я сержант Макаров, будем знакомы, – и протянул Платону руку.

– Очень приятно, – сквозь зубы пробормотал тот и пожал влажную пухлую ладонь.

Приятно не было.

Сержант Макаров панибратски хлопнул его по плечу, подмигнул и сказал:

– Ну что, Платоха, рассказывай: у бабы был? А теперь от жены шифруешься?

Платон сжал зубы. Черт побери, ему уже тридцать пять лет, он руководит отделом в известной компании, у него высшее образование и неплохая карьера, и к такому обращению он не привык, и уж точно не собирался терпеть его от какого-то патрульного – это не говоря о том, что, строго говоря, Платон сейчас являлся заказчиком, который платит деньги за предоставляемые услуги, а оба полицейских – его подрядчиками, которым следовало бы уважать своего клиента. В обычной ситуации он бы мигом поставил этого зарвавшегося сержанта на место, но…ситуация обычной не была, машина мчалась, все быстрей и быстрей, по темным пустынным проспектам, а в бок Платону смотрел короткий ствол автомата. Он шумно выдохнул через нос и ответил:

– Нет, просто засиделись с коллегами в офисе, а потом заехали в гости к нашему директору по продажам. Я начальником регионального отдела работаю, так что мы с ним почти друзья, можно сказать.

На сержанта Макарова эта неуверенная попытка обозначить социальный статус впечатления не произвела. Он хохотнул и опять ткнул Платона в плечо.

– Да ладно, чего ты! Не стесняйся, все свои! Что за баба-то, расскажи!

Платон посмотрел в окно. В темноте мелькнула какая-то станция метро, но понять, какая именно, было невозможно: приземистый, тускло освещенный павильон, рядом уродливая громада торгового центра, ларьки, между которыми шныряли мрачные тени – все новые районы города похожи один на другой, как близнецы. Автомобиль проскочил через очередной перекресток, по короткому мосту пересек какую-то речку; дома по обе стороны проспекта исчезли: теперь справа чернел необъятный пустырь с заборами строительных площадок, а слева – гигантские корпуса то ли недостроенных, то ли давно заброшенных предприятий.

Сколько они уже едут? Неужели районное отделение полиции может быть так далеко? Сердце заныло от дурного предчувствия. Красный сигнал опасности в голове снова включился и запульсировал.

– А мы скоро приедем? – спросил Платон.

– Да скоро, скоро, – успокоил его Макаров. – Тут уже рядом, правда, Игорь?

Стечкин кивнул. Платон покосился на дверцу слева от себя: кнопка замка была глубоко утоплена в паз. Заблокировано.

Автомобиль сбавил ход и вдруг свернул в узкий, незаметный проезд между двух бетонных заводских корпусов. Под колесами заскрипел мусор и мелкие камни. Непроницаемый мрак сгустился вокруг; свет фар терялся в кромешной тьме впереди, выхватывая то неровные серые стены, то разверстые провалы дверей, то какие-то ржавые эстакады и покосившиеся ворота. Платон обернулся: редкие фонари проспекта остались далеко позади. Страх заметался внутри, как попавший в ловушку зверек.

– Парни, я тут подумал, – Платон надеялся, что голос его дрожит не слишком сильно, – наверное, я и сам справлюсь, не нужно мне в отделение. Давайте я выйду, ну, а три тысячи, конечно, все равно с меня, за беспокойство…

Он задвигался на сидении, но Макаров хлопнул его по бедру тяжелой рукой и сильно прижал.

– Сиди. Все, почти на месте уже.

Автомобиль еще раз свернул влево, въехал в короткий тупик, окруженный с трех сторон высокими стенами, и остановился. В наступившей тишине лихорадочный стук сердца звучал оглушительной гулкой дробью. Мерцание сигнала тревоги в мозгу превратилось в сплошное сияние, заливающее сознание красным, лишая способности мыслить. К горлу подступила паника.

Сержант Макаров открыл дверцу со своей стороны, выбрался из машины, перехватил автомат поудобнее, и, направив его на Платона, сказал:

– Вылезай.

Хлопнула водительская дверь. Стечкин тоже вышел из автомобиля и встал рядом с напарником. Платон сидел, не шелохнувшись.

– Вылезай, я сказал!

Не помня себя, с трудом перебирая конечностями, Платон выбрался из автомобиля. Макаров стоял перед ним, радостно щерясь.

– Ну что, начальник отдела, приехал? Развернулся, руки на багажник, ноги расставить!

Платон повернулся спиной к полицейским, нагнулся, положил ладони на холодное железо и неловко раздвинул ноги.

– Шире!

Сержант с силой пнул его жестким ботинком по лодыжке. Платон ойкнул и раскорячился. Старшина Стечкин молча, быстро, с профессиональной сноровкой принялся обшаривать карманы, выкладывая находки на багажник: мобильный телефон, паспорт, бумажник, смятая пачка сигарет, ключи от дома. При взгляде на них Платон чуть не заплакал: он живо представил себе входную дверь, а за ней – безопасный, спокойный уют, тихую, такую родную квартиру, где сейчас его ждала, не находя себе место от беспокойства, несчастная Марина. Если бы она только знала…

«Господи, помоги, – взмолился Платон, – вытащи меня, я обещаю, что никогда больше не буду так напиваться и никогда…»

– О, пять тысяч, – раздался голос Макарова. – А нам три предлагал. Жмот ты, начальник отдела.

Платон сжался, ожидая удара, но его не последовало. Полицейские быстро проверили паспорт, пустой бумажник, забрали мобильный и почему-то даже ключи. В тишине негромко зазвенело железо.

– Руки за спину!

– Зачем… – начал было Платон, но договорить не успел: жесткие сильные пальцы старшины Стечкина стиснули его кисти, рванули и завели назад. Через мгновение в запястья впились, защёлкнувшись, узкие стальные браслеты. Стечкин схватил Платона за воротник и оттащил его от машины, одновременно вывернув скованные руки вверх до хруста в суставах. Платон заголосил.

– А ну, тихо! – заорал в ответ Макаров. – Тут все равно никто тебя не услышит. Место такое, кричи – не кричи.

Он подошел к автомобилю и открыл крышку багажника.

– Игорь, давай, грузи его сюда!

Стечкин потащил отчаянно перебирающего ногами Платона к распахнутой железной пасти.

– Парни…мужики…подождите…да подождите вы, дайте сказать!

Старшина посадил его на кромку багажника и на шаг отступил. Платон затравленно посмотрел на полицейских: Макаров больше не улыбался, его пухлые губы были искривлены презрительно и брезгливо; узкое, скуластое лицо Стечкина по-прежнему ничего не выражало, только темные глаза поблескивали из-под бровей. Платон посмотрел вверх: полная луна равнодушно скользила в небе, не заглядывая в каменные закоулки заброшенного завода.

«Господи…»

Платон вздохнул поглубже и заговорил:

– У меня в бумажнике банковская карта, на ней тысяч сорок, может больше, давайте вы меня довезете до любого банкомата, я сниму все деньги, и мы расстанемся, я никому ничего не скажу, только отпустите…

Макаров недобро захохотал.

– Да ты хитрец, Платоха! Чтобы нас потом по видеокамерам на банкомате вычислили? Лезь в багажник!

– Нет, я не это имел ввиду, я реально могу заплатить…

Сержант сильно толкнул его в грудь, и Платон повалился назад; ноги его задрались вверх, а затылком он с силой ударился о край борта.

– Коля, не покалечь его! – окрикнул напарника Стечкин.

– Ничего, не помрет. Все равно недолго осталось.

Платон, у которого от удара плыли перед глазами черные звезды, попытался что-то сказать, но Макаров ловко подхватил его ноги, забросил внутрь, с силой нагнул голову, ткнув носом в какую-то вонючую ветошь, и захлопнул крышку.

Наступила тьма.

Через несколько минут полицейский автомобиль вырулил на пустынный проспект, включил проблесковый маяк, крякнул сиреной и помчался сквозь ночь.

2

Шеф-повара ресторана «Маркиз», что на Каменном острове, звали Петров. То есть, звали его, конечно, иначе: у него было имя, и, надо думать, что и отчество тоже имелось, но уже много лет все называли его только по фамилии, да и сам он так представлялся, случись вдруг с кем-то знакомиться. Человеком Петров был уважаемым и в определенных кругах довольно известным. В ресторане он являлся не только шеф-поваром, но и совладельцем, а так как его старший партнер, в свое время удачно вложивший деньги в несколько весьма выгодных предприятий, большую часть времени проводил за границей, предпочитая лазурные берега холодному каменному городу на болотах, то Петров управлял рестораном практически единолично. Но главное, именно Петров являлся автором бизнес-идеи, позволившей сделать «Маркиз» местом исключительным и столь же исключительно доходным, нисколько не зависящим ни от неприятных сюрпризов экономики, ни от переменчивых вкусов публики. Если бы эту идею можно было внедрить в большем количестве заведений, то, без сомнения, образовавшаяся в этом случае ресторанная сеть затмила собой всех существующих конкурентов; однако некая пикантная специфичность новаторства сделать этого не позволяла, и ресторан работал в формате частного клуба, особенности которого были известны только постоянным гостям.

Располагался «Маркиз» в здании небольшого, опрятного двухэтажного старинного коттеджа, фасад которого выходил на набережную одной из тихих, узких речек, пересекающих Острова. На выкрашенных голубой краской стенах красовалась изящная белая лепнина; такая же украшала и каменную ограду с кованой решеткой калитки под невысокой аркой, на которой висели железные буквы полукруглой, скромной, без пошлых неоновых огней и подсветки, вывески: «МАРКИЗ», а ниже «ресторан». Говорят, что раньше здесь была дача некоего титулованного экспата, состоявшего на службе у Государя и обладавшего необычными гастрономическими наклонностями. Еще раньше, по разным версиям, на этом месте стоял то ли дом терпимости для очень важных гостей самого высокого положения и из самых знатных родов, то ли усадьба сумасшедшей графини с дурной репутацией, а еще раньше, по неподтвержденной информации из не вызывавших доверия источников – тайный скит сектантов-хлоптунов, или лаборатория изгнанных с Аптекарского острова алхимиков и колдунов, а может быть, обиталище местных ижорских ведуний; ну, а еще раньше… Впрочем, это не имеет значения. Как бы то ни было, вот уже почти триста лет петербургские Острова оставались местом особенным, можно даже сказать, заповедным: чужие здесь не селились, и с тех самых пор, как граф Бестужев выстроил тут Каменноостровский дворец, одного богатства было недостаточно, чтобы присоединиться к кругу избранных. Среди древних деревьев дремучего парка укрывались за каменными оградами правительственные дачи, частные домовладения в стиле усадеб позапрошлого века, и немногие сохранившиеся старые особняки, заброшенные, опустевшие, находящиеся в состоянии горделивого обветшания, крыши и стены которых были покрыты мхом, пятнами плесени и обвалившейся штукатурки – словно вылинявшие и потертые до дыр сюртуки обедневших, но хранящих надменное высокомерие дворян, которым из уважения к прежним заслугам было даровано право тихо скончаться, развалившись от старости, но не быть оскверненными кощунственными прикосновениями реставраторов. Владелец «Маркиза» выкупил один такой дом в самом начале девяностых годов и, за неимением других плодотворных идей, открыл в нем ресторан, название и антураж которого хорошо сочетались с популярным тогда «возрождением дворянских традиций» и золотыми пуговицами на пиджаках кричащих расцветок. Но время шло, «Маркиз» не выдерживал конкуренции со стороны модных трендов ресторанного бизнеса, приходил в запустение, и хозяин уже подумывал о продаже, когда появился Петров со своим эксклюзивным проектом. Чем он занимался до этого, доподлинно никто не знал, но пара глубоких шрамов, белевших на круглой, коротко остриженной голове, крепкие покатые плечи и ухватистые повадки рыночного торговца времен дикого капитализма свидетельствовали, что в жизни Петрова было место самым разнообразным подвигам. Предложенная им идея это подтверждала.

В ресторане «Маркиз» начали подавать блюда из человеческого мяса.

Идея казалась дикой только на первый взгляд. Возможность практически легально попробовать человечину привлекла многих: в ней был будоражащий вкус запретного плода и сознание принадлежности к касте избранных, преступающих законы, по которым живет унылое большинство. Наказание собственно за каннибализм Уголовным Кодексом не предусмотрено, все хлопоты по добыче и умерщвлению жертв брали на себя Петров и его люди, так что гостям «Маркиза» оставалось только прийти и сделать заказ, всякий раз испытывая острое, извращенное наслаждение, сродни тому, которое доставляет инцест или осквернение святынь. Гурманам каннибализма даже ответственность за соучастие в убийствах не угрожала: в меню ресторана блюда из человечины находились в разделе «Эксклюзивное предложение», и только посвященные знали, из чего готовят стейки, шашлыки, котлеты и фрикасе, стоимость которых превышала стандартные позиции в двадцать – тридцать раз. В постоянных клиентах недостатка не было. Случайные гости если и заходили в «Маркиз», то либо не могли найти свободного места – небольшой полутемный зал, оформленный в стиле трапезной старого замка был почти всегда полон – либо угощались блюдами из обычной части меню, дивясь непомерным ценам «Эксклюзивного предложения» и чувствуя себя неуютно в окружении сумрачных интерьеров и странных картин на стенах, выполненных в черно-белой гамме и изображающих одно и то же: зловещего длинноволосого человека с острой бородкой, склонившегося над в ужасе отворачивающихся от него мужчины и женщины. Никаких иных развлечений, кроме гастрономических, в ресторане не предлагалось, телевизионные экраны не светили назойливо с обитых деревянными панелями стен, молчаливые официанты были сосредоточены и расторопны, и тишина в ресторане нарушалась разве что негромким шорохом голосов.

В ночь на субботу все места за столиками были по обыкновению заняты. Петров выглянул в зал, удостоверился, что все идет своим чередом, и вернулся на кухню. Никелированные металлические поверхности столов блестели под ярчайшими белыми лампами. Из «холодного» цеха доносился дробный перестук ножей; в горячем цеху, будто в адской кухне, от сковородок, шипящих на открытом огне, и раскаленного гриля поднимался и втягивался в черное жерло вентиляционных раструбов жаркий, пахнущий мясом дым. Угрюмые повара, похожие друг на друга, как клонированные в местах заключения близнецы, резали, отбивали и жарили.

– Феликс! – крикнул Петров. – Я отойду на десять минут, посмотри тут, чтобы все нормально было!

Огромный, похожий на чудовище Франкенштейна су-шеф Феликс кивнул и отсалютовал Петрову могучей рукой, покрытой сплошной синей вязью татуировок. Петров зашел в свой маленький кабинет, сдернул с вешалки полупальто, взял фонарь и вышел через черный ход.

На заднем дворе ресторана располагалась небольшая парковка. Узкая асфальтированная аллея вела вверх по склону холма, через парк, и заканчивалась рядом с будкой охранника и шлагбаумом, преграждавшим въезд со стороны улицы. Аллея предназначалась для автомобилей поставщиков: сюда заезжали машины с овощами, вином, специями и другими необходимыми в кулинарном деле ингредиентами; по этой же дороге доставляли людей в наглухо закрытых фургонах. Петров, склонный к системности в ведении бизнеса, обычно работал только с одним – двумя проверенными контрагентами: они привозили ему нелегальных мигрантов, обычно от двух до пяти человек за раз, гарантировали конфиденциальность и даже предоставляли медицинские справки об отсутствии заболеваний, могущих негативно отразиться на качестве мяса и здоровье уважаемых гостей заведения. Товар поставлялся в живом виде – Петров никогда бы не купил мертвечину – загонялся в подвал, надежно закрытый звуконепроницаемой дверью, после чего су-шеф Феликс забивал каждого по одиночке тяжелой железной кувалдой. Освежеванные и выпотрошенные тела помещались в морозильную камеру, где и ждали своего часа. Обычно Петров делал закупку еженедельно, не чаще, но и не реже, чтобы, с одной стороны, не слишком долго держать мясо в замороженном виде, что пагубно сказывалось на его вкусе, а с другой – не рисковать лишний раз: несмотря на имевшиеся самые высокие связи и покровительство, дело все-таки было более, чем деликатным. Исключение делалось для некоторых случайных поставщиков, которые могли предложить эксклюзив: например, молодых девушек или детей, спрос на которых среди гостей ресторана всегда был стабильно высок. Однако как раз сегодня холодильник был забит под завязку, и когда Петрову позвонили Стечкин с Макаровым, несколько раз привозившие в «Маркиз» подгулявших пьяниц или малолетних уличных проституток с окраин, он сначала хотел отказаться. Ну зачем ему еще одна туша в без того переполненной морозилке? Но потом подумал и согласился. Пусть везут, а там что-нибудь можно будет придумать.

Петров закурил, постоял немного у двери черного хода, поежился от свежего ночного морозца и неспеша пошел по аллее, вдыхая вместе с табачным дымом бодрящий воздух спящего парка и любуясь неподвижными и торжественными силуэтами высоких деревьев, тянущих черные пальцы к небу сквозь призрачный лунный свет. Полицейский автомобиль уже стоял у съезда с дороги; Петров кивнул охраннику в будке, и тот поднял шлагбаум. Машина медленно поравнялась с Петровым и остановилась. Первым из салона выбрался, отдуваясь, толстый Макаров: увидел Петрова, осклабился радостно и протянул пухлую руку:

– Привет работникам общепита! Как сам?

– Вашими святыми молитвами, – отозвался Петров, не без брезгливости пожимая мягкую сырую ладонь. – Показывай, что привезли.

Из машины вылез долговязый Стечкин; неразборчиво что-то буркнул, поздоровавшись, и открыл крышку багажника. Петров включил фонарь и посветил внутрь.

Платон одновременно глубоко вдохнул и зажмурился. Всю дорогу он пролежал, уткнувшись лицом в какую-то тряпку, вонявшую гнилой мертвечиной, и теперь свежий воздух ринулся в легкие, как искрящийся горный поток. Яркий свет резанул по глазам, но Платон успел заметить, что над ним склонились три темных фигуры: в двух из них он узнал Стечкина и Макарова, но третий силуэт, приземистый, коренастый, был ему незнаком.

– Вот, – услышал он голос Макарова. – Ну, что скажешь?

Платон почувствовал, как сильные пальцы бесцеремонно ощупывают ему бедра, плечи, живот, и приоткрыл сощуренные веки. Какой-то крепкий мужик в коротком пальто, накинутым на что-то белое – халат? куртка? рубашка? – тискал и теребил его, окидывая внимательным, оценивающим взглядом.

– Ребята, я… – заговорил Платон и с трудом узнал свой голос. Впрочем, сейчас бы никто, ни директор по продажам Бабанов, ни тем более сотрудники регионального отдела не узнали бы в этом заискивающем писке уверенного баритона своего коллеги и руководителя.

– А ну, заткнись! – рявкнул Макаров.

Платон всхлипнул.

Петров, будто и не заметив этого короткого эмоционального диалога, закончил осмотр, выпрямился и покачал головой.

– Ну, не знаю, – проговорил он с сомнением. – Ничего особенного. Я же по телефону еще сказал, парни: у меня сейчас холодильники полные, так что…

– Да ты что, посмотри, это же высший класс! – с жаром воскликнул Макаров. – Чистый, упитанный, а не какой-нибудь бродяга! Начальник отдела, между прочим! Да, Платоха?

Платон икнул и закивал.

На Петрова карьерные достижения лежащего в багажнике дрожащего, перепуганного человека впечатления не произвели. Он снова покачал головой и поинтересовался:

– Ну, и сколько вы за него хотите?

Макаров и Стечкин переглянулись.

– Так это, – начал сержант. – Давай как всегда, по четыреста за кило. Тут в нем килограмм семьдесят будет, значит…сколько? Тысяч тридцать?

– Во-первых, не тридцать, а двадцать восемь, – ответил Петров. – Во-вторых, я плачу только за вес убойного выхода, и тебе это прекрасно известно. Минус кровь, потроха, кожа, голова – в общем, половина уйдет. Это я еще потери при обвалке не посчитал. Так что в лучшем случае, тридцать пять кило полезного веса. Итого четырнадцать тысяч. А в-третьих, я уже говорил: мне сейчас мясо не нужно, так что по четыреста я покупать это не буду. Дам триста рублей.

– Это сколько же получается? – спросил приунывший Макаров. – Триста умножить на тридцать пять…

– Десять тысяч пятьсот! – неожиданно подсказал из багажника Платон. У него всегда было очень хорошо с устным счетом.

Трое мужчин задумчиво посмотрели на него и замолчали. В ночной тишине тихонько ворчал на холостых оборотах двигатель автомобиля.

– Ребята, послушайте, у меня… – начал было Платон, попытавшись воспользоваться возникшей паузой в жутковатых торгах, но его перебил Петров.

– Да, точно, десять тысяч пятьсот, – подтвердил он. – Больше не дам.

– Нет, ну это мало! – обиженно загундосил Макаров. – Обижаешь, Петров, мы же не первый день знакомы! Игорь, скажи, десять тысяч мало?

– Мало, – согласился немногословный Стечкин.

– Мало так мало, – сказал Петров. – Я не настаиваю. Можете забирать его себе.

– Ну что ты такой душный! – расстроился сержант. – Давай хотя бы по триста пятьдесят за кило, как говорится, ни вашим, ни нашим, а? Эй, начальник отдела, триста пятьдесят умножить на тридцать пять сколько будет?

– Двенадцать тысяч двести пятьдесят, – ответил Платон и подумал, что примерно столько потратил за вчерашний вечер на виски и пиво с шампанским в пабе «Френсис Дрейк».

«Господи, только помоги! Я вообще больше не буду пить, никогда, ни грамма! Только соки и воду! И чай еще! И проводить все выходные с Мариной! Господи…»

– Ладно, – согласился Петров. – Двенадцать тысяч. Это последнее слово.

– Вот ты жук, – то ли обиженно, то ли восхищенно ответил Макаров. – Хорошо, договорились. К дверям его подвезти?

– Да, а я скажу ребятам, чтобы выгрузили. И личные вещи его мне отдайте. Я должен быть уверен, что не осталось следов.

В темноте зашуршали купюры, перешли из рук в руки бумажник, ключи, паспорт и телефон, а потом крышка багажника резко захлопнулась, чуть не ударив Платона по голове, и снова стало темно.

Адреналин вымыл из мозга остатки похмелья, но теперь размышлениям мешала паника; мысли неслись обезумевшим хороводом. Как ни странно, дикий торг подарил Платону проблеск надежды: он не думал, не хотел думать и даже строить догадки, кому и зачем ему продали, но осознавал, что сумма сделки составила чуть меньше десяти процентов его ежемесячного дохода. Инфернальные полицейские отказались от денег с банковской карты, но этот Петров, судя по всему, человек мыслящий рационально, коммерсант, может быть, с ним удастся договориться?..

Багажник снова открылся. Замелькали тени, две пары сильных рук мощным рывком вытащили Платона и поставили на ноги рядом с какой-то распахнутой дверью, из которой несло сытным духом горячей еды, а еще погребом, кровью и смертью.

– Наручники! – закричал Макаров. – Наручники наши отдайте!

Возникла короткая суета. С Платона сняли стальные браслеты и снова стянули ноющие запястья пластиковыми упаковочными лентами.

– Адьёс, Платоха! – подмигнул сержант. – Не поминай лихом!

Платон промолчал, глядя, как толстый патрульный забирается в машину. Молчаливый Стечкин в упор посмотрел на Платона и неожиданно вскинул ладонь к козырьку, отдавая честь по всей форме. Завыла задняя передача автомобиля, разворачивающегося на тесной парковочной площадке. Рядом оказался Петров. Момент представлялся благоприятным.

– У меня есть к Вам предложение, – быстро начал Платон. – На моей банковской карте больше сорока тысяч рублей, мы могли бы сейчас…

Но Петров и ухом не повел.

– Куда его, вниз? – пробасил один из густо татуированных громил, крепко держащих Платона под локти.

– Нет, давайте пока в холодильник, – ответил Петров. – Я потом решу, что с ним делать.

Платона приподняли и потащили за дверь в пахучую полутьму.

– Сорок тысяч это еще не все! – отчаянно закричал он. – У меня дома…

Но в этот момент сильный удар под дых лишил его возможности не только кричать, но даже отчасти видеть, слышать и ориентироваться в пространстве. Дикая, горячая боль немного унялась только тогда, когда за Платоном с лязгом захлопнулась толстая стальная дверь и он оказался в длинном, узком и невероятно холодном помещении с металлическим полом и неяркими синеватыми лампами под потолком, в свете которых все приобретало мертвенный голубоватый оттенок: стены, пол, потолок, и какие-то продолговатые, покрытые пленкой предметы, числом до десятка, свисающие с крюков на коротких железных цепях. Сначала Платон подумал, что перед ним разделанные туши животных, баранов или, может, телят. Вот только у животных конечности расположены несколько иначе, да и пропорции тел были какими-то странными, похожими на… Платон присмотрелся и заорал. Перед ним, тихонько покачиваясь, висели распотрошенные трупы: голов не было, кожа содрана, кроваво-красные, напряженные и скованные холодом мышцы обнажены, грудные клетки и брюшины разрезаны и зияли осколками ребер и кровавой пустотой там, где раньше находились внутренности; кисти и ступни вытянутых вдоль обезображенных туловищ рук и ног отсутствовали. Платон, пошатываясь, попятился, споткнулся, чуть не упал, снова попятился, не сводя глаз с кошмарных кадавров, потом уперся спиной в ледяную стену, сполз по ней вниз, сел на пол, закрыл глаза и заплакал.

3

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – не терпящим возражения тоном сообщил механический женский голос.

Марина медленно отложила в сторону телефон, машинально посмотрев на часы. Половина четвертого утра.

– Не отвечает? – спросила Наина.

Марина покачала головой.

– Теперь вообще выключен, – и закрыла лицо руками.

Наина отвела от нее взгляд и стала рассеянно крутить на кухонном столе пустую чашку с остатками черного кофе. Сидящая на подоконнике Селина вздохнула и посмотрела в окно. Агния чиркнула колесиком зажигалки и закурила.

Вызвать на помощь подруг, да еще в полном составе и среди ночи, было последней, отчаянной мерой, и Марина не помнила, когда она еще к ней прибегала. Сейчас казалось, что в прошлом тысячелетии. Или вообще в другой геологической эпохе. К тому, что Платон не появится дома до восьми вечера и посиделки в офисе затянутся куда дольше, чем на обещанный час, она была готова. Первый укол беспокойства Марина почувствовала, когда муж не ответил на телефонный звонок где-то в половине девятого вечера: она не собиралась его торопить, просто хотела напомнить о собственном существовании, про которое Платон начисто забывал, стоило ему выпить. Несмотря на это, однако, телефон он никогда не отключал и жене всегда отвечал почти сразу – в конце концов, она ведь не устраивала ему скандалов, не требовала немедленно возвращаться, а просто удостоверялась, что он жив, здоров и трезв настолько, что в состоянии нажать нужную кнопку на экране смартфона и связать несколько слов.

А тут тишина.

Марина подумала, написала: «Позвони, как только сможешь, волнуюсь!». Походила по квартире – из кухни в гостиную, через коридор в спальню, потом снова в кухню, рассеянно скользя взглядом по экрану работающего телевизора и стараясь не поддаваться растущему беспокойству. Опять набрала номер – результат тот же: только длинные, пустые гудки в молчаливом пространстве эфира. Послала еще одно сообщение: грустную рожицу со слезой. Телевизионный встревоженный голос диктора городских новостей что-то рассказывал об убийствах и катастрофах. Марина вздрогнула, переключила канал – друг на друга тут же заорали скандальные голоса в каком-то ток-шоу – и позвонила мужу еще раз. Молчание.

Марина взяла тряпку, вытерла пыль в обеих комнатах, вытащила пылесос из кладовки, прибралась в квартире, потом вымыла пол на кухне, в ванной и коридоре. Время шло издевательски медленно: когда она наконец убрала ведра, швабру, тряпки и, немного уставшая и запыхавшаяся, вернулась в гостиную, часы показывали начало десятого.

После того, как Платон не ответил на уже по-настоящему встревоженный четвертый и почти испуганный пятый звонок, Марина не выдержала и позвонила ему на работу. Вызов заметался по опустевшему офису, заставляя попеременно голосить телефоны секретарей, ассистентов и менеджеров по продажам, а потом беспокойно задребезжал на посту охраны. Марине ответил недовольный мужской голос. Она, чувствуя себя совершеннейшей дурой и паникершей, представилась и спросила, не остался ли кто-то из сотрудников в офисе.

– Недавно ушли все, – ответили ей. – Минут десять назад. Вышли через главный вход, в такси сели и разъехались.

Марина приободрилась. От работы до дома ехать Платону было недолго, минут пятнадцать, максимум – двадцать, и она захлопотала на кухне, разложила по тарелкам давно остывший ужин, чтобы, как только появится муж, можно было сразу же засунуть еду в микроволновую печь, и стала ждать. Но Платон не приехал ни через пятнадцать, ни через двадцать минут, ни через час. По телевизору закончились выпуски новостей, и начался сериал, в котором герои стреляли, падали в машинах с моста и допрашивали друг друга с пристрастием. Марина сидела, смотрела на две тарелки со стылой пастой с морепродуктами и понимала, что случилась беда.

Водопроводные трубы прерывисто загудели, дрожа, как напряженные нервы.

Какое-то время понадобилось, чтобы заставить себя начать набирать номера телефонов, по которым обычно звонят в таких случаях. Марине казалось, что, как только она начнет обращаться в больницы, полицию, морги, то будто бы подтвердит реальность происходящего, признает, что ее мир покачнулся и, вместо того, чтобы снова выправиться, как бывало обычно, начал крениться все больше, заваливаясь на бок и переворачиваясь, словно терпящее бедствие судно. В намытой, пахнущей чистотой квартире горел свет, вещи были на привычных местах, в гостиной бормотал телевизор, на кухне тихонько гудел холодильник, на спинке стула в спальне висели домашние брюки и футболка Платона, а Марина чувствовала, как снаружи, из мрака ненастной ночи, надвигается зияющая, жадная пустота, перед которой, как приливная волна перед основным валом цунами, катится нарастающее ощущение грядущего непоправимого несчастья.

Первый круг телефонных звонков она сделала в десять вечера, как раз, когда Платон в пабе «Френсис Дрейк» начал запивать виски пивом, Анечка первый раз – но не последний за вечер – уронила бокал с шампанским, а Бабанов спутал официантку с рыжей девицей из отдела маркетинга и схватил за талию, повалив к себе на колени, чем вызвал некоторый переполох. Марина в это время общалась с вежливой девушкой-диспетчером Бюро регистрации несчастных случаев. Та внимательно и сочувственно выслушала сбивчивый и взволнованный рассказ о пропавшем муже, заметила, что еще несколько рано для серьезного беспокойства, но все же провела проверку по базе: нет, гражданин с такими данными за последние несколько часов в больницы и морги не поступал и полицией не задерживался. Диспетчер посоветовала постараться успокоиться и подождать до утра, но успокоиться не получилось, и Марина, зная, что бюрократическая машина не всегда срабатывает достаточно быстро и четко, стала звонить дальше. К тому же, ей просто нужно было чем-то заняться. Сидеть вот так просто и ждать не было сил. В справочных бюро о дорожно-транспортных происшествиях, поступлении пострадавших в больницы, а также в двух городских моргах Марине ответили то же самое: не было, не поступал, не зарегистрирован. Дежурный сотрудник полиции, куда Марина позвонила ближе к одиннадцати, сообщил, что, конечно, они могут принять заявление о пропавшем без вести человеке прямо сейчас, по телефону, и даже пришлют своего сотрудника к ней домой – но увы, не раньше, чем утром. В голосах, вежливых и понимающих, слышалось печальное и какое-то обреченное сочувствие, похожее на соболезнования. Водопроводные трубы и батареи центрального отопления тряслись и хрипло тарахтели почти беспрерывно. Марина на всякий случай вылила воду из чайников и кувшина и решила, что будет звонить в Бюро регистрации происшествий каждый час, а в промежутках, не находя себе места, ходила из комнаты в комнату, раз за разом набирала номер Платона и посылала умоляющие сообщения.

Все тщетно.

В час ночи Марина плюнула на стеснения и приличия и набрала начальника Платона, директора по продажам Бабанова – единственного из коллег мужа, номер телефона которого у нее был. Ей ответил усталый и раздраженный женский голос.

– Саша пришел полчаса назад и сейчас спит, – по тону жены было ясно, что по пробуждении лихо отпраздновавшему день рождения Саше придется многое объяснять. – Подождите немного, может, и ваш скоро явится.

Но Платон не явился. Марина сварила себе третью за вечер чашку кофе, выпила практически залпом, а когда стала мыть, то вместо воды кран яростно выплюнул оранжевый кипяток.

В три часа ночи, когда Платон уже начал увлекательную поездку в багажнике патрульного автомобиля, Марина позвонила подругам. Ахов, вздохов, выспрашивания подробностей и рассуждений на тему «Вот он козёл!» не последовало; ситуация была предельно ясна, и уже через десять минут все трое сидели на кухне, в безмолвии наблюдая, как Марина в который раз безуспешно пытается дозвониться до мужа. Они знали, о чем попросит подруга, и понимали, что это может грозить им неприятностями разной степени тяжести: от некоторого неудобства до самых серьезных проблем.

– Выключен, – повторила Марина. Отняла руки от лица и посмотрела на подруг покрасневшими, припухшими глазами. Те молча ждали: невысокая, коренастая, темноволосая и темноглазая Наина; тоненькая, как девочка-подросток, Селина, с длинными, очень светлыми волосами, глазами цвета полуденного неба, своей пестрой юбкой до пят, белой блузкой и бисерными браслетами похожая на частую гостью «Вудстока» или, на худой конец, питерского «Сайгона» восьмидесятых годов; и огненно-рыжая Агния, с узким, остроносым лицом, порывистыми движениями, резким голосом и сигаретой, зажатой в тонких губах.

– Что делать, девочки? – спросила Марина, хотя знала ответ на вопрос.

Агния пожала плечами.

– Мне бы не хотелось говорить «а я же предупреждала», но я действительно предупреждала, что добром это все не закончится.

– Агния, не начинай, – нежным голоском отозвалась Селина, отвлекшись от созерцания ночного неба. – Марине и так плохо.

– Да ладно, что уж там, – сказала Марина. – В самом деле, предупреждала.

И не только Агния, а они все. Сказать, что подруги не любили Платона, было бы сильным преуменьшением, но и ненавистью назвать то чувство, которое они испытывали к мужу Марины, было нельзя – ненавидят сильных, а его они презирали и словно бы брезговали. Сейчас, по прошествии трех лет, разговоры на тему брака Марины случались уже достаточно редко, но поначалу дело доходило чуть ли не до ссор. «У вас нет будущего, – говорила рассудительная Наина. – Нормального, семейного будущего. Вы слишком разные. Ты и сама это знаешь». Марина кивала и соглашалась: да, она это знала. «Он тебя совершенно не ценит, а поэтому не уважает, – сочувственно рассуждала Селина, и воздушно-голубые глаза наполняла печаль. – Ему никогда не понять, какое сокровище ему досталось». Это так, несомненно. Не понять, и даже не представить. Но что с того? «Ты страдаешь, – констатировала Агния категорично, будто произнося приговор. – И теряешь силы, а еще немного – и потеряешь себя. Посмотри, на кого ты стала похожа!» Марина смотрела: из зеркала на нее глядела уставшая молодая женщина, тронутая грустью и увяданием; забранные в домашний «хвост» русые волосы лохматились на висках и макушке, лицо потеряло свежесть, привлекательную фигуру скрывали бесформенная футболка и шаровары; только в глазах, как и прежде, плескалось лазурное море. «Знаешь, почему он так поступает? – спросила однажды Агния и сама же ответила – Потому, что не чувствует себя мужем. Ни ответственности, ни обязательств, ни силы. А все потому, что ты ведешь себя с ним, как мамочка при нерадивом сыне-подростке: заботишься, защищаешь, прощаешь все его выкрутасы. Вот он и рад стараться». Что ж, может и так, думала Марина. Но и это легко объяснить: она и в самом деле была неизмеримо сильнее Платона, и поэтому слишком старательно окружала опекой, возможно, действительно видя в нем ребенка, которого у нее никогда не могло быть.

Но любовь зла; и лучше бы она, как говорится в пословице, и в самом деле заставляла влюбляться в рогатых парнокопытных, а не в людей – от страсти к последним куда больше бед и горьких разочарований.

– Так что же делать? – повторила Марина вопрос.

– Ты скажи, ты же старше, – заметила Наина.

Это была правда. Если верить некоторым источникам, Марина и в самом деле была старше их всех. И, если уж на то пошло, то и сильнее.

– Мы должны его найти, – твердо сказала она. – И я прошу вас помочь.

Подруги переглянулись.

– Ты уверена… – начала Агния.

– Девчонки, с ним что-то случилось, – перебила Марина. – В этом я точно уверена. У меня есть предчувствие. И я должна его спасти. Как угодно.

Повисла пауза. В трубах загрохотало. В ночном небе полная луна то выглядывала, то снова скрывалась за тучами, как будто мимо нее проносился темный облачный поезд.

– Ну что ж, – прервала молчание Наина, – давайте попробуем.

Но сказать, как обычно, оказалось куда проще, чем сделать.

Для начала Платона нужно было найти. Еще до появления подруг, Марина связалась с оператором сотовой связи: описала сложившуюся ситуацию и попросила определить хоть приблизительно местонахождение пропавшего мужа, но ей ответили, что такие сведения предоставляются только по официальному запросу полиции, сотрудника которой, как известно, раньше, чем утром, ждать не приходилось.

– Самим нам его не отыскать, – рассуждала рыжая Агния, закуривая очередную сигарету. Дым закружился по кухне. Селина поморщилась, махнула ладошкой, и сизые струйки послушно потянулись к вентиляционной решетке. – Можно, конечно, составить список всех мест, куда чаще всего попадает пропавший ночью в городе человек, если он еще жив: Садок упырей, например, или Красный Чердак, или земляные норы в парке Лесотехнической академии. Но перечень все равно будет неполным. Да если бы даже и так, остается вариант, что твой драгоценный Платон просто напился до обморока и лежит где-то в канаве, или забрел куда-нибудь в заброшенный дом, или его туда затащили…

Агния покосилась на Марину и откашлялась.

– В общем, – закончила она, – проверять все возможности, на мой взгляд, бесперспективно, только время зря потеряем.

– Нужно задействовать кого-то из смежников, – сказала Наина. – Только кого? Я могла бы попросить Гончих, но вряд ли они согласятся. Да и нас за обращение к ним не похвалят.

– Нас в любом случае не похвалят, – заметила Агния. – Вмешиваться в подобную ситуацию вне наших полномочий.

– А гарпии? – спросила Марина.

– Дорого и ненадежно, – ответила Агния. – Лично я им не верю, как и прочей публике такого сорта.

– Кажется, у меня есть вариант, – пропела Селина.

Все повернулись к окну. Селина сидела на подоконнике, покачивая одной ногой в легком тапочке, и водила рукой по темному небу, сдвигая и раздвигая пальцы; в такт этим движениям косматые обрывки туч то сбивались в тяжелые комья, надолго закрывали луну, то, наоборот, таяли в темноте.

– У меня есть знакомая девушка из Патруля, – сообщила Селина, указывая тонким бледным пальчиком куда-то вверх. – Хорошая, добрая. Любит людей. Я попрошу, вдруг она согласится помочь, хотя ей тоже нельзя этого делать. Но если кто-то прямо сейчас и сможет нас выручить, то только она.

– Селиночка, попроси! – умоляюще сложила руки Марина. – Скажи, что я буду должна ей любую услугу!

– Вряд ли ее это заинтересует. Но я попробую.

Она настежь открыла окно. Кухню наполнили запахи свежей влаги и холода ночи.

– Я быстро, – сказала Селина и свесила ноги наружу.

Через десять минут она уже сидела вместе с подругами за столом и круглым детским почерком выводила на желтом листочке для записей адрес и – крупно – название: «РЕСТОРАН «МАРКИЗ».

– Не очень хорошие новости, – прокомментировала Наина. – Нам лучше поторопиться.

– Платон еще жив, – сказала Селина. – Это точно. Но связь плохая, наверное, потому что он пьян.

– Кто бы сомневался, – хмыкнула Агния.

– Так он в «Маркизе» был все это время? А как попал туда? Цел или ранен? – Марина разволновалась, и вода в трубах и батареях отозвалась руладами.

– Больше мне ничего неизвестно, – ответила Селина и опустила глаза.

На самом деле знакомая из Патруля рассказала ей и о перемещениях Платона по городу, и про то, как после полуночи его аура, светившаяся то фиолетовым, то ярко-алым, сплеталась с другой, нежно-зеленоватой, женской; но хорошая подруга знает, когда следует говорить, а когда и смолчать.

– Ладно, время не ждет, – Агния хлопнула по столу узкой ладонью. – Выдвигаемся?

Марина кивнула. Все встали.

Селина вернулась к окну и снова уселась на подоконник, высунувшись наружу. Агния осталась сидеть за столом, крутя колесико зажигалки и глядя на нетерпеливо танцующий язычок пламени. Марина прошла в ванную: открыла кран, подождала, пока вода успокоится, и стала наполнять раковину. Наина в это время вышла из квартиры, спустилась вниз и встала на мокрую землю газона у двери подъезда.

Марина опустила руку в воду, прикрыла глаза, сделала вдох и негромко произнесла:

– Idea Aqua…

– …et Terra corporis, – так же тихо отозвалась Наина далеко внизу.

– Anime Aere, – пропела Селина.

– Spiritu Ardoris, – продолжила Агния. Желтоватый огонек зажигалки взметнулся вверх и вырос в размере, затрепетав от метнувшегося в кухню внезапного порыва ветра. Вода в раковине всколыхнулась, как будто от едва слышной, очень низкой ноты. Мир вокруг задрожал, как в мареве жаркого дня, и четыре голоса сплелись в унисон его колебаниям:

– Ab initio…

– Ab urbe condita…

– Tueri concordia…

– Et create vita![2]

Далеко внизу, у подъезда, что-то ухнуло, пустив мгновенную дрожь по бетонным стенам огромного дома. На кухне полыхнула и тут же погасла вспышка багрового пламени. От порыва ветра взметнулись занавески на окнах. Из ванной послышался тяжелый всплеск, будто на пол разом вылили несколько ведер воды.

Квартира опустела.

4

Петров не лукавил и не пытался попросту сбить цену, когда говорил Стечкину и Макарову, что не нуждается в мясе. В качестве заготовки Платон был ему совершенно без надобности, однако Петров не зря слыл человеком не глупым, практическим и предприимчивым, а еще куда лучше недалеких патрульных был осведомлен о ночной стороне жизни города. Заработать денег на сидящем в холодильнике Платоне можно было не только пустив его на стейки или рагу; нужно только знать, кому предложить такой товар, чтобы продать подороже, и Петров, без сомнения, это знал.

В числе посетителей «Маркиза» редко встречались заурядные люди, однако некоторые из них были и не люди вовсе. Вообще, среди вампирских сообществ считалось крайне неприятным, унизительным, да и просто неприличным посещать «Маркиз» в поисках пропитания, но порой жизнь заставляла даже самых гордых упырей жертвовать самолюбием – в особенности одиночек, не принадлежавших ни к одному из немногочисленных кланов, или тех, чьи таланты охотника оставляли желать много лучшего. Такие обычно приходили после полуночи, садились в самом дальнем углу и заказывали бифштекс по-татарски без специй и яйца или непрожаренный вовсе стейк и два – три стакана неразбавленной крови, которую Петров специально держал в холодильнике для особых гостей. Охота на людей в мегаполисе была делом не настолько простым, как могло показаться при взгляде на статистику бесследно исчезнувших горожан, и Петров знал, что некоторые вампирские кланы, из числа менее ортодоксальных, охотно покупают людей, предпочитая безопасность риску и хлопотам. Деньги у вампиров водились: когда существуешь на свете несколько сотен лет, то даже обладая весьма скромными интеллектуальными способностями можешь скопить кое-что, как говорится, на «черный день», а большинство из населяющих город пожилых кровососов были хорошо образованы и отличались блестящим умом, что позволяло им успешно вести бизнес, и зачастую не один и не два. Цены за единицу живого товара среди вампиров-предпринимателей достигали, опять же, по слухам, двухсот тысяч, и Петров когда-то пытался выйти на этот рынок, но потерпел неудачу: упыри были консервативны и осторожны, имели дело только с проверенными партнерами, которые, разумеется, не имели никакого желания кого-то брать в долю. Тут нужен был, что называется, «заход»: кто-то из членов клана, могущий порекомендовать Петрова как надежного контрагента, однако и с этим все было непросто. Появлявшиеся в «Маркизе» вампиры, несмотря на пригнавший их сюда лютый голод, держались чопорно и отчужденно, прикрывая высокомерием горечь унизительной ситуации, едва перебрасывались парой слов с официантами и никакого желания к общению с кем бы то ни было, включая шеф-повара, не выказывали. Петров уже было вовсе махнул рукой на возможность диверсификации своего людоедского бизнеса, но, по счастливой случайности, всего две недели назад ситуация изменилась: неожиданно у него появилась возможность для выхода на одно из самых уважаемых и крупных сообществ – пусть сомнительная, но возможность. Оставалось только дождаться подходящего случая: предлагать приличным вампирам в качестве пищи разнорабочих и дворников из Средней Азии было бы моветоном. И как раз сейчас такой случай сидел в морозилке «Маркиза» со стянутыми пластиковой лентой руками.

Поэтому Петров заперся в своем крохотном кабинете, взял телефон и позвонил Жорику.

Жорик был отпрыском одного из самых старых и уважаемых упырей, входящего в Совет Кланов и отличающегося приверженностью к традициям и строгим правилам. Своего непутевого младшего сына родитель не баловал: кормиться заставлял самостоятельно, надеясь таким образом привить разгильдяю Жорику хоть малую толику ответственности и серьезности, и к общему столу клана допускал, когда тот начинал совсем уж бледнеть и чахнуть. Денег на расходы тоже почти не давал, так что Жорик, интереса к работе на предприятиях и фирмах клана не проявлявший, очень скоро задолжал всему городу и от реальных проблем его спасало только уважение кредиторов к имени отца. Питая свойственную юности тягу к модному и дорогому, Жорик пытался убедить папу, что последняя модель телефона, к примеру, или брендовые вещи, а лучше еще и крутой спортивный автомобиль помогут ему более эффективно охотиться, но суровый папаша, помнивший те времена, когда сам охотился без всяких новомодных гаджетов, относился к желаниям сына с пренебрежением, в дорогостоящих покупках отказывал и только понуждал к более старательным и длительным тренировкам. Но охотник из Жорика все равно был никудышный: сообразительностью он не отличался, развивать силу и скорость мешала родившаяся задолго до него лень, гипнозом владел из рук вон плохо, даже с обаянием дела обстояли не очень, так что из второразрядных ночных клубов, где он имел обыкновение промышлять и куда набивались пахнущие дешевым парфюмом и слабоалкогольной отравой иногородние первокурсницы, Жорик чаще уезжал в одиночестве, чем с добычей – разве что удавалось напоить до бесчувствия какую-нибудь старшеклассницу. В итоге он постоянно страдал от недоедания и отсутствия денег; первое привело его однажды ночью в «Маркиз», а второе послужило причиной знакомства с Петровым.

Слопав в один присест огромную порцию сырого мяса и запив его почти литром выдержанной венозной крови, в которой различалось тонкое послевкусие афганского гашиша, Жорик позвал официанта и важно сообщил тому, что хочет видеть управляющего заведением. Петров вначале был обрадован и удивлен внезапной общительностью юного упыря, но вскоре все разъяснилось до банального просто: Жорик долго и велеречиво расхваливал интерьер, мастерство повара, наговорил комплиментов Петрову, сделал несколько туманных намеков на свой необычайно высокий статус в вампирском сообществе города, а потом попросил разрешения оплатить ужин как-нибудь в следующий раз. Петров быстро сообразил, что к чему, рассыпался в ответных любезностях и заверил Жорика, что с радостью откроет ему личный счет в «Маркизе», а деньги – это вообще в жизни не главное. Осчастливленный Жорик за две недели наведался в «Маркиз» еще дважды, ел и пил не стесняясь, пускался с шеф-поваром в пафосные беседы, наслаждаясь непривычным чувством собственной значимости; Петров аккуратно вел счет съеденному и ждал момента.

Жорик взял трубку после нескольких долгих, тягучих звонков: то ли раздумывал, отвечать ли на вызов Петрова – вдруг тот решил напомнить про долг за обильные трапезы в «Маркизе»? – то ли просто не слышал сигнала за шумом музыки и разноголосым гвалтом в ночном клубе: эти звуки отчетливо различались на заднем фоне, когда Жорик все-таки ответил, хотя и несколько настороженно:

– Алё?

– Добрый вечер! – бодро поприветствовал его Петров. – Не отвлекаю?

Жорик немного расслабился. Безошибочным чутьем вечного должника он почувствовал, что разговор пойдет не о возврате кредита, но на всякий случай протянул будто бы неохотно:

– Ну, я вообще-то сейчас занят немного…

– Я быстро, – пообещал Петров.

И коротко изложил суть дела. Разумеется, предлагать Жорику самому купить Платона было бессмысленно: Петров прекрасно знал, что в карманах у юного упыря гуляют тоскливые сквозняки. Схема была другая. Жорик должен был выступить, как посредник, предложить на продажу своему клану злосчастного начальника регионального отдела продаж, скажем, за сто восемьдесят тысяч – Петров был готов предоставить дисконт ради налаживания деловых отношений – а выручку поделить пополам.

– Конечно, за вычетом семидесяти четырех тысяч, – добавил Петров.

– Каких еще тысяч? – недовольно спросил Жорик, хотя прекрасно знал, о чем идет речь.

– Ну, Жора, ты же сам говорил, что отдашь, – напомнил Петров. – Ты три раза поужинал, вот как раз на такую сумму и получилось. Это еще со скидкой для постоянного гостя. Так что получается сто шестьдесят четыре тысячи мне и шестнадцать тебе. Ну и в будущем тоже станем делиться, конечно: будешь процент получать, если дело пойдет, как дистрибьютор. Ну, как тебе предложение?

Жорик подумал и согласился.

Через двадцать минут на парковке позади «Маркиза» раздался надсадный рев двигателя. Жорик передвигался на пожилом БМВ третьей серии, помнившем еще лихие 90-х: черном, с наглухо затонированными стеклами, над двигателем которого потрудились умельцы из какого-то захудалого сервиса – предполагалось, что после этого мотор станет мощнее и будет издавать утробный гулкий рокот, похожий на рычание хищного зверя, но вместо этого автомобиль испускал звуки, больше похожие на ошалевшие хриплые вопли, будто бы пребывая в ужасе от свершившегося над ним надругательства.

– Ну, показывай, что у тебя, – небрежно проговорил Жорик, входя в образ уважаемого и успешного бизнесмена – во всяком случае, настолько, насколько мог себе такого представить.

Петров потер руки и повел своего новоиспеченного делового партнера к камере морозильника.

Платон, сгорбившись, сидел в правом, ближнем к двери углу, стараясь не прислоняться спиной к заиндевевшей стене и не смотреть на молчаливые изувеченные трупы, укрытые, будто короткими саванами, голубоватой упаковочной пленкой. За полчаса он успел промерзнуть до самых костей. Холод и страх вынудили его дважды помочиться в противоположном углу – прихотливо изогнутая струя била сразу во все стороны, орошая брызгами не только пол, но и стены, ботинки и брюки, и подтверждая неприятные предположения о том, что в постели с Анечкой он не только спал пьяным сном, но смог еще и кое-что сделать, может, что и не один раз. Время шло медленно, будто тоже застыло в ледяном воздухе морозильника. Чтобы хоть чем-то занять и отвлечь то и дело срывающийся в панику дрожащий рассудок, Платон возобновил мысленный диалог со Всевышним. В силу того, что ресурс обещаний в обмен на спасение полностью исчерпался – дело дошло даже до клятвенных заверений креститься и ходить в церковь каждое воскресенье – он взялся за покаяние: сидел и старательно вспоминал все случаи своих пьяных измен и разгульных попоек. За этим занятием его и застали Петров и Жорик.

Лязгнули железом замки и толстая стальная дверь холодильной камеры приоткрылась. Платон поднял слезящиеся от мороза глаза. На пороге, в белой поварской куртке, стоял выкупивший его у коварных патрульных коренастый мужчина и какой-то молодой человек: невысокий, очень худой, остроносый, с глазами навыкате. Одет он был в короткую кожаную курточку, рубашку из тонкой ткани с мелким цветным узором, от которого рябило в глазах, узкие джинсы, обтягивающие хилые ноги, и черные блестящие туфли. В одной руке молодой человек держал смартфон с логотипом в виде огрызка, на пальце другой вертел связку ключей от автомобиля. На тощем запястье свободно болтались массивные часы, похожие на огромную гайку и кричаще поддельные. Некоторое время он, прищурившись, смотрел на Платона, потом повернулся к Петрову и нарочито пренебрежительным тоном поинтересовался:

– Это, что ли?

Голос был тонким и ломким.

– Жора, товар высшего класса, – отозвался Петров. – Упитанный, чистый, белый, сам посмотри. Я думаю, в самый раз.

Молодой человек снова бросил на Петрова скучающий взгляд, отвернулся, величественно произнес:

– Ладно, беру, – и вышел за дверь.

Петров подошел к скрючившемуся на полу Платону, схватил его за шиворот и рывком поднял на ноги.

– Пойдем. Отдаю тебя в хорошие руки.

Они вышли в короткий и полутемный коридор, ведущий к черному ходу. Платон увидел впереди синеватый прямоугольник открытой двери, чернеющие очертания кустов и высоких деревьев, и тут в голове у него словно что-то замкнуло. Он резко остановился, крутанулся на месте, вывернулся из цепкой хватки не ожидавшего такого маневра Петрова и с диким криком рванулся вперед. Плевать на связанные за спиной руки, только бы выскочить наружу, в темноту, в ночь, лес, завалиться в кусты, спрятаться, скрыться, исчезнуть, да хоть прыгнуть с обрыва в реку, только бы убежать – из этого жуткого места с морозильником, полных распотрошенных трупов, из дикой, не укладывающейся в голове ситуации, а если повезет, так и вовсе проснуться. Платон несся по коридору прямо на остановившегося на пороге Жорика; тот, услышав за спиной топот и крики, в недоумении обернулся, и Платон, не снижая скорости, с разгона врезался в него всем своим весом.

Ощущение было такое, что он ударился о металлический столб.

По всем законам физики, Платон должен был снести костлявого парня, будто тараном, но видимо, в невероятной, кошмарной реальности, в которой он вдруг оказался, действовали иные законы: Платон больно приложился плечом о тощую грудь, будто собранную из стальных прутьев, отлетел к стене и упал лицом вниз, разодрав щеку и нос о жесткий плиточный пол. Набежавший сзади Петров громко выругался, взмахнул ногой и с размаху врезал Платону тяжелым ботинком по почкам, так, что у того перехватило дыхание, а из раскрытого рта вырвался сдавленный писк. Следующий удар пришелся по ляжке, другой заставил затрещать ребра; Платон улиткой свернулся на грязной кафельной плитке, стараясь отползти из-под града пинков и уберечь голову, которую не в силах был защитить связанными за спиной руками.

– Э, хватит, хватит! – закричал Жорик. – Испортишь!

Петров остановился, хрипло выдохнул и присел на корточки рядом с Платоном.

– Ты что же, гад, делаешь? – прошипел он. – Обратно в морозилку захотел?

Платон молчал. Он не хотел уже ничего. И даже не удивился, когда его опять засунули в багажник автомобиля.

– Какой-то он беспокойный, – заметил Жорик, с силой захлопывая крышку.

Петров пожал плечами.

– Бывает. Позвони, как все сделаешь.

Жорик заверил его, что непременно, и сел в машину. Несчастный автомобиль мигнул воспаленными огнями габаритных фонарей, издал истошный, надтреснутый рев и сорвался с места так, словно сидящий за рулем Жорик вместо педали газа вдавил ему в многострадальный ржавеющий корпус зазубренную острую шпору.

Петров посмотрел вдаль удаляющемуся БМВ, закурил и выдохнул серый дым в прозрачный холодный воздух. Предпринимательские таланты своего новоиспеченного торгового представителя он не переоценивал, но надеялся на высокий уровень мотивации: деньги для Жорика были едва ли не важнее, чем пропитание; да и перед отцом будет не так стыдно: вот, скажет, папа, смотри, я тоже добытчик. Ладно, поживем – увидим. Теперь нужно только ждать.

Петров докурил, щелчком отправил рассыпающий искры окурок во тьму и вернулся к себе в кабинет.

Он как раз заканчивал проверку поданных администраторами расчетов рабочих смен, зарплат, премий и штрафов за прошедший месяц, когда старый особняк вдруг вздрогнул, как от подземного толчка. Где-то зазвенело, разбившись, стекло. На кухне заволновались, перекрикиваясь, громкие голоса, а потом раздался звук, похожий на приглушенный взрыв, за ним – шипение, треск, металлический грохот и пронзительный вопль. Петров выскочил из-за стола, больно ударившись бедром о его край, распахнул дверь и бросился в горячий цех кухни.

В лицо полыхнуло жаром. Кто-то, сильно толкнув Петрова, пробежал мимо, споткнулся и шлепнулся на пол, отчаянно матерясь. Один из поваров забился в угол, закрыв руками лицо и поджав ноги; другой с криком вертелся посередине кухни, пытаясь скинуть с себя горящую куртку. Среди разлетевшихся в стороны сковород и кастрюль на огромной плите стремительно обугливались куски мяса, а из четырех сорванных конфорок вверх било яростно извивающееся багровое пламя, взлетая до почерневшего потолка, в котором застрял, как осколок снаряда, искореженный газовый вентиль.

– Перекрыть газ! Вызывайте пожарных! – заорал Петров.

Со всех концов кухни доносились вопли и топот. Вертевшийся у плиты повар сорвал наконец с себя пылающую форму и упал навзничь. Петров, не теряя присутствия духа, быстро нагнулся, подхватил стоящий в углу огнетушитель, и шагнул вперед, одновременно срывая пломбу с рычага и наводя черный раструб на бьющее вверх пламя. Ревущий огненный столб покачнулся, свился в более плотную массу, чуть уменьшился и приобрел форму женской фигуры: сильной, статной, длинноногой, с крепкими бедрами и высокой грудью. Длинные волосы развевались клубком пылающих змей, глаза сверкали и переливались, как раскаленная магма. Женщина посмотрела на Петрова, качнула головой, и он услышал голос, гудящий, будто пламя в печи:

– Даже не вздумай.

Петров замер с огнетушителем в онемевших руках. В этот миг у него за спиной в холодном цеху с оглушительным грохотом вырвались разом из стен водопроводные краны над металлическими раковинами. Тугие мощные струи с ревом ударили в кухню, расшвыривая посуду, ножи, бутылки с оливковым маслом, опрокидывая миски с овощами, разбрасывая листья салата и разную прочую зелень. Вода хлынула через порог. Петров обернулся: из бурлящих струй и потоков поднималась, сверкая будто горный ручей, еще одна женщина, тоже высокая, гибкая, стройная; она взмахнула волной густых мокрых волос, запрокинула голову и радостно рассмеялась, как первый весенний ливень.

Петров моргнул, уронил огнетушитель и молча побежал к двери черного хода.

Марина вскинула руки, закружилась и снова засмеялась от переполняющего чувства свободы, счастья и силы, рвущегося наружу миллионами искрящихся пузырьков сразу всех минеральных источников мира. Она волной взметнулась вверх, плеснувшись о потолок, обрушилась обратно шумным потоком, опять поднялась и взмахнула рукой, с грохотом снося со стен полки с кухонной утварью. Ей хотелось петь, шуметь, кружиться водоворотом, как всегда это было в первые секунды преображения, и некоторого труда стоило вспомнить, зачем она вообще ворвалась в кухню какого-то ресторана и что ей тут нужно. Напомнил об этом невысокий, крепкий бритоголовый мужчина в белой куртке и с огнетушителем в руках, стоявший в тамбуре, разделявшем горячий и холодный цеха, и затравленно озирающийся. Мужчина дико посмотрел на Марину, бросил огнетушитель и кинулся наутек.

«Платон», – вспомнила Марина. Она нехотя приняла человеческий облик и, шлепая босыми ногами по лужам, не спеша пошла к двери. Потоки воды стекали с мокрых волос, нежно холодя обнаженную кожу. Навстречу ей вышла Агния, улыбнулась, тряхнула рыжими волосами, рассыпав мелкие искры. Больше в кухне никого не осталось: все разбежались или попрятались, кто куда, и даже из зала ресторана не доносилось ни звука – грохот в кухне и зрелище в панике убегающих через главный вход поваров и официантов было достаточно веской причиной, чтобы гости поспешно ретировались. Впереди мелькнула и скрылась за углом спина в белой куртке. Марина и Агния подошли к узкому коридору, ведущему к черному ходу, и остановились. Ожидание не затянулось: через пару секунд яростный порыв ураганного ветра с хищным воем высадил дверь и внутрь полетели клочья какой-то бумаги, прошлогодние листья, сухая трава, пыль, а потом подхваченный бешеным вихрем человек в форменной куртке шеф-повара. Он с силой врезался спиной в стену, упал, встал на четвереньки и целеустремленно пополз к открытой двери кабинета. Следом за ним из коридора вышла Селина, голенькая и худенькая, как подросток; сейчас ее глаза были цвета зимней студеной бури. Втроем они молча смотрели, как шеф-повар поднялся и, пошатываясь, вошел в кабинет. Дверь захлопнулась. Селина пожала узенькими плечами и тихонько подула. Раздался резкий треск, полетели щепки, с железным лязгом вывалился замок и дверь распахнулась. Петров стоял коленями на подоконнике и, ругаясь сквозь зубы, судорожно дергал медную ручку оконной рамы. Открыть не получалось: окна в особняке были старинные, оставшиеся еще, вероятно, с позапрошлого века, и их не стали менять во время ремонта, заботясь о сохранении аутентичного стиля. Сейчас Петров поносил эту аутентичность на чем свет стоит, ибо манерную рукоять в виде продолговатого листа заклинило намертво.

– Милейший, – окликнула шеф-повара Агния, – а куда это ты собрался?

Петров вздрогнул, замер, потом медленно слез с подоконника, не без достоинства отряхнул колени брюк, одернул куртку и сел за стол.

– Ну, – спросил он, – и что вам от меня надо?

Петров был не из тех людей, которые легко лишаются самообладания; да что там, он не принадлежал даже к тем, кто в принципе может его потерять, но если уж ему случалось поколебаться, то на этот счет существовало одно золотое правило: никогда не показывай противнику, что ты напуган или растерян. Впрочем, сейчас это требовало невероятных усилий. Петров не отличался глубокими познаниями в эзотерике и оккультизме, но жизнь повидал с самых разных сторон и, разумеется, слышал о стихийных духах или элементалях, так что успел догадаться, кто нагрянул к нему в ресторан, устроив апокалипсис местного масштаба. Три обнаженные женщины, между тем, непринужденно расположились у него в кабинете: тоненькая девочка, похожая на школьницу-хиппи, встала у двери, рыжая женщина, спалившая кухню, прислонилась к высокому стеллажу с документами, а третья, с мокрым, блестящим, как гладкий камень, телом, отсвечивающим перламутровым блеском подводных жемчужин, уселась на единственный стул.

– Как невежливо сразу переходить к делу, не поздоровавшись и не представившись друг другу, – заметила рыжая. – Я Агния, саламандра.

– Селина, сильфида, – пропела девочка.

– Марина, ундина, – сказала та, что сидела напротив Петрова.

– Сообразил уже, кто вы, – буркнул он. – Я Петров, шеф-повар и совладелец этого заведения. Чем обязан?

– Где Платон? – спросила ундина.

– Кто? – удивился Петров.

– Человек, который пришел сюда или был привезен час назад. Где ты его держишь?

– Да мало ли, кто сюда приходил, – проворчал Петров. – Может, из гостей кто-то, откуда мне знать?

Еще одно важное правило гласило: не признаваться, стоять до конца и никогда не отдавать то, что принадлежит тебе, без крайней необходимости. И будь эти голые девицы хоть трижды стихийными духами, это ничего не меняло.

– А он упрямый, – заметила Селина.

Агния фыркнула и небрежно махнула рукой. Бумаги на столе Петрова вспыхнули ярким, злым пламенем.

– Какого черта! – Петров вскочил, снова ударившись о край стола так, что чуть не опрокинул его, и, отшатнувшись, прижался спиной к окну. Кабинет наполнился серым дымом и запахом гари, огонь стремительно превращал в пепел листки с расчетами премий и штрафов. Марина плеснула водой, пламя погасло, пепел растекся грязными черными лужами.

– Я повторю свой вопрос, – сказала она. – Где Платон?

Петров скрестил на груди руки и криво усмехнулся.

– А если не скажу, то что вы мне сделаете? Убьете?

Подруги переглянулись.

– Надо же, он кое в чем разбирается, – проговорила Селина.

– А по виду и не скажешь, – добавила Агния.

При всей своей мощи, ни убить человека, ни даже искалечить серьезно они действительно не могли. В мире есть много законов, соблюдаемых куда более строго, чем даже правила жизни Петрова, и один из них категорически запрещает прямое и предумышленное нанесение вреда человеческому существу стихийными духами. Человек мог стать жертвой разгула стихии: шторма на море, пожара, урагана или землетрясения, но ни один элементаль не имел права лично лишить его жизни без особого на то разрешения. Шеф-повар ресторана «Маркиз», похоже, был об этом обстоятельстве осведомлен.

– Нет, не убьем, – спокойно ответила Марина, задумчиво глядя на Петрова глазами цвета морской волны. – Мы начнем искать сами.

– Выломаем двери во всех помещениях и снесем пару стен, – предположила Селина.

– И если не найдем, выжжем тут все до пепла и праха, – продолжила Агния.

– А потом обратимся к нашей четвертой подруге, – сказала Марина, и тут здание снова дрогнуло – совсем как в первый раз, перед тем, как на кухне горячего цеха в столбе пламени появилась огненная саламандра, – только сильнее. Петров почувствовал, как внутри у него что-то сжалось и по спине побежали мурашки.

– Она гном, – сообщила Селина.

– Хотя очень не любит, когда ее так называют, – добавила Агния.

– Какой женщине такое понравится? – заметила Марина.

– Она предпочитает название «найна», – сказала Селина.

– Так гномов называют в Эльзасе, – уточнила Агния.

Петров вертел головой, пытаясь уследить за репликами. Мысли путались. Элементали заговорили быстрее.

– Когда я высажу тут все двери и снесу стены…

– А я сожгу все, что может гореть…

– Мы попросим Наину…

– И она обрушит твой ресторан под землю.

– Сразу весь, целиком.

– Будет выглядеть, как будто произошел размыв почвы.

– Такое бывает.

– А я залью его сверху водой.

– Чтобы наверняка.

– И правдоподобно.

– А сверху положим тот красивый автомобиль, что стоит на стоянке.

– «Порш Кайен», кажется?

– Он ведь твой?

– Как тебе такой вариант?

– Все, хватит! – заорал Петров. Голова гудела и шла кругом. – Отдал я вашего Платона, будь он неладен.

– Кому? – быстро спросила Марина.

– Жорику. Упыренышу одному мелкому. Сыну Советника из клана Серых.

– Когда?

Петров посмотрел на часы.

– Минут двадцать назад.

– Какая у этого Жорика машина?

Петров вытащил из ящика стола клочок бумаги и нацарапал на нем номер черного БМВ. Правило третье: знай, когда отступить.

Марина взяла листок и передала его Селине. Та кивнула.

– Я найду.

– Ты что-нибудь брал у него?

Петров рывком выдвинул ящик и бросил на стол выключенный телефон, ключи и паспорт.

– Вот, забирайте.

Марина собрала все, встала и пошла к двери. Петров смотрел ей вслед, о чем-то напряженно раздумывая. Потом наконец решился и окликнул:

– Минутку!

Ундина остановилась и обернулась.

– Я тут подумал, – начал Петров, – такое дело…Если у вас есть такой интерес к людям, то, возможно, я был бы полезен…у меня свои связи, поставщики…короче говоря, вас какая-то определенная категория людей интересует или только вот этот конкретный человек?

– Только этот, – сказала Марина.

Петров прищурился.

– А можно узнать, почему?

Марина покачала головой и отвернулась.

5

Жорик и не думал предлагать Платона на продажу вампирам, ни из своего клана, ни из какого-либо другого. Серые представляли собой сообщество ортодоксальное и подобных сделок категорически не приветствовали, а о том, чтобы явиться с подобным предложением в другой ковен, и речи быть не могло: как бы в таком случае выглядел он в глазах отца? Мало того, что занимается унизительной для настоящего вампира торговлей тем, что положено добывать путем честной охоты, так еще и позорит родовое имя, таскаясь, будто какой-то коммивояжер, от двери к двери других, менее строго придерживающихся традиций сообществ. Срам, да и только. За такое грозили неприятности похуже, чем лишение карманных денег.

Однако живой человек, тем не менее, представлял собой определенную ценность, и Жорик придумал, как ею распорядиться. Если съесть или продать его было нельзя, то можно было попробовать с его помощью решить другую проблему. Жорик, как известно, был должен в городе почти всем из тех жителей «ночной стороны», у кого водились человеческие деньги: вампирам из своего и чужих кланов, молодым ведьмам, промышлявшим в стрип-клубах, и даже псам-оборотням из спальных районов. О долгах ему напоминали время от времени, но обычно все обходилось без серьезных проблем: в конце концов кредиторы мирились с тем, что денег им не видать, и вынужденно прощали Жорика, отчасти из уважения к его отцу, отчасти из нежелания ввязываться в долгий и неприятный процесс из настойчивых требований, угроз, поисков и разбирательств – и все для того, чтобы вернуть незначительную, как правило сумму; некоторые даже продолжали поддерживать с ним приятельские отношения, полагая, впрочем, без особой уверенности, что молодой вампир может быть им чем-то полезен в будущем.

Но было одно исключение. Еще зимой Жорик занял тридцать тысяч рублей у Карла Абрамовича, старого алхимика, некроманта и коллекционера гербариев. Тот, не имея привычки расставаться с деньгами, кроме как по чрезвычайно вескому поводу, и зная репутацию Жорика, ссужать его не хотел, но потом, после долгих уговоров и жарких клятвенных заверений, все же нехотя выдал сроком ровно на месяц просимую сумму в мелких, ветхих и изрядно помятых купюрах. Жорик про долг тут же благополучно забыл, однако не забыл Карл Абрамович. Точно через четыре недели, день в день, он позвонил Жорику и поинтересовался, во сколько тот собирается сегодня приехать, ибо ему нужно знать, успеет он сходить до аптеки или же нет. Жорик, который только проснулся и даже не выбрался из кровати, бодро пообещал быть у старого некроманта через два часа и преспокойно выключил телефон. Далее все должно было развиваться по обычному для таких случаев сценарию: «Простите, не смог вчера подъехать, давайте завтра», «Мне срочно нужно уехать по делам на неделю, как приеду, обязательно позвоню», «Жду перевода, буквально со дня на день, как только, так сразу» и все прочее в том же духе. Как правило, кредиторы довольно быстро понимали, что с деньгами можно распрощаться, кляли себя за легковерность, и беспокоить Жорика переставали. Но не таков был Карл Абрамович. С аккуратностью, свойственной старикам, он названивал молодому вампиру два раза в день, сразу после заката и перед рассветом, и каждый раз вежливо, но все более и более настойчиво интересовался, когда тот вернет долг. Жорик решил уже было перестать отвечать на звонки, как две недели назад Карл Абрамович сообщил, что будет вынужден пообщаться с его отцом.

– Я понимаю, что у тебя сейчас временные затруднения, – сказал он, – но и ты меня тоже пойми: я пожилой человек, пенсионер, у меня каждая копейка на счету. Думаю, твой папа войдет в мое положение и заплатит, а вы уж потом с ним сами как-нибудь разберетесь.

Разбираться с папой Жорик категорически не хотел и поэтому снова рассыпался в клятвах и заверениях, что вернет злосчастные тридцать тысяч никак не позже, чем через неделю. Попрощался, сделал пару звонков и к вящему своему ужасу понял, что обратиться к отцу старик вполне может. Несмотря на скромное существование в дремучей норе коммунальной квартиры, затерянной в трущобах старого города, Карл Абрамович был одним из древних и заслуженных некромантов, поселившихся здесь, на заболоченных берегах сумрачных рек, едва ли не раньше, чем сюда пришли первые упыри. Говорили, что он последний из оставшихся в живых магов – ботаников знаменитого Аптекарского огорода, а о причинах его невероятного долголетия, как и о средствах, коими оно обеспечивалось, предпочитали даже не строить догадок. По мнению Жорика, было очень странным, что персонаж такого масштаба вместо того, чтобы править силами и мирами, живет незаметным пенсионером, но возможно, для этой скрытности были свои причины. Как бы то ни было, Карл Абрамович отлично помнил первых переселенцев – вампиров, пришедших в город с Севера или Запада, а значит, был лично знаком и с отцом Жорика. Что и говорить, новость пренеприятнейшая.

Само собой, по прошествии недели никаких денег Жорик старику вернуть не смог: перезанять по понятным причинам не удалось, а своих у него просто не было – точнее, были, конечно, но пришлось бы экономить и урезать себя в маленьких удовольствиях, а этого Жорик делать не умел. Оставалось только упрашивать, надеяться на снисхождение и ждать. И вот теперь появился реальный шанс разрешить эту неприятную сложность, тяготеющую над головой Жорика, будто Дамоклов осиновый кол. Тот же осведомленный источник, который поведал об интересных фактах из биографии почтеннейшего Карла Абрамовича, упомянул, что старый алхимик использует в каких-то своих экспериментах живых людей, преимущественно бродяг или припозднившихся алкашей, заплутавших в сумрачных лабиринтах проходных дворов. О том, что именно это за эксперименты, ходили разные слухи: кто-то говорил, что некромант создает себе слуг-зомби, кто-то – что он добывает эликсир бессмертия из крови и внутренних органов, или ставит метафизические опыты, вводя в спинной мозг колдовские тинктуры из трав – но для Жорика это не имело никакого значения. Важно было одно: Карл Абрамович, скорее всего, заинтересуется живым человеком в качестве уплаты за долг. О данном Петрову обещании Жорик не волновался: подумаешь, шеф-повар каннибальской едальни, что он ему сделает? Немного жаль, что придется теперь отказаться от бесплатных ужинов, но надо же чем-то жертвовать.

На отчаянно ревущем автомобиле юный вампир проскочил через мост на Аптекарский остров, миновал огромное темное здание бывшей туберкулезной больницы, зловеще таращившее в ночь глазницы пустых черных окон, притормозил немного и набрал номер.

– Я слушаю, – раздался в трубке чуть дребезжащий и бесконечно усталый старческий голос.

– Карл Абрамович, здравствуйте! Это я, Жорик!

– Ну надо же! Погоди минутку, я памперсы переодену.

– Хорошо, конечно, переодевайте, – согласился Жорик.

Послышался вздох.

– Жора, это была шутка, – печально объяснил Карл Абрамович. – Ею я хотел передать, как рад тому, что ты неожиданно позвонил мне сам. Наверное, ты хочешь обсудить график погашения задолженности?

Слов про шутку Жорик не понял, но при упоминании о долге расплылся в широкой улыбке. Чуть удлиненные, заточенные и немного скошенные внутрь по последней моде клыки тускло блеснули в свете полной луны.

– У меня для Вас отличные новости, Карл Абрамович! Я еду к Вам, чтобы вернуть долг!

– Ну и ну, – недоверчиво отозвался некромант. – Что, неужели ты привезешь деньги?

– Кое-что получше! – торжественно объявил Жорик. – Живого человека!

Карл Абрамович крякнул.

– Жора, – сказал он голосом, в котором звучали мудрая скорбь и порожденное ею бесконечное терпение тысячелетия гонимого народа, – ты можешь объяснить, зачем мне живой человек?

Жорик растерялся. Объяснить этого он не мог даже самому себе.

– Ну… – промямлил он, – мне говорили…я слышал…что Вам люди требуются.

– Мне никто не требуется, я не биржа труда, – ответил Карл Абрамович, и, помолчав, спросил – Ты откуда его взял?

– Знакомый один отдал, за долги, – соврал Жорик. – Я его запрессовал так, знаете, по-серьезному, надеялся, что он мне денег отдаст, ну, чтобы Вам долг вернуть, а он мне вот, человека… Так возьмете?

– Ладно, вези, – вздохнул некромант. – Что с тобой делать.

То, что молодой проходимец денег ему не отдаст, Карл Абрамович понимал прекрасно, и хоть припугнул его тем, что нажалуется отцу, но беспокоить почтенного упыря по такому ничтожному поводу, разумеется, не собирался. Ладно, пусть привозит хоть что-то. На днях Карл Абрамович задумал один любопытный некромантический опыт, долженствовавший подтвердить или же опровергнуть некоторые спорные постулаты теории о тождественности живого и мертвого, так что будет случай его провести. Он положил тяжелую трубку на рычаги старомодного телефона, висящего на покрытой выцветшими листами иссохших обоев стене коридора и крикнул:

– Марфа Игнатьевна, ко мне едут гости, я буду занят!

В огромной десятикомнатной коммуналке жильцов почти не было: все разъехались и разбежались, кто куда, не в силах выдержать выморочную, наводящую тоскливую жуть ауру смерти. Осталась только одна соседка, едва ли не ровесница самого дома, построенного в позапрошлом веке, вся какая-то сухая и ветхая. То ли у нее была странная невосприимчивость к магическим эманациям, то ли за древностью лет старушка просто утратила чувствительность к тонким материям, но соседкой она была замечательной: тихой, приветливой и одинокой, Карлу Абрамовичу не мешала, и они нередко даже пили вместе чай в полумраке огромной холодной кухни с десятком навеки остывших плит под скрежет крысиных лапок и шорох тараканов в углах.

– Хорошо, Карл Абрамович! – послышался слабый голос из-за закрытой, облупившейся двери. Некромант улыбнулся, запахнул поплотнее длинный шлафрок с узорами из цветов и китайских драконов, и неспеша пошаркал по длинному, освещенному единственной тусклой лампочкой коридору в сторону рабочего кабинета. Нужно было подготовить инструменты и материалы.

Жорик неплохо знал город, да и у Карла Абрамовича ему уже приходилось бывать, но сейчас все равно заблудился в переплетении узких и темных улиц в самом сердце Коломны. Табличек с указанием номеров на домах не было, похожие друг на друга низкие арки в приземистых, слипшихся от вековечной сырости мрачных домах походили одна на другую, и ему пришлось поплутать минут десять, прежде чем он нашел нужный въезд во дворы. Жорик осторожно провел автомобиль мимо угрожающе накренившихся переполненных мусорных баков, и попал в тесный колодец двора, окруженный серыми стенами, покрытыми трещинами и плесенью. Со всех сторон таращились окна: старые, мутные, темные или тускло светящиеся грязно-желтым, как капли густого гноя. Ветхая деревянная дверь парадной Карла Абрамовича была приоткрыта и перекошена на ржавых петлях, намертво упираясь в неровный мокрый асфальт. Жорик остановил машину, вышел и открыл багажник.

– Что за дела! – воскликнул он раздосадовано. – Нет, ну как так-то, а?

Из багажника несло острой и кислой вонью. Скрючившийся в три погибели пленник поднял голову из вязкой лужицы рвоты, посмотрел потухшим взглядом и сказал:

– Я хочу домой.

Жорик всплеснул руками и выругался. И как это все отмывать? Запах теперь несколько месяцев не выветрится, а может быть, и вообще никогда!

Он нагнулся, схватил Платона за воротник и ремень джинсов, но тот вдруг пронзительно завизжал, извернулся, и с неожиданной силой лягнул упыря в плечо. Это было уже слишком. Жорик оскалился, зашипел, и размашисто, звучно ударил пленника по голове. Платон дернулся и затих. Жорик рывком вытащил обмякшее тело из багажника, легко взвалил на худое плечо, захлопнул крышку и вошел в парадную.

Тут было пыльно, темно, пахло крысиным ядом, вонючим подвальным паром и застарелой мочой. Жорик, пошатываясь, поднялся по неровным осклизлым ступеням на третий этаж и остановился у деревянной двустворчатой двери, на который белой краской была неровно выведена цифра 7. В отличие от многих других коммунальных квартир, на дверном косяке не было грозди из десятка разномастных звонков, а был только один, старинный, механический, с маленькой рукояткой в центре железного круга, по периметру которого еще можно было прочесть: «Пожалуйста, поверните» – что Жорик и сделал. Из-за двери послышалось надтреснутое дребезжание, а потом приближающееся шарканье стоптанных домашних тапок. Дверь открылась.

– Доставка! – сострил Жорик и слегка подкинул Платона, безжизненно свисающего у него с плеча. – Человека заказывали?

Карл Абрамович внимательно посмотрел из-под седых кустистых бровей и спросил:

– Ты же говорил, что он живой?

– Живехонек! – заверил Жорик. – Он просто…беспокоился немного, ну и пришлось, так сказать, принять меры…слегка, самую малость.

Старик укоризненно покачал головой, пожевал губами и произнес:

– Хорошо, заноси.

Карл Абрамович пошаркал вперед, за ним последовал Жорик, неся на плече Платона, руки и ноги которого болтались, как у тряпочной куклы. Они прошли мимо рассохшихся закрытых дверей пустых комнат, затянутых паутиной жестяных корыт на стенах, повернули за угол коридора и вошли в кабинет некроманта. Здесь было сумрачно, душно и жарко; вдоль стен тянулись высокие, до потолка, деревянные полки с пыльными книгами, стеклянными помутневшими банками с зеленоватой жидкостью, в которых плавало что-то бесформенное, странными статуэтками, гравюрами, ребристыми осколками разноцветных кристаллов и причудливыми инструментами. За железной заслонкой большой изразцовой печки в углу плясали отсветы пламени, на полу стояли толстые свечи; большое арочное окно было плотно завешено куском черной, плотной ткани. На низкой тумбочке примостился старомодный электрический чайник. Посреди комнаты стоял широкий приземистый стол, расписанный по краям неизвестными Жорику символами и фигурами.

– Клади вот сюда.

Жорик с облегчением сгрузил бесчувственного Платона на стол. Старик принюхался и поморщился:

– Ну и запах от него…Ты бы помыл его, что ли, прежде чем мне приносить.

– Карл Абрамович, его в машине стошнило, я не успел просто…

– Ладно, – устало махнул рукавом узорчатого шлафрока некромант. – Все, можешь идти.

– А это, – Жорик помялся и переступил с ноги на ногу, – как с долгом? В расчете?

Карл Абрамович вздохнул и закатил глаза.

– В расчете, в расчете, Жора. Иди уже.

Молодой упырь, почтительно пятясь, вышел из кабинета и тихонько прикрыл дверь. Потом подпрыгнул, раскрыв рот в торжествующем безмолвном вопле, вскинул руку в победном жесте и поспешил к выходу.

Из багажника несло отвратительным запахом рвоты, и Жорик открыл оба окна, чтобы хоть немного выветрить вонь. Ночь подходила к концу, луна задумчиво зависла над горизонтом, будто бы проверяя, не забыла ли чего-то важного, перед тем, как отойти ко сну. Машина летела по пустой темной улице, воздух, пахнущий талым снегом, с шумом врывался в салон. Возвращаться в клуб уже не было смысла и Жорик держал путь к заброшенному заводу, где находился вход в потаенные подземные крипты, принадлежавшие клану Серых. Неожиданно из густых предутренних сумерек фары выхватили какой-то неясный силуэт. Жорик присмотрелся, и через секунду увидел, что прямо посередине дороги стоит человек: женщина, невысокая, темноволосая и, судя по всему, обнаженная – если, конечно, на ней не было надето телесного цвета трико или комбинезон. Жорик ощерился и вдавил педаль газа. Похоже, сегодня удача на его стороне: мало того, что совершенно неожиданно получилось закрыть вопрос с долгом настырному старику-некроманту, так еще и добыча идет прямо в руки! Ни машин, ни прохожих на улице не было; всего-то дела – сбить эту странную тетку, видимо, переборщившую в субботнюю ночь с алкоголем, забросить в салон и торжественно привезти трофей в клан. Так-то, папа, я тоже кое-что могу и умею! Жорик вцепился в руль, не сводя с голой женщины взгляда, но в этот момент случилось нечто необъяснимое: уже почти настигнутая добыча внезапно исчезла, а вместо нее на дороге воздвиглась огромная куча сырой и рыхлой земли; рядом валялись большие куски разломанного асфальта. Жорик вскрикнул, топнул по тормозам, но было поздно: машина на полной скорости влетела бампером в темную груду, зарывшись в нее до самого лобового стекла. Жорика бросило лицом и грудью на руль. Он почувствовал страшный удар, боль, и почти сразу – тихий, противный скрежет, с которым срастались поломанные ребра и нос. На глазах выступили кровавые слезы, а когда Жорик смахнул их ладонью, то увидел, что никакой земли нет: перед смятым капотом машины снова стояла все та же женщина, уставившись на него из-под спадающей на лоб черной челки; в густых волосах застряли мелкие камешки и песок. Жорик задергался, открыл дверь, еще не решив, что будет делать: нападать или просто бежать, подальше и побыстрее, и вдруг увидел, как вода в большой луже у края проезжей части вздувается пузырем, тянется вверх и становится еще одной женщиной – высокой, стройной и тоже совершенно нагой. Бурый цвет грязи в воде сменился на сверкающий серебристый, и ундина шагнула к стоящему автомобилю, постепенно все более становясь похожей на человека; гладкая кожа в свете изумленной луны отсвечивала перламутром. Жорик захлопнул дверь, стремительно поднял стекла и сидел, лихорадочно соображая, кому же он задолжал столько, что дело дошло до такой вот напасти.

В щелях дверей и окон машины взвыл ветер. Заглохший двигатель вдруг вновь заработал и стал стремительно нагреваться. Ундина подошла к водительской дверце и вежливо постучала в стекло.

– Привет. Это ты Жорик?

6

Карл Абрамович дважды повернул старомодный железный ключ в скважине замка ветхой деревянной двери, убрал его в карман шлафрока и внимательно посмотрел на человека, привязанного ремнями к поверхности широкого стола. Минуту назад тот пришел в чувство, вытаращился на Карла Абрамовича, обвел глазами стены и потолок рабочего кабинета некроманта, задержав взгляд на пыльных скелетах птиц и лягушек, застонал, закрыл глаза и со стуком уронил голову на столешницу. К душным запахам пыли, сушеных трав, едких химикалий и дыма прибавилась неприятная кислая вонь рвоты и алкоголя. Карл Абрамович поморщился, вздохнул, взял с одной из полок портновские ножницы и принялся аккуратно разрезать на Платоне одежду. Тот снова очнулся, замычал протестующе и заерзал, пытаясь высвободить ноги и руки.

– Ну-ну, голубчик, тише, успокойтесь, – добродушно проворчал некромант, будто сельский ветеринар, успокаивающий шального жеребца, которому вскорости предстоит стать мерином. – Не волнуйтесь так и постарайтесь не двигаться: не ровен час, порежетесь, у меня же ножницы в руках.

– Где я? – прохрипел Платон. Подумал и добавил: – Кто Вы?

– Меня зовут Карл Абрамович, – терпеливо ответил старик, ловко орудуя ножницами. – Сегодня Вы мой гость. Постарайтесь расслабиться и успокоиться, а я постараюсь, чтобы Вам не было больно. Договорились?

Платон кивнул.

– Ну вот и славно.

Ботинки и ворох изрезанных тряпок, в которые превратилась одежда, неопрятной кучей валялись в углу у двери. Карл Абрамович оставил на Платоне только трусы с веселым орнаментом из цветочков и пальм, отвернулся и принялся зажигать свечи, расставленные в форме замкнутой пентаграммы под столом и около стен. Черные толстые фитили затрещали, к потолку потянулись сероватые дымные струйки. Закончив со свечами, старик, вполголоса то ли бормоча что-то, то ли напевая, двинулся вдоль полок, поочередно снимая оттуда и раскладывая в определенном порядке на столе подле Платона моток суровой нитки, несколько толстых загнутых игл, широкую кисть, всю в засохшей багровой краске, две длинные блестящие спицы, пожелтевшие обрывки бумаги с какими-то неразборчивыми письменами, а под конец – деревянную мисочку с черным порошком, похожим на молотый перец, и большую банку с мутно-зеленой жидкостью, прикрытой сверху куском пожелтевшей марли.

– Ну-с, батенька, начнем, – провозгласил Карл Абрамович, взял длинные спицы и приставил их острые концы к вискам лежащего на столе человека.

Платон внезапно широко распахнул глаза, задергался так, что стол задрожал и подпрыгнул, и заорал что было мочи:

– Пожар!!!

Карл Абрамович вздрогнул, отдернул спицы от висков Платона и только успел подумать, что этот поганец, похоже, точно знает, что нужно кричать, чтобы поднять тревогу, как пожар действительно полыхнул. Заслонка печи вылетела со звоном. Из отверстого жерла взметнулось свирепое пламя. Огоньки свечей на мгновение взвились вверх, будто факелы, и тут же погасли, исторгнув клубы черного дыма. Клубящийся огненный вихрь закружился на месте, словно торнадо, выжигая большую дыру на ковре, и превратился в фигуру женщины – обнаженной, сильной, яростной, страшной. Она взмахнула длинными пламенными волосами и потянулась к Карлу Абрамовичу.

Старик, однако, не растерялся. Неуловимо быстрым движением он подхватил со стола банку с мутной жидкостью, сорвал с нее марлю и выплеснул содержимое в саламандру. Агния вскрикнула и мгновенно приняла человеческий облик; капли зеленоватой масляной жижи блестели на голой груди и руках. В руке Карла Абрамовича блеснула спица. Одним прыжком он обогнул стол и сделал стремительный выпад, целя Агнии в живот. Она отшатнулась, запнулась о прожжённый ковер и упала. Некромант торжествующе занес над ней смертоносную сталь, но в это время у него за спиной что-то гулко ударило, будто взорвавшись. Несколько стоявших на подоконнике цветочных горшков с алоэ, фиалками и геранью лопнули, керамические осколки шрапнелью брызнули в стороны. Кучки бурой земли вывалились на пол, зашевелились, собираясь в одну, стремительно вырастая, пока не стали похожи на глиняного женоподобного голема, приземистого, мощного, с огромными буграми грудей, похожими на проходческий щит. Карл Абрамович и тут не потерял присутствия духа: отшвырнул спицу, с редким проворством схватил с полки два черных блестящих стержня, вскрикнул, стукнул ими друг о друга, высекая искру, и направил на приближающуюся Наину, наступавшую медленно, но неотвратимо, как оползень из земли и камней. Раздался электрический треск, в комнате ослепительно вспыхнула голубоватая вспышка, запахло озоном, и длинная, узловатая молния ударила Наине в грудь, мгновенно превратив верхний слой земли и песка в обожжённое стекло. Женщина – гном остановилась. Некромант, с удивительной для его возраста прытью скачущий вдоль длинных полок, схватил молоток и уже занес его для удара, когда послышался низкий гул, в одно мгновение превратившийся в рев. Из старого чайника в потолок била вода, как будто вдруг из подземных глубин вырвался немыслимой силы гейзер, прорвавшийся сквозь болотную грязь, кирпичные кладки, асфальт, гнилое дерево и штукатурку. Поток набрал силу, качнулся, и с силой ударился в стену, смывая с полок колдовскую утварь и обрушив тяжелые стеллажи на присевшего в ужасе некроманта…

7

В дверь тихонечко постучали.

– Карл Абрамович? – раздался встревоженный старушечий голос. – У Вас все в порядке?

Сидящий в кресле Карл Абрамович поморщился, прижимая к растущей на морщинистом лбу большой шишке смоченное в воде полотенце, и отозвался:

– Все хорошо, Марфа Игнатьевна! Просто книжки с полки свалились.

Слышно было, как старушка потопталась немного, а потом легкие, шелестящие шаги прошаркали по коридору и затихли вдали.

– Вы извините нас, – примирительно сказала Марина. – Неудобно получилось. Просто не было времени объяснять.

– Да что уж там, – ответил Карл Абрамович. – Бывает. Я вот тоже погорячился. Не каждый день, знаете ли, к тебе в дом врываются четыре элементали в полном составе. Грешным делом, подумал даже, что вас кто-то прислал по мою душу: да вот хоть бы и Иван Соломонович из тридцать пятой квартиры, он меня недолюбливает.

Старик покряхтел, окинул взглядом разрушенный кабинет и укоризненно произнес:

– Но беспорядок, конечно, тут теперь знатный.

С правой стены стеллажи были снесены полностью; в лужах воды на погубленном, превращенном в трясину ковре валялись разбитые склянки, размокшие пучки трав, черепки и грустные, мокрые артефакты. Изразцы на боках погасшей печи частью осыпались, частью потрескались, заслонка валялась под столом; тяжелые шторы бесформенной сырой грудой лежали под распахнутыми оконными рамами с треснувшими стеклами – следы вторжения Селины, ворвавшейся как раз в тот момент, когда мощный поток превращал лабораторию некроманта в свалку отсыревшего хлама.

– Мы все приберем, – заверила Марина. – И даже починим. Да, девочки?

– Угу, – угрюмо отозвалась Наина. – Непременно.

Она сидела на табуретке, искоса посматривая на некроманта, и смахивала ладонями со смуглой обнаженной кожи мелкие чешуйки остекленевшего песка и земли.

Карл Абрамович махнул рукой, облепленной насквозь мокрым рукавом шлафрока.

– Могли бы просто спокойно войти и попросить. Мне он, вообще-то, без особой надобности, так, приобрел, можно сказать, по случаю, собирался немного поэкспериментировать, не пропадать же добру…

– А что Вы хотели с ним сделать? – полюбопытствовала Агния. Она сидела на столе, рядом с растопыренными босыми ногами лишившегося чувств Платона; зеленоватая пленка засохшей жидкости, которой облил ее некромант, еще поблескивала на груди, боках и правой руке, не причиняя, по-видимому, неудобств, но, если бы она не успела принять человеческий облик, последствия были бы куда как серьезнее: Карл Абрамович знал, чем можно плеснуть в саламандру, и это уж точно не было обычной водой.

– Просто небольшой опыт управления рудиментарным сознанием в мертвом теле, – пожал плечами старик. – Парализовал бы, зашил глаза и рот, остановил сердце, потом немного порошка, кое-какого отвара…в общем, ничего необычного.

– Звучит неплохо, – мрачно усмехнулась Агния. – Жаль, что мы так поторопились.

Она поймала взгляд Марины, осеклась и потупилась.

– Мы его забираем, – сказала та. – Только, Карл Абрамович, если можно…одна просьба. Мне кажется, он успел увидеть меня…нас всех…прежде чем потерять сознание. Мне не хотелось бы, чтобы он это помнил. Можно что-нибудь сделать?

– Конечно, почему нет. Уберу ему память о сегодняшней ночи, это несложно. Девочка… – окликнул Карл Абрамович Селину – эээ…сильфида!

Селина, сидя на корточках, увлеченно рассматривала в лужах воды разбросанные артефакты, как ребенок, собирающий камушки и отполированные волнами осколки бутылок на морском берегу.

– Подай мне, пожалуйста, вот те булавки, серебряные. Видишь, рядом с твоей правой ногой?

Селина нагнулась и подняла с залитого водой ковра две длинные булавки с головками в виде причудливых, ярких цветов, из тех, одного взгляда на которые бывает достаточно, чтобы понять, что они ядовитые. Старый некромант осторожно взял их узловатыми, скрюченными пальцами, вздохнул и приставил к вискам Платона, куда всего несколькими минутами раньше собирался вонзить две длинные спицы. Марина подошла ближе.

– Если хотите, – сказал старик, – я могу скопировать его воспоминания о сегодняшней ночи и передать Вам, в любой форме, какая удобнее: в облачке пара, в росистом тумане или просто в склянке с водой. Сделать?

Марина посмотрела на Платона. Мокрые редкие волосы прилипли ко лбу. Руки и ноги, уже освобожденные от ремней, безжизненно раскинулись по мокрой поверхности стола, на которой расплывались начертанные мелом каббалистические символы и фигуры. Белесый живот вздымался при каждом вздохе чуть выше груди. Трусы с веселыми пальмами были натянуты наизнанку.

– Нет, – сказала Марина. – Я не хочу знать, где он был и что делал. Просто сотрите ему память, и все.

Их взгляды встретились, и в глазах принявшей человеческий облик ундины старик-некромант увидел бурные воды горных рек и ручьев, величавые океанские волны, заповедные протоки глубоко под землей, что питают жизнь, расцветающую на поверхности под ярким солнцем, штормы, бури, дожди, утреннюю росу, а еще, в самой глубине этих глаз – древнюю, безмолвную, глянцево-черную неподвижную гладь, в которой отражался, как в зеркале, лик Вечного Духа.

Карл Абрамович покачал головой.

– Вы простите, конечно, это не мое дело, но…Знаете, стихийный дух и человек – это довольно странный союз.

– Да, я знаю, – сказала Марина и усмехнулась. – Мне уже говорили, что у нас нет будущего.

8

Платон проснулся резко, как от толчка, и распахнул глаза. Сквозь тонкую, как лезвие, щель между сдвинутых штор, пробивался режущий, яркий свет утреннего солнца.

«Где я?»

На прикроватной тумбочке – маленькая лампа под матерчатым абажуром, высокий стакан воды, испарина на стенках которого превратилась в маленькие капли росы, и такой же стакан апельсинового сока. Светлые обои с узором, похожим на морские волны. Знакомые бирюзовые занавески до самого пола. И тот особенный запах чистоты и покоя, который безошибочно можно назвать запахом дома – местом, где тебя любят, ждут и где ты в безопасности.

«Дома. Я дома. Слава Богу!»

Платон с удовольствием вытянулся под одеялом, чувствуя приятное прикосновение к обнаженной коже свежих, отглаженных простыней, и прислушался к ощущениям. Тело немного ныло, как будто прошлой ночью ему пришлось несколько раз то ли упасть, то ли удариться обо что-то, но голова была ясной и не болела: обстоятельство удивительное, если учесть, что вместо памяти зиял черный провал, как будто котлован на месте снесенного вместе с фундаментом дома. Видимо, вчера он все-таки изрядно перебрал: последнее, что помнилось более или менее отчетливо, это Бабанов, идущий к такси с мишенью для дартса на голове. А потом…реальность мешалась с тревожными, похмельными снами: какие-то странные дома, подвалы, мрачные лица, где-то на периферии мелькнул образ Анечки из отдела отгрузки, вызвав мгновенное тревожное чувство, но тут же пропал. Похоже, все обошлось, и он не позволил себе ничего лишнего. Вот и славно. Интересно, который час?

На тумбочке рядом с лампой лежал телефон. Платон протянул руку и посмотрел: 9.17 утра. Ни пропущенных вызовов, ни сообщений. Значит, он сумел добраться до дома раньше, чем Марина начала беспокоиться. Великолепно.

Из-за двери доносилось негромкое бормотание телевизора и уютное позвякивание посуды на кухне. Марина, наверное, готовила завтрак.

«Я дома. Как хорошо!».

Платон потянулся, жмурясь на солнечный свет, и улыбнулся.

Санкт-Петербург, 2015 г.

Примечания

1

«Возлюбленная тень» (лат.)

2

Idea Aqua et Terra corporis,

Anime Aere, spiritu Ardoris,

Ab initio, ab urbe condita

Tueri concordia et create vita!

Разум Воды и тело Земное,

Огонь – силой духа, а воздух – душою,

Пока роковые часы не пробьют

Хранят равновесие, жизнь создают (вольный перевод с латыни).

Content

Константин Образцов
Ombra adorata

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания